Статьи 1911–1925 гг.

Можно утверждать, что Георгию Петровичу Федотову (1886–1951) повезло больше, чем кому–либо из мыслителей русского религиозного ренессанса. Его книги пришли в Россию вместе со свежими ветрами перестройки и постперестройки. Хотя многим казалось, что переиздание его книг, выходивших за рубежом мизерными тиражами, — дело безнадежное. Когда в 1989 году по совету моего друга, поэта Вадима Перельмутера, я готовил переиздание «Святых Древней Руси», меня убеждали, что цензура ( в то время еще существовавшая) ни за что не пропустит этой книги, тем более что предисловие к ней написал протоиерей Александр Мень. Не будем забывать, что тогда только–только отгремело празднование 1000–летия Крещения Руси, но дискриминация в отношении духовенства еще не была изжита. По–прежнему считалось, что священники могут публиковаться лишь в церковных изданиях, отнюдь не в светских, тем более многотиражных1. И все–таки в том, что книга увидела свет, несомненна заслуга и самого Георгия Петровича. Протоиерей Александр Мень сравнил его с выдающимися русскими мыслителями прошлого столетия Чаадаевым и Герценом: «…Федотов был историком–мыслителем и публицистом европейского и мирового масштаба, как и они, обладал даром облекать свои идеи в блестящую литературную форму»2.

Это была первая ласточка — за ней последовали переиздания Флоровского, Бердяева, Булгакова. Были предприняты переиздания и других книг Г. П. Федотова3. На сегодняшний день переизданы основные труды Федотова, за исключением его фундаментального двухтомного труда, созданного на английском языке, — «Русское религиозное сознание»4. И все же, несмотря на огромную популярность Федотова в сегодняшней России, до сих пор еще не написана подробная его биография. Предпринимая издание его работ, созданных им в России до эмиграции, я попытался собрать воедино разрозненные сведения об этом талантливом и ярком мыслителе.

1

Будущий мыслитель родился 1 октября 1886 года в Саратове в семье надворного советника Петра Ивановича и Елизаветы Андреевны Федотовых. 19 октября младенец был крещен — воспреемниками были действительный статский советник Павел Моисеевич Иванов и супруга саратовского губернатора Мария Николаевна Зубова. Отец Федотова был управителем канцелярии губернатора — именно этим обстоятельством объясняется присутствие на крестинах в храме Рождества Богородицы супруги губернатора. Отец Федотова был сыном мелкого чиновника, но упорством и талантами дослужился до личного дворянства, мечтая стать вице–губернатором. Через три года после рождения Георгия семья перебралась в Воронеж, на родину отца. Он скончался от сердечного приступа в 47 лет, когда Георгию исполнилось одиннадцать. Кроме Георгия было еще двое братьев. После смерти отца семья осталась почти без средств к существованию. Мать, Елизавета Андреевна, дочь Вольского полицмейстера, получила институтское образование в Саратове и до замужества (она вышла замуж довольно поздно) была учительницей музыки.

Семья осталась в Воронеже. Здесь Георгий поступил в 1–ю воронежскую гимназию. Мальчик рос чувствительным и религиозным, хотя мать особыми религиозными чувствами не отличалась. Позже Георгий Петрович рассказывал жене о детской мечте — он страстно желал воскресения отца и жарко молился об этом. Отец скончался в Страстную пятницу, и мальчик ждал, что отец воскреснет вместе со Христом, на Пасху. Отец не воскрес, и это значительно поколебало его детскую веру.

Из–за стесненных материальных обстоятельств (семья жила на небольшую пенсию, которую назначили после смерти отца, мать вынуждена была сдавать комнаты и готовить обеды) Георгию пришлось год провести в интернате при гимназии «в атмосфере грубости и цинизма» (его собственные слова). Вспоминая о своих детских религиозных впечатлениях, Георгий Петрович писал в 1935 году: «…у народа тот же Христос, которого я знал в детстве. Я не выдумал Его. Он дан мне всей православной средой, в которой я жил (не матерью): иконой, лубочными картинками Страшного Суда, литургикой, сыростью и холодом воронежских церквей (страшный Онуфрий). Из Евангелия доходило только то, что шло в согласии с этим церковным миром (Страшный Суд, горе всем)»5. Душой семьи, ее стержнем была мать. Несмотря на трудную жизнь, каждое лето семья Федотовых проводила в Саратове, поэтому и город, и Волга навсегда запечатлелись в душе мальчика. В юношеский период Федотов познакомился с русской публицистикой. Белинский, Добролюбов, Писарев, Щедрин, Михайловский, Шелгунов становятся властителями его дум. Эти писатели способствовали окончательной утрате детской веры. В последних классах воронежской гимназии Георгий сближается с социал–демократами, и марксизм становится его новым увлечением.

Его одноклассник по воронежской гимназии H. Н. Блюммер позже вспоминал: «…поступив в воронежскую гимназию, я был поражен отношением гимназического начальства и учителей к ученикам… и взаимным отношением учеников между собою. В то время как в царицынской гимназии (где до этого учился Блюммер. —С. Б.)увлекались примитивным спортом вроде борьбы, кулачных боев и т. п. … в воронежской гимназии ученики увлекались литературой, театром и всякими разумными увлечениями. Этот интерес отчасти поощрялся гимназическим начальством, устраивавшим ученические вечеринки с небольшими ученическими докладами и с постановками пьес.

Прислушиваясь к разговорам и присматриваясь к новым товарищам, как новичок, я обратил внимание на маленького щупленького гимназистика, который выделялся среди толпы новых моих однокашников застенчивостью. К этому юноше часто обращались с просьбой объяснить тот или иной урок, помочь в переводах с греческого или латинского языка, решить ту или иную задачу. Я узнал, что зовут этого юношу Жоржем Федотовым и что он все время идет первым учеником… Я присматривался к Ж., и меня удивляло, что он в своих отношениях ко всем был одинаково любезен, ровен и отзывчив. На переменах ему не давали возможности отдохнуть. Ученье ему давалось очень легко благодаря исключительной памяти. Помимо гимназических учебников, Ж. много читал и следил за книжными новинками, хотя за неимением средств не мог покупать новые книги. В гимназических играх во время большой перемены Ж. не принимал участия, видимо избегая физического переутомления, однако очень аккуратно посещал уроки «гимнастики» и самым добросовестным образом старался выполнять упражнения лазаний по веревке или шестам, хотя все у него выходило плохо, и после каждого «упражнения» он сконфужено занимал свое место в ряду…»6.

С детских лет Георгия Федотова отличала цельность и органичность. Бедность и физические недуги не вызвали в нем озлобленности, как это слишком часто случается с людьми, перенесшими в детстве лишения. Это качество он унаследовал от матери — тот же Блюммер вспоминал: «Жизнь в семье Ж. протекала равномерно без всяких видимых потрясений. Мать Ж. была удивительно спокойной, и я ни разу не слышал в этом доме ни резких замечаний, ни каких–нибудь выражений неудовольствия»7. В этот же период Федотов жадно поглощает нелегальную литературу: «В то время — перед русско–японской войной — мы увлекались Горьким, Андреевым, Скитальцем, Чеховым и другими властителями дум и, помимо легально изданных произведений, в большом почете были нелегальные брошюры, которыми зачитывалась учащаяся молодежь. Все новинки обсуждались совместно в разных ученических кружках, собиравшихся по преимуществу в менее подозрительных, с точки зрения гимназического начальства, квартирах. Обыкновенно подбиралась тесная компания из одноклассников. Кроме литературных бесед прочитывались нелегальные произведения, содержание которых было непонятно слушателям. Никто из начальства не знал, что мы собираемся на такого рода беседы, и у нас не было и мысли, что кто–нибудь из товарищей выдаст, даже невольно, наш секрет. Все было законспирировано. Конечно, у классных наставников и надзирателей составлялась на нас своего рода характеристика, но никто не мог и подозревать, что Жорж, этот худенький и скромный мальчик, первый в классе, мог принимать горячее участие во всех конспиративных собеседованиях и быть вдохновителем ученического журнала и автором многих статей и стихотворений»8.

В 1904 году Георгий заканчивает воронежскую гимназию, и семья окончательно перебирается в Саратов. Федотовы живут в семье деда— Андрея Моисеевича, праведника и правдолюбца, который навсегда запечатлелся в памяти внука. Сын простого крестьянина, в эпоху александровских преобразований он был мировым судьей. Но когда были приняты новые законы об образовательном цензе, был вынужден оставить должность мирового судьи и занять мало привлекательную для него должность полицмейстера Дед оставил интересные воспоминания, которые не удалось позже найти внуку. Несмотря на тягу к гуманитарным наукам, Георгий, считая себя социал–демократом, выбирает Технологический институт в Петербурге. Блестяще сдав конкурсные экзамены, он перебирается в Петербург. Этот город он видит не глазами Пушкина, а Достоевского — не только туманы и сырость, но тяжелые условия жизни способствуют этому. В 1905 году из–за революционных событий занятия в институте надолго прекращаются и Федотов возвращается в Саратов. Здесь он ведет революционную агитацию как активный член социал–демократической партии. Он выступает на митингах, ведет беседы в рабочих кружках.

26 августа 1905 года Георгия арестовывают на сходке представителей всех кружков РСДРП. Он попадает в тюрьму. На квартире деда производят обыск, но жандармам не удалось обнаружить ничего компрометирующего, и Георгия освобождают. В архивах саратовского жандармского управления сохранилась характеристика Федотова: «…член берегового района саратовской социал–демократической организации… Начиная с января сего года он выступал оратором на всех местных собраниях, которые устраивались до сего времени как местной — демократической организацией, так и конституционно–демократической партией. Речи Федотова носили ярко революционный характер, в которых он призывал толпу к ниспровержению господствующего строя путем вооруженного восстания и учреждению демократической республики. За последнее время Федотов состоит одним из самых активных пропагандистов г. Саратова среди рабочих масс, подготавливая последних к сплочению, вооружению и необходимости вооруженного восстания»9. С января 1906 года имя Федотова постоянно фигурирует в сводках наружного наблюдения. В полиции ему присваивают кличку «Сухорукий». 24 января 1906 года в Народной аудитории кадеты проводили собрание. Присутствовало около 600 человек. Агент охранного отделения Пушкарев докладывал начальству: «Говорил студент Федотов, речь которого отличалась большой резкостью. Охарактеризовав действия правительства в резкой форме, сказал, что мы, социал–демократы, используем этот случай агитации не за, а против Думы, что бороться с самодержавным правительством надо вне Думы… И до тех пор, пока в России не будет Учредительного собрания, до тех пор народ будет находиться в рабстве, как при существующем самодержавном строе»10.

Авторитет Федотова как оратора и революционера резко возрос в течение весны 1906 года, когда социал–демократы готовили празднование Первого мая — дня солидарности трудящихся. В июле 1906 года Федотов в числе 20 кандидатов выдвигается в новый состав общегородского комитета РСДРП. За Федотова проголосовало 98 человек, и среди 8 человек он вошел в состав комитета. А в ночь с 8 на 9 июля 1906 года он был арестован как один из «главных активных деятелей организации социал–демократов».

12 июля из департамента полиции саратовскому губернатору направляется сообщение, в котором говорится, что особым совещанием рассмотрен вопрос о находящихся в тюрьме 13 обвиняемых в революционной деятельности. В отношении Федотова было принято решение — выслать на два года в Архангельскую губернию под гласный надзор полиции, считая срок с 7 июля 1906 года. Но благодаря связям деда ссылку удается заменить высылкой за границу. Федотов выбирает Германию. Но до отъезда ему удается поступить на историко–филологический факультет Санкт–Петербургского университета. Мать провожает сына до Берлина. До границы их сопровождает жандарм.

Ссылка Федотова оказалась благотворной для поисков творческого пути. Подобно тому как южная ссылка помогла Пушкину обрести себя, а михайловская способствовала углублению мировоззрения и пересмотру юношеских увлечений, так и пребывание в Германии помогло Федотову пересмотреть многие увлечения юности. В течение двух лет он слушал лекции по философии и истории в университетах Берлина и Йены. Находясь в Германии, он продолжал посещать нелегальные собрания социал–демократов. Будучи арестованным на одном из них, он был выслан из Пруссии. Каждое лето Федотов нелегально пробирался в Финляндию, где его ждала мать, и лето проводил вместе с нею. Мать довольно спокойно относилась к революционным увлечениям сына. Столь же спокойно она относилась и к полному его отпадению от Церкви. В этот период он близко знакомится с Ольгой Николаевной Анненковой, которая, увлекаясь антропософией, сумела открыть Федотову мир символистов. Это была первая брешь в его марксистском мировоззрении. Осенью 1908 года истек срок ссылки и Георгий возвратился в Петербург, где сумел восстановиться на историко–филологическом факультете и начал посещать семинары профессора И. М. Гревса.

2

В это время Петербургский университет переживал период расцвета. Один из учеников И. М. Гревса, известный культуролог Николай Павлович Анциферов, вспоминал: «…по длинному коридору шли профессора. Они медленно направлялись к своим аудиториям. Вот показался невысокий человек в узком и коротком сюртуке, с острым носом, большими голубыми глазами навыкате, словно застывшими от изумления, с рыжими бровями, нависшими над глазами. Это Б. А. Тураев, египтолог. Его прозвище — бог Тот, мудрый знаток папирусов с головой и длинным клювом ибиса. Переваливаясь на своих слоновых ногах, с огромным животом и окладистой бородой, в форменном сюртуке шествует похожий на боярина профессор древней русской литературы Шляпкин. За ним — весьма аккуратно одетый, с острыми, как–то недоверчиво смотрящими глазами, похожий с «дьяком, в приказах поседелым» — С. Ф. Платонов, профессор русской истории. За ним как–то пробирается, словно стараясь пройти незамеченным, Н. О. Лосский. Его лысина на большом, как у Сократа, черепе сверкает. У Лосского рыжеватая борода и застенчивая улыбка. Все это профессора моего факультета.

Вперемежку с ними идут профессора других факультетов. Медленно идет грузный М. М. Ковалевский («друг Карла Маркса», как он себя называл), профессор международного права. Довольный миром и собой, он, улыбаясь, чуть снисходительно беседует с вольнослушательницей, которая робко задает ему какие–то вопросы. Похожий на татарина, с узкими глазами и жиденькой бородкой, профессор политической экономии Туган–Барановский, а за ним худой, подсушенный, со строгим, умным лицом, весь застегнутый, прославленный профессор энциклопедии права Петражицкий. Седой, аккуратный физик Боргман в тот год — ректор университета, щеголеватый биолог Шевяков… В актовый зал с белой колоннадой направляется Овсянико–Куликовский. Его слушают студенты всех факультетов. У него большая голова с плоским затылком, седая маленькая эспаньолка. Он похож на украинского гетмана старинных портретов. Красноватое лицо еще резче оттеняет серебро его седин. Большие голубые глаза кажутся усталыми. Его голос звучит очень тихо…

Одним из наиболее популярных профессоров историко–филологического факультета был Фаддей Францевич Зелинский (пан Тадеуш), слушать его собирались студенты всех факультетов… Свой курс Зелинский обычно читал в классическом семинарии, где у стен были собраны фрагменты античных стел, саркофагов и статуй. Его окружение гармонировало с обликом профессора. Его портрет хотелось писать на таком именно фоне. Фаддей Францевич был высок. Его выпуклый лоб куполом венчал лицо. Темные с проседью волосы, виясь, обрамляли чуть закинутую голову. Слегка курчавая борода напоминала бороду Софокла, в его глазах, широко раскрытых, казалось, отражался тот мир, который он воскрешал своей вдохновенной речью. Говорил он медленно, торжественно, слегка сквозь зубы, и казалось, что слово его было обращено не к нам, что он направлял свою речь через наши головы — отдаленным слушателям…»11.

Среди профессоров также славились своими познаниями и трудами историк Рима М. И. Ростовцев, знаток XVIII века академик А. С. Лаппо–Данилевский, профессор новой истории Н. И. Кареев и, конечно же, Иван Михайлович Гревс. Семинары Гревса привлекали немалое количество студентов — по пятницам профессор читал общий курс «Французское Средневековье», по понедельникам — спецкурс «Духовная культура конца Римской империи и раннего Средневековья». Николай Павлович Анциферов, соученик Федотова, вспоминал: «В небольшой комнате исторического семинария студенты сидели вокруг столов. На стенах висело всего два портрета: Моммзена и Ранке… Там высокая фигура Ивана Михайловича казалась чрезвычайно стройной. Смуглое лицо с подстриженной, побелевшей бородой выступало в раме седеющих волос, зачесанных назад. Ничего профессорски декоративного: ни длинных кудрей, ни развевающейся бороды, как у Маркса. Что–то скромное, почти застенчивое и, вместе с тем, полное благородного изящества и чувства достоинства. Движения были мягки и сдержанны. Характерный жест: сосредоточиваясь на своих мыслях, он склонял набок голову и прикладывал к носу палец. Лоб Ивана Михайловича был очень высок, но не широк. Вместе с носом он составлял почти прямую линию. Черные глаза смотрели пристально, и каждому слушателю казалось, что Иван Михайлович обращается к нему. Порой лицо его светилось улыбкой, необыкновенно ясной и нежной. И от этой улыбки, казалось, светлело все вокруг»12.

Иван Михайлович был от Бога наделен педагогическим даром, но самое важное — он сумел воспитать плеяду учеников, которые не только творчески восприняли его взгляды, но и сумели развить их. Среди его учеников были Л. П. Карсавин, Н. П. Оттокар — после революции профессор во Флоренции, А. П. Смирнов, погибший в сталинских лагерях, Н. П. Анциферов, создавший один из шедевров культурологии — книгу«Душа.Петербурга», поэт и культуролог В. В. Вейдле и, наконец, наиболее близкая к учителю О. А. Добиаш–Рождественская, вырастившая в СССР школу латинских палеографов, а также С. С. Безобразов, впоследствии, уже в эмиграции, ставший епископом Кассианом и предпринявший перевод Нового Завета на современный русский язык. Наиболее яркими личностями из числа учеников Гревса оказались Л. П. Карсавин, погибший после войны в сталинском лагере «Абезь», и Г. П. Федотов.

Взгляды Гревса на развитие культуры были весьма оригинальны и проникнуты подлинно христианским духом. «Иван Михайлович горячо отстаивал идею единства процесса всечеловеческого развития. История — биография рода человеческого… Hominum genus (род человеческий. —С. Б.)и есть субъект истории. В этом учении о преемственности культур, о невозможности каждой из них полного исчезновения, о продолжении жизни одной культуры в другой заключалась большая любовь к человечеству, вера в жизненность заложенных в него начал и, наконец, благочестивое отношение к угаснувшим поколениям, добрая вера в то, что ничто не погибает, а сохраняет так или иначе свое бытие в сменяющихся поколениях» В семинаре Гревса Федотов ближе всего сошелся с С. И. Штейном, а через него познакомился с семьей его отчима— М. В. Гессена, старыми петербуржцами. Атмосфера, царившая на семинарах Гревса, не могла не захватить революционно настроенного юношу — в нем продолжалась работа по переоценке прежних убеждений. С. С. Безобразов в своих воспоминаниях подчеркивал, что Гревс был не только талантливым и глубоким знатоком Средневековья, но и «учителем жизни». Обращение к текстам блаженного Августина или Данте требовало не просто отстраненного изучения, но прежде всего вживания. «Иван Михайлович стремился, по завету Тацита, излагать историю sine ira et studio (без гнева и пристрастия. —С Б.).Но его беспристрастие было ограничено глубоким и горячим моральным чувством. Его особенно привлекали духовно прекрасные личности и, во всяком случае, те, кто был носителем (или искателем) правды. Таковы Августин, Франциск, Данте. Это были его герои»13.

Достаточно внимательно изучить темы и основополагающие взгляды профессора Гревса, чтобы уяснить себе истоки творчества Федотова: «Иван Михайлович не во всем соглашался с Фюстелем де Куланжем, которого высоко ценил, так, он не соглашался с тем, что исторические процессы «слепы» и «безличны». Гревс всегда искал индивидуальные черты, «лицо эпохи», «лицо культуры» или «лицо города». В этом отношении для меня особый интерес представил его второй курс «Духовная культура конца Римской империи». Этот курс был посвящен в основном характеристике отдельных личностей: Лактанция, Паулина Ноланского, Авзония, Сидония Апполинария и др. Иван Михайлович не поднимал вопроса о роли личности в истории. Он стремился воссоздавать отдельные человеческие образы, которые выражали собою те или другие стороны исторического процесса, различные эпохи, разнообразные культуры. А поскольку история есть биография рода человеческого, постольку эти образы отдельных людей назывались Иваном Михайловичем «образами человечества»14. Семинары Гревса сыграли огромную роль в продолжающемся пересмотре иерархии ценностей молодым студентом Федотовым. Сначала он приходит от марксизма к манихейству, которое «освобождало Бога от ответственности за мировое зло». Затем, постепенно, под огромным влиянием лекций Гревса Федотов возвращается, уже обогащенный, к христианству. Он отходит от революционной деятельности, хотя в Петербургском университете это было сделать нелегко — достаточно перечитать воспоминания Н. П. Анциферова. Университет особенно бурлил в начале 10–х годов.

Летом 1910 года, отправляясь на каникулы в Саратов, Федотов согласился отвезти пачку прокламаций и передать их по назначению. Но в Саратове он не нашел нужного человека, поэтому небрежно сунул прокламации в комод в материнской квартире и отправился на дачу к тетке. Когда он вернулся в Саратов, маленькая племянница предупредила его о том, что на квартире матери идет обыск и Георгия ищут. Он провел ночь в усыпальнице над могилой дяди, а утром покинул Саратов. Посоветовавшись с друзьями, он решил эмигрировать. Его младшие братья — Борис, студент Московского университета, и Николай, ученик 2–й саратовской гимназии, — были арестованы. Осенью 1910 года саратовский губернатор разослал полицмейстерам и уездным исправникам предписание принять необходимые меры к розыску Георгия Федотова. Братья, поскольку выяснилось, что они непричастны к распространению прокламаций, были отпущены почти сразу же. Если бы Федотов был задержан, его отправили бы в распоряжение архангельского губернатора Воспользовавшись паспортом друга, С. А. Зенкевича, Георгий покидает Россию и год проводит в Италии. Он пытается найти место учителя в богатых русских семьях, но это ему не удается. Он возвращается в Петербург по паспорту Зенкевича и продолжает учебу в Петербургском университете. По месту жительства он числится как Зенкевич, а в университете — как Федотов. В течение года ему пришлось вести двойную жизнь — больше всего в этот период его мучило одиночество. По совету близких в конце концов он уничтожил паспорт Зенкевича и явился с повинной. Семейные связи и явка с повинной смягчили приговор — он получил год ссылки с правом самому выбрать город для проживания. Федотов выбирает Ригу. В Риге он готовился к магистерским экзаменам и кандидатской работе.

В 1912 году он сдал государственные экзамены, а за сочинение на тему «Исповедь блаженного Августина как исторический источник» получил золотую медаль. В рецензии на сочинение молодого историка И. М. Гревс отмечал: «Пересматривая все содержание первой части разбираемой работы, выносишь редкое удовлетворение от ее качества и полноты. Можно спорить против отдельных взглядов, найти немало частных пробелов, но основное воззрение вызывает согласие и радостное успокоение. Сквозь изложение ярко светятся симпатичные свойства, живущие в авторе, — высокая трудоспособность и интенсивное трудолюбие, задушевное увлечение вопросом, обладание материалом и самостоятельное отношение к проблеме. Правда, действует он и побеждает трудности скорее чутким органом мягкой и тонкой поэтической интуиции, чем острым ножом суровой и мелочно точной критики. Но живая нота реконструирующего воображения не подавляет в нем вполне сознательного и определенно научного отношения к предмету и тщательной подготовки». Завершая рецензию, И. М. Гревс произносит пророческие слова: «Никогда не выходит ничего вполне совершенного из рук отдельного труженика науки, ни в глазах его собственных, если высоко настроена его совесть, ни в глазах критики, если она строга и принципиальна. Не чужд недостатков и предлежащий плод доброго юношеского ученого усилия. Но методические, фактические и идейные достоинства его настолько крупны и очевидны, из них обнаруживаются настолько определенные научные дарования в аналитическом исследовании и синтетической конструкции, весь полновесный труд одухотворен таким благородным подъемом идеализма, что, без всякого сомнения, автору разбираемого сочинения должна быть присужденазолотая медалив нем ясно видится многообещающая духовная сила, которая хорошо послужит науке»15.

Успешно сдав государственные экзамены, Георгий Петрович был оставлен при университете по кафедре средневековой истории. Осенью 1912 года он становится приват–доцентом. Преподавать в университете ему не пришлось — профессор Гревс воспитал столько медиевистов, что не хватало слушателей. Одновременно Георгий Петрович поступает работать в Публичную библиотеку, в отдел искусства. В библиотеке он знакомится и вскоре близко сходится с двумя выдающимися личностями — Александром Александровичем Мейером и Антоном Владимировичем Карташовым. Беседы с ними приблизили Георгия Петровича к пониманию церковного христианства. В 1914—1915 годах он собирал материалы для магистерской диссертации. Ее тема была близка его студенческому сочинению — «Святые епископы меровингской эпохи». В этот же период он сдал магистерские экзамены, но саму степень получить так и не смог. Начавшаяся война помешала его зарубежной командировке в Париж, где он намеревался собрать необходимый для защиты материал. В его архиве сохранились отдельные части диссертации — «Меровингское государство перед судом Церкви». Завершенные отрывки он все же сумел опубликовать в первые революционные годы. Начиная с 1913 года Федотов преподавал историю в коммерческом училище М. А. Шидловской. В этот период он начинает публиковать свои работы — статья «Письма блаженного Августина» увидела свет в сборнике, посвященном И. М. Гревсу. Появлялись его статьи в Новом энциклопедическом словарю.

3

Февральскую революцию Георгий Петрович воспринял со страхом — ему казалось, что вслед за ней последует небывалая катастрофа. Какие–то надежды оставались, когда на Петербург наступали полки Юденича, но последние иллюзии развеялись — Юденич потерпел поражение. Осенью 1917 года вокруг А. А. Мейера и К. А. Половцевой, многолетнего друга Мейера, возник немногочисленный кружок. В него входили три протестанта, две католички, перешедшие из Православия, несколько некрещеных евреев и несколько человек, православных по крещению, но все еще находившихся вне стен Церкви. Важно было, что центром кружка всегда был Христос. Поскольку члены кружка поначалу собирались по вторникам, то они так себя и называли — «вторничанами». Академик Д. С. Лихачев вспоминал: «…атмосфера полной свободы, характерная для начала 20–х, была наиболее благотворной. Во–первых, еще не была развита техника подслушивания, и сами карательные органы не были еще столь хорошо организованы. Конечно, в те годы расстреливали, и весьма часто. Но все эти репрессии проводились не по данным телефонных прослушиваний или перлюстрации — даже доносительство в эти годы не было столь развито, как в последующие. Поэтому часто случалось так, что одновременно собиралось несколько молодежных кружков и соперничали за выбор времени. Молодежь собиралась по воскресеньям, по вторникам, по средам. Мы собирались у Ивана Михайловича Андреевского в его кружке «Гельфернак» по средам. Кружок Александра Мейера собирался по вторникам…»16.

Младший соученик Георгия Петровича по семинарам Гревса — Николай Павлович Анциферов — вспоминал о возникновении кружка: «…мы, рядовые интеллигенты, не могли разобраться в смысле происшедшего. Все чувствовали себя растерянными, одинокими, тянулись друг к другу. Я служил в эти дни в отделе Rossica в Публичной библиотеке. Ко мне обратился А. А. Мейер с предложением встретиться и вместе подумать. Встреча была назначена у Ксении Анатольевны Половцевой в ее квартире на Пушкарской. Так возник кружок А. А. Мейера. Александр Александрович был очень красив, статен, высок, с тонкими, правильными чертами лица, окаймленного густыми длинными волосами. Лицо нервное, одухотворенное, речь, сперва медленная, становилась все более страстной. Ксения Анатольевна была также красива, с синими глазами и темными просто причесанными волосами. Ее внутренняя жизнь была всегда напряженной.

В кружке Мейера должны были раздаваться свободные голоса, свободные от всяких трафаретов партийных уз. Нас всех объединяло одно имя «Христос»… В кружке Мейера было решено воздерживаться от споров. Кто–нибудь выдвигал какой–нибудь вопрос, и начиналось обсуждение по кругу. В моем дневнике, сгоревшем в нашем домике в дни ленинградской блокады, я записывал все прения, и теперь, по памяти, мне трудно восстановить даже наши темы. Все же кое–что запомнилось. «Патриотизм и интернационализм» (правда того и другого), «Взаимосвязь понятий свобода, равенство и братство»… Запомнилось мне своеобразное выступление Марии Константиновны Неслуховской (теперь жена Н. Тихонова). Она говорила о смысле грехопадения: «Адам и Ева вздумали приобрести самое ценное — познание добра и зла — без всякого труда, просто вкусив запретное яблоко». Труд был для нас основой нравственной жизни.

Собирались мы первоначально по вторникам, а потом решили встречаться в воскресные дни, чтобы иметь более свежие головы. Наши вечера напоминали собрания кружка Н. В. Станкевича строго трезвенным характером: только чай. Встречались самые разнообразные люди. Приходили и уходили. Бывали биолог Л. А. Орбели, художники К. С. Петров–Водкин и Л. А. Бруни, литературовед Л. В. Пумпянский, музыкант М. В. Юдина, бывал рабочий Иван Андреевич. Скромный и обаятельный человек, но фамилию его забыл. Постепенно кружок срастался и начинал менять свой характер: становился более религиозным. По инициативе Мейера и Половцевой собрания начинались молитвой. Б нее были включены слова о «свободе духа»… Не помню, у кого возникла идея издавать свой журнал. Не помню, кто дал средства. Это был 1918 год (начало). Свой орган мы назвали «Свободные голоса». Вышло всего два номера. Журнал вызвал резкую оппозицию Д. Мережковского и 3. Гиппиус. Они обвинили нас в том же грехе, что и А. Блока за его «Двенадцать»… В «Свободных голосах» я привел текст из Герцена о царевиче, заключенном в бочку, носимую по волнам, который хочет поднатужиться и выбить дно: пусть погибну или обрету волю. Царевич — народ, которого все уговариватели стремились удержать от рискованных действий»17.Первый номер журнала «Свободные голоса» вышел 22 апреля, а второй — 23 июня 1918 года. Редактором–издателем был Георгий Петрович Федотов. Кроме него в издании журнала участвовали Анциферов, Мейер, Г. В. Пигулевский и 3. Н. Гиппиус. На издание журнала хотел откликнуться И. М. Гревс в июне 1918 года. Он писал А. Л. Волынскому, сотруднику «Биржевых ведомостей»: «…мне очень бы хотелось, как можно скорее, поместить статью (если нельзя статью, то рецензию) на недавно вышедший первый выпуск журнальчика «Свободные голоса», который мне было бы дорого критически поддержать. Его замыслила очень талантливая, хорошо известная мне группа, с которою я во многом не согласен, но из них, по–моему, составляется очень положительное явление»18.

Вспоминая те сумасшедшие годы, поэт А. П. Шполянский, более известный под псевдонимом Дон Аминадо, писал: «Надо сказать, что при всем том писателей и литераторов, профессиональных газетчиков и журналистов покуда еще не трогали. И не столько из соображений такта или особого к ним уважения, или какого–то мистического целомудрия, а больше по тем же легендарным причинам, кои, как принято считать, всегда предшествуют образованию Космоса. Ибо советский Космос, как и библейский Космос, возник из распутного и разнузданного Хаоса, из первобытного, бесформенного, безмордого месива солдатни и матросни, и сотворение ленинского мира хотя и произошло в один день, но такие высокоценные детали, как миропомазание Маяковского, раскаяние Эренбурга и удвоенные пайки для Серапионовых братьев, — все это появилось не сразу. Поэтому ничего удивительного не было и в том, что так называемые труженики пера, попавшие в категорию первых беспризорных, оказались по полицейскому недосмотру в некоем неестественнопривилегированном положении, и, разумеется, не преминули этой кратковременной привилегией воспользоваться. Газеты рождались явочным порядком и, как однодневные мотыльки, бесследно исчезали по безапелляционному, с претензией на церемонную законность, постановлению Комиссариата по делам печати… Отношение к цензуре, к цензурным комитетам, главным управлениям, особым присутствиям и прочим достижениям шефа жандармов Бенкендорфа и великого инквизитора Победоносцева было по преимуществу сугубо ироническим, не без намеренного верхоглядства — ты меня за бока, а я на тебя свысока!..»19. Не удивительно, что «Свободные голоса» просуществовали столь недолго.

Георгий Петрович, пытаясь определить суть происходящего, писал: «Сегодняшний день не наш. Сегодня царство рока. Стихии пожирают себя, и в их огне творится суд над человеком… Надолго из русских исторических сил будет вычеркнут и русский рабочий класс и связавшая с ним свою судьбу интеллигенция. Но нельзя допустить, чтобы живущий в ней и попаляющий ее пламень правды и подвига был заглушен и расточен бесплодно… Спасти от отчаяния побежденных хотим мы. Указать если не выход, то возможность его… Если все потеряно, то все может вернуться с избытком. Силы реакции греют прозябающие семена новой жизни…»20. Несмотря на тяжесть военных лет — в России шла Гражданская война, — Федотов продолжал трудиться в Публичной библиотеке, встречаться в кружке Мейера с единомышленниками. В 2929 году он женился. Елена Николаевна, его избранница, стала добрым ангелом — на протяжении всей жизни она не только разделяла его убеждения, но и всячески помогала ему в трудах21. Елена Николаевна вспоминала, что спустя год после того, как начались встречи у Мейера, общение было преобразовано в братство, которое получило название «Христос и свобода». Образование братства было откликом на призыв патриарха Тихона, который 30 января 2928 года обратился к православным пастырям: «Не теряйте же времени, собирайте вокруг себя стадо свое, наставляйте его безвременно и благовременно, не унывайте от временного неуспеха или даже гонения. По одному, по два созывайте их на пастырские беседы, читайте им слово Божие, особенно пророческие писания, где много найдете указаний на смуты и лихолетье, подобные настоящему. Отбирайте сначала лучших людей, не пренебрегайте беседами с благочестивыми женщинами, которые часто удерживают своих мужей и братьев от беззаконных поступков и защищают Церковь Божию. Составляйте из благонамеренных прихожан братства, союзы, советы, что найдете полезным по местным условиям…»22. Это было время возвращения в лоно Церкви лучших представителей интеллигенции. Многие осознали греховность и бессмысленность той вражды, которую на протяжении нескольких поколений воспитывали в интеллигентах их наставники — Чернышевский, Добролюбов, Михайловский. Если Церковь в царской России всегда в сознании интеллигентов ассоциировалась с государством, с аппаратом угнетения, то теперь Церковь стала гонимой — это обстоятельство также содействовало возвращению «блудного сына».

В начале 1920 года Георгий Петрович во время одной из поездок в деревню за хлебом заразился сыпным тифом и тяжело переболел. Летом он, получив отпуск, уехал в Саратов, чтобы немного поправить здоровье. Но почти сразу после приезда вновь заболел сыпным тифом. Саратов после Петербурга показался благополучным городом — здесь хватало хлеба, тепла и света. Казалось, что окончание Гражданской войны ознаменуется стабильностью и голод отойдет в прошлое. Однако именно в Саратове Георгию Петровичу пришлось убедиться в обратном. Разоренные Гражданской войной и непосильными поборами большевиков хлебопашцы, в том числе из богатых немецких колоний, голодали. Из последних сил они добредали до города и просили милостыню. Зимой, поздним вечером, когда на улице стоял сильный мороз, в дверь профессорского общежития, где тогда жил Федотов, постучали. Когда отворили дверь, то увидели, что у дверей лежит изможденная, в лохмотьях женщина. Испуганные профессора, решив, что это симулянтка, которая хочет впустить в общежитие бандитов, потребовали, чтобы ее немедленно выбросили на улицу. Федотов настоял на том, чтобы женщину впустили, утром вызвал доктора и сам отвез ее в больницу. Он вновь заразился тифом, на этот раз возвратным.

В начале 20–х годов в Саратовском университете собрался сильный коллектив преподавателей — здесь Федотов познакомился с Семеном Франком, с В. Э. Сеземаном, а также встретил старых знакомых по Петербургскому университету — Любомировского и Чернова, учеников историка Платонова. В университете Федотов вел курс по Средневековью — к сожалению, у него было слишком мало слушателей, курс казался излишне специальным и несовременным. Самым интересным в этот период были для него студенческие религиозно–философские кружки, которые жили интенсивной духовной жизнью. Но в 1922 году власти обратили свой неблагосклонный взор на студентов и многие кружки пришлось закрыть. В этом же году произошел конфликт Федотова с коллегами. Историко–филологический факультет взял шефство над одной из фабрик. Декан факультета вместе с профессорами должен был принять шефство, стоя под красным знаменем под пение «Интернационала». Для Федотова это было неприемлемо. Он заявил коллегам, что эта процедура противоречит его религиозным и политическим убеждениям, поэтому он отказывается принять в ней участие. И до этого он никогда не ходил на первомайские и октябрьские демонстрации, которые уже в те годы становились обязательными для всех. Власти не заметили его отсутствия на фабрике, но коллеги были возмущены и негодовали. Все это подтолкнуло Федотова к отъезду. В начале 1923 года он покидает Саратов и возвращается в Петербург.

В Петербурге он занимался переводческой деятельностью в частных издательствах — после саратовского опыта он наотрез отказался от преподавания. Позицию российских ученых со свойственной ему резкостью он называет «круговой порукой подлости». Также он отказывается от предложений Госиздата, а сотрудничает только с частными издательствами. Возвращение в Петербург было и возвращением в братство «Христос и свобода»: «Церковное положение православных членов в это время не изменилось, инициаторы кружка все еще оставались вне таинства. Евреи разрешали этот вопрос гораздо легче и проще, может быть, потому, что над ними не тяготело никакое церковное прошлое, свое или семейное. Надо сказать, что обращение евреев–интеллигентов в христианство было в то время явлением довольно частым. Чуждаясь много лет Церкви господствующей, многие в жертвенном порыве устремлялись в Церковь гонимую, которая могла сулить им только мученичество. Невозможно было не радоваться обращению ко Христу сынов и дочерей Израиля. Каждое крещение праздновалось торжественным образом. Но вместе с тем большею частью — слава Богу, не всегда — это было тяжелым ударом для «братства». Новообращенные попадали под влияние крестившего их священника и под его влиянием начинали подозревать и обличать А. А. Мейера в «Мережковских» ересях»23.

Когда товарищ Георгия Петровича еще по семинару Гревса С. С. Безобразов решил покинуть Россию, он посоветовал Федотову в случае нужды обращаться за духовной поддержкой к его духовному отцу — протоиерею Тимофею Налимову. Отец Тимофей был преподавателем Санкт–Петербургской Духовной академии, а после событий 1905 года— первым свободно избранным ректором, годы реакции он был вынужден покинуть академию вместе с А. В. Карташовым и вплоть до Февральской революции занимал место одного из младших священников в Казанском соборе. Он был духовником будущего митрополита Вениамина (Казанского). Когда весной 1917 года в результате свободных епархиальных выборов епископ Вениамин был избран митрополитом Петербургским, отец Тимофей вновь стал влиятельным духовным лицом. После ареста митрополита Вениамина был арестован и отец Тимофей. Ему пришлось перенести долгое тюремное заключение. В конце концов он был освобожден, но с него было взято обязательство воздерживаться от участия в публичных богослужениях. Более того — ему было рекомендовано не приглашать никого на домашние богослужения. В своей небольшой квартире отец Тимофей только исповедовал. Когда к нему обратился Федотов, то после исповеди отец Тимофей посоветовал ему причащаться у своего духовного сына протоиерея Леонида Богоявленского. Так завершился путь Федотова «от марксизма к православию». В этожевремя окончательно вернулись к Православию и другие члены братства, в том числе А. А. Мейер.

Внешне жизнь текла довольно благополучно — Федотов неплохо зарабатывал переводами, духовное общение в братстве давало такую полноту, которой он был лишен все последующие годы эмиграции. Однако накапливалась внутренняя неудовлетворенность — он был лишен возможности публиковать свои работы. За годы советской власти удалось опубликовать лишь три статьи в научных журналах и брошюру об Абеляре, которую цензура еще не успела изуродовать, но слово «Бог» печаталось с маленькой буквы. Статья «Об утопии Данте» была запрещена к публикации. Вновь встала проблема: или идти на компромиссы с властью, «вставая на горло собственной песне», или совершенно отказаться от научной работы. К компромиссам Федотов не был способен. В середине 20–х годов неожиданно появилась возможность покинуть Россию. Власти беспрепятственно выдавали паспорт, и не требовалось никаких формальных причин для поездки за границу. Достаточно было указать, что мотивом поездки является свидание с родственниками, живущими за границей, или необходимость работы в зарубежных архивах. Георгий Петрович, временно оставив семью в Петербурге (уже подрастала дочь), решил уехать. Братчики отговаривали его, считая подобное решение дезертирством. Его убеждали, ссылаясь на то, что за рубежом его ждут материальные трудности. Однако решение было принято, и в сентябре 1925 года Федотов покидает Россию.

4

Французскую визу Георгий Петрович получил благодаря помощи старого друга профессора Гревса — академика Фердинанда Лота. Мотивируя своей отъезд из России перед властями, Георгий Петрович заявил, что ему необходимо поработать по средневековой истории в европейских библиотеках. Месяц он пробыл в Берлине, работая в библиотеках, но уже в конце 1925 года поселился в Париже. Поначалу он надеялся, что ему удастся завершить работу над магистерской диссертацией «Меровингское государство перед судом Церкви» и опубликовать ее во французских исторических журналах. Зарабатывать на жизнь, как и в Петербурге, он надеялся переводами. Однако ситуация во Франции после войны оставалась нестабильной — школа Фердинанда Лота, как и профессора Гревса, вырастила слишком много медиевистов. Поэтому Федотову как иностранцу со слабым знанием французского не удалось получить места в университете. В это время продолжал издаваться всего один–единственный исторический журнал — свою работу ему также не удалось опубликовать. Немного поддерживали частные советские издательства, но эпоха НЭПа клонилась к закату. Через полгода к Федотову приехала из России семья. Постепенно заказы на переводы сошли на нет. В парижскую зиму 1925/26 года Федотов выступает в эмигрантской прессе как публицист. Его дебют состоялся в евразийском журнале «Версты». В этом журнале были опубликованы его блистательные эссе — «Трагедия интеллигенции» и «Три столицы».

Многие исследователи его творчества задумываются: каким образом Федотов мог публиковать свои эссе в журнале, столь далеком по направлению от его взглядов? С евразийцами в Париже его познакомил давний приятель по Саратову В. Э. Сеземан, в доме которого они часто собирались. Присутствуя на собраниях, Георгий Петрович выступал с резкой критикой идей евразийцев. Еще в 1921 году вышло их первое издание, получившее громкое название «Исход к Востоку». В кружке евразийцев объединилась талантливая молодежь — П. Сувчинский, П. Савицкий, Н. Трубецкой, П. Бицилли, Н. Алексеев. В раннем периоде этого движения его поддерживали Л. Карсавин и только начинавший свою деятельность молодой Г. Флоровский. Оценивая взгляды евразийцев, Николай Зернов писал: «Евразийцы предлагали признать в русской культурной и духовной жизни наличие азиатских элементов и не смотрели на татаромонгольское нашествие как на варварскую и враждебную силу, нарушившую развитие исконной русской культуры. Они не считали Западную Европу носительницей единственно возможной прогрессивной культуры и не видели в подражании Европе единственно возможный для России путь культурного развития… Почитание Русской Церкви не мешало им, однако, высоко ценить культурные достижения азиатских народов, которые также участвовали в создании Русского государства. Евразийцы утверждали, что монголы научили русских строить многонациональное государство на основе национальной и религиозной терпимости. Они считали также, что опыт коммунистического строительства является органическим звеном в цепи развития евразийских народов, и признавали положительными некоторые достижения нового строя»24.

Для Федотова, прожившего в советской империи восемь лет и на себе испытавшего все «прелести» нового режима, вряд ли было возможным согласиться с евразийцами в вопросе о том, что положительного дали России большевики. В эссе «Трагедия интеллигенции», полемизируя с евразийцами, Федотов замечает: «Неизбежны ли самоубийственные формы опричнины Грозного, коммунизм большевистской революции? Откуда эта разрушительная ярость всех исторически обоснованных процессов русской истории? Они протекают с таким «запросом», что под конец не знаешь — что это, к жизни или к смерти?»25Восхищенные блеском мысли, евразийцы предложили ему опубликовать эссе в их журнале, пообещав полную свободу. Они сдержали обещание, и эссе Федотова были опубликованы без какой–либо редактуры. Однако жить на заработки от публицистики в Париже было невозможно и приходилось думать о постоянной работе. Сергей Сергеевич Безобразов, друг по братству «Христос и свобода», предложил Федотову преподавать в только что открывшемся Свято–Сергиевском богословском институте. Более всего Федотова страшило то обстоятельство, что преподавание в духовной школе будет проходить под давлением церковной цензуры. Но Свято–Сергиевский институт, возникший по инициативе митрополита Евлогия Георгиевского, был в то время подлинным островом свободы в Православном мире.

Митрополит Евлогий позже вспоминал: «Мысль о создании Богословского Института созрела у меня не сразу. Сначала я не знал, открыть ли пастырскую школу или высшую богословскую. К окончательному решению я пришел на Конференции Русского Христианского Студенческого Движения. (Имеется в виду II съезд РХСД во Франции, проходивший с 21 по 28 июля 1924 года в замке Аржерон в Нормандии. — С.Б.)Я стоял близко к этой организации, объединившей вокруг себя группу наших профессоров. В эту группу вошли: А. В. Карташов, В. В. Зеньковский, С. С. Безобразов, молодой профессор, только что прибывший из Сербии, и др. Я устроил совещание с ними и в результате наших переговоров решил открыть высшую богословскую школу, которая должна была отвечать двум заданиям: 1. продолжать традиции наших академий — нашей богословской науки и мысли; 2. подготавливать кадры богословски образованных людей и пастырей. Одновременно мы постановили пригласить в состав профессоров о. Булгакова и Флоровского, которые тогда проживали в Праге… Созданию Богословского Института — единственной богословской школы за границей — я придавал огромное значение. В России большевики закрыли все духовные академии и семинарии, богословское образование молодежи прекратилось, образовалась пустота, которую наш институт, хоть в минимальной мере, мог заполнить. Ряды духовенства там тоже сильно поредели, а мы могли готовить резервные кадры священства, потребность в образованных священниках чувствовалась в эмиграции, могли они понадобиться и для будущей России. Открытие Богословского Института именно в Париже, в центре западно–европейской — не русской, но христианской — культуры имело тоже большое значение: оно предначертало нашей высшей богословской школе экуменическую линию в постановке некоторых теоретических проблем и религиозно–практических заданий, дабы Православие не лежало больше под спудом, а постепенно делалось достоянием христианских народов»26.

Характеризуя первый профессорский состав Богословского института, митрополит Евлогий вспоминал: «Среди профессоров Института по праву первое место занял А. В. Карташов, бывший доцент Петербургской Духовной Академии по кафедре русской церковной истории, которую он вынужден был покинуть из–за своего либерализма… О. Сергий Булгаков, занявший в Институте кафедру догматического богословия, — крупная величина, богослов большой образованности и дарования… О. Сергий отдался служению Церкви Божией со всем пламенем очищенной страданиями души. Он сделался ревностным пастырем–молитвенником, прекрасным проповедником и духовником, священником, с трепетным благоговением совершающим таинство св. Евхаристии. В области богословской науки он оказался плодотворнейшим писателем. Им написано несколько замечательных богословских книг. На всех богословских трудах о. Сергия лежит печать большого таланта. Его произведения вызывают критику — упреки за уклон от чисто православного миросозерцания, главным образом в области софиологии…

Эти уклонения о. Сергия от традиций нашего богословия объясняются отсутствием у него «школы», того фундамента, который закладывался в наших духовных академиях. Мирская философия от Платона и Плотина до В. Соловьева оказала на о. Сергия большое влияние, хотя святоотеческую литературу он знает превосходно… В должности инспектора Богословского Института о. Сергий имел большое влияние на студентов. Он стал их духовником, другом, советчиком, и авторитет его в студенческой среде огромен…

Курс патрологии был поручен Г. В. Флоровскому… «Св. Писание Нового Завета» преподает о. Кассиан (С. С. Безобразов), серьезный и глубокий профессор, пользующийся большой популярностью среди студентов… Философию читает В. В. Зеньковский, сильный, незаурядный философ, ученый–педагог (организатор Педагогического Кабинета), посвятивший себя и широкой общественной деятельности. В эмиграции он состоит председателем Русского Христианского Студенческого Движения. Опытный руководитель, любящий молодежь, он очень популярен среди юношества. Человек золотого сердца, жертвенно преданный своему долгу.

Г. П. Федотов читает: 1. историю западных исповеданий и 2. агиологию. Даровитый, вдумчивый ученый с тонким аналитическим умом. Архимандрит Киприан (Керн) — пастырское богословие. Очень образованный, культурный человек, строгий монах. Б. П. Вышеславцев — нравственное богословие. H. Н. Афанасьев — каноническое право. В. Н. Ильин — литургику и философию. II. Е. Ковалевский и Б. И. Сове — древние языки. Кроме того, в числе преподавателей: иеромонах Лев Жилле (французский яз.), монахиня Евдокия (английский яз.), В. В. Вейдле и К. В. Мочульский»27. В Свято–Сергиевском институте Федотов оказался среди яркого созвездия богословов, историков и публицистов. Многие из них были близки ему по духу, но, несмотря на это, он держался несколько в стороне.

Интересную зарисовку оставил один из молодых друзей Федотова, талантливый писатель Василий Яновский: «Худое, моложавое лицо, густые византийские брови. Доцент с ленинской бородкою. Вкрадчивый, мягкий, уговаривающий голос с дворянским «р». Общее впечатление уступчивости, деликатности, а в то же время каждое слово точно гвоздь: прибивает мысль, ясную, определенную, смелую. В статьях Георгий Петрович был чересчур литературен, цветист и этим подчас раздражал, особенно незнакомых. Но если услышать стоящий за фразою голос с неровным дыханием (сердце, сердце!), мягкий, музыкальный и в то же время настойчивый, там, где дело касалось последних истин, то к произведениям Федотова прибавлялось как бы еще одно измерение… Такие люди, соединяющие музыкальную податливость с пророческим гневом, ненависть и любовь к родной истории, встречались главным образом на той Руси, которая всегда чувствовала себя Европою. Печерин, Чаадаев, Герцен, может быть, Соловьев… В Федотове внешне все было переменчиво, противоречиво и неустойчиво, все, кроме его вселенского православия и формально демократических убеждений. Соединение этих двух начал, вообще несколько необычайное, создавало еще одно мнимое противоречие, отталкивающее многих возможных союзников (но кое–кого из врагов привлекавшее)… К разряду редких явлений относилась также исповедуемая Федотовым идея демократии. Впервые в русской мысли православие сопрягалось, в идеале, с формальной демократией, доказывая этим на деле, что нет никаких канонических причин обязательно цепляться за кесаря, наместника или главу… Георгий Петрович в этом творческом расцвете сыграл свою роль, может быть, именно благодаря своей внешней двойственности. Он стоял посередине между философией и теологией, между историей и поэзией, литературой и политикой, одинаково дорожа русским ранетом и бургундской грушею «дюшес», прошлым и будущим, бытом и бытием, ничем, в сущности, не желая поступиться в рамках европейского христианства…»28.

Ближе всего в Париже Федотов сошелся с Николаем Александровичем Бердяевым и его семьей, проживавшими тогда в Кламаре под Парижем. В 1927 году Федотов принимает участие в очередном съезде Русского Христианского Студенческого движения, который проходил во Франции, в Клермоне. Повествуя о Клермонском съезде, один из его участников, Лев Зандер, отмечал: «Клермонский съезд был первоначально задуман как литургический, все доклады предполагалось посвятить литургии, осветив ее с исторической, мистической и богослужебной стороны. Однако — как всегда — в осуществлении своем съезд оказался не тем, чем был в замысле и предварительной разработке. Жизнь только отчасти допустила обсуждение намеченных вопросов, выдвинув другие проблемы… раскол русской церкви за рубежом и отношение к Движению Архиерейского Собора в Карловцах, а с другой стороны, ряд частных вопросов по апологетике, экзегетике и практическому Христианству…» Характеризуя атмосферу съезда, Зандер писал: «Надо всеми этими речами царил удивительный дух спокойствия и мира — и то, что собравшаяся молодежь сумела сохранить спокойствие и внутреннюю свободу в тех вопросах, которые возбуждают страсти и в более зрелых людях, — воочию свидетельствовало о зрелости Движения, оправдывавшего то доверие и откровенность, которыми почтили его архипастыри»29. Высокая духовная атмосфера съезда захватила и Федотова, напомнив ему атмосферу нелегальных собраний в Петербурге, среди братчиков. С этого момента вплоть до середины 30–х годов он становится активным участником Движения. На Клермонском съезде он познакомился с Елизаветой Юрьевной Скобцовой, позже принявшей монашество, а также с И. И. Фондаминским, с которыми в 1935 году организовывал движение «Православное дело»30.

С 1927 года Федотов получил известность в широких эмигрантских кругах как талантливый публицист. Его статьи появляются в журнале «Путь», который издавался Н. А. Бердяевым. Статьи Федотова охотно публикуют в «Современных записках» и двухнедельнике Керенского «Новая Россия». Он регулярно встречается на квартире Фондаминского с молодыми поэтами и писателями и обретает друзей среди молодого поколения эмигрантов. Один из них, талантливый писатель Василий Яновский, позже вспоминал: «На крупном, смуглом лице Фондаминского не последнее место занимал нос с мягкими раздувающимися ноздрями, весь облик его был несколько чувственный, яркий, похожий на горца, чеченца — статный, красногубый, с темным горячим взглядом из–под совиных дугою бровей… Для себя лично Фондаминский ничего уже не желал, никаких выгод не искал, что ставило его в роль почти беспристрастного арбитра. Мы и другие группы неукоснительно выбирали его своим председателем, и было совершенно ясно, что без этого замечательного человека все немедленно перессорятся и гордо разойдутся по своим медвежьим углам… И все слабые попытки творческого объединения рассыпались под напором смут, интриг, вожделений очередных вождей и лидеров. Ценность Фондаминского стала понятной только теперь. Такие люди необходимы для возникновения культурного центра с положительной иерархией и руководящим общественным мнением. Их нам недостает, пожалуй, больше, чем Бердяевых или Герценов… главный гений Фондаминского заключался в его организаторском таланте. Если бы ему суждено стать святым, то он избрал бы подвиг не философа, вроде Фомы Аквинского, и не мистика, типа Иоанна Креста, а скорее хозяина и строителя, Стефана Пермского, просветителя зырян»31.

Энергия Ильи Исидоровича Фондаминского не знала пределов — это он организовал и издавал совместно с Рудневым и Вишняком журнал «Современные записки», создал в середине 30–х общество «Круг», а затем альманах «Круг», благодаря ему выходили «Русские записки», «Новая Россия», «Православное дело», с начала 30–х годов журнал «Новый град». Участник народнической организации «Земля и воля», Фондаминский в 1905 году побывал на одном из восставших кораблей Черноморского флота и произнес пламенную речь. Его судил военно–полевой суд и приговорил к смертной казни через повешение, которую он чудом избежал. Стержнем своей жизни Фондаминский считал «Православное дело», которое в 1935 году создал вместе с матерью Марией и священником Дмитрием Клепининым. Георгий Петрович стал одним из самых активных членов этого движения. В журнале «Новый град» мать Мария так определяла цель этой организации, возникшей поначалу в недрах РХСД, но позже выделившейся в самостоятельное движение: «Христианство — это пасхальная радость, христианство — это сотрудничество с Богом, христианство — это вновь принятое человечеством обязательство возделывать Господень рай, однажды отвергнутый грехопадением… Может быть, мне труднее было бы писать этот призыв, если бы я не чувствовала около себя значительную группу лиц, уже сговорившихся и вошедших в общее дело, которое мы называем «православное дело». Мы не только теоретизируем, но по мере наших слабых и очень недостаточных сил стремимся осуществлять наши теории на практике. Мы имеем общежитие, мужское и женское, мы имеем дешевую столовую, мы стараемся обслуживать русских больных, как во французских госпиталях, так и на дому, мы думаем в ближайшее время устроить дом выздоравливающих, мы организуем церковные службы, где их нет, воскресно–четверговые школы, доклады, собрания, конференции. Мы раздаем книги. Мы мечтаем среди огромного и чужого Парижа создать русский, православный городок»32. Почетным председателем «Православного дела» был избран митрополит Евлогий, а председателем — мать Мария.

Немалую роль сыграла действенная поддержка Георгием Петровичем молодых парижских литераторов. Многих из них отказывались печатать эмигрантские издания; лишь благодаря инициативе Федотова при поддержке Фондаминского возникло в середине 30–х годов творческое общение «Круг», а затем и альманах с тем же названием: «По инициативе Георгия Петровича мы начали регулярно собираться раз в месяц на агапы. В библиотеке Фондаминского расставлялись столы, накрытые скатертью, на них бутылки красного вина, сандвичи, фрукты. Вместо обычного доклада «Круга» с прениями только дружеская, непосредственная беседа за полночь. Минутами чудилось, действительно: любовь, Каритас, витает кругом и преображает… А время, между тем, приближалось паскудное. Многие из присутствующих уже были отмечены роком: мать Мария, Фондаминский, Вильде, Фельзен, Мандельштам… все одинаково и каждый по–своему. Увы, другие, подобно Иуде, позвякивали новенькими сребрениками, обеспечив себе место в обозе Гитлера. Георгий Петрович вел себя подчеркнуто наставником и отцом, только на минуту позволяя себе увлечься разговором, сразу стихая и поблескивая загадочными, византийскими глазами под гусеницами бровей»33.

С Ильей Фондаминским и матерью Марией у Федотова не было никаких расхождений. Сложнее дело обстояло в Богословском институте. Когда в середине 30–х годов Федотов выступил в полузакрытом собрании с докладом «О еврейско–русской дружбе», черносотенные и монархические круги начали травить его. Они считали, что православный богослов, преподающий в духовном заведении, не имеет права на подобные выступления. Митрополит Евлогий, который не выносил антисемитских выпадов, не прореагировал на эти нападки. Десятилетие парижской жизни, с 1925 по 1935 год, было для Федотова наиболее плодотворным в творческом плане. Первый год в Свято–Сергиевском институте он преподавал западные вероисповедания. После того как институт покинул епископ Вениамин Федченков, преподававший агиологию, этот предмет перешел к Федотову. Результатом изучения древнерусской святости явились его книги — «Митрополит Филипп» (1928) и шедевр агиологии — «Святые Древней Руси» (1931), а также «И есть и будет» (Размышления о России и революции) (1932), «Социальное значение христианства» (1933), «Стихи духовные» (1935). В это десятилетие публикуются в многочисленных эмигрантских изданиях его культурологические и исторические статьи, он становится широко известным в эмигрантских кругах православным публицистом. «Федотову пришлось вести полемику с теми, кто под влиянием апокалиптических событий нашего столетия пришли к обесцениванию культуры, истории, творчества. Многим казалось, что мир переживает эпоху заката, что Запад и Россия, пусть и по–разному, идут к своему концу. Понять такие настроения, свойственные не только русской эмиграции, было нетрудно. Ведь, действительно, после Первой мировой войны началось последовательное разрушение тех институтов и ценностей, которыми жил XIX век. Нужно было изрядное мужество и стойкость, нужна была твердая вера, чтобы преодолеть соблазн «ухода в себя», пассивности, отказа от созидательной работы. И Федотов этот соблазн преодолел»34.

Взрыв очередного возмущения против Федотова прогремел после его статьи в «Новой России» от 15 октября 1936 года, посвященной Долорес Ибаррури. В 1936 году она появилась в Париже и несколько раз выступала на митингах. В Испании в это время полыхала Гражданская война, в которой принимали участие нацистская Германия и большевистская Россия. Характеризуя Пассионарию (так называли ее друзья и газеты), Федотов писал: «Передо мной портрет испанской героини, распространяемый во Франции друзьями испанской свободы. «Пассионария» перед микрофоном. Не лицо, а маска, искаженная судорогой страсти. Не романтическая Марсельеза, не прекрасная Марианна, в которых еще живут черты Афины–воительницы, а подлинное лицо революции. Все человеческое здесь сгорает: благородные чувства, идеи, идеалы… Остается страсть — бессмысленная и беспощадная. Такова несчастная Испания — не худшая из дочерей Европы…» Давая беспощадную характеристику Пассионарии, Федотов тем не менее заявляет: «…остаток политического долга, мысль о мировых отражениях испанской войны заставляет все же занять позицию с внутренней дрожью и отвращением. Я с Пассионарней, потому что я с демократией»35. Сегодня нам трудно понять страсти тех лет и решить, кто же был прав в этом споре. Нам одинаково отвратительны коммунисты и нацисты. Роль генерала Франко, который однозначно казался современникам фашистским чудовищем, оценивается ныне историками совсем неоднозначно. По инициативе короля Хуана Карлоса в Мадриде поставлен памятник жертвам Гражданской войны. Этот памятник един — сегодня испанцы не делят своих погибших соотечественников на победителей и побежденных.

В конце 1936 года монархические круги русской эмиграции возобновили травлю Федотова. В газете «Возрождение» от 17 февраля 1937 года появилось стихотворение некоего Горянского «Богословский институт». Я процитирую его полностью, чтобы яснее стали упреки монархических и черносотенных кругов, адресованные Федотову:

Богословский институт

Пешеходы чуют носом.

Там ни шваброй ни метут,

Ни уборки нет отбросам.

Нет хозяйственной руки,

Диво ли, что в мраке сизом

Пауки–крестовики

Вьют мережки по карнизам.

Поразительный эффект:

Сколько знает изворотов

Этот пакостный инсект,

Например мсье Федотов.

Все с молитвой и крестом,

Напряженный в чутком слухе.

Он морит себя постом,

Он — аскет… до первой мухи.

В жадных глазках муть и ложь,

Вот он ждет, капкан наладя.

Конскую скрывая дрожь,

Он, Федотов, страстный дядя.

И ему — он кавалер —

Все, что женственно, то близко.

На открытке, например,

Барселонская чекистка.

Богословский институт,

Я пою тебя в хорее.

То–то добрые пойдут

Из Парижа иереи!

В мир пойдут, чтоб поучать

Христианской вере твердой.

Ставить красную печать

С Карло–Марксовою мордой.

Эта страстная жажда «чисток» не была порождением ленинско–сталинских приемов борьбы со своими врагами. На самом деле это один из архетипов русской ментальности, благополучно перенесенный на парижскую почву и процветавший в условиях эмиграции. Феномен эмир рации заключался еще и в том, что многие образцы поведения, не столь резко проявлявшиеся в России, в атмосфере свободы расцветали пышным цветом. Вульгарная ругань, к которой прибегали оппоненты Федотова, призывы к расправе над инакомыслящими — это феномены не только второй и третьей волн русской эмиграции. Они столь же отвратительно проявлялись и среди первой волны эмигрантов. Достаточно вспомнить мордобой, который произошел между Вышеславцевым и Ковалевским во время обсуждения богословской проблемы Софии. Публикация в газете «Возрождение» вызвала негодование митрополита Евлогия, который обратился с письмом к Георгию Петровичу. Федотов ответил митрополиту спокойно и взвешенно, сославшись на данные епископальной Церкви о зверствах, которые учиняли войска генерала Франко над побежденными коммунистами. Неизвестно, убедило ли это письмо митрополита Евлогия, но по–прежнему Федотов продолжал публиковать свои статьи в газете Керенского «Новая Россия».

В 1939 году впервые за 15 лет работы в Богословском институте он получил полугодовой отпуск. Федотов решил его использоватьдля научнойработы и поэтому отправился в Англию. Незадолго до его отъезда Илья Исидорович Фондаминский создал «орден», о котором он мечтал всю свою жизнь. «Теория «интеллигентского ордена»», творившего русскую культуру, была если не изобретением Фондаминского, то, во всяком случае, его любимым детищем. В его определение русского интеллигента укладывались все выдающиеся деятели. Тут и Новиков, и Ленин, Чернышевский, Достоевский и Федоров, Чаадаев и протопоп Аввакум. Всех их объединял жертвенный гуманизм, все они страдали за свою веру. Рыцарский орден, неорганизованно действовавший в истории… Иногда совершенно открыто, иногда под влиянием насилия уходивший в подполье. И опять наступает время, когда тайный духовный орден сможет спасти основные ценности христианской цивилизации. Это, пожалуй, учение Фондаминского»36. Георгий Петрович, хотя скептически отнесся к затее Фондаминского, тем не менее, не желая его огорчать, вступил в этот «орден». Будучи близким к Богу еще со времен своего дореволюционного заключения в крепости, Фондаминский до сентября 1941 года, не принимал крещения. Крестился он в лагере. В этом же нацистском лагере Компьень оказалась и мать Мария. Фондаминский и там продолжал бурную деятельность — при его деятельном участии собирались кружки, читались рефераты, проходили собеседования. Там он и погиб, как подобает христианскому мученику.

В новогоднем номере «Новой России» за 1939 год Федотов опубликовал статью «Торопитесь!». В ней дан блистательный анализ ситуации, сложившейся в Советском Союзе к началу Второй мировой войны: «…коммунизма в России нет, а партия сохранила от коммунизма только имя. Все настоящие коммунисты или в тюрьме, или на том свете. Партия стала лишь необходимым аппаратом власти в тоталитарно–демагогическом режиме. Она лишь приводной ремень, передающий очередные приказы диктатора стране. Может быть, этот ремень излишен и чекистско–пропагандистский государственный аппарат справится один с этой задачей. Но что выиграет страна от сосредоточения всей страшной власти диктатуры в одних чекистских руках?.. Всякий бандит, овладевший государством, перестает отделять интересы этого государства от своих собственных. Сталин, как немецкие императоры в Петербурге в XVIII в., прежде всего хозяин России. Но хозяин хищнический, варвар, головотяп, который ради своих капризов или своей тупости губит землю, истощает ее силы. К естественному варварству прибавьте страх. Борьба за личную безопасность, за сохранение власти для тирана заслоняет все. Накануне войны он разрушает армию, чтобы обезопасить себя от заговоров, — в этом весь Сталин. Значит, торопиться надо со Сталиным, а не с советской властью или с коммунизмом. «Долой Сталина!» — сейчас единственный общенациональный лозунг для порабощенной России…

А что, если после свержения Сталина один из сталинцев займет его место: какой–нибудь Каганович, Жданов, Берия? Россия, конечно, не выиграет от простой смены тирана. Должен быть убран не один Сталин, а вся клика, им созданная, его поддерживающая… Кто должен сейчас занять место сталинцев в интересах национальной России? Разумеется, в случае переворота власть будет принадлежать тем людям, которые его совершили. Но удержат ли эти люди власть и надолго ли, это зависит от того, кто они. И здесь мы можем выразить свое убеждение, что Россия устала от чекистов, что она не хочет видеть в Кремле специалистов застеночного цеха. Ради России мы должны желать в настоящий момент, чтобы власть перешла в руки честных и беспартийных людей, специалистов государственной работы, а не расправы. Правительство красных командиров и инженеров, отдавших все силы обороне и хозяйству страны, — вот о чем мы должны просить Бога для России. Будут ли они выходцами из народа, детищами революции или сынами старой России и старой интеллигенции, это все равно. Символически было бы прекрасно соединение двух слоев — старой и новой России— в одной правительственной команде. Численный перевес явно будет на стороне рабочекрестьянской России, созданной Октябрем. Вероятно, сохранится и символика Октября, нам здесь одним чуждая, другим ненавистная. От нас потребуется усилие ума и воли, чтобы признать желанное воплощение национальной России в новой форме «советской власти»37.

Эта статья Федотова, а также следующие за ней в «Новой России» вызвали бешенство в монархическом лагере. В газете «Возрождение» 3 февраля 1939 года появилась статья Семенова, в которой с новой силой возобновилась травля Федотова. В этой статье Семенов прибег к передергиваниям. Федотов отказывает Сталину в наличии каких–либо добродетелей: «Думают, что если тиран душит Россию, то обязательно в интересах Интернационала. Думают так единственно потому, что могут представить себе радикальное зло только в образе Интернационала и не догадываются, что служение Интернационалу тоже требует самоотречения, жертвенности — тех добродетелей, на которые Сталин не способен. Быть полновластным хозяином страны, связать навеки свое имя с ее историей и пожертвовать этой страной в интересах человечества, братства трудящихся, — поистине для этого требуется сверх–христианская жертвенность»38. Эти строки Федотова были поставлены ему в вину — якобы он увидел в Сталине «сверх–христианскую жертвенность». Статья Семенова стала последней каплей — митрополит Евлогий, прочитав статью в «Возрождении» и не познакомившись со статьей Федотова, созвал правление Богословского института. Митрополит потребовал, чтобы Федотову было выражено самое резкое порицание, поскольку его публицистическая деятельность приняла «характер опасный и угрожающий существованию Института, вызывая смущениеисоблазн в русском обществе». Из коллег Федотова по Богословскому институту никто не прочитал его статьи в «Новой России», но тем не менее все без исключения присоединились к порицанию.

Живя в Лондоне, Федотов был лишен возможности вступить в полемику с коллегами. Порицание, вынесенное ему, неожиданно больно ранило его. Он сам вспоминал, что в этот тяжелый для него период он потерял сон и поседел. В архиве сохранилась переписка Федотова с коллегами, в том числе письма к нему о. Сергия Булгакова, о. Георгия Флоренского и других коллег. Сохранились также и копии писем Федотова. Вряд ли возможно выносить суждение об этом споре. Остается надеяться, что переписка рано или поздно будет опубликована — она представляет несомненный интерес не только для более глубокого понимания Георгия Петровича Федотова, но и для истории русской эмиграции. Важно, что Федотов, оставаясь членом ученой корпорации, не счел для себя возможным вынести полемику на страницы печатных изданий. Ему неоднократно предлагали это сделать о. Лев Жилле, который издавал небольшую газету в Англии, Бердяев предлагал высказаться в «Пути», предлагали выступить и «Последние новости». Федотов в своем письме правлению Богословского института высказался о том, насколько вредна ориентация на правые круги русской эмиграции. Тем более что правые, монархические круги ни материально, ни морально не поддерживали Богословский институт. В это же время «Возрождение» начало травлю о. Сергия Булгакова. В одном из писем Федотов указывал, что своим постановлением правление Богословского института создает «впечатление, что оно считает возможным нарушать свободу церковной и национальной работы своих членов». Страсти вокруг постановления разгорались — слухи о том, что Федотов может покинуть институт, взволновали студентов, которые написали ему коллективное письмо, выражая свою любовь и уважение, и просили его не оставлять института. Члены «Православного дела» настаивали на том, чтобы Федотов ни в коем случае не покидал института. В это время вышел очередной, 59–й номер «Пути» за 1939 год с громкой статьей Бердяева «Существует ли в православии свобода мысли и совести?», в которой он выступил в защиту Федотова: «Оказывается, что защита христианской демократии и свободы человека недопустима для профессора Богословского института. Православный профессор должен быть защитником Франко, который предал свое отечество иностранцам и утопил народ свой в крови. Совершенно ясно, что осуждение Г. П. Федотова профессурой Богословского института было именно политическим актом, глубоко компрометирующим это учреждение»39. К сожалению, статья вызвала противоположный эффект — профессора Богословского института решительно высказались против дальнейшего сотрудничества в «Пути» и намеревались коллективно ответить на обвинения Бердяева.

Весной 1939 года Бердяев писал Федотову в Лондон: «…я получил из Богословского Института бумагу, копию которой пересылаю Вам. Я согласен напечатать этот документ с моим ответом. Объяснение Богословского Института совершенно неубедительно и противоречиво. Верно лишь то, что не было употреблено слово «ультиматум», по–моему, фактический, моральный (не юридический) ультиматум был. Может быть, Вы со своей стороны напишете ответ? Я основываюсь главным образом на данных, сообщенных мне Ел. Ник. (Еленой Николаевной Федотовой, которая оставалась в этот период в Париже. —С. Б.)и матерью Марией.

Боюсь, что моя статья очень ухудшила Ваше положение и создала Вам новые затруднения… Моя статья создала ряд затруднений для «Пути». Ряд сотрудников отпадает. Поэтому те, которые остаются верны «Пути», должны более энергично писать в журнале, иначе журнал не может существовать… Меня глубоко тронуло Ваше письмо. Вы правы, что я человек одинокий и действую одиноко. Думаю, что Вы меня понимаете лучше других. Но у меня характер слишком страстный и склонный к действиям очень резким. Сейчас у меня создался конфликт с Андерсоном40, который думает, что я нанес тяжелый удар Богословскому Институту и «Пути», и еще более резкий конфликт с Вышеславцевым, с которым придется в деятельности разойтись. Общество Защиты Христианской Свободы, по–моему, оказалось мертворожденным. Вялость, разногласия, неимение задач. Франк отказался…»41.

Конфликт в Богословском институте выявил те опасные тенденции, которые наметились не только в этом духовном учреждении, но и в Русском Христианском Студенческом движении. Об этих опасностях в середине 30–х годов предупреждал Бердяев: «Сейчас в мире есть два типа молодежи: одна ищет прежде всего христианской правды в полноте жизни личной и социальной, другая ищет прежде всего силы и власти. Второй тип можно было бы назвать фашистским, хотя термин этот требует уточнения. Но пора наконец решительно сказать, что фашизм, особенно немецкий, носит резко антихристианский характер. Фашизм по своей идеологии есть языческий натурализм, возврат к языческому, дохристианскому обоготворению государства и национальности… Националистические же инстинкты, сопровождающиеся жаждой насилия, должны быть просветлены, с их грубыми проявлениями необходимо беспощадно бороться. Соловьев достаточно выяснил, что между национализмом и национальностью такое же различие, как между эгоизмом и личностью. Национализм несоединим с христианством, он противоположен христианской вселенскости, не знающей различия между иудеем и эллином. Воинствующий национализм есть сейчас величайшая опасность для самого существования человечества… Уклон к милитаризации в работе с молодежью может быть совершенно бессознательным, он может быть незаметным потаканием непросветленным инстинктам молодежи… когда перед руководителями и главными деятелями Движения станут вопросы о сознательном отношении православия, христианства ко всей полноте жизни, ко всем сферам жизни, когда лозунг «оцерковление жизни» перестанет быть формальным и означать лишь формальную верность православной церкви, а станет творческим раскрытием христианства на всем поле жизни культурной и социальной. Тогда невозможным станет совмещение внутри Движения православного благочестия с языческими инстинктами плоти и крови, принявшими обличье бессознательной традиции… Хождение в церковь по воскресным и праздничным дням не есть еще оцерковление жизни. Борьба за ценность и достоинство человеческой личности, которые сейчас подвергаются осмеянию и со всех сторон подвергаются угрозе, борьба за свободу духа и духовность жизни есть христианская задача и христианский лозунг. Также христианская задача есть борьба за духовную культуру и ее ценности и за социальную справедливость в отношении человека к человеку…»42.

Конфликт в Богословском институте произошел накануне Второй мировой войны — буквально за несколько месяцев до ее начала. Война развела идейных противников в русской эмиграции по двум противоположным лагерям. Черносотенная и монархическая группа эмигрантов восприняла войну как призыв окончательно и бесповоротно расправиться с большевиками. Многие из эмигрантов вступали в нацистскую армию, а затем, когда возникла Российская освободительная армия, в ряды РОА, которую возглавлял бывший советский генерал Власов. Другая часть эмиграции встала в ряды Сопротивления и выступила против нацистской оккупации Франции. В нацистских лагерях погибли организаторы и вдохновители «Православного дела» — мать Мария Скобцова, священник Дмитрий Клепинин, Илья Фондаминский. Были расстреляны нацистами активные участники французского Сопротивления Борис Вильде и Оболенская. За три недели до начала войны Федотов вернулся из Англии. Как обычно, в каникулярное время он предпринял одну из своих регулярных поездок на велосипеде по французской провинции. Узнав о начале войны, он вернулся в Париж. Французская армия терпела одно поражение за другим. Началось повальное бегство из Парижа, который мог стать ареной боевых действий. Федотов вместе с семьей держал путь в Аркашон, где в это время уже осели Бердяев и Фондаминский. Однако на время он застрял на острове Олерон вместе со своим спутником, сыном известного русского писателя Вадимом Андреевым. После перемирия, заключенного между разгромленной Францией и нацистской Германией, Федотов возвращается в Париж. Время, проведенное на острове Олерон, он употребил для перевода Псалмов на русский язык. Федотов всегда был сторонником перевода богослужений на русский язык. Б Париже над ним нависла угроза расправы со стороны «правых» кругов русской эмиграции, которые обвиняли его в симпатиях к большевикам. Однако в течение двух лет, начиная с 1939 года, нацисты были союзниками большевиков и поэтому не спешили расправиться с теми, кто им симпатизировал. Неожиданно Американский Еврейский рабочий комитет составил список лиц, которые оказались на оккупированных территориях, но имели право на эмиграцию и въезд в США без каких–либо ограничений и формальностей, связанных с визами. В этот список были включены Фондаминский, Бердяев и мать Мария. Но они наотрез отказались покинуть Париж. «Неужели Вы не понимаете, что лучшая участь для писателя — это быть расстрелянным за то, что он писал?» — убеждал Бердяев. Фондаминский убеждал жену Георгия Петровича: «Неужели Вы не понимаете, что то, о чем мы писали, хотя могло называться демократией, социализмом, но все это делалось во имя Христа, для христианства. Почему Вы не хотите, чтобы Георгий Петрович пострадал за Христа?» Неожиданно колебавшегося Федотова поддержал митрополит Евлогий. Он благословил его на отъезд — поведение значительной части русских эмигрантов в оккупированном Париже сломило митрополита. Ему казалось, что дело его жизни — создание духовного центра в эмиграции, погибло. Федотов подал в отставку. Отныне он уже не считался профессором Богословского института.

5

Перейдя нелегально демаркационную линию в конце ноября 1939 года, Федотов оказался на территории, свободной от немцев. Жена и дочь Федотова тоже покинули Париж и перешли демаркационную линию в другом месте. Добравшись до Марселя, Георгий Петрович был арестован за нелегальный переход границы и отправлен в концентрационный лагерь. Но благодаря заступничеству представителя Американского Красного Креста на юге Франции Д. И. Лаури он вскоре был освобожден. Чтобы ускорить отъезд из Франции (жена и дочь добирались до Америки другим путем), Федотов решил плыть на пароходе «Альсина», который отправлялся в Бразилию через Дакар. 15 января 1941 года пароход отплыл из Марселя. В Дакаре пароход был задержан англичанами для досмотра. Представители французского правительства Виши оказали сопротивление. В течение четырех месяцев пароход задерживался в порту. Федотов после шестилетнего перерыва возобновляет дневник. Он записывает в этот период: «Целый день я приучал себя к мысли о лагере. Я убежден, что скоро освоился бы с нею. Теперь «реальная» земная опасность для меня утратила много своей остроты. О, я не мню себя стоиком или аскетом. Старый трус еще жив. Но точно совершающееся со мною не доходит до глубины сознания. Во всем вокруг появилось что–то призрачное, что свойственно или воспоминанию, или воображению. Это не рост духовности, но угасание времени. Как таковое, скорее отрицательное явление: начало смерти. Весь вопрос в том, что переживет? Что воскреснет? Есть ли чему воскресать?»

Во время вынужденной задержки в порту Дакара почти всем пассажирам запретили сходить на берег. Благодаря ученику Фердинанда Лота, директору Африканского музея в Дакаре, Федотову разрешили бывать на берегу. Он использовал это время для научных занятий в музее. Он настолько изучил историю Экваториальной Африки, что по приезде в Нью–Йорк прочел лекцию, посвященную ее истории. Утро начиналось с присутствия на доминиканской мессе, затем он изучал португальский язык и совершенствовал свои знания древнееврейского. В дневнике он отмечал: «Сколько раз море, вернее, стоянки в портах, огни судов и берега, звездные ночи, переносили меня на Волгу. И сердце вспоминало — слабый намек на прежний трепет — ощущение таинственной полноты жизни, притаившегося ожидания любви, которая придет. Знаю, здесь уже не придет. Но будет ли ответ там?

Здесь, в этом моменте, все доступное мне в религиозном опыте. И как мало в нем христианского! Рассветы и закаты над морем для меня подлинно «творятся» (Пильняк) каждый день. И это моя мистерия, которая каждый день возвращает мне веру в Бога более несомненно, чем ежедневная месса доминиканцев, на которой я присутствую. Туда, на мессу, я должен что–то принести с собой и бороться — эти короткие полчаса, — чтобы 'не расплескать совершенно. А от зари и звезд в меня нисходят токи сил (благодать или природа?), которых хватает на полдня»43. Спустя четыре месяца французское правительство поняло бесплодность переговоров, и пароход вернулся в Марокко. В порту Касабланки пассажиров выгрузили и отправили в глубь пустыни, в казармы военного лагеря. Здесь Федотова настигло известие о нападении Гитлера на СССР. Многие пассажиры злополучного парохода застряли в Марокко до конца войны, а некоторые погибли на строительстве дороги через Сахару. Федотову повезло и на этот раз — в лагерь прибыли билеты на испанский пароход, присланные Еврейским рабочим комитетом. Через две недели Федотов из Кадикса отплыл в Испанию. Последние недели в Европе он провел в Севилье, испанской провинции, которая оставалась не тронутой Гражданской войной. На крохотном пароходе разместилось свыше тысячи пассажиров, скот. Путешествие продолжалось ровно месяц — десять дней пароход вынужденно простоял в Лиссабоне. Во время плавания вспыхнул сыпной тиф, первыми умирали истощенные старики. Пароход причалил в Нью–Йорке 12 сентября 1941 года, спустя восемь месяцев после того, как Федотов покинул негостеприимный Марсель.

Жена Федотова Елена Николаевна и дочь Нина уже ожидали его в США. Они добрались гораздо быстрее, хотя покинули Европу позже его. Первые три года Федотов прожил в Нью–Хейвене, будучи приглашенным профессором в Богословской школе при Йельском университете. В этот период он начинает работу над большим трудом — «Русское религиозное сознание», — который он писал на английском языке и который был адресован культурной элите Запада. В 1943 году он принял предложение и начал преподавать в русской Православной семинарии, в которой оставался профессором до самого конца жизни. В США перебирались его молодые друзья из Франции. В Нью–Йорке они группировались вокруг «Нового журнала», где часто происходили их встречи. Василий Яновский, также перебравшийся в США, вспоминал: «Нам представлялось, что после такого светлого подвига (имеется в виду победа СССР над нацистской Германией. —С. Б.)в паре с Европою что–то неминуемо тронется с места, сдвинется даже в сталинской Руси. СССР вернется по праву в Европу, и Европа опять сольется с Россией. Именно это Федотов желчно отрицал. Он умолял, грозил и проклинал. По его вещему слову, как я уже писал, Россию надо всячески удерживать за пределами Европы, не пускать ее дальше исторических границ: иначе конец западной культуре! По мнению Федотова, даже этнический тип русской толпы в больших городах уже изменился, судя по кинорепортажам и снимкам в журналах. Азия изнутри перерождала Россию— пожирала часть Европы… Подобно Черчиллю, но значительно раньше, Федотов утверждал, что Советскую Россию надо держать подальше от Европы, а Европу целиком временно заморозить, иначе все прогнившие части развалятся и не будет больше Европы! Я с ним спорил. Но теперь вынужден признать, что основная его интуиция была правильной. Вообще, всей своей правды о России, о ее истории, церкви, даже народе Федотов, по–видимому, не решался высказать. Россия должна надолго вернуться в Европу школьницей, младшей сестрою, или ее спеленают, отбросят на Восток, расчленят!»44

Свято–Владимирская семинария была образована в 1938 году. Ее образованию предшествовало решение 6–го Всеамериканского церковного Собора, который проходил в 1937 году в Кливленде. В решении Собора говорилось, что для того чтобы обеспечить Американской Православной Церкви будущее, необходимо создать духовную школу. 3 октября 1938 года митрополит Феофил отслужил молебен в храме Святой Троицы в Бруклине и торжественно освятил открывшуюся Свято–Владимирскую семинарию. Вскоре было найдено временное помещение для семинарии на территории епископальной семинарии в Челси, в центральном районе Нью–Йорка — на Манхэттене. Преподавателей катастрофически не хватало, на первый курс в течение нескольких лет поступало всего несколько человек, за плечами у которых было лишь среднее образование. В конце Второй мировой войны положение резко изменилось — в США хлынули эмигранты, в том числе и русские, из Европы. Начали приезжать и крупные ученые–богословы. Когда в Кливленде в ноябре 1946 года состоялся 7–й Всеамериканский церковный Собор, Федотов вместе с П. П. Зубовым по поручению митрополита Феофила составили памятную записку для Собора. В ней они обосновывали необходимость реорганизации семинарии. Они рекомендовали Собору пригласить для преподавания в семинарию русских ученых с мировым именем и прилагали список возможных кандидатов. Среди них были Н. О. Лосский, Н. С. Арсеньев, протоиерей Георгий Флоровский (приглашенный по настоянию Федотова), Е. В. Спекторский, А. А. Боголепов.

Собор принял эти рекомендации, и в июле 1948 года на основе принятого решения об укреплении преподавательского состава Синод американских епископов переименовал семинарию в Свято–Владимирскую академию. 18 июня 1948 года университетский совет штата Нью–Йорк выдал академии временное удостоверение, признав, что она является высшим учебным заведением. После войны резко расходятся пути Федотова с друзьями, оставшимися в Париже. В первую очередь — с Бердяевым, который склонялся к тому, чтобы признать высшую миссию СССР, сыгравшего решающую роль в победе над нацизмом. Федотов внимательно следит за визитом митрополита Крутицкого и Коломенского Николая (Ярушевича) в Париж и за переговорами, которые там происходят, о возвращении парижан под юрисдикцию Московского патриархата. Он пристально анализирует данные об открытых храмах и монастырях на территории СССР, которыми оперирует митрополит Николай. Все это вызывало у Георгия Петровича резкий скепсис. Карандашом он записывает: «…м. Николай заявил в Париже 29.VII.1945: 20 000 приходов, 30 000 священников, 10 богословско–пастырских школ и семинарий, Богословский институт в Москве, 87 монастырей (3 в Киеве), Киево–Печерская лавра (70 человек), Троицкая лавра…»45. Он продолжает работу над вторым томом «Русского религиозного сознания». В это же время вместе с профессором Е. В. Спекторским Федотов создает проект устава СвятоВладимирской семинарии, который сохранился в его архиве. В последний период своей жизни в Америке он очень остро чувствовал свое одиночество. Когда парижская молодежь — Василий Яновский, Елена Извольская, И. Манциарли и Лурье начали издавать журнал «Третий час», «журнал экуменического и пореволюционного толка», в нем не нашлось места для работ Федотова, Его непримиримое отношение к СССР и Сталину вызывало отталкивание даже у молодежи, которая любила и ценила его. Им тогда казалось слепотой отказывать СССР в несомненных добродетелях, приобретенных за время Второй мировой войны. Яновский вспоминал, как огорченный Федотов говорил издателям «Третьего часа»: «Теперь между нами настоящих расхождений еще нет. Вы хотите разгрома немцев и торжества сил демократии, того же и я жажду. Наши расхождения начнутся на следующий день после победы»46.

Почти в безвоздушном пространстве — лишенный понимания и дружеской поддержки, работает Федотов над завершающим трудом жизни — двухтомником «The Russian Religious Mind». В предисловии к книге, поясняя задачи, которые он ставит в исследовании, Федотов пишет: «В мои намерения входит описание субъективной стороны религии в противовес ее объективным формам… Меня интересует сам человек, и прежде всего — человек религиозный, его отношение к Богу и к миру, к своим собратьям, причем отношение не столько эмоциональное, но также рациональное и волевое, отношение человека, взятое во всей целокупности. Эта цельность религиозной личности является тем невидимым центром, с помощью которого основной феномен не только религиозной, но культурной жизни обретает свое подлинное лицо и значение. История богословия, церковных служб, канонического права перестает быть собранием памятников старины лишь в том случае, если на них брошен луч света, исходящий от религиозного человека или от религиозного сознания. Сердцевиной этих исследований является, безусловно, изучение «духовной жизни» с точки зрения аскетически–мистической, формами которой могут по праву считаться и богословие церковных служб и каноническое право…»47.

Подобный подход к проблемам религиозной жизни человека, к проблемам церковной истории и богословия до сих пор еще не претворен в жизнь. Существуют прекрасные и глубокие исследования, посвященные различным областям церковной и религиозной жизни, но они напоминают скорее разрозненные осколки, собирая которые, смутно догадываешься о существовании цельной, прекрасной картины. Обосновывая необходимость нового подхода к проблемам духовной жизни, Федотов настаивает: «Вера рассматривается как обращение Бога к человеку, нежели как ответ человека на Божественный призыв. Такой подход делает упор на объективные, неизменяющиеся элементы религии. Человеческая сторона религии с легкостью отбрасывается прочь со всеми атрибутами психологизма. Я не отрицаю сверхъестественного пророческого характера христианства как религии Апокалипсиса. Однакояверю, что ее претворение в жизнь начинается с ответа человека на Божественный призыв. История христианства — история такого ответа, его культура — это культура обретения такого опыта. История и культура являются, по существу, человеческими составными религии»48.Признавая ценность истории и культуры, Федотов отводил им место и в Вечности. Он считал, что подлинные шедевры человеческой культуры займут подобающее место в Небесном граде Иерусалиме, о котором пророчески говорит Апокалипсис. Отдавая должное заслугам Федотова, протоиерей Александр Мень отмечал: «…из русских мыслителей, наряду с Владимиром Соловьевым, Николаем Бердяевым и Сергеем Булгаковым, Федотов больше всего сделал для глубинного осмысления природы культуры. Корень ее они видят в духовности, в вере, в интуитивном постижении Реальности. Все, что производит культура: религии, искусства, социальные институты, — так или иначе восходит к этому первичному источнику. Если психофизические свойства человека — дар природы, то его духовность — дар, обретенный в запредельных измерениях бытия. Этот дар позволяет человеку прорвать жесткий круг естественного детерминизма и создавать новое, небывшее, идти навстречу космическому единству. Какие бы силы ни тормозили это восхождение, оно будет совершаться вопреки всему, реализуя заложенную в нас тайну.

Творчество, по Федотову, имеет личностный характер. Но личность не изолированная единица. Она существует в живых взаимосвязях с окружающими личностями и средой. Так создаются сверхличностные, но индивидуальные облики национальных культур. Принимая их ценность, Федотов стремился увидеть их неповторимые особенности. И в первую очередь эта задача стояла перед ним, когда он изучал истоки русской духовной культуры, стремился найти вселенское в отечественном и одновременно — национальное воплощение вселенского в конкретной истории России»49. Неизвестно, был ли знаком Федотов с трудами католического богослова и культуролога Кристофера Доусона, который по инициативе протоиерея Георгия Флоровского в середине 50–х годов был приглашен преподавать в Гарвард. Но многие интуиции Федотова относительно взаимоотношений культуры и религии, роли религии в развитии национальных культур совпадали со взглядами английского богослова, изложенными им еще в конце 20–х годов. В предисловии к двухтомнику Федотов пишет: «Означает ли это, что проблема открытия русской религиозной души должна быть отвергнута как нереальная или мифическая? Напротив, по религиозным и культурным причинам я верю, что феномен как русской души, так и русского религиозного сознания существует. Но их чрезвычайно трудно сделать предметом научного исследования, иными словами, облечь в точные научные концепции. Всякая коллективная жизнь представляет собой единство в многообразии: она проявляется лишь в индивидуумах, каждый из которых отражает лишь отдельные черты, присущие всем. Мы не можем рассматривать отдельного индивидуума как представителя общества, как не можем суммировать отдельные свойства, которые противоречат друг другу и трудно совместимы. Единственный путь, на котором можно преодолеть эти трудности, видится в том, чтобы отобрать определенные типы, которые являются представителями различных духовных групп и которые в своей совокупности, если они правильно отобраны, могут представить все общество»50.

Впервые этот метод, и весьма удачно, Георгий Петрович применил при написании своей книги «Святые Древней Руси». За прошедшее двадцатилетие со времени создания этой книги расширился кругозор и существенно увеличился багаж знаний. Обогащенный накопленными знаниями, умудренный жизненным опытом, Федотов завершает работу над двухтомником. Первыми его рецензентами были профессора М. Карпович, Георгий Вернадский и Роман Якобсон. Их советы, правка недостаточно совершенного английского помогли Федотову завершить работу над этой книгой, и доныне еще не пришедшей в Россию. Формулируя свое научное кредо, Федотов писал: «Я же взялся за это дело, будучи убежденным, что в исторической науке отправным пунктом служит не анализ, а синтез, некоторый тип предварительного синтеза, пусть даже интуитивного и субъективного. Анализ становится вторичным, предназначенным для проверки и модифицирования первичной формы синтеза. Наука о русской религии еще не достигла завершающей стадии. На протяжении более чем столетия лучшие умы в области истории литературы и Церкви изучали источники, собирали материалы и писали превосходные монографии, а в результате проблемы истории духовной жизни даже не были поставлены. А если нет проблем, то нет и ответов. Но исторические проблемы обнаруживаются лишь благодаря предварительному, четко очерченному и содержащему вызов синтезу»51. Говоря о целях, которые он поставил перед собою, начиная исследование, Федотов отмечал: «Духовная жизнь и этика, несмотря на глубинные связи с традицией, развиваются более свободно, нежели объективные элементы, и в этом плане они сродни религиозному искусству. Степень субъективности различных сфер религиозной жизни определяет их ценность как исторических источников. Это различие между объективными и субъективными элементами чрезвычайно велико у христианских народов, унаследовавших догматы и богослужебную практику, таинства и обряды от иноземных и давно почивших цивилизаций. В обществе, каким была Древняя Русь, не имевшая собственного богословия, сохранявшая в неприкосновенности литургический строй и молитвы, которые она унаследовала от Византии, богословие и церковное богослужение не могут послужить историческими источниками для исследователя русского религиозного сознания. Поэтому собственно духовная жизнь, этика, искусство и религиозно окрашенные социальные нормы станут главными предметами данного исследования»52.

Небольшую, но благодарную аудиторию Георгий Петрович обрел в США, когда Г. И. Новицким были затеяны публичные лекции при Обществе друзей Богословского института в Париже. Изредка его статьи публиковались в «Новом журнале», а также в эсеровском журнале «За свободу». В этот период он близко сдружился с профессором Карповичем и четыре года проводил лето на его даче в Вермонте, на границе с Канадой, где природа так напоминает Россию. В этот период он любил цитировать стихотворение Алексея Эйснера, героя Гражданской войны в Испании, который накануне Второй мировой войны вернулся в СССР и попал в сталинские лагеря:

Надвигается осень. Желтеют кусты.

И опять разрывается сердце на части.

Человек начинается с горя. А ты

Простодушно хранишь мотыльковое счастье.

Человек начинается с горя. Смотри:

Задыхаются в нем парниковые розы.

А с далеких путей в ожиданьи зари

О разлуке ревут по ночам паровозы…

…Вот и все. Только темные слухи про рай…

Равнодушно шумит Средиземное море.

Потемнело. Ну что ж. Уплывай. Умирай.

Человек начинается с горя53.

Последние годы его жизни были омрачены конфликтами с Георгием Флоровским, который с 1949 года исполнял обязанности декана СвятоВладимирской академии. «По болезни Георгий Петрович часто пропускал занятия в институте богословия (так оригинально В. Яновский называет Свято–Владимирскую академию. —С. Б.).Его непосредственный начальник о. Флоровский, единственный современный крупный русский теолог, вышедший из среды иереев, а не бывший «интеллигент, писатель, общественный деятель», человек желчный и обиженный «разными Бердяевыми», почему–то не доверял болезни Федотова, во всяком случае, не проявлял особой нежности и грозился его исключить. На этой почве между ними даже возникали распри, ничего общего с патристикою не имеющие. Так что когда о. Флоровскому пришлось отпевать Георгия Петровича, то некоторые восприняли это как временное торжество врага»54. Первые приступы болезни сердца Федотов ощутил еще в Париже, накануне Второй мировой войны. Это было заболевание коронарных сосудов сердца, которое в конце концов свело его в могилу. Первый серьезный приступ он перенес в январе 1950 года, но прежний образ жизни менять не стал. Лето 1951 года он проводил в американской провинции, в Бэконе. Когда он почувствовал ухудшение, то сам пришел в местную больницу. Жене писал: «Благодаря Синему Кресту (благотворительной организации. — С.Б.)здесь почти бесплатно, и уютно, и чисто, и тихо…»

«Под вечер, — рассказывала медсестра, — он сидел на диване в общей гостиной, с книгою и обязательной чашкою чая.

Это был некий чудесный и сложный акт в жизни Федотова: чай и книга— нераздельные. Сестра в последний раз видела его именно за этим занятием: пил глазами и губами, изогнувшись в халате. Когда она спустя пять минут вернулась в залу, Георгий Петрович был уже мертв. Оставалось перевезти тело в Нью–Йорк и похоронить. Этим занялся один из новых друзей Федотова, Зубов, не знавший основных фактов биографии Георгия Петровича. Комнатка, где ютился профессор, при теологическом институте (имеется в виду Свято–Владимирская академия. —С. Б.)оказалась запертою, а ключ застрял где–то в вещах покойного, между тем похоронное бюро настаивало на том, чтобы усопший был облачен в черную пару (как говорится, dignified), и местный друг Федотова, ничтоже сумняшеся, купил в магазине готового платья новенький темный костюм для покойного. По американскому обычаю ему подкрасили щеки и губы, в гробу, посредине собора (на Ист Второй улице), Федотов полулежал, как–то неосновательно, почти порхал. Я знал, что за последнюю четверть века Георгий Петрович ни разу не обзавелся новым платьем по мерке. И было больно смотреть на этот добротный пиджак, в котором его собирались хоронить»55.

6

Первый том собрания сочинений Георгия Петровича Федотова выходит в 1996 году, когда России следовало бы отмечать 110–летие со дня рождения выдающегося русского мыслителя. Настоящее прочтение его наследия еще впереди — выздоравливающая Россия не раз будет обращаться к его книгам и статьям. В 1950 году, за год до смерти, Федотов опубликовал в нью–йоркском журнале «Народная правда» статью «Республика Святой Софии». Эта работа — своеобразное завещание Федотова сегодняшней России: «История судила победу другой традиции в русской церкви и государстве. Москва стала преемницей одновременно и Византии и Золотой Орды, и самодержавие царей — не только политическим фактом, но и религиозной доктриной, для многих почти догматом. Но когда история покончила с этим фактом, пора вспомнить о существовании иного крупного факта и иной доктрины в том же самом русском православии. В этой традиции могут почерпать свое вдохновение православные сторонники демократической России… Всякая теократия таит в себе опасность насилия над совестью меньшинства. Раздельное, хоть и дружеское, сосуществование церкви и государства является лучшим решением для сегодняшнего дня. Но, оглядываясь в прошлое, нельзя не признать, что в пределах восточно–православного мира Новгород нашел лучшее разрешение вечно волнующего вопроса об отношениях между церковью и государством»56.

В конце тома прилагается примерный план собрания сочинений Г. П. Федотова. Составители и издатели вполне отдают себе отчет, насколько трудным делом является осуществление этого проекта. И все же, несмотря на множество трудностей, мы рассчитываем, что когда–нибудь удастся осуществить издание собрания сочинений. Данный том был подготовлен во многом благодаря усилиям кандидата философских наук М. Г. Галахтина, который первым в России защитил диссертацию, посвященную творчеству Г. П. Федотова. Вдохновителями предпринятого издания были ныне покойные — профессор–протопресвитер Иоанн Мейендорф и протоиерей Александр Мень. Немалую помощь в издании оказал один из издателей трудов Г. П. Федотова — протоиерей Михаил Аксенов–Меерсон, живущий ныне в США. Финансовая помощь была оказана американским фондом RBR (Religion books for Russia) и лично главой этого фонда — Софьей Сергеевной Куломзиной. Немалая поддержка была оказана и представителем этого фонда в России — Еленой Дорман. Приношу благодарность саратовскому журналисту и краеведу Сергею Эдуардовичу Лукину, предоставившему для данного издания редкие фотографии Федотова из саратовских архивов. Основой для биографического очерка послужила работа вдовы Георгия Петровича — Елены Николаевны, опубликованная в 1967 году и предварявшая сборник статей Г. П. Федотова «Лицо России», изданный в Париже благодаря усилиям Н. А. Струве.

Сергей Бычков