1882

Поскольку в английском языке нет слова, соответствующего немецкомуMarchen[35](«сказка»), мы вынуждены употреблять словоfairytale[36], несмотря на то, что о фэйри в сказке может вообще не идти речи. Однако,при крайней необходимости,в оправдание этому мож­но привести старое употребление словаfairy- по крайней мере, Спенсером.

Если бы меня спросили, что такое сказка, я бы ответил:«Прочитайте "Ундину": это и есть сказка; а потом прочитайте еще вот это и вот это, и тогда вы поймете, что та­кое сказка».Если бы даже после этого меня все-таки попросили описатьсказкуподробнее или дать ей определение, я ответил бы, что это то же самое, что дать описание абстрактного человеческого лица или определить, из чего состоит человек. Сказка - это просто сказка, как лицо - это просто лицо; и из всех сказок, которые я знаю, «Ундина» кажется мне самой пре­красной.

Многие из тех, кто не осмеливается дать определениечеловека,тем не менее, готовы высказаться относительно того, каким должен быть человек; но по отношению к сказке я не решусь даже на это, так как долгие годы моей работы в этом направлении являют лишь убо­гие примеры или иллюстрации моего теперь уже более зрелого суждения. Я скажу лишь не­сколько слов о том, как следует правильно читать такие сказки, которые мне хотелось бы пи­сать или читать.

Некоторые мыслители почувствовали бы себя довольно стесненно, если бы им разре­шили пользоваться только формами, существующими в природе, и ограничили их фантазию законами чувственного мира. Тем не менее, не следует думать, что они ищут свободы от за­кона. Ничто беззаконное не может привести ни малейшего оправдания своему существова­нию и обладает, в лучшем случае, лишь видимостью жизни.

В естественном мире есть свои законы, и в них никто не должен вмешиваться - ни в том, что касается внешнего вида, ни в вопросах пользы и употребления. Однако человек во­лен предложить другие законы и, при желании, придумать собственный маленький мир с его собственными законами, ибо в нас есть нечто такое, что с удовольствием изобретает новые формы - пожалуй, так мы ближе всего подходим к сотворению. Когда эти формы по-новому воплощают старые истины, мы называем их плодами воображения; когда же речь идет о простых выдумках, какими бы прелестными они ни были, я назвал бы их работой фантазии; но и в том, и в другом случае дело не обходится без усердного участия Закона.

Далее высшим законом придуманного мира становится необходимость гармонии меж­ду законами, лежащими в его основе, и в процессе сотворения этого мира его создатель сам должен придерживаться этих законов. Как только он забывает об одном из них, его история, по ее собственным канонам, становится невероятной. Чтобы продержаться хоть минуту в во­ображаемом мире, мы должны видеть соблюдение законов, определяющих его существова­ние. Если законы этого мира нарушаются, мы тут же из него выпадаем.

Как только закон исчезает, наше воображение, совершенно необходимое даже для са­мого мимолетного подчинения воображению другого человека, тут же отказывается рабо­тать. Представьте себе, что миниатюрные обитатели какого-нибудь беспечного края Вол­шебной страны вдруг заговорят на кокни или на гасконском диалекте! Любая сказка, как бы дивно она ни начиналась, тут же ниспадет до уровня бурлеска, наименее достойной из всех литературных форм. Выдумка может быть глупой или умной, но если ее автор не придержи­вается ее внутренних законов или допускает, чтобы эти законы конфликтовали друг с дру­гом, он как создатель противоречит сам себе, и его нельзя назвать художником. Он не умеет привести в гармонию свои инструменты или настраивает их на разный лад.

Разум человека - это произведение живого Закона; он думает в соответствии с зако­ном, пребывает посреди закона и растет благодаря ему; поэтому лишь в согласии с законом он может дать сколь-нибудь реальные плоды. Бывает, что человеку в голову приходят несо­гласованные, негармоничные идеи, но воспользуйся он ими, как его работа тут же утратит живость и остроту, и он бросит ее из-за простого отсутствия интереса. Красота может вырас­ти только на почве закона; Истину же можно облечь только в красоту, так что Воображение, если угодно, - это портной, что выкраивает для нее подобающие одеяния, а Фантазия - его подмастерье, который сшивает отдельные части или, может быть, всего лишь обметывает петли. Повинуясь закону, мастер трудится подобно своему Творцу; пренебрегая законом, он становится глупцом, который, беспорядочно свалив камни в кучу, называет эту кучу церко­вью.

В нравственном мире все иначе: здесь человек волен придумывать новые формы и свободно использовать для этого свое воображение, но изобретать что-то свое ему запреще­но. Он не должен, ни для какой цели, перевертывать нравственные законы с ног на голову. Ему нельзя вмешиваться в отношения живых душ. Человек должен соблюдать законы духа равно как в этом мире, так и в любом другом, который выдумал сам. Нет ничего дурного в том, чтобы придумать мир, где вместо силы притяжения действовала бы сила отталкивания; однако было бы безнравственно написать сказку, где добрый герой все время совершал бы скверные поступки, а злой герой поступал бы хорошо: сама мысль об этом является абсо­лютным беззаконием. В физическом мире человек волен изобретать; в мире нравственном он должен повиноваться - и приносить с собой законы нравственности в любой выдуманный им мир.

«Вы говорите так, будто сказки - это нечто важное; неужели у нее обязательно должен быть смысл?»

У любой сказки непременно есть хоть какой-нибудь да смысл; если в ней соблюдены пропорции и гармония, она обретает жизненность, а жизненность - это истина. Может быть, красота в ней очевиднее истины, но без истины красоты не бывает, и такая сказка не прине­сет радости. Однако любой читатель, чувствующий сказку сердцем, увидит в ней тот смысл, который соответствует его собственной натуре и развитию; один прочтет одно, а другой - другое.

«Но тогда как мне увериться, что я вижу в вашей сказке то, что заложили в нее вы, а не придаю ей свой собственный смысл?»

А зачем вам в этом уверяться? Может быть, даже и лучше, что вы придадите ей свое собственное значение! Может быть, это будет лучшим, высшим применением вашего интел­лекта, чем простое чтение того, что имел в виду я: ведь ваш смысл может оказаться лучше и выше моего.

«А если мой ребенок спросит, что значит эта сказка? Что мне ему ответить?»

Если вы не знаете, что она значит, легче всего будет просто в этом признаться. Если же вы видите в ней смысл, то как раз о нем и говорите своему ребенку. Подлинное произведе­ние искусства всегда заключает в себе множество смыслов; чем истиннее его искусство, тем больше у него значений. С другой стороны, если мой рисунок так далек от произведения ис­кусства, что его непременно нужно подписать «Это лошадь», то какая разница, виден ли его смысл вам самому или вашему ребенку? Его цель - не столько в том, чтобы передать вам не­кий смысл, нежели в том, чтобы разбудить, вызвать этот смысл в вас. Если рисунок не будит в вас даже интереса, отбросьте его в сторону. Может быть, смысл в нем и есть, но он не для вас. Если же, увидев лошадь, вы ее не узнали, подпись особо вам не поможет. В любом слу­чае, задача художника - вовсе не в том, чтобы преподавать зоологию.

Только вряд ли дети начнут расспрашивать вас о смысле сказки. Они найдут в ней то, что способны найти; дать им больше было бы чересчур. Что касается меня, я пишу не для детей, а для тех, кто подобен ребенку - будь ему пять лет, пятьдесят или семьдесят пять.

Сказка - это не аллегория. Аллегория может в ней присутствовать, но это не аллего­рия. Только очень большой художник сумеет, в любом жанре, произвести на свет строгую аллегорию, которая не утомляла бы дух. Третьего тут не дано: это будет либо подлинное ма­стерство, либо мутная тягомотина».

Сказка, подобно бабочке или пчеле, собирает себе пищу отовсюду, садясь на каждый полезный цветок и не портя при этом ни одного из них. По-моему, настоящая сказка очень похожа на сонату. Все мы знаем, что сонате присуще какое-то значение, и если собеседники умеют выражаться с уместной долей неопределенности и выбирать достаточно нестрогие метафоры, в обсуждении этого значения они смогут достичь ощущения более или менее об­щего согласия. Однако если попросить двоих или троих из них сесть по отдельности и напи­сать, что значит для них эта самая соната, насколько четкими определенными будут их идеи? Вряд ли они окажутся очень определенными - но и этой малой определенности будет боль­ше, чем достаточно. Мы увидим, что соната пробудила в людях сходные или даже одинако­вые чувства, но, скорее всего, мысли у всех будут совершенно разные. Значит ли это, что со­ната не достигла своей цели? Должна ли она передавать что-то определенное, что-то, что можно отследить умозрительно, и следует ли нам требовать от нее этого?

«Но слова - это не музыка; ведь у слов есть значение, и они употребляются так, что­бы нести в себе четкий смысл!»

На самом деле, слова довольно редко несут в себе то четкое значение, в каком их упо­требили! И даже если с их помощью действительно можно точно передать то или иное зна­чение, отсюда вовсе не следует, что кроме этого значения они не могут заключать в себе ни­чего другого. Слова - это живые сущности, которыми можно пользоваться по-разному и с разными целями. Они способны передать научный факт или отбросить тень мечты ребенка на сердце его матери. Их можно складывать вместе, как кусочки мозаики, а можно и аранжи­ровать, как ноты на нотном стане. Неужели заключенная в словах музыкальность ничего не значит? Действительно, она мало способствует четкости их значения: но неужели из -за этого ее нужно просто отбросить? У слов есть длина, ширина и контур: неужели все это никак не влияет на их глубину? Неужели их функция всегда состоит в том, чтобы описывать, а не производить впечатление? Неужели они пригодны лишь для того, чтобы выражать опреде­ленности, и ни для чего другого? Ребенок может заплакать из-за чего-то совершенно неопре­деленного: так неужели мать не найдет способа утешить его в этом смутном горе? Ведь даже нечто с размытым контуром может обладать насыщенным цветом. Сказка, соната, надвига­ющаяся гроза, бесконечная ночь охватывают нас и уносят, сбивая с ног: неужели мы тут же начинаем сопротивляться и спрашивать, откуда у них такая сила и куда они нас несут? Закон каждой из них - в разуме ее автора; у одного человека этот закон вызывает одни чувства, у другого - другой. Для одного соната - это мир благоухания и красоты; для другого -всего лишь приятное умиротворение. Для одного столкновение грозовых туч - это дикая пляска, в сердце которой таится ужас; для другого - это величественное шествие небесного воинства, дорогу которому указывает идущая посреди него Истина, пока еще сдерживающая Свой глас. Самые мощные силы лежат в сферах неосознаваемого.

И это еще не все. Лучшее, что мы можем сделать для своего ближнего - помимо того, чтобы пробудить его совесть, - это не столько дать ему пищу для разума, сколько разбудить то, что уже в нем есть; или, скажем, заставить его думать самостоятельно. Самое лучшее, что делает для нас Природа, это приводить нас в такие состояния и настроения, при которых у нас возникают воистину важные мысли. Неужели тот или иной аспект природы всегда вызы­вает у людей одну и ту же мысль? Неужели она когда-нибудь наводит нас на одну, четко определенную идею? Неужели она заставляет разных людей, оказавшихся в одно и то же время в одном и том же месте, думать об одном и том же? И неужели мы станем ругать ее за эту неопределенность? Неужели нам мало того, что она пробуждает нечто более глубокое, чем умозрительное понимание, - а именно: силу, лежащую в основе мысли? Разве она не за­ставляет работать наши чувства - а значит, и мысли? Неужели было бы лучше, если бы она всегда делала это одинаково, а не по-разному? Природа создает настроение, наводит нас на мысли: к тому же призваны и соната, и сказка.

«Но тогда любой сможет увидеть в ваших произведениях все, что ему заблагорассу­дится, даже то, чего вы вовсе не имели в виду!»

Не все, что ему заблагорассудится, а то, на что он способен. Если сердце его лживо, он увидит злое даже в самом лучшем; и нам не стоит прислушиваться к его мнению о произве­дениях искусства. Человек с верным сердцем увидит истинное; и какая разница, вкладывал я это истинное в свою сказку или нет? Оно там есть, даже если это случилось помимо моего намерения! Разница между произведениями Бога и человека состоит в том, что Божьи творе­ния не могут нести в себе больше смысла, чем в них вложено, в то время как в человеческих творениях непременно будет больше смысла, чем предполагал сам художник. Ибо во всем, что создал Бог, заложено множество слоев восходящей значимости; к тому же Он выражает одну и ту же мысль во все более и более высоких видах этой мысли: в распоряжении челове­ка оказываются одни лишь Божьи творения, Его воплощенные мысли, и только их он может изменять и приспосабливать для своих целей, для выражения своих мыслей. Вот почему по­мимо воли автора его слова и образы образуют в чужом разуме такие сочетания, которые сам он не предвидел: ведь с каждой мыслью связано великое множество других мыслей, с каж­дым образом - великое множество ассоциаций, и каждый символ намекает на великое мно­жество фактов. Даже сам автор может открыть непредвиденную истину в том, что написал; ведь в момент творения он имел дело с вещами, источником которых были мысли, намного превосходящие его собственные.

«Но ведь вы сами можете объяснить свой замысел, если вас о нем спросят?»

Я повторю то, что уже говорил: если я не смог как следует нарисовать лошадь, то не стану подписывать «ЭТО ЛОШАДЬ» под своей неразумной попыткой ее изобразить. Любой ключ к сказочно-мифопоэтическому произведению был бы такой же - или почти такой же - нелепостью. Сказка существует не для того, чтобы прятать истину, а для того, чтобы ее пока­зывать; если она ничего не показывает вам в окно, незачем открывать ей дверь; пусть остает­ся на улице. Просить меня разъяснить вам смысл это все равно, что сказать: «Ах, розы! Или вы сварите их в кипятке, или они нам не нужны!» Может, мои сказки не похожи на розы, но варить их в кипятке я не стану. Пока моя собака способна гавкать, я не стану гавкать вместо нее.

Если цель автора - в чем-то убедить читателя логически, он должен приложить все усилия разума и логики не только для того, чтобы его поняли, но и для того, чтобы ибежать возможного недопонимания. Если же цель его - исподволь затронуть сердце, пробудить во­ображение, то пусть он играет душам своих читателей, как ветер играет на струнах эоловой арфы. Если в моем читателе таится музыка, я был бы рад разбудить ее. Пусть моя сказка бу­дет светлячком, который то сияет, то гаснет, но готов вспыхнуть снова и снова. Оказавшись в недоброй руке, она превратится в жалкого уродца, не способного ни вспыхивать, ни летать.

Что касается музыки, то, по-моему, лучше не раскладывать ее на смыслы всеми силами разума, а посидеть молча и позволить ей воздействовать на ту часть нашего существа, ради которой она существует. Сколько всего драгоценного мы портим своей интеллектуальной алчностью! Любой, кто хочет быть человеком, но не желает быть ребенком, непременно - помимо собственной воли - мельчает и правращается в карлика. Правда, утешение ему не понадобится, ведь он непременно будет воображать себя настоящим великаном.

Если от какой-либо из мелодий моей «нескладной музыки»[37]глаза ребенка вспыхнут и засияют, а глаза его матери на минутку затуманятся, все мои труды не пропали даром.