Христианство в первые века

«Христианство и рабство в первые века церкви», «Христианская церковь в Римской империи в первые два века (до 170 г.)», «Гонения на христиан в Римской империи в первые два века (до 170 г.)», «Взаимообщение в христианском мире в первые три века» — работы Александра Лопухина, автора знаменитой Толковой Библии по истории христианства в его первые века. В работе о рабстве Лопухин показывает, что Церковь была альтернативной рабовладельческой империи политией, внутри которой было де факто отменено рабство.

Христианство появляется в эпоху наибольшего метастазирования рабовладения:

«В начале нашей эры рабство достигло высшей степени своего развития. Войны, посредством которых Рим подчинил себе страны вокруг Средиземного моря, не только отдали в руки победителей массы военнопленных, которые через это самое по большей части поступали в пожизненное и наследственное рабство, но они вместе с тем сделали и торговлю рабами чрезвычайно выгодным занятием. ... о конца дохристианского времени тело и жизнь раба безусловно находились во власти господина. ... господин по всякому любому поводу и всяким способом мог умертвить своего раба, решительно не давая никому отчета в этом. ... Раб считался отнюдь не личностью, а вещью, частью инвентаря.»

Между тем уже Тора, пишет автор Толковой Библии, пыталась гуманизировать рабовладельческое общество; моисеево законодательство

«не только отличалось самыми возвышенными взглядами на отношения людей между собою вообще и господ к рабам в частности, но простирало гуманность даже и на животных, предписывая миловать и скот.»

Христианство произвело переворот в отношении рабства:

«рабство, которое христианство нашло существующим в качестве непременного составного элемента в каждом семействе, должно было неизбежно испытать на себе переворот. И этот переворот совершился именно под непреодолимым влиянием этого нового христианского духа.»

Собственно само христианство распространялось в значительной степени среди рабов:

«Проповедники христианства с самого начала имели много поводов заниматься вопросом о рабах, потому что значительную часть своих членов первоначальные церкви получали именно из сословия рабов. Языческие противники христианства открыто смеялись, что христианство находит себе приверженцев почти только среди рабов и необразованных ремесленников, среди старых женщин и неразумных детей. ... большое множество рабов в христианских общинах в первом и втором столетиях, делавшее христианство презренным в глазах язычников, служит именно сильнейшим доказательством того, что христиане того времени ревностно старались склонять рабов к своей вере. Если они считали душу раба не менее достойной священнейших благ своей церкви и не менее способною к высочайшим задачам, чем и душу знатных людей, то этим самым не только теоретически, но и практически ниспровергался старый языческий взгляд на раба, как на существо низшего рода. ... Уже этим одним то, что Евангелие проповедовало рабам и свободным, существенно отличалось от всего того, что когда-то говорили в этом роде языческие философы, особенно стоической школы. ... Там, где получает значение заповедь о такой любви, которая с особенным предпочтением склоняется к низшим и угнетенным, там, конечно, лучше поставленные люди не предоставят обездоленным заботиться о самих себе, а должны, насколько это для них возможно, подать им руку помощи, чтобы облегчить им «иго», и где оно угрожает сделаться для них пагубным, совсем снять его с них. И это древняя церковь столь же верно исполняла в отношении к рабам, как и в отношении к бедным.»

Церковь, наконец, создала целый комплекс практик в векторе помощи рабам и фактической отмены рабства:

«Вменялось в обязательное дело любви для общин выкупать христианских рабов, которые оказывались в бедственном положении, а также и пленных, которые через это самое поступали в рабство. Уже в язычестве нередко случалось, что господин еще при своей жизни из личного побуждения давал свободу некоторым рабам, но у христиан это считалось делом благочестивым, как своего рода богослужебный акт, который совершался во время общественного богослужения. Когда Константин Великий признал законную силу за освобождением рабов, совершенным перед епископом и общиной, то этим он не создавал чего-нибудь нового, а подтвердил только церковную практику, которая доказывает, что церковь, как корпорация, уже издавна имела и осуществляла потребность уменьшать число рабов и благо личной свободы предоставлять возможно большему числу людей или даже всем. Нельзя, конечно, численно определить тех блистательных результатов, каких достигла церковь своей борьбой против театра и амфитеатра, равно как и против всех тех народных увеселений и предприятий, при которых приносились в жертву жизнь и честь рабов, как и против ростовщичества и выбрасывания детей, которые в те века были весьма обильным источником рабства.

Еще яснее становится отмена рабского состояния среди самой церкви. В ней не только языческие воззрения на рабство были отвергнуты, но водворились такие нравы в христианской жизни, и установился такой порядок, по которым рабам в христианском обществе отводилось достойное людей положение. ... Против продажи рабов христианские учители не восставали не потому, чтобы они считали такую продажу делом позволительным, а просто потому, что такой продажи вообще не существовало среди христиан. ... Все церковные должности до сана епископа были открыты и для рабов. ...

Не пустой фразой, а глубоко проникшей в общественную жизнь истиной было то, что некогда сказал величайший учитель восточной церкви: «Церковь не знает различия между рабами и господами». Не было также пустой риторикой, когда Лактанций, этот христианский Цицерон, живший в конце периода гонений, на вопрос, неужели у христиан нет никаких различий между богатыми и бедными, между рабами и свободными, смело отвечал: «нет», и когда он же утверждал, что христиане своих рабов и своих бедняков как называют братьями в духе и сослужителями в вере, так равно и смотрят на них и обращаются с ними. Таково было церковное правило, которое по тогдашнему положению церкви имело несравненно большее влияние на общественную жизнь членов церкви, чем могли когда-нибудь иметь государственные законы. ...

Златоуст прямо проповедовал, что рабство есть создание алчности и неблагородных умыслов, есть наказание за грех, от которого пришел искупить Христос. В своей совести все уже признавали глубокую силу испорченности, которой рабство того времени подвергало все общество. «Откуда происходит все зло», жаловался тот же Златоуст, «что мы не заботимся о наших домочадцах, но презрение к ним оправдываем словами: ведь это раб, ведь это рабыня, между тем как мы постоянно слышим, что во Христе нет ни раба, ни свободного»?»

Чрезвычайно интересно как Лопухин рисует «симфонию» Церкви и Империи:

«нужно принять во внимание те отношения, в которые тогда стали между собой церковь и государство. Между ними извне, конечно, водворился мир, но этот мир далеко не был совершенным. На место почтительного отношения древнейших христиан к языческой власти со времени Константина даже у людей с благороднейшей душой и сильным характером наступила горькая раздражительность. В то время, как одни, восторгаясь славой христианской империи или лично испытав на себе придворное благоволение, говорили, что наступило тысячелетнее царство, другие скоро, особенно во время смут, производившихся разными ересями, стали видеть в том или другом христианском императоре предтечу антихриста. ... Даже и в тех отношениях, в которых церковь осталась неумолимой противницей учреждений, сохранившихся от языческих времен государства, ее требованиям давалось лишь неполное удовлетворение и во всяком случае не такое, которое бы постепенно усиливало ее влияние в обществе. Именно с того времени как императоры сделались христианами, представители церкви все чаще и мучительнее стали чувствовать всю глубину различия между «внешними законами», т. е., государственными законами, и господствующим в церкви законом Божиим.»

Итак «христианизированная Империя» оказалась ложным путем христианизации реальной жизни. Однако, были иные пути:

«Церковь могла сделать, по крайней мере, попытку разрешения вопроса о рабах в ее собственной внутренней жизни ... Обязанность физического труда и самоуслужения можно было довести до такой степени, что христианин перестал бы более нуждаться в рабах. Но вместе с этим церкви пришлось бы отменить и всякое видимое различие в области имущественного владения, как и всякие различия в призваниях; потому что различия эти всегда неизбежно стали бы опять создавать то самое неравенство между господами и рабами, которое древность знала только в форме рабства. Вся церковь должна бы была превратиться в один монастырь, в котором никто не имел бы личного имущества и никто не мог бы пользоваться правом без собственноручной работы есть свой хлеб и всецело отдаваться благочестию или наукам. И действительно, соединение физического труда и равного соподчинения всех одним и тем же правилам в древнейшем монашестве и было попыткой установить другое, на христианских идеях основанное общество – на место того старого общества, в котором всегда оставались непримиренными противоположности богатства и бедности, труда и наслаждения, свободы и услужения.»

Резюме: рабство с точки зрения христианства с самого его (христианства) начала понималось как зло некоторым радикальным, духовным образом преодоленное той новой жизнью, что оно (христианство) привнесло в мир. Церковь была альтернативным социально-экономически-политическим пространством, где фактически — в ряде конкретных практик — рабство было отменено. Однако эту фактическую отмену рабства оказалось не возможным провести государственно: в первые века поскольку государство преследовало Церковь, а после т. н. «христианизации» государства — по выяснившейся несовместимости государства и Церкви.