Сочинения

т. е. ясное изображение того, что на этом свете и во всех предметах его нет ничего, кроме суеты и заблуждения, сомнений и горестей, призрака и обмана, тоски и бедствий и, наконец, досады и отчаяния; но тот, кто остается дома в сердце своем и запирается с одним господом Богом, приходит к истинному и полному успокоению ума и к радости

1. Каждое существо, даже неразумное от природы, приспособлено к тому, чтобы наслаждаться приятными и полезными для себя вещами и иметь влечение к ним; тем более к этому стремится и человек, в котором такую наклонность к доброму, полезному возбуждает разумная, присущая ему сила; да и не только возбуждает, но и направляет его к тому, чтобы он выбирал себе преимущественно то, что более кажется добрым, приятным и полезным, и с большей охотой добивался этого. Отсюда–то давно уже возник вопрос между мудрецами, где и в чем могло бы заключаться высшее благо (summum bonum), на котором могло бы остановиться человеческое стремление, т. е. достигнувши которого, человек мог бы и должен бы был успокоиться своей мыслью, не имея уже к чему стремиться[4].

2. Если бы мы захотели обратить на это внимание, то нашли бы, что этот вопрос и заботливое отыскание решения его были и есть не только между философами, но и вообще каждого человека мысль направлена туда же, где и как достигнуть самого полного утешения. И дознано, что все почти люди, отрешившись от самих себя, ищут, чем бы успокоить и утешить свою мысль в свете и его предметах: один видит это в богатстве и состоянии, другой — в роскоши и удовольствиях, третий — в славе и уважении, четвертый — в мудрости и знании, пятый — в веселом товариществе и т. д.; и вот в результате все гонятся за внешними предметами, ища в них блага для себя.

3. Но что оно там не находится — свидетель тому самый мудрейший из людей,Соломон,который, также в поисках покоя для своего разума, пройдя и обозрев весь свет, в конце концов сознался: «И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые творятся под солнцем, ибо все суета и томление духа». Достигнув впоследствии истинного спокойствия ума (Еккл 2, 17), он объявил, что последнее заключается в том, чтобы человек, предоставив свету идти своим путем, искал для себя самого Господа Бога, его боялся и его заповеди соблюдал, ибо говорит Писание: «От него единого все зависит» (Еккл 12, 13). Подобным же образом и Давид убедился, что счастливейший человек тот, кто, закрывши глаза на свет и оставив мысль о нем, держится только Бога, считая его вечным своим уделом, пребывает с ним в сердце своем (Пс 73).

4. Да будет восхвалено милосердие Божие, которое и мне открыло мои глаза, научив познавать разнообразную суету сего великого света и мелкое обольщение, всюду скрывающееся под внешним блеском, научив не здесь искать покоя и беспечности мысли. Желая представить себе это яснее, воочию, а равно и показать другим, я задумал предпринять путешествие, или странствие по свету, посмотреть, где находятся и какие существуют полезные вещи, а то и ознакомиться с ними; и, наконец, я нашел утешение, к которому стремился и которого бесполезно искал в свете; все это я рассказал в настоящем своем сочинении. Насколько удачно — это не мое дело; дай только Бог, чтобы с пользой для себя и ближних моих.

5. Не басня то, читатель, что ты будешь читать, хотя и имеет сходство с басней; нет, все это правда; вникнув в нее, ты сам поймешь это, в особенности если ты мало–мальски знаком с моей жизнью и приключениями, потому что я расписывал красками большей частью случаи собственной жизни, с которыми встречался в продолжение немногих лет своего земного существования; иное видел и у других или имел сведения. Сознаюсь, что не всего еще коснулся, отчасти из стыда, отчасти потому, что не знал, принесло ли бы это пользу другим.

6. Провожатых моих и каждого, кто блуждает в свете, — двое: дерзание ума, осматривающего все, и старая привычка к вещам, дающая вид истины прельщениям света. Если пойдешь за ними с разумностью, то, кто бы ты ни был, увидишь, как и я, несчастные смятения своего поколения, а если тебе будет казаться наоборот, то знай, что на твой нос насажены очки обычного заблуждения, через которые ты видишь все неправильно.

7. Что касается представления исполненной радости картины сердец, посвященных Богу, то оно больше основано на теории, так как трудно найти все у каждого избранного. Тем не менее у Господа Бога нет недостатка и в таких очистившихся душах, и каждый истинно благочестивый, читая это, должен стремиться настойчиво к такому совершенству. Будь счастлив, милый христианин, и пусть путеводитель Света, Дух святой, укажет тебе лучше, чем я могу, и суету мира, и славу избранных, соединенных с Богом сердец, утешение и радость.

Аминь.

1. Начав приходить в такой возраст, в котором ум человеческий понемногу осознаёт разницу между добром и злом, увидел я среди людей различные сословия, положения, профессии, труды и предприятия, которыми они занимаются, и у меня явилось непреодолимое влечение подумать хорошенько о том, к какой группе людей примкнуть и как провести свою жизнь.

2. О чем много и часто размышлял я и советовался со своим разумом, на том и остановилось мое внимание, а именно: выбрать себе такой образ жизни, в котором было бы по возможности меньше забот и беспокойства, а возможно больше удобств, покоя и отрады.

3. Однако нелегким оказалось узнать, какой именно род занятий надо мне выбрать; с кем об этом хорошенько посоветоваться, я не знал, да, по правде сказать, и не хотел советоваться, так как уверен был, что каждый станет хвалить свое. Сам же, без посторонней помощи, поспешно взяться за какое–нибудь дело не смел, боясь ошибиться.

4. Признаюсь, я начал потихоньку приниматься за одно, за другое, за третье, но все тотчас же оставлял, потому что в каждой вещи замечал и трудность, и ничтожность ее, на мой взгляд. С одной стороны, я боялся, чтобы моя неустойчивость не принесла мне вреда, и в то же время не знал, что предпринять.

5. После мучений и колебаний душой я пришел к тому заключению, что прежде всего нужно посмотреть все человеческие дела, все, что есть их под солнцем, и, сравнив разумно одно с другим, выбрать себе положение и затем привести свои дела в такой порядок, чтобы наслаждаться спокойной жизнью на свете. Чем больше думал я об этом, тем больше нравился мне такой путь[5].

1. Вышел я из дому и стал оглядываться по сторонам, раздумывая, откуда и как начать. Вдруг, и сам не знаю откуда, взялся передо мной человек, с твердой поступью, осмысленным взором и быстрой речью, так что казалось, будто ноги, глаза, язык — все у него вращалось на пружинах. Подвинувшись ко мне, он стал допытываться, откуда я пришел и куда намерен идти. Я сказал ему, что вышел из своего дома с намерением совершить путешествие по свету и кое–что испробовать.

2. Похвалив меня за это, он спросил: «А где же твой проводник, есть ли он у тебя?» — «Нет у меня никого, — ответил я: — доверяюсь Богу и своим глазам, думая, что они не обманут меня». — «Да так ты ничего не узнаешь, — сказал он. — Слыхал ли ты когда–нибудь о Критском лабиринте?» — «Слышал кое–что». — «Чудо света был — это было здание с таким огромным количеством комнат, перегородок, коридоров, что попавший туда без провожатого вечно метался то туда, то сюда и никогда не мог выйти из него. То было ничтожество в сравнении с тем, как устроен лабиринт света, особенно в настоящее время. Не советую тебе одному идти туда, поверь мне, опытному в этом».

3. «А где же мне взять такого провожатого?» — спросил я. Он мне в ответ на это: «Я для того, чтобы тех людей, которые хотят посмотреть и испытать что–нибудь, провожать и указывать им, что где находится; поэтому–то я и вышел навстречу тебе». Удивился я и спросил: «А кто же ты такой, мой милый?» — «Имя моеВсевед,прозвищеВездесущ, —ответил он. — Я провожу через весь свет, смотрю во все его стороны, у каждого выпытываю его слова и дела, что есть явного, все вижу, что тайное — за всем слежу и наблюдаю, — одним словом, без меня ничто не может происходить: за всем присматривать — моя обязанность, и если ты пойдешь за мной, то поведу тебя во многие тайные места, куда без меня ты никогда не попал бы».

4. Услышав такие слова, я и сам обрадовался, что нашел такого провожатого, и стал просить, чтобы не почел за труд провести меня через свет. «Как другим рад служить в этом, так и тебе, — отвечал он и, взяв меня за руки, прибавил: — Пойдем». Пошли мы, а я и говорю: «С удовольствием теперь посмотрю, каков–то этот свет и есть ли в нем что–нибудь такое, на чем человек мог бы успокоиться». Услышав это, товарищ мой остановился и сказал: «Приятель! Идешь ли ты с той целью, чтобы хорошенько осмотреть наши вещи или чтобы рассудить о них по своему разуму, этого я не знаю, только останется ли этим довольна ее милость, королевна наша»?

5. «А кто это ваша королевна?» — спросил я. Он ответил мне: «Та, которая управляет всем светом и его делами, от конца в конец. Имя ей —Мудрость,хотя некоторые умники называют ее суетою. Поэтому я заранее предупреждаю тебя: когда мы будем ходить и осматривать там, не умничай, иначе попадешь в беду, и я вместе с тобой»[6].

1. Не успел он сказать об этом, как вдруг я заметил, что кто–то, и сам не знаю — мужчина или женщина[7](ибо как–то чудно было закрыто, а вокруг него образовался как бы туман), подойдя к нам, заговорил:«Вездесущ!куда ты спешишь с ним?» «Веду его в свет, — ответил последний: — намерен обозреть его».

2. «А что же без меня? Знаешь ведь, что твоя обязанность провожать, а моя — указывать, что где находится. Ведь ее милость королевна не желает, чтобы тот, кто по собственному желанию пошел в ее королевство, рассуждал о том, что видит и слышит, со своей точки зрения и мудрствовал о чем–нибудь; необходимо рассказать ему, что есть каждая вещь и для чего предназначена, и заставить его поверить этому».

3.Вездесущответил: «Неужели каждый столь дерзок, что наравне с прочими не может удовлетвориться нашими порядками. Ну, в таком случае, мне кажется, можно потребовать узду для него. Ладно, пойдем». Таким образом, то существо пристало к нам, и мы отправились.

4. Но я держу себе на уме: «Дай–то Бог, чтобы только не завели меня. Ведь они говорили о какой–то узде для меня» — и, обратившись к своему новому товарищу, сказал: «Приятель, не сердись на меня, хотелось бы узнать твое имя». Он ответил: «Я толмач королевны света,Мудрости,и имею от нее поручение научать, как должно понимать все в свете. Поэтому все, что принадлежит к истинной светской мудрости, я влагаю в ум и привожу его к веселью и доброму расположению; без меня и короли, и князья, и владыки, и все высокопоставленные лица страшно тосковали бы и печально проводили бы жизнь на свете».

5. Я на это сказал ему: «Счастье для меня, что Бог послал мне в проводники тебя, если только правда то, что ты говоришь. Я ведь для того отправился путешествовать в свет, чтобы найти, что в нем есть самого мирного и утешительного, а имея в качестве советника такого, как ты, я без труда выберу для себя что–нибудь». — «Не беспокойся об этом, — ответил он, — в нашем королевстве, конечно, ты увидишь все прекрасным, в порядке и мило устроенным и поймешь, что во всем можно вести себя послушным нашей королевне, но, правда, всегда одно призвание и занятие имеет перед другим более удобства и свободы. Изо всего можешь выбрать себе, что захочешь. Ну, вот все, что и как есть, я объяснил». — «Как же тебя зовут?» — спросил я. — «Имя мнеОбман».

1. Услышав это, я испугался, думая, что на грех взял его к себе в товарищи. «Первый (так беспокоила меня моя мысль) толковал о какой–то узде, затем этот назвал себяОбманом,королевною своею назвалСуету(хотя, может быть, неосторожно проговорился). Что бы это значило?»

2. И в то время, когда я, молча и потупив взоры, шел, вернее, как–то неохотно переступал ногами,Всеведобратился ко мне: «Что — на попятный двор?» Не успел я ответить ему что–нибудь, как он набросил мне на шею какую–то узду, удила которой попали мне в рот. А он прибавил: «Ну, с нею охотнее у меня пойдешь, куда хотел».

3. Поглядел я на эту узду и увидел, что она была сшита из ремня любопытства, а удила у нее были из железа упрямства в предприятиях; и понял я, что теперь пойду обозревать свет не так, как первоначально, — добровольно, но вследствие непостоянства и нерешимости ума меня потащут насильно.

4. Другой же провожатый со своей стороны повел такую речь: «А я дам тебе очки, через которые ты будешь глядеть на свет». И вдруг насадил мне на нос очки, взглянув через которые на свет я увидел перед собою все в другом виде.

5. Очки эти действительно имели такое свойство, как я потом неоднократно испытывал, что смотревшему сквозь них отдаленный предмет казался близким, а близкий — отдаленным, малый — большим, а большой — малым, скучный — веселым, а веселый — скучным, черный — белым, а белый — черным. «Недаром, — подумал я, — он называет себяОбманом,коли умеет делать такие очки и вставлять их людям».

6. Очки эти были сделаны, как я узнал потом, из стекла догадки, а рамки их из рога, который называется привычкою.

7. На мое счастье надел он мне их как–то криво, так что они не прилегали вплотную к глазам, и я, повернув голову и подняв глаза, мог глядеть на вещи совершенно естественно. Я обрадовался этому и подумал сам себе: «Хоть вы и замкнули мне рот и заслонили глаза, но я верю своему Богу, что не отнимете вы у меня разума и мысли. Пойду и посмотрю, что представляет из себя этот свет, на который по желанию госпожиСуетынужно смотреть через ее очки, а не собственными глазами».

1. В то время, когда я так размышлял, внезапно мы, ничуть не ведаю каким образом, очутились на какой–то очень высокой башне, так что мне показалось, будто мы находимся под облаками: взглянул я с нее вниз и увидел на земле какой–то город, на вид блестящий, красивый и очень обширный, но концы и границы его все–таки можно было обозреть со всех сторон. Этот город был построен круглым, защищен стенами и валами, а вместо рва была какая–то темная глубь, не имеющая, как мне казалось, ни берега, ни дна. Только над городом было светло, а дальше — за оградой все покрыто тьмою[8].

2. Самый город, как я заметил, был разделен на бесчисленное количество улиц, площадей, домов и построек больших и малых; везде было множество народа, словно муравейник кишел муравьями. У восточной стороны возвышались какие–то ворота, а от них шла улица к другим воротам, обращенным к западу; через эти вторые ворота можно было проникнуть в различные улицы города, из которых главных я насчитал шесть; все они шли от востока к западу, одна подле другой. Посередине их была как будто торговая площадь, очень округленная, дальше к западу стоял на скалистом холме какой–то высокий замок, на который очень часто смотрели все граждане.

3. Мой провожатый обратился ко мне с такими словами: «Ну, вот, милый путешественник, здесь тот свет, на который ты хотел посмотреть. Для того я повел тебя сначала на эту высоту, чтобы ты поглядел на него целиком и понял его устройство. Эти восточные ворота суть ворота жизни; через них проходят все, кто является на свет для жизни. Вторые ворота, ближайшие, суть ворота распутья; от них каждый обращается к тому или иному занятию, кому какой выпадет жребий.

4. Улицы же, которые ты видишь, суть различные состояния, сословия и специальности, к которым обращаются люди. Видишь — главных улиц шесть. В одной, к востоку, живет домашнее сословие: родители, дети и челядь, в соседней — ремесленники и все занимающиеся промышленностью, в третьей, ближайшей к площади, находится сословие ученых, занимающихся работою мысли. С другой стороны сословие духовенства, к которому люди прибегают для исполнения религии; затем сословие правителей и начальников света; ближе к западу — рыцарское сословие, занимающееся военными делами. Как все это искусно устроено! Одни производят всех, другие всех питают, одни учат всех, другие за всех молятся, одни судят всех и оберегают от беспорядков, другие воюют за всех, и таким образом все служат друг другу, и всё находится в равновесии.

5. Этот замок, который ты видишь на западе, есть Arx fortunae, замок счастья; в нем живут более властные люди, приобретая там богатства, роскошь и славу. Сюда сходятся люди из всех сословий и требуют, что им нужно; посередине же этой площади, как бы в центре всего, находится резиденция королевны светаМудрости».

6. Мне очень понравилось такое устройство, и я стал хвалить Бога, что искусно разделил сословия в свете. Одно только не понравилось мне. Эти улицы во многих местах казались как бы проломленными, так что одна вдавалась в другую; это, как мне показалось, могло служить причиною ошибок и заблуждений. К тому же, когдя я глядел на эту округленность света, то ясно чувствовал, что он двигался и вертелся, как в колесе, так что я боялся, чтобы не закружилась голова. Когда же я повел по нему глазами, по разным сторонам, то увидел, что все до мельчайших вещей суетилось, как в муравейнике; когда я напряг слух, то все было наполнено шумом, гиканьем, хохотом, свистом и криком.

7. Толмач мой,Обман,обратился ко мне: «Видишь, мой милый человек, как роскошен этот свет, как все в нем прекрасно, и это издалека лишь глядя на него; что ты потом скажешь, когда рассмотришь его с его роскошью по частям? Да кому же не мило быть на нем?» Я ответил: «Издали мне это нравится, не знаю, как потом будет». — «Как ни посмотри, все хорошо, — сказал он: — верь только; ну, пойдем дальше».

8.Вездесущостановил его: «Подожди еще, я ему укажу отсюда то место, куда мы потом уж не пойдем. Оглянись–ка назад, к западу. Видишь ли, как здесь у этих темных ворот что–то копошится и лезет сюда?» — «Вижу». — «Это люди, — ответил он мне, — вновь являются на свет (сами не зная, откуда), не зная еще, что они люди; поэтому–то и есть около них одна только тьма и ничего другого, кроме одного крика и слез. Но когда они идут этой улицей, то понемногу перед ними начинает светать, так что они доходят до этих ворот под нами. Пойдем, посмотрим, что здесь делается».

1. Сошли мы по какой–то темной лестнице вниз, и я заметил, что в этих воротах находится огромный зал, полный молодых людей; на правой стороне сидит строгий старец и держит в руке огромную медную чашу. Я видел, как подходили к нему все пришедшие из ворот жизни, и каждый, коснувшись этой чаши и вытащив из нее знак с какою–то надписью, сразу двигался в какую–нибудь улицу города. Один бежал с радостью и криком, другой шел с печалью и тоскою, оборачиваясь и озираясь.

2. Я подошел поближе и посмотрел на некоторые из этих знаков; один вытаскивал: «господствуй», другой — «служи», третий — «приказывай», четвертый — «повинуйся», пятый — «паши», шестой — «пиши», седьмой — «учись», восьмой — «копай», девятый — «суди», десятый — «воюй» и т. д. Я недоумевал, что бы это такое было.Всеведразъяснил мне: «Здесь распределяются занятия и работы, к чему кто способен на свете. Этот начальник над жребием называетсяСудьбою,каждый вступающий в свет должен взять от него, стало быть, соответствующее указание».

3. В это времяОбмандотронулся до меня с другой стороны, давая этим знать, что и я также должен вытащить жребий. Я попросил его не понуждать меня брать только одно что–нибудь (не посмотревши прежде), поручаться только слепому счастью, будь — что будет. Но мне было объявлено, что этого без ведома и дозволения господина начальника,Судьбы,нельзя устроить. Тогда, приблизившись к нему с покорностью, я объявил о своем намерении, что пришел с той целью, чтобы все осмотреть и выбрать себе то, что понравится.

4. Тот ответил: «Сын! видишь, что другие не делают этого, но берут то, что подано им или само попадется. Но если уж у тебя такое сильное желание, изволь». Написав жребий: «Speculare», т. е. наблюдай, или испытывай, подал его мне и отпустил меня.

1. Мой провожатый сказал: «Так как ты должен все осмотреть, то пойдем прежде всего на площадь». Повел меня. И вот я увидел бесчисленную толпу людей, словно туман. Сюда со всего света сошлись люди, всяких языков и народностей, всякого возраста, роста, пола, сословия, состояния и профессии. При первом взгляде на них я увидел между ними удивительную сумятицу, как бы в рою пчел, да еще гораздо удивительнее.

2. Одни ходили здесь, другие бегали, ездили, стояли, сидели, лежали, вставали, снова ложились, постоянно суетились; некоторые отделились от других, другие были в толпах, больших или меньших. Одежда и вид их были различны; некоторые были совершенно нагие; все со странными жестами. При встрече с кем–нибудь сейчас же начинались странные движения рук, рта, колен и другие, как будто люди сгибались друг перед другом и кланялись, вообще они проделывали различные жестикуляции. Мой толмач сказал мне: «Ты видишь здесь перед собой возвышенный род человеческий, одаренный разумом и бессмертный; в том, что он носит в себе образ и подобие бессмертного Бога, ты можешь убедиться по разнообразию бесконечных действий людей. Здесь, как в зеркале, ты увидишь достоинство рода, к коему принадлежишь».

3. Посмотрел я на них попристальнее и первым долгом заметил, что каждый, снуя в толпе среди других, носил маску на лице, отойдя же в сторону, где был один или между равными себе, снимал ее, а намереваясь идти в толпу, снова надевал. Я потихоньку спросил, что это означает. Толмач ответил: «Это, сын милый, человеческая осторожность, чтобы каждый человек не всего себя показывал, что он есть на самом деле. Сам для себя человек может быть таким, каков он и на самом деле, пред людьми же подобает показывать себя по–людски и свои действия маскировать». Тогда мне захотелось подробнее посмотреть, каковы люди без этой украшающей их маски.

4. Обратив на это внимание, я заметил, что все не только лицом, но и телом различно безобразны. Все подряд были в струпьях, опаршивленные или прокаженные, а, кроме того, один имел свиную голову, другой — собачьи зубы, воловьи рога, ослиные уши, глаза аспида и лисий хвост или волчьи когти, некоторых я заметил с высоко вытянутой павлиньей шеей, некоторых с торчащим хохлом удода, иных с лошадиными копытами и так далее, более же всего было похожих на обезьян. Я испугался и сказал: «Но я вижу все какие–то чудовища». — «Что ты, умник, говоришь — чудовища?! — сказал толмач и погрозил мне кулаком. — Посмотри–ка хорошенько сквозь очки и увидишь, что это люди». Некоторые из проходящих мимо услышали, что я назвал их чудовищами, и, остановившись, стали роптать на меня и гневаться. Тогда я понял, что здесь мудрствовать напрасно, и умолкнул, подумав себе: «Они хотели быть людьми, пусть их, а я что вижу, то вижу». Но я боялся, чтобы проводник мой прочнее не надвинул очки и не обманул меня, поэтому я и решил молчать и лучше молча смотреть на эти столь противные вещи, начало которых уже видел. Взглянул я снова и убедился, как некоторые умело обходились с этими масками, быстро снимая и надевая их, так что в одну минуту умели придать себе другую форму, где видели необходимость в этом. Тогда–то я начал понимать направление этого света, но молчал.

5. В то время, когда я осматривал их, услышал, что они говорят между собой разными языками, так что по большей части не понимают друг друга, не отвечают или отвечают не на то, о чем идет речь, притом каждый по–своему. В одном месте стояла целая толпа, все говорили о нужде, каждый о своей, и никто не слушал другого, хотя некоторые и толкались, и злились, желая быть выслушанными, но — увы! — этого не было: скорее, были ссоры и брань. Тогда я сказал: «Ради Бога, что мы, в Вавилоне, что ли? Здесь каждый свою песню тянет. Можно ли представить себе больший беспорядок?».

6. Мало кто здесь был без занятий; все были заняты какой–нибудь работой, но эти работы (чего я уж никогда не ожидал) были не больше, как детские забавы или бесполезные мучения. Некоторые собирали сор и делили его между собою; некоторые ворочались с каменьями или бревнами или на блоках таскали их куда–то вверх и оттуда снова спускали; некоторые копали землю и перевозили или переносили ее с места на место; остальные забавлялись колокольчиками, зеркальцами, пузырями, трещотками и другими игрушками, некоторые играли со своей тенью, меряя, гоняя и ловя ее. И все это делалось с таким усилием, что многие стонали и потели, некоторые падали в бессилии. Почти везде были какие–то чиновники, которые раздавали поручения людям и с великою заботой распределяли между ними эти вещи; иные слушали их с неменьшим усердием. Я с удивлением спросил: «Но неужели человек создан для того, чтобы остроту своего небесного разума тратить на такие глупые, безобразные вещи?» — «Что за глупости? — сказал толмач. — Разве ты не представляешь себе, словно в зеркале, как люди превозмогают все разумом. Один делает одно, другой — другое». — «Но все, — возразил я, — делают вещи бесполезные и не соответствующие столь славному их назначению». — «Не мудрствуй слишком, — сказал он снова, — ведь они еще не на небе, а на земле, и должны поэтому заниматься земными вещами. Видишь, как все у них в порядке».

7. Взглянув снова, я убедился, что ничего более беспорядочного нельзя придумать. Когда кто–нибудь уставал от занятий, другой приходил и вмешивался в его дело: из–за этого происходили ссоры, ругань и драки; потом они мирились и затем снова ссорились. Иногда за одну вещь хватались несколько человек, затем все бросали ее и каждый бежал в свою сторону. Те, кто находился под властью чиновников и надсмотрщиков, по необходимости стояли при том, что им было поручено, но и здесь я видел много беспорядка. Некоторые вырывались из ряда и удирали прочь, другие не повиновались начальникам, не желая делать так, как последние приказывали; иные брали палку и палкой выталкивали их; все это представляло страшный беспорядок. Во всяком случае, коли это хотели называть порядком, — я не посмел ничего возразить.

8. Увидел я также и другой беспорядок, слепоту и глупость. Вся эта площадь (как впоследствии и улицы) была полна ям, оврагов и каких–то трясин, а также каменьев и балок, лежавших наискось друг на друге, как попало, и другого хлама, однако никто ничего не отложил в сторону, не поправил, не привел в порядок, никто также не избегал и не обходил ничего; ходили словно во сне, и то один, то другой спотыкался, падал, ушибался или разбивался, так что сердце мое дрогнуло при виде этого. Никто из них не предостерегал другого, а, наоборот, когда кто падал, другие смеялись над ним. Заметив тогда бревно, или палку, или яму, на которые кто–нибудь слепо лез, я начал предостерегать их, но никто не обращал внимания на мои слова: одни смеялись, другие бранились, третьи хотели бить меня. Иной падал так, что уж больше не вставал, иной вставал и снова шел, и снова падал; у каждого было множество мозолей и синяков, но никто не обращал на это внимания, так что я не мог надивиться этой тупости, этой безбоязненности собственных ушибов и увечий; мало того, иной, если дотрагивались до него (видел я и это), быстро хватался за оружие и — в бой.

9. Заметил я также большую склонность к новизне и переменам в одежде, постройках, речи, походке. Иные, как я заметил, ничего другого не делали, кроме как переодевались, подражая все новой и новой моде, другие выдумывали новый способ постройки, а затем снова бросали; все брались то за одно, то за другое, и все оставляли, притом с какою–то неутомимостью. Если же кто от своей тяжести, с которой возился, умирал или опускал ее в бессилии, тотчас же собиралось несколько других человек, которые из–за нее дрались, бранились, ссорились, даже до удивления.

Не было из них ни одного, кто промолвил бы что–нибудь, сделал или построил бы без того, чтобы не высмеяли его, не осудили, не опровергнули. Иной и достиг чего–нибудь со значительным трудом и жертвами, с удовольствием любуясь этим, но тотчас же приходил другой, опрокидывал, портил и разрушал все, так что я не видел, чтобы хоть один человек на этом свете сделал что–нибудь такое, чего не испортил бы кто–либо другой. Некоторые, не дожидаясь никого, сами по себе быстро портили свое дело, так что я удивился этому безумному непостоянству и напрасной поспешности.

10. Также видел я, как многие ходили на высоких каблуках, некоторые сделали себе ходули (дабы, возвышаясь надо всеми, могли смотреть на все свысока) и в таком виде прохаживались. Но чем выше был кто, тем скорее сверзивался сам или другие подшибали ему ноги (из зависти, по моему мнению); этого никто не избежал; таким образом они делали из себя всеобщее посмешище. Таких примеров я видел много.

11. Равным образом видел я немало таких, которые носили зеркала и, в то время как разговаривали с другими или ссорились и дрались, или занимались делом, или расхаживали на этих ходулях, самодовольно смотрелись в них: то спереди, то сзади, то с боков осматривали себя и, перешептываясь насчет своей красоты, роста, походки и действий, подавали свои зеркала и другим, чтобы и те подивились на них.

12. В конце концов я увидел, что всюду между ними ходит смерть, вооруженная острой косой, луком и стрелами; она громким голосом напоминала всем, чтобы памятовали, что они смертны. Но никто не слышал ее призыва: каждый глядел в это время на свое безумство и беспорядок. Тогда она, достав свои стрелы, начинала бросать на них во все стороны и ранила всех, кого пришлось в толпе, без разбора: молодого, старого, бедного, богатого, ученого и не ученого. Кто был ранен, тот кричал, стонал. Иные, ходившие возле, лишь только замечали рану, моментально убегали прочь, но скоро снова возвращались и не обращали уже ни на что внимания. Иные, придя, смотрели на хрипящего раненого, и лишь только он протягивал ноги, переставал дышать, собирались вместе, пели около него, пили, ели, плясали; некоторые при этом проливали слезы. Затем хватали его, тащили и волокли за ограду, в ту темную яму, которая находится около света. Вернувшись оттуда, снова жили беззаботно; никто не избегал смерти, зорко наблюдая только за тем, чтобы смерть не смотрела на него (хотя последняя часто встречалась и с такими).

13. Видел я, что не все, которых она прострелила, тотчас же падали замертво; некоторых она только ранила, сделала хромыми, ослепила, оглушила либо причинила какой другой вред. Некоторые от причиненной ею раны раздулись, как пузыри, другие высохли, как щепки, третьи тряслись, как осиновый лист, и подобное; так что с гнойными и больными членами ходило людей больше, нежели здоровых.

14. Увидел я немало людей, бегающих и продающих пластыри, мази и напитки для этих ран. И все, остерегаясь и труся смерти, покупали у них. Но она ни на что не обращала внимания, сражала и ломала всех, кого ни попадя, даже самих этих продавцов. Грустное для меня было это зрелище — смотреть, как предназначенное к бессмертию существо гибнет так безжалостно, так неожиданно, столь различною смертью, — в особенности, когда я убедился, что почти всегда, если кто устроился получше на свете, приглядел себе товарищей, привел в порядок свое имущество, выстроил дом, скопил деньги и в других отношениях постарался и позаботился о себе, к тому прилетала стрела смерти и полагала всему конец, и кто на свете хорошо расположился, того тащили прочь с него, и все его планы рушились разом; наследовал это другой, и ему другой, и тому доставалось так же, и третьему, десятому, сотому — все едино. Видя, что никто здесь не хочет рассудить об этом непостоянстве жизни и принять это к сердцу, но, стоя в гирле смерти, все так поступают (от жалости к чему у меня чуть сердце не надорвалось), как будто бы они были бессмертны, хотел я возвысить голос, напомнить и просить, чтобы они открыли глаза, посмотрели на смерть, мечущую стрелы, и как–нибудь избавились от нее. Но понял я, что если сама смерть своим неутомимым призывом и своим постоянным явлением на глаза в довольно страшном виде не может ничего исправить, — все мои усилия будут бесполезными словами; и я лишь тихо сказал: «Ах, как жалко, что мы, бедные, смертные люди так слепы к своему несчастью!» Толмач ответил: «Разве было бы мудростью, если бы мучались мыслью о смерти? Лучше, — в особенности когда всякий знает, что не избегнет ее, — не глядеть на нее, а смотреть за своим делом и быть веселее: придет — так придет, в один час, иногда даже и в минуту, исполнит свое. Разве из–за того, что кто–нибудь умер, другие должны перестать веселиться? Ведь на место одного явится сейчас несколько других». Я на это возразил: «Если в этом заключается мудрость, то я с трудом понимаю ее» — и умолкнул.

15. Но не утаю того, что когда я увидел столь бесчисленное множество летающих стрел, мне пришло на мысль: «Где же это смерть берет так много стрел, что не перестреляла их еще?» Поглядел и ясно убедился в том, что собственных стрел она не имела ни одной, а только имела один лук, стрелы же брала от людей, каждую от того, кого намерена была убить ими. Я заметил, что люди сами делали и приготовляли такие стрелы, а некоторые безрассудно и дерзко носили навстречу ей, так что, лишь только она видела сколько–нибудь готовых, тотчас же брала их и выстреливала в сердце людям. Тогда я вскричал: «Теперь вижу, что правда Et mortis faber est quilibet ipse suae[9]; вижу, что никто не умирает, не приготовив сам себе, невоздержанностью, неумеренностью, безрассудством или, наконец, неосторожностью, шишек, язв, внутренних и наружных ран (это и есть стрелы смерти)». В то время, как я с таким вниманием смотрел на эту смерть и на ее погоню за людьми, дотронулся до меняОбмани сказал: «Дурак, что смотришь на мертвых с бблыпим удовольствием, чем на живых? Кто умер, с тем и покончено, ты же приготовься к жизни».

1. Повели и привели меня в улицу, где, как сказали мне, жили женатые, чтобы хорошенько показать мне способ этой роскошной жизни. И увидел я, что здесь стоят ворота; о них мне сказали, что они называются «бракосочетание». Перед ними была широкая площадь, а на ней, прохаживаясь, толпы людей обоего пола, которые глядели друг другу в глаза, мало того — один у другого разглядывал уши, нос, шею, язык, руки, ноги и прочие члены; также один другого мерил, как длинен, широк, толст или тонок. То так, то иначе один к другому то подходил, то отходил, посматривая и спереди, и сзади, и с правой стороны, и с левой, оглядывал все, что только видел на нем; в особенности же (это я чаще замечал) один у другого осматривал мошну, кошель и карман, измеряя и взвешивая, как длинен, широк, раздут, туг или слаб. Иногда несколько человек указывали на одну и ту же женщину, и случалось, что никто не брал ее; если один отгонял другого, то спорили, ссорились, дрались. И усмотрел я здесь вражду. Иной, отогнав другого, сам в свою очередь был отгоняем третьим; иной, прогнав других, и сам бежал прочь. Другой, ничуть не мешкая с испытанием, брал, что было под рукою; потом оба, взявшись за руки, шли к воротам. Видя много таких комедий, я спросил, что эти люди делают. Толмач ответил: «Это — те, которые охотно идут в улицу женатых; но так как туда через ворота никого не пускают поодиночке, а только вдвоем, то каждый должен выбрать себе товарища. Этот–то выбор и производится здесь, и каждый ищет, нет ли кого–нибудь пригодного для него; кто найдет, тот и идет со своей избранной к воротам». — «А что, никак нельзя легче устроить этот выбор? — спросил я. — Как это трудно». — «Ничуть не трудно, — ответил толмач, — наоборот, это забава. Разве не видишь, как весело они приступают к делу, смеются, поют, пляшут? Нет ни одного образа жизни веселее этого, верь мне». Тогда я посмотрел и заметил, что некоторые смеются, пляшут, но увидел и таких, которые, склоняя голову, уныло ходят с гороховым венком, вертятся, прыгают туда–сюда, снова отступают, мучаются, не едят, не спят, даже сходят с ума. «Что же это такое?» — спросил я. «И это забава», — ответил толмач. «Ну, пускай будет так, — сказал я. — Пойдем, посмотрим, что там дальше делается».

2. Протиснувшись сквозь эту толпу, пришли мы к самым воротам и увидели, что перед входом в них повешены весы, сделанные как бы из двух корзин, и около стоят люди. Каждая пара садилась на весы в корзину друг против друга и все смотрели — в равновесии ли весы; иногда же несколько раз взвешивались и расходились, потрясали весы и устанавливали их. Провозившись с ними таким образом довольно долго, пускали их, наконец, в ворота. Но не каждому одинаково везло. Некоторые падали через корзину, возбуждали смех и со стыдом должны были удаляться оттуда, да притом еще надевали им на уши какой–то колпак или мешок и издевались над ними. Дивясь тому, я спросил, что тут такое делается. Толмач ответил: «Помолвка, когда она происходит окончательно. Если весы указывают, что равное стало за равное, то пускают к этому сословию, как видишь; если иначе, то они расходятся». — «А от чего же зависит это равенство? — спросил я. — Я, по крайней мере, вижу, что весы указывают, что некоторые и возрастом, и состоянием, и всем прочим подобны друг другу, а они тем не менее то один, то другой проваливаются чрез корзину; иные, наоборот, очень неравные: старый сидит с молодою, юноша со старой бабой, один стоит вверху, другой внизу, и все–таки говорят, что это можно; как же это так?» Он ответил на это: «Не все еще ты видишь. Правда, что иной старик или старая баба за фунт пряжи не перетянет, но когда они имеют при себе тугой мешок или шляпу, перед которой снимаются все другие шляпы, или что–нибудь подобное (все ведь такие вещи идут на весы), то бывает не согласно твоему убеждению».

3. Пошли и мы за теми, которых пустили в ворота, и я увидел в воротах как бы кузницу, в которой каждую эту пару заковывали в страшные кандалы и, только предварительно заковав, пускали дальше. При этом обряде заковывания было много людей, нарочно (так говорили) позванных для того, чтобы быть свидетелями; те, которые были здесь, играли, пели и желали закованным здоровья и счастья. Внимательно глядя, я заметил, что эти оковы не так, как у других пленных, запирались замком, но тотчас же сковывались, сплавливались и запаивались, так что в продолжение всей своей на свете жизни люди не могли ни разорвать, ни разломать их. Я испугался этого и вскричал: «О лютая тюрьма! Кто раз попался в нее, тот навеки уже не имеет надежды высвободиться». Толмач ответил: «Конечно, эти узы самые прочные из всех человеческих уз, но нечего бояться их, потому что сладость такого положения дозволяет охотно брать на себя это иго; увидишь сам, как мила эта жизнь». — «Пойдем к ним, — сказал я, — посмотрю».

4. Пошли мы на ту улицу; там — огромная толпа таких людей — все по паре; много таких, которые, как мне показалось, очень не равно соединены: большие с малыми, красивые с уродами, старые с молодыми. Посмотрев внимательнее, что они делают и в чем собственно заключается приятность этого положения, я заметил, что они глядят друг на друга, разговаривают между собою, иногда один другого погладит, иногда и поцелует. «Видишь ли теперь, — сказал мне толмач, — какая чистая вещь есть брак, когда он удачен». — «Так, значит, когда он удачен, это верх всего?» — «Конечно», — ответил он. Я же в свою очередь возразил: «Стоит ли это малое удовольствие таких оков и довольно ли его, не знаю».

5. Поглядел меж тем на них еще и заметил, как много работы и забот имели бедняки. Около них по большей части были ряды детей, припаянных к ним узами; дети у них кричали, плакали, ссорились, стонали и умирали; о том же, с какою болью, плачем и риском для собственной жизни они являлись на свет, я умолчу. Если же которые и подрастали, то с ними была двойная забота: одна — удерживать их при себе уздою, другая — гнать их от себя кнутом; часто они ни на узду, ни на кнут не обращали внимания, причиняли страшное беспокойство родителям, даже до слез и истощения. Из–за того же, что последние отпускали их по собственной воле или совсем отказывались от них, происходило бесчестие и смерть родителей. Замечая это везде, я стал уговаривать некоторых, как родителей, так и детей, предостерегая одних от ослиной любви к детям, других взывая к добродетели. Но я достиг пустяка; мало того, на меня смотрели косо, смеялись надо мной, а некоторые угрожали даже убить меня. Увидев здесь некоторых бесплодных, я стал поздравлять их; но и они тосковали, жаловались, что у них нет утешения; тогда я понял, что и иметь и не иметь детей в замужестве — одно и то же горе. Притом каждая почти пара людей для услуг себе и своим детям имела около себя чужих, за которыми часто надо было смотреть больше, чем за собой и своими, а между тем достаточно–таки было беспокойства и от последних. Сверх того, как на той площади, и здесь было много препятствий и помех: камней, деревьев и ям. Зацепился ли один, спотыкался, падал, ранил себя, другой не мог оставить его — должен был вместе с ним наравне чувствовать боль, плакать и помогать ему переносить болезни, так что я убедился, что каждый в этом состоянии вместо одной заботы, труда и опасности имеет столько забот, трудов и опасностей, со сколькими людьми связан проводить жизнь. Не понравилось мне такое положение.

6. Посмотревши в толпе на некоторых, я заметил трагедию. Здесь были соединены пары неравных желаний: один хотел так, другой иначе, один сюда, другой туда; таким образом они спорили, ссорились, грызлись. Один жаловался проходящим мимо на то, другой — на другое. И так как не было никого, кто уступил бы, то они нападали друг на друга, давали пощечины друг другу и безжалостно дрались; помирил ли кто их, они снова, минуту спустя, шли туда же в свару. Некоторые спорили довольно долго, направо или налево идти, и так как каждый упорствовал направиться туда, куда ему хотелось, то один с силою бросался в свою сторону, другой — в свою, таким образом происходила сумятица, и было любопытное для других зрелище, кто кого перетянет. Иногда побеждал муж, а жена, хотя и хваталась руками и земли, и травы, и всего, чего могла коснуться, все–таки тащилась за ним; иногда — муж за женой. Другие смеялись, — но мне это более казалось достойным сожаления, чем смеха, в особенности же, когда я увидел, что некоторые в таком мучении плакали, вздыхали, поднимали руки к небу, сознаваясь во всеуслышание, что они с радостью выкупили бы себя из этого плена и золотом, и серебром. Я обратился к своему толмачу: «А что, разве нельзя помочь им? Нельзя ли развязать их и отпустить тех, которые не могут сладить друг с другом?» — «Этого нельзя, — ответил он, — покуда живы, должны так оставаться». — «О ужаснейшая тюрьма и рабство, — сказал я, — это горше смерти». Толмач же в свою очередь снова ответил: «А почему же все они не подумали о том раньше? Теперь пусть живут в несогласии».

7. Посмотрел я тогда, а смерть своими стрелами так и поражает, так и поражает их и тотчас размыкает у каждого оковы. Я и подумал, что они сами желали этого и сердечно рады будут освободиться. Но — диво, почти каждый начинал плакать и проливать слезы (едва ли еще что–нибудь подобное тому я видел в свете), ломал руки и тужил о своей злой судьбе. Что до тех, кого я сперва видел довольными друг другом, то они, как я понял, действительно тоскуют друг о друге; о других же я был убежден, что они только перед людьми представляются; впрочем, если они сознаются в своей ошибке, то, может быть, и другим посоветуют, как избавиться от оков. А они — не успел я подумать, — протерши себе глаза, снова бежали к воротам и возвращались опять в оковах. И сказал я с гневом: «О чудовища, вы не достойны сожаления!» — обратившись же к своему проводнику: — «Пойдем отсюда: в этом положении я не вижу ничего, кроме глупости».

8. Между тем (не скрою своих приключений), когда на перекрестке мы повернули к воротам, а я тем временем имел намерение хорошенько посмотреть свет, оба мои проводника, какВсевед,так иОбман,настойчиво стали предлагать, чтобы и я сам испытал это положение, чтобы лучше понять, в чем оно состоит; что я молод, что меня страшат только примеры, что я еще не все просмотрел и т. д. И вот убедили меня сесть как бы в шутку на весы; и я получил здесь оковы и ушел отсюда связанным сам — четверт. Дали мне разных подручных (говорили, что по службе и ради почета), так что я едва мог тащить их за собой, вздыхая и кряхтя. Вдруг как бы ударил вихрь с молнией, громом и страшным градом, и все рассеялось прочь, кроме связанных со мной, но в то время, как я шел вместе с ними за оковами, стрелы смерти поразили всех моих трех[10], так что я с жалостью разъединился с ними и, лишившись чувств, не знал, что делать. Проводники сказали мне, что я должен быть даже доволен, поскольку мне легче будет убежать. «А почему же сначала посоветовали мне?» — спросил я. Они сказали, что времени нет ссориться, что нужно убегать. Так я и поступил.

9. Убежав оттуда, прежде всего не знаю, что сказать об этом положении: более ли в нем радостного, когда оно удачно (я не сомневался, что оно было удачно для меня), или более достойного сожаления, по разным причинам. Я понял только то, что и без него и в нем одинаково тяжело, а если оно и кажется лучшим, то в таком случае сладкое мешается с горьким.

1. Идя таким путем, достигли мы улицы ремесел, которая в свою очередь была разделена на несколько улиц поменьше и площадок, и везде было полно различных галерей, фабрик, плавильных печей, мастерских, бараков, лавок с особыми различными принадлежностями; около них хлопотливо ворочались люди, все с криком, скрипом, свистом, стоном, хохотом, гамом и различным шумом. Я видел, что некоторые копались и ковырялись в земле, или разрывая ее сверху, или прорывая ее насквозь, как кроты, иные погружались в воду на реках и на море, иные мучились у огня, иные ротозейничали на воздух, иные боролись со зверями, иные — с деревом и камнями, иные привозили то туда, то сюда различные предметы. Толмач мой сказал: «Видишь, какая легкая и веселая работа. Может ли быть что–нибудь лучше для тебя?» Я ответил: «Может быть, тут и есть что–нибудь веселое, я–то, по крайней мере, вижу при этом много труда и слышу много стона». Толмач сказал: «Не все тяжело, посмотрим поближе некоторые вещи». Повели они меня к ним поочередно, осмотрел я все и брался для пробы то за одно, то за другое. Но здесь не место описывать все решительно, да и нет желания. Не умолчу, однако, о том, что видел собственными глазами.

Прежде всего я увидел, что все эти человеческие промыслы суть только труд и усилие, и каждый имеет свою тяжесть и опасность. Я видел, что те, которые ходили около огня, были, как арабы, почерневши и прокоптевши; шум молотов беспрестанно стучал у них в ушах и заглушал наполовину слух, блеск огня постоянно сверкал у них в глазах, и кожа их потрескалась от опаления. У тех, чья работа была в земле, товарищами были темнота и опасность, и не раз случалось, что их засыпало землею. Которые работали на воде, мокли, как голуби на крыше, дрожали от холода, как осока, внутренности их портились, и немало их стало добычей дна. Которые занимались с деревьями, камнями и другими материалами, были в мозолях, измучены и стонали. Я заметил, что некоторые имели глупые работы, с которыми тем не менее мучились и изнуряли себя до пота лица, до усталости, до бессилия, до ран, даже до гибели, причем едва в состоянии были заработать себе необходимый кусок хлеба. Видел я и таких, которые легче и выгоднее доставали себе пропитание, но зато чем меньше было труда, тем больше было обмана и несправедливости.

2. Во–вторых, я заметил, что всякая работа человека — для его рта, ибо все, что он получал, клал себе и своим ближним в рот; изредка, отнимая у рта, клал в мешок. Но мешки эти, опять я заметил, были дырявые; что насыпалось в них, то снова высыпалось, а другие подбирали. Или приходил кто–нибудь и вырывал у другого из рук мешок, а иной и сам портил и разрывал, вечно жалуясь при этом на злую судьбу. Одним словом, я ясно видел, что этими человеческими работами только переливается вода из пустого в порожнее, деньги добываются и снова уходят с тою только разницей, что уходят они легче, чем добываются, безразлично, бегут ли через рот или через сундук. Поэтому–то я и видел больше бедняков, чем богатых.

3. В–третьих, я заметил, что каждая работа требовала всех усилий человека. Оглядывался ли кто или медленно приступал к делу, тотчас он оставался позади, все у него лезло вон из рук, и, прежде чем он успел осмотреться, стоял уже на краю.

4. В–четвертых, всюду я видел много тягот. Прежде чем кто–нибудь принимался за занятия, проходила добрая половина жизни; если взялись за что, не обратив самого заботливого внимания на себя, то тотчас же все шло у них вкривь; впрочем, я видел, что и самые заботливые так же часто встречались с убытком, как с прибылью.

5. В–пятых, я заметил (в особенности между одинаковыми занятиями) все полным зависти и злобы. Привалило ли кому–нибудь больше работы или он немного освобождался, соседи смотрели с жадностью, скрежетали зубами и вредили ему, как могли; отсюда происходили раздор, недовольство, проклятие, а некоторые от нетерпения бросали свои инструменты и назло другим впадали в лень и нищенство.

6. В–шестых, всюду я заметил много фальши и обмана. Все, что делал кто–нибудь, в особенности для другого, делал на ветер, поверхностно, свои же работы хвалил и ставил как только мог выше.

7. В–седьмых, я видел здесь много лишних глупостей, да и действительно убедился, что большая часть тех занятий не что иное, как сама именно глупость и бесполезное мучение. В самом деле, раз телу человека дано поддерживать себя скромной и простой пищей и питьем, одеваться в скромную и простую одежду, охранять себя под скромной и простой кровлей, то очевидно, что и заботы о нем и работы для него нужно мало и скромно, как было в стародавние времена. Здесь же я убедился, что свет либо не умеет, либо не хочет рассудить так, потому что для набивания и наливания своего брюха люди привыкли извлекать выгоду из столь многих вещей, что для отыскания их огромная часть людей должна работать и на земле, и на море и подвергать опасности и здоровье, и жизнь свою, для поправления которых в свою очередь должны быть специальные мастера. Подобным образом немало людей было занято отысканием различных материй для одежды и материалов для жилищ и придаванием им разнообразных, достойных удивления, покроев и форм, все бесполезно и глупо, часто даже и грешно.

Например, я видел таких ремесленников, все искусство и труд которых состоит в том, чтобы делать детские куклы или другие игрушки для препровождения и потери времени; затем были такие, работа которых заключалась в том, чтобы делать орудия жестокости: мечи, кинжалы, палицы, ружья и т. д.; приготовлялось все это в постоянно возрастающем числе на человека. Не понимаю, с какою совестью и спокойствием духа могут смотреть люди на подобные занятия. Знаю только, что если возможно бы было от тех человеческих дел отнять и отделить то, что не нужно, бесполезно и грешно в них, то большая часть человеческих промыслов должна была бы прийти в упадок. Поэтому–то по причинам, здесь и выше упомянутым, мысль моя ничего не могла облюбовать себе.

8. Напоследок же особенно я обратил внимание на то, что здесь телом и для тела работают, между тем как человек, имея в себе высшую силу — душу, должен бы был прежде всего работать для нее и прежде всего преследовать ее выгоду.

9. Я должен упомянуть здесь о том, что случилось со мною, когда я был среди ездящих на земле и между пловцами на море. Когда я, так внимательно осматривая ремесленников, тосковал,Всеведобратился кОбману:«Вижу я, что у него нет стремления к оседлой жизни; наподобие ртути, он хочет быть всегда в движении, потому–то ему здесь и не нравится ни одно место, к которому бы он захотел примкнуть. Покажем ему что–нибудь более свободное — купеческое сословие, которое всегда вольно переноситься туда и сюда по свету и летать, как птица». — «Ничего не имею против, — сказал я, — надо и это попробовать». Пошли мы туда.

10. Скоро я увидел толпы людей, блуждающих повсюду и рассматривающих всякие вещи, даже и щепки, мусор, собирающих их, поднимающих на воз и складывающих в кучи. Я пытливо спросил, что это такое? Они ответили, что приготовляются к путешествию. «А отчего же не без этих поклаж — без них бы легче было ехать?» — «Глупый ты, — ответил мне мой провожатый: — как же бы они поехали? Это крылья их». — «Крылья?!» — переспросил я. — «Конечно, крылья, ибо это и дает им и цель, и притом спокойствие духа, и паспорт, и пропуск повсюду. Или ты думаешь, что даром можно путешествовать по свету. В том–то и состоит их жизнь, выгода и все». Посмотрел я, а они, сколько каждый из них мог окинуть взором, свозили клади на какие–то станки с приделанными к ним колесами, сваливали и привязывали, запрягая в них быков; со всем этим они катились по горам, равнинам и лощинам, думая, что это — особенно веселая жизнь. И мне сначала так же думалось. Но когда я увидел, что они стали то там, то здесь вязнуть в болоте, мараться, тонуть, утомляться и уставать от дождя, снега, непогоды, метелицы, вьюги, сильной жары, одним словом, когда я увидел, что они переносят различные неудобства, как всюду у застав подкарауливают их, все перетряхивают у них, опоражнивают кошельки (ничто не помогало против этого: ни гнев, ни неистовство, ни ругань), как грабители устраивают на больших дорогах засады против них, производят нападения на них, и когда я убедился, что жизнь их всегда находится в опасности, у меня пропало желание испробовать такое.

11. Говорили тогда[11], что есть другой, более удобный способ летания по свету — плавание; здесь человек не трясется, не сбивается с пути, не останавливается, но может перелетать от одного края света к другому, всюду находя что–нибудь новое, невиданное и неслыханное. И повели меня тогда на край земли, где мы ничего не видели перед собою, кроме неба и воды.

12. Здесь приказали мне войти в какую–то избушку, сложенную из досок. Избушка стояла не на земле, не была закрыта вся, не была утверждена какими–либо сводами, колоннами или подпорами, а стояла на воде и колыхалась то в одну, то в другую сторону, так что и взойти на нее нужно было подумавши. Но так как некоторые шли туда, то и я пошел, чтобы не показаться несмелым. Сказывали, что это — наша телега. Я думал, что мы сейчас же и поедем, или, как говорили, полетим, а вместо того стоим день, другой, третий, десятый. «Что же это такое? — спросил я. — Говорили ведь, что пустимся с одного края света на другой, а мы и с места–то никак не можем сдвинуться». На это ответили мне, что скоро придут работники, и объяснили, что у них есть работники, для которых не надо ни шинков, ни стойл, ни корма, ни кнута, стоит только запрячь и ехать. Только надо подождать, и я сам увижу. И указали мне между тем веревки, канаты, шлеи, вожжи, перевязи, ремни, пристяжку, дышло, стремянки и различные палки; все — иначе, нежели при извозчичьей тележке. Воз тут лежал как бы на спине, поднимаясь вверх дышлом, сделанным из двух наидлиннейших елей; от верхушки его разбегались в стороны веревки с разными решетками и лестницами. Ось этого воза была сзади, и за нею сидел один человек, который хвастался тем, что всю эту громаду может повернуть, куда захочет.

13. Начался ветер. Наши люди начали бегать, скакать, кричать, радоваться; один хватался за одно, другой за другое, некоторые стали лазить по веревкам вверх и вниз, словно белки, спустили жерди, распустили какие–то свернутые рогожи и прочее подобное. Я спросил, что это такое. Они ответили: «Запрягаем». Поглядел, а рогожи–то те поднимаются у нас, как ветрила (рассказывали, что это наши крылья), и все под нами начало шипеть, вода под нами начала рассекаться и бить ключом, брызгать, и, прежде чем я успел одуматься, стали исчезать с наших глаз и берег, и земля, и все. «Куда это мы попали? Что–то будет?» Они же: «Летим». — «Летим же во имя Божие», — сказал я и удивился, как быстро несет нас, не без удовольствия, да и не без страха. Когда же я вышел наверх посмотреть, поднялось у меня головокружение; когда спустился на дно, страх от волн, пенящихся около стен, обуял меня. И здесь начало мне приходить на мысль: не чересчур ли все–таки большая смелость таким бешеным стихиям, как вода и ветер, доверять свою жизнь и таким образом умышленно лезть в пасть смерти, от которой мы не далее, как на два пальца, так сказать, на толщину доски между мной и этой страшной пропастью. Чтобы не показать страха, я молчал.

14. Тогда какой–то сырой запах начал заражать меня и, проняв мозг и все внутренности, повалил меня. Валяюсь я тут (как и другие, не привыкшие к подобной жизни), кричу, не знаю, что делать, все во мне расплывается, льется из меня, так что казалось, как улитка на солнце, так и мы на этой воде распустились. Тут я стал ругать себя и кричать на моих проводников, не веря, что можно еще остаться в живых, но вместо сожаления услышал от них смех. Из опыта они знали (чего не знал я), что это не будет продолжаться более одного дня. Так действительно и было. Сила моя понемногу снова вернулась, и я понял, что так приветствовало меня беспокойное море.

15. Но что же? Скоро стало еще тяжелее. Ветер оставил нас, крылья опустились, мы остановились, не будучи в состоянии двинуться никуда ни на волос. Я опять удивился, что–то будет; занесены мы в эти морские пустыни, выйдем ли снова, увидим ли мы еще землю живых. «О милая мать–земля, земля, милая мать, где ты? Воду рыбам, а тебя нам, людям, дал творец Бог. Рыбы жилища своего премудро держатся, мы же, бессмысленные, оставили свое. Не оказало бы нам помощи небо, так пришлось бы погибнуть в той темной пропасти». Такими прискорбными мыслями не переставал мой дух мучиться, но закричали пловцы, и я, выбежав, спросил, что такое. Они отвечали, что ветер идет. Взглянул я и не заметил ничего; в то же время стали распускать паруса, и действительно ветер пришел, подхватил нас и понес снова. Это принесло всем радость, которая скоро сменилась печалью.

16. Вскоре то дуновение ветра так усилилось, что не только нас, но и глубины под нами швыряло; даже страх подступил к сердцу, ибо море валилось со всех сторон такими волнами, что мы словно ходили по высоким горам и глубоким пропастям, то в гору, то в пропасть. Иногда нас бросало так высоко, что мы, казалось, могли достать самого месяца, затем снова опускались как бы в пропасть. Казалось, что навстречу или сбоку идущая волна застигнет нас и моментально потопит на месте. Она же все поднимала нас. Наш деревянный корабль выныривал то здесь, то там и одною волной был передаваем другой, падал то на одну, то на другую сторону, то передней своей частью поднимался в гору, то опускался вниз. Не только воду на нас и перед нами бросало, но мы не могли ни стоять, ни лежать, качаемые с боку на бок, и становились то на ноги, то на головы. Поэтому головокружение, обморок и все прочее, бывшее раньше с нами, повторилось снова, а так как это продолжалось и днем, и ночью, то легко представить себе, как в каждый момент много можно было испытать здесь страха и беспокойства. И думал я про себя: «Ах, эти люди перед всеми, сколько ни на есть на свете, больше имеют основания быть набожными, коль скоро они ни одного часа своей жизни не бывают безопасны». Оглянувшись на них, как они набожны, увидел, что они словно в корчме жрут, пьют, играют, хохочут, сквернословят, ругаются и позволяют себе всевозможную вольность. Возмущенный этим, я начал усовещевать их и просил вспомнить о том, где мы, и, оставив такие вещи, молиться Богу. Только что из того? Одни осмеяли меня, другие на меня кричали, третьи замахивались, четвертые хотели выбросить меня за борт. МойОбманвелел мне молчать и помнить, что я в чужом доме гость, а в таком случае лучше быть слепым или глухим. «Да ведь невозможно же, — сказал я, — чтобы все это при таких обычаях не кончилось дурно». Они опять тогда пустились в смех. Видя такое глумление, я должен был замолчать, хотя и боялся несчастия среди них.

17. Буря вдруг усилилась, и поднялся страшный вихрь прямо в лицо нам. Прежде всего море начало клубиться волнами до самого неба, волны подбрасывали нас, как мячик, глубины разверзлись и то грозили поглотить нас, то снова выкидывали кверху; ветер обхватил нас со всех сторон и бросал то туда, то сюда, так что все затрещало, словно хотело разорваться на сто тысяч кусков. Помертвел я весь, не видя ничего пред собою, кроме гибели. Моряки же, не будучи в состоянии оказать никакого сопротивления и боясь быть загнанными на скалы или мели, собрали паруса и выбросили какие–то большие железные крючки на толстых железных привязях, заботясь о том, чтобы удержаться на месте, пока перестанет буря. Но — напрасно. Некоторые, в особенности из тех, что лезли по веревкам, порывом ветра были сброшены вниз, как гусеницы, и выкинуты в море. От этого же порыва ветра оторвались якоря и утонули в морских пучинах. Лодка наша, без всякой защиты, стала кидаться с нами, как щепка по течению реки. И у тех, которые были на этом железном своевольном великане, не хватило мужества; побледнели, задрожали, не знали, что начать, вспомнили теперь о Боге, вспомнили о молитве и стали поднимать руки к небу. Судно наше стало с нами то садиться на дно, то ударяться о скрытые под водою скалы, опрокидываться и погружаться в воду. Вода поднялась к нам через щели; хотя и было поручено и старым, и молодым выливать ее, чем только можно, но от этого не было никакой пользы; напором шла она к нам и тянула к себе. Плач, крик, ужасающие вопли; никто ничего не видел перед глазами, кроме лютой смерти. Каждый, любя жизнь, хватался за что мог: за стол, доски, шесты, чтобы хоть посредством их избавиться от того, чтобы не потонуть, и в надежде, быть может, выплыть где–нибудь.

Когда в конце концов лодка разломалась и все стало тонуть, я схватился за что–то и с немногими оставшимися в живых достиг берега. Всех остальных поглотила страшная пучина. Избавившись от опасности и страха, я начал укорять своих проводников за то, что они привели меня к этим опасностям. Они оправдывались тем, что мне не было от того никакого вреда и, если мы выбрались на берег, я должен быть спокоен. Да, слава Богу, до самой смерти своей не позволю никому подвергнуть меня чему–нибудь подобному.

18. Оглянувшись назад, заметил, что спасшиеся вместе со мною снова бегут туда и снова садятся на корабль. «Ну, идите же на очевидную погибель вы, смелые люди, я же не хочу больше смотреть на это». Толмач мой ответил: «Не всякий такой размазня, как ты, мой милый; прекрасно ведь имущество и состояние, а чтобы нажить его, человек должен рисковать и жизнью». Я возразил на это: «Что я, животное что ли, чтобы, приобретая для тела, и только для тела, подвергать жизнь свою опасности? Так не поступит даже и животное, а тем более человек, который, имея в себе самую возвышенную вещь — душу, должен для нее искать выгоды и удовольствия».

1. Проводник мой обратился ко мне с такою речью: «Теперь я понял твои мысли, куда тебя тянет: среди ученых, как и сам ты, среди ученых побывать — вот что тебя манит; эта жизнь легче, спокойнее и самая полезная для мысли». «Пусть будет так, — сказал толмач. — Что же может быть приятнее, чем когда человек, не заботясь о хлопотах ради материального этого тела, занимается исследованием различных самых возвышенных вопросов. Поистине, смертных людей подобными бессмертному Богу делает то, что они всезнающи, все исследуют, что на небе, на земле, в глубинах есть, или было, или будет, все ведают, хотя ими и не все в одинаковом совершенстве достигается». — «Ведите же меня туда, нечего мешкать», — сказал я.

2. Пришли мы к воротам, которые мне назвали «Disciplina»; ворота эти были длинные, узкие и темные, полные вооруженных стражей, которым каждый желавший попасть в улицу ученых должен был доложить о себе и попросить пропуска. Я заметил, что толпы людей, особенно молодых, приходили и были немедленно подвергаемы различным строгим испытаниям. Самое первое при каждом испытании было — каков кошелек, каков зад, какую принес голову, каков мозг (об этом судили по соплям)[12]и какова кожа. Если голова была стальная и мозг в ней из ртути, задница оловянная, кожа железная и кошелек золотой, хвалили и тотчас вели дальше. Если кто не имел последнего из этих качеств, то ему или показывали обратный путь или, суля плохое будущее, принимали так только, на всякий случай. Удивившись этому, я сказал: «Какая у них нужда в этих пяти металлах, что так тщательно на них обращают внимание?» — «А большая, — ответил толмач. — Кто не имеет стальной головы, у того она разломится; у кого нет жидкого, как ртуть, мозга, тот не будет иметь из него зеркала; не обладая железной кожей — не вынесет никакого формирования; без оловянного седалища ничего не высидит, все растрясет: а без золотого кошелька где бы набрал времени, учителей, живых или мертвых! Разве ты думаешь, что такие великие вещи могут достаться даром?» Тогда я понял, куда дело клонится, а именно: что к этому сословию должны быть принесены здоровье, ум, постоянство, твердость и расход, и сказал: правда, пословица говорит: «Non cuivis contingit adire Corinthum[13]— не всякое дерево годится на бочку».

3. Пошли мы дальше в ворота, и я заметил, что каждый тот страж брал одного из приходивших или больше для работы и, ведя его, дул ему что–то в уши, протирал глаза, прочищал нос и ноздри, вытягивал и вычищал язык, складывал и раскладывал руки и пальцы, и не знаю, чего еще не делал. Некоторые пытались даже голову просверлить и налить туда чего–нибудь. Мой толмач, увидев, что я испугался этого, сказал: «Не удивляйся: у ученых руки, язык, глаза, уши, мозг и все внутренние и внешние органы иначе должны быть устроены, нежели у глупых людей; они должны иметь твердость; поэтому–то здесь и переформировываются, а этого без труда и усилий не может быть». Посмотрел я и увидел, как много должны были претерпеть от этого переформирования бедняки. Я говорю не о кошельке, а о шкуре, которою они должны были платиться. Часто кулаками, указкою, прутом, метлою попадало по лицу, по лбу, по спине, по заду, даже до кровавого подтека, и почти все подряд были с рубцами, шрамами, синяками, мозолями. Некоторые, видя это, прежде чем попасть в ворота, посмотрев только сюда, убегали, некоторые, вырвавшись из рук тех формировщиков, также убегали прочь. Меньшая только часть их осталась до конца, за что и пускали их на волю. И я, имея желание попасть в это сословие, не без труда и горечи выдержал то переформирование.

4. Когда мы выходили из ворот, я увидел, что каждому, таким образом навостренному, давали метку, по которой можно бы было узнать, что он принадлежит к ученым: чернильницу за пояс, за ухо перо, а в руки простую, неисписанную книгу, чтобы собирать знания; я получил то же. ТогдаВсеведобратился ко мне: «Ну, четыре дороги перед нами: к философии, медицине, правоведению и богословию: куда прежде всего мы направим путь?» — «Как знаешь», — сказал я. — «Пойдем сначала на площадь, — предложил он, — где все сходятся, посмотрим на всех их вместе, потом будем проходить по аудиториям, по каждой отдельно».

5. Привел он меня на какой–то рынок; здесь были толпы студентов, магистров, докторов, священников, юношей и старцев. Некоторые из них находились в толпе, разговаривая друг с другом и споря; иные тискались в угол, с глаз долой от других. Некоторые (это я хорошо высмотрел, но не смел сказать им) имели глаза, но не имели языка, другие имели язык, но не имели глаз, третьи — только уши, без глаз и языка, и т. д., так что я понял, что и здесь существуют недостатки. Видя, что все откуда–то выходят и снова входят, словно пчелы летают из улья в улей, поторопил и я своего проводника войти туда.

6. Вошли. Перед нами громадный зал, конца которому не видно; по всем сторонам в нем множество шкафов, перегородок, шкатулок и ящиков — на ста тысячах возов я не увез бы их; каждая шкатулка имела свою надпись и заглавие. Я спросил: «В какую же это аптеку попали мы?» — «В аптеку, — ответил толмач, — где делаются лекарства против болезни мысли и которая называется собственным именемБиблиотека.Посмотри–ка, какие здесь беспредельные склады мудрости», Взглянув туда, я увидел, что около них теснятся толпы разных ученых. Некоторые, выбирая более прекрасное и утонченное, вытягивали из них по куску и принимали вовнутрь, спокойно разжевывая и переваривая. Подойдя к одному из них, я спросил, что это он делает. Тот ответил: «Воспринимаю». — «Какой же в этом вкус?» — опять спросил я. Он: «Покуда жуется во рту, ощущается горьковатость или кисловатость, которая потом обращается в сладость». — «А зачем это?» — спросил я. Он ответил: «Мне легче тогда носить то, что находится внутри меня, и я с помощью этого становлюсь более обеспечен; разве не видишь во мне хороших последствий?» Посмотрел я на него повнимательнее и увидел, что он плотен и тучен, красного цвета, глаза светились, как свечи, речь была рассудительная, и все в нем дышало жизнью. Толмач мне сказал: «Точно так же и те вон там».

7. Посмотрел я и увидел, что некоторые с большою жадностью обходятся с этим, пожирая все, что ни попало под руки. Взглянув повнимательнее на них, я не заметил, чтобы у кого поправился сколько–нибудь цвет лица, прибыло тела или жира, кроме брюха, раздутого и набитого; я видел, что то, что иной напихал в себя, непереваренным лезло снова верхом и низом. У некоторых из них делалось головокружение и помрачение разума, другие бледнели, сохли и умирали. Иные, видя это, показывали на них друг другу и рассказывали, как небезопасно ходить с книгами (так называли они эти шкатулки), другие убегали прочь, третьи увещевали только разумно обходиться с ними. Поэтому внутрь не принимали некоторых лекарств, а, привеся себе спереди и сзади мешок и сумку, клали в них эти шкатулки (на некоторых большею частью были надписи: Vocabularium, Dictionarium, Lexicon, Promptuarium, Florilegium, Loci communes, Postilla, Concordantia, Herbarium[14]и т. д., что каждый класс считал нужным для своей цели); нося их, когда нужно было написать или сказать что–нибудь, вынимали из кармана, а отсюда в рот и брали перо. Заметив это, я спросил: «Неужели они в карманах носят свое знание?» Толмач ответил: «Это — memoriae subsidia[15], неужели не слыхал?» — «Слышал, как некоторые хвалили этот способ, доказывали, что только в этих шкатулках заключаются вещи, не подлежащие сомнению». Может быть, но я нашел здесь другое неустройство. Собственными глазами мне приходилось видеть, что некоторые растеривали свои шкатулки, а у других, когда они откладывали их в сторону, спалил их огонь. Ах, какая была тогда беготня, ломание рук, ругань, крик; никто из них в это время не хотел входить в ученые споры, писать, говорить; ходил, повеся нос, ругал себя, краснел, старался и просьбами, и деньгами приобрести себе шкатулочку, у кого бы ни увидал ее; только те, которые внутри имели запасный ящичек, не так боялись случайностей.

8. Между тем я опять увидел таких, которые клали эти шкатулки не в карман, а носили их в какие–то комнаты; последовав за ними, я заметил, что они делали для них роскошные футляры, разукрашенные разными цветами, иногда обложенные серебром и золотом, ставили их на полки и, снова снимая, глядели на них, складывали и раскладывали, подходили и отходили, показывали и друг другу, и посторонним, как прекрасно уставлено, все поверхностно; иные время от времени смотрели на заголовки, чтобы уметь называть. «Что это они — играют?» — спросил я. Толмач отвечал: «Милый мой, прекрасная вещь — иметь хорошую библиотеку». — «Даже когда не пользуются ею?» — спросил я. Он же добавил: «И те, которые любят библиотеку, считаются учеными». Я же подумал про себя: «Да, так же как кто имеет кучу молотков и щипцов, а не знает, для чего они употребляются, считается за кузнеца». Однако сказать этого не посмел, боясь навлечь на себя беду.

9. Когда мы снова вошли в зал, я заметил, что этих аптекарских коробочек прибывает все больше и больше со всех сторон, и, посмотрев, откуда носят их, увидел, что их носят из какого–то закрытого места; вошедши туда, я увидел многих токарей: они один перед другим прилежнее и искуснее делали эти шкатулочки из дерева, кости, камня и разных материалов и, наполняя их мазью или снадобьем, отдавали во всеобщее употребление. Толмач сказал мне: «Это — люди достойные похвалы и всяческих почестей; они самыми полезными вещами служат роду человеческому и для умножения мудрости и знания не жалеют никаких трудов и усилий, делятся ценными своими дарами с другими».

«Позволь же мне посмотреть, из чего и как это (что ты назвал мудростью и дарами) делается и приготовляется». И увидел я одного или даже двоих, которые, найдя душистые травы и коренья, резали их, терли, варили, чистили, приготовляя роскошные снадобья, эликсиры, сиропы и другие полезные для человеческой жизни лекарства. Посмотрел я и сравнил с ними других, которые выбирали из готовых коробочек и клали в свои; и таких было сотни. Я сказал: «Они только воду переливают». Толмач ответил: «Таким образом умножается знание. Разве не нужно уметь приготовить одно и то же так и иначе? К исходной вещи всегда нужно прибавить что–нибудь и приправить ее». — «И испортить таким образом», — добавил я с гневом, ибо отлично видел, что тут фальшивят. Иной, взяв чужой сосуд, чтобы несколько наполнить свой, разжижал сколь возможно, загущал пылью и мусором, чтобы только казалось, что вновь сделано. Между тем привешивали великолепные этикетки и без стыда, как какие–нибудь шарлатаны, превозносили каждый свое. И удивительно, и досадно было мне, что (как я был уверен раньше) редко кто старался узнать внутреннюю сущность, а брали все подряд, без различия, а если иные и выбирали, то только глядели на внешнюю оболочку и на надпись. Тогда–то я понял, почему так мало их достигают внутренней свежести мысли; но чем более кто–нибудь принимал этих лекарств, тот тем более давился, бледнел, увядал и чах. Видел я также весьма большую часть таких любимых снадобий, которым никогда не приходилось послужить с пользою для человеческой жизни; они были только для червяков и моли, пауков и мух, сора и плесени, наконец — для грязных банок и задних углов.

Некоторые, боясь этого, поскорее, как только приготовили свое снадобье (а некоторые раньше, чем начали приготовлять), бегали по соседям с просьбами о предисловии, стихе, надписи, упорно искали патрона, который дал бы название новому приготовлению и заплатил бы за него мешком денег; чистили этикетки и надписи, чтобы изящнее выглядели, разукрашивали различными фигурами и картинами как бы повычурнее; сами носили это навстречу людям, подавали и насильно совали. Но я видел, что, в конце концов, и это не помогало им, потому что и без того слишком уже много их было. Пожалел я некоторых, что они, имея возможность быть в полном спокойствии, подвергают опасности свое имя без всякой нужды и пользы и этим шарлатанством приносят вред ближнему. Когда я дал им понять это, то снискал себе ненависть, как будто бы я отвлекал их от общего блага. Умалчиваю о том, как некоторые приготовляли свое варево из вещей явно ядовитых, так что много было таких, которые продавали отраву, как лекарство. Неохотно смотрел я на этот беспорядок, но не было никого, кто прекратил бы сумятицу.

10. Пришли мы снова на площадь ученых, и я увидел между ними ссоры, распри, передряги, сумятицу. Редко можно было найти такого, который не ссорился бы с кем–нибудь, и не только молодые (это можно было бы приписать их незрелому возрасту), но и старики все вместе ругались. И чем больше кто считал сам себя за ученейшего или другими был так называем, тот тем скорее начинал ссоры, метал стрелы на других; даже страшно было глядеть на это; так искал он славы и похвалы себе. И сказал я: «Ради Бога, что же это такое? Я, по крайней мере, думал, да и вы уверили меня, что это сословие самое спокойное, а я нахожу здесь так много раздора». Толмач ответил: «Сын, не понимаешь ты этого: они ведь только изощряются». — «В чем изощряются? — спросил я. — Я вижу раны и кровь, гнев и враждебную одних к другим ненависть. Ничего подобного я не видел ни в одном сословии, даже у ремесленников». «Без сомнения, — сказал толмач, — потому что занятие последних рабское, а этих — свободное. Поэтому, что не дозволяется тому сословию и не может быть терпимо у него, в том здесь полная свобода». — «Но как же можно назвать это порядком, — спросил я, — вот чего я не понимаю?» — «Да ведь оружие–то их на вид ничего страшного не представляет». Действительно, копья, мечи, кинжалы, посредством которых они боролись между собою и которые бросали друг в друга, были кожаные, и держали они их не в руках, а во рту. Стреляли же из тростниковых и из гусиного пера трубок, из которых, зарядив их пылью, смешанной с водой, пускали друг в друга бумажные пули. Таким образом, при поверхностном взгляде не показалось мне ничего страшного, но когда я увидел, что иной метко подстреленный содрогался, кричал, стонал и убегал, то стало понятно мне, что здесь не шутка, а настоящая битва. На некоторых нападали многие, так что от множества мечей всё около ушей звенело, и бумажные пули падали на них, как град. Иной твердо защищался от нападения и разгонял своих противников, иной, обессиленный от множества ран, падал. Здесь я заметил необыкновенную жестокость их: не оставляли в покое пораженных уже ими и мертвых, но тем больше и тем безжалостнее стреляли в них и убивали, доказывая свой героизм, — каждый на том человеке, который не оборонялся от него. Некоторые ходили себе мирно, но от спора и недоразумений также не были свободны. Если кто–нибудь промолвил что–либо, то другой моментально противоречил ему; например, спорили о снеге: белый он или черный, об огне — горячий он или холодный.

11. Некоторые вмешивались в эти несогласия и начинали советовать успокоиться, чему и я обрадовался. Пошел слух, что все споры должны быть решены, вопрос только был в том, кому взяться за это дело. Отвечали, что по повелению королевны Мудрости должны быть выбраны наиболее проницательные, которым должна быть дана власть и сила, допросив противоречащие стороны, выведать в каждой вещи смысл и различие и огласить, что есть более справедливое. Немало собралось таких, которые могли бы и желали быть судьями. Прежде всего собрались те, которые отличались друг от друга своими взглядами; их было огромное множество. Между ними я заметил Аристотеля с Платоном, Цицерона с Саллюстием, Скота с Аквинатом, Бартоло с Бальдом, Эразма с сорбонистами, Рамуса и Кампанеллу с перипатетиками, Коперника с Птолемеем, Теофраста с Галеном, Гуса, Лютера и других с папистами и иезуитами, Брентия с Безой, Бодена с Биром, Слейдана с Сурием, Шмидлейна с кальвинистами, Гомара с Ариминием, розенкрейцеров с философастрами[16]и других без счета. Когда третейские судьи приказали подать им жалобы и обвинения, доводы и возражения под условием, чтобы это было изложено в самых кратких словах, то им наложили такие кучи книг, что просмотреть их недостаточно было бы 6000 лет; все просили принять это общее доказательство их разума, а затем далее, насколько указывала бы необходимость, дать каждому полную свободу объяснять и доказывать свои положения. И стали они глядеть в эти книги, и кто куда посмотрел, тотчас же, напившись оттуда, начинал это защищать; и между господами судьями и защитниками возникли великие раздоры, так как один защищал одно, другой — другое. Итак, не сделав ничего, они рассеялись, а ученые возвратились к своим спорам. Мне же до слез жалко было смотреть на это.

1. Толмач сказал мне: «Ну, теперь я поведу тебя к самим философам, обязанность которых отыскивать средство к исправлению человеческих недостатков и указывать, в чем заключается истинная мудрость». Я сказал: «Даст Бог, тут, может быть, научимся чему–нибудь истинному». Он ответил: «Конечно, ибо это — такие люди, которые знают истину каждой вещи; им известно все, что небо делает и что ад в себе скрывает; они направляют человеческую жизнь к добродетели, они просвещают города и страны, они имеют друга в Боге и своею мудростью проникают в его тайны». — «Пойдем же к ним, — стал я просить, — пойдем, пожалуйста, поскорее». Когда он привел меня туда, я увидел множество старцев и дивное собрание их и испугался. Бион здесь спокойно сидел, Анахарсис прохаживался, Фалес летал, Гесиод пахал, Платон гонялся в воздухе за идеями, Гомер пел, Аристотель диспутировал, Пифагор молчал, Эпименид спал, Архимед двигал Землю, Солон писал законы, а Гален рецепты, Евклид мерил зал, Периандр распределял обязанности, Клеобул испытывал будущее, Пит — так воевал, Биант попрошайничал, Эпиктет служил, Сенека, сидя на грудах золота, восхвалял бедность, Сократ каждому говорил про себя, что он ничего не знает, Ксенофонт, напротив, каждого хотел научить всему, Диоген, выскакивая из бочки, бранил всех проходящих мимо него, Тимон всякого оскорблял, Демокрит над всем этим смеялся, Гераклит, наоборот, плакал, Зенон постился, Эпикур пировал, Анаксарх говорил, что все это — ничто, что это только так кажется[17]. Много было меньших философов, и каждый что–нибудь особенное доказывал, так что всего–то уж я и не запомнил, да и не хочется припоминать. Дивясь на это, я сказал: «Это и есть мудрецы, солнце света? Ай, ай, я ожидал иные вещи. Здесь орут, как мужики в кабаке, и каждый по–своему». Толмач возразил: «Ты безумный, ты не понимаешь тех таинств». Услышав, что это — таинства, я начал серьезно думать о них, а толмач стал мне объяснять их. В это время подошел к нам кто–то в философском одеянии (назвался Павлом Тарсийским[18]) и шепнул мне на ухо: «Если кто считает себя мудрым на этом свете, пусть станет глупым, чтобы сделаться мудрым. Мудрость этого света у Бога считается глупостью, ибо написано:Знает Бог мысли мудрых, что они суетны.Так как я заметил, что все, что видят мои глаза и мои уши слышат, согласуется с этими словами, то мне уже было этого довольно, и я сказал: «Пойдем куда–нибудь в другое место». Толмач мой назвал меня глупцом за то, что, намереваясь научиться чему–нибудь от мудрецов, ухожу от них. Но я молча шел дальше.

2. Вошли мы в какую–то аудиторию, где было множество людей с указками, молодых и старых, которые рисовали буквы, штрихи и пунктики; и если один написал или выговорил иначе, нежели другой, то его или осмеивали или ругали. Затем развешивали по стенам слова и болтали о них, которое к которому подходит, и т. д., складывали их, раскладывали, ставили одно возле другого различным способом. Удивляясь и не видя ничего другого, я сказал: «Это детские игрушки, пойдем в другое место»[19].

3. Тогда мы пришли в другие комнаты, где стояло много народа с кистями; они советовались о том, как возможно окрасить слова, написанные или выпущенные из уст на воздух, в зеленый, красный, черный, белый или какой кто хотел цвет. Я спросил, для чего бы это могло быть. Мне ответили, чтобы можно было слушателю так или иначе окрасить мозг. Я опять спросил: «К изображению правды или лжи пригодны эти красильные средства?» — «Как придется», — ответил он. «Здесь столько же фальши и лжи, сколько правды и пользы», — сказал я и ушел отсюда.

4. Пришли мы в другое место: здесь толпа каких–то проворных весельчаков, возивших на маленьких тележках слоги и отмеривавших их пядью, пляшущих и скачущих около этого. Удивился я, что бы это такое значило, а толмач сказал, что из всех искусств, которые происходят из букв, нет более остроумного и веселого, как это. «А что же это?» — спросил я. Толмач ответил: «Чего нельзя сделать простым употреблением слов, то можно сделать таким сложением их». Видя, что те, которые учатся этому складыванию, заглядывают в какие–то книги, посмотрел и я и прочитал: De culice; De passere; De Lesbia; De Priapo; De arte amandi; Metamorphoses; Encomia; Satyrae[20], короче — шутки, стихотворения, любовные истории и разного рода пошлость. Все это было как–то противно мне, в особенности когда я узнал, что все свое знание эти слогомерители выкладывали для восхваления того, кто им льстил; а того, кто не угодил им, со всех сторон осыпали всевозможными колкостями, таким образом это знание служило только или для лести, или для колкостей. Тогда поняв, что это страстные люди, я поспешил прочь от них.

5. Идя оттуда, мы попали в другое здание, где делали и продавали Perspicilla[21], и я полюбопытствовал, что это такое. Мне ответили, что это notiones secundae[22], кто имеет их, тот видит все не только с внешней стороны, но и внутри предмета; в особенности один другому мог смотреть в мозг и копаться в его уме. Многие приходили и покупали эти очки, а учителя учили, как нужно надевать их и как их направлять в ту сторону, куда нужно. Для этого были особенные учителя, которые и делали их, имея свои мастерские по углам; но не делали одинаковые: один делал большие, другой — маленькие, один — круглые, другой — угловатые, и каждый хвалил свои, зазывая покупателей; из–за этого страшно ссорились и бросались друг на друга. Иной покупал у того и у другого и все прилаживал себе к носу, иной выбирал только одни и нацеплял их себе. Некоторые говорили здесь, что все–таки не могут видеть так глубоко, другие уверяли, что видят, и указывали друг другу даже за мозг и за весь разум. Но никто из них не видел, что при первом же шаге они падали через камни и палки в ров (насчет этого я уже сказал, что ими всюду полно было). Я спросил: «Как же это они, видя все сквозь эти очки, не избегают этих препятствий?» Мне ответили, что не очки виноваты в том, если кто не умеет носить их. Мастера говорили, что недостаточно иметь диалектические очки, но что нужно вычистить глаза ясным коллирием[23]из физики и математики. Поэтому полагалось идти в другие аудитории и там изощрять свое зрение. Тогда шли один сюда, другой туда. Я обратился к своим проводникам: «Пойдем и мы», но этого не удалось мне сделать, прежде чем я по принуждениюВсеведане приобрел также несколько таких очков и не надел их. И показалось, что и вправду я вижу больше прежнего; иную вещь можно было видеть несколькими способами. Но я все время побуждал идти дальше, желая испытать, что это такое коллирий, о котором говорили здесь.

6. Пошли мы; и привели меня на какую–то площадь: посередине ее виднелось огромное развесистое дерево, на котором росли всевозможные плоды и всевозможные орехи (все в скорлупах); называли его «Природой». Около него стояла толпа философов, всматривавшихся в него и указывавших друг другу, как которые называются ветви, листья и плоды. Я сказал: «Слышу, что они учат называть эти вещи, но не вижу еще, чтобы они могли исследовать природу». Толмач ответил: «Это не каждый может, но посмотри на этих–то». И увидел я, что некоторые ломают ветви, снимают листья и плоды, а когда попадают на орех, грызут зубами, так что они трещат; но они уверяют, что это скорлупа ломается. Разбираясь в них, хвастались, что у них есть ядро, потихоньку указывали другим, но не всякому. Посмотрев между тем повнимательнее на них, я увидел, что они имели только расплющенную и раздавленную кожу и кору, а самая твердая оболочка, в которой плотно лежало ядро, была еще цела. Видя здесь только глупое хвастовство и бесполезное усилие (я ведь видел, как некоторые и глаза свои повысмотрели и зубы повыломали), я выразил желание пойти в другое место.

7. Таким образом, мы пошли опять в какой–то зал и здесь опять увидели господ философов. Перед ними были коровы, ослы, волки, гады и разного рода звери, птицы, пресмыкающиеся, также деревья, камни, вода, огонь; все это имея перед собой, философы вели споры о том, как бы у каждого из этих произведений отнять то, что отличает его от других, дабы таким образом сделать всех их похожими друг на друга. И они снимали со всего этого сначала форму, затем материю, наконец, все случайные признаки, пока не оставалось чистоеСущее.Затем опять спорили — суть ли все эти вещи одно и то же? Все ли хороши, и все ли на самом деле то, что они суть? Много подобных вопросов задавали они друг другу. Некоторые из смотревших на них с удивлением стали рассказывать, какой, значит, высоты достиг человеческий разум, если он может и умеет понять всю сущность и совлечь телесность со всех телесных вещей; даже и я начал находить удовольствие в этих тонкостях. Но вдруг кто–то[24], встав, заявил, что это — одни только фантазии, годные для того, чтобы бросить их. Некоторых он увлек за собой, а иные восставали, называя первых еретиками за то, что они желали отделить от философии наивысшее знание и как бы обезглавить науку. Наслушавшись этих споров, я ушел оттуда.

8. Продолжая идти все дальше, мы очутились среди каких–то лиц, находившихся в зале, полном цифр, и в этих цифрах они разбирались. Некоторые, взяв из кучи эти цифры, раскладывали их, другие же, захватив пригоршней, раскладывали на кучки, третьи опять из этих куч брали часть и сыпали отдельно, четвертые снова делали то же и разносили, так что я удивился такому занятию их. Они между тем рассказывали, что во всей философии нет более чистого знания, чем это, что здесь ничего не может недоставать, ничего не может пропасть или прибавиться. «Для чего же это знание?» — спросил я. Они, удивившись моей глупости, тотчас один перед другим начали рассказывать мне чудеса. Один обещался рассказать мне, сколько гусей летает в стаде, не считая их; другой — во сколько часов вытечет вода из цистерны через пять труб; третий обещался мне сказать, сколько грошей у меня в кошельке, не глядя туда, и т. д., до тех пор, пока не нашелся один, который порешил привести в известность количество морского песка и написал об этом книгу[25]. Другой, по его примеру (но желая доказать с большей точностью), привел в известность количество летающих на солнце пылинок[26]. Я испугался, а они, желая помочь моему пониманию, указали свои правила (trium, societatis, alligationis, falsi)[27], которые я не совсем понял. Когда же проводники хотели вести меня к самому последнему, которое называется algebra, или cossa[28], и я увидел там кучи каких–то столь странных каракулек, что у меня чуть не сделалось головокружение, я, закрыв глаза, попросил увести себя оттуда.

9. Тогда мы пришли в другую аудиторию, над входом в которую было написано: ’Όύδεΐς αγεωμέτρητος έισίω»[29]. Остановившись, я спросил: «Можно ли нам войти туда, раз пускают только геометров?» — «Иди», — сказалВсевед.Вошли. Здесь было множество таких людей, которые рисовали линии, извилины, кресты, круги, квадраты, точки, каждый тихо сам для себя. Затем один подходил к другому и показывал, что нарисовал; иной доказывал, что нужно иначе и что тогда будет лучше; потом происходила ссора между ними. Если кто–нибудь находил какую–нибудь новую линию или извилину, то испускал крик радости и, созывая других, показывал ее им; те в свою очередь шептались, показывали пальцем и качали головой; затем каждый бежал в свой угол, чтобы сделать то же и для себя; одному это удавалось, другому нет. Итак, вся эта зала была исчерчена линиями по полу, по стенам, по потолку; никому не позволялось ни наступать, ни дотрагиваться до них.

10. Которые между ними были самые ученые, тех пускали в середину, с большим усилием они чего–то искали, на что все другие, как я заметил, смотрели с разинутыми ртами, и много было разговора о том, что это было бы удивительнейшей тонкостью всего света; если бы оно нашлось, то ничто уже больше не было бы невозможным. Желая узнать, что это такое, я подошел и увидел, что они среди себя имеют круг, о котором и был вопрос, а именно: как из него можно сделать квадрат. И так как это оказывалось работой неисполнимой, то все разошлись, поручив друг другу, чтобы каждый подумал об этом.

Тогда, спустя немного времени, вдруг вскочил какой–то с криком: «Имею, имею, тайна открыта, имею!» Все окружили его, спеша посмотреть и выразить удивление. Он же, вынесши огромную книгу in folio, указал на нее[30]. Раздались голоса и крики, как бывает после победы. Но скоро другой[31]положил конец этим крикам радости, закричав сколь можно громким голосом, чтобы не давали обманывать себя, что квадрата нет, и, поставив книгу еще больших размеров, все мнимые квадраты своего предшественника снова обратил в круг, старательно проводя ту мысль, что то, из–за чего старался другой, человеку невозможно исполнить. И все понурили головы и возвратились к своим линиям и каракулям.

11. Тогда мы пришли в другой зал, где продавали персты, пяди, локти, сажени, весы, меры, аршины, сосуды, перми (20 фут.) и подобные предметы; зал полон был людей, меривших и взвешивавших. Некоторые мерили самый этот зал, и каждый почти мерил иначе; таким образом, они не согласовывались и начинали снова мерить. Иные мерили тень в длину, ширину, толщину, иные клали ее на весы. Короче, говорили, что ничего нет на свете, да и вне света, чего бы они не могли измерить. Но я, немного посмотрев на это ремесло, убедился, что здесь больше хвастовства, чем пользы. Поэтому, покачав головой, я ушел отсюда.

12. Пришли мы тогда в другую комнату, где я услышал музыку и пение, шум и звон различных инструментов; некоторые стояли около них, и сверху, и снизу, и по сторонам, смотрели и наставляли ухо, желая исследовать, что это, где, куда и откуда звучит, как и почему, что с чем созвучно. Некоторые говорили, что они знают это, и плясали, крича, что это что–то божественное и тайна над тайнами; поэтому они с большим увлечением и с поскакиванием разбирали, складывали и перекладывали все. Но к этому только один из тысячи был способен, другие же только глядели. Если кто из последних хотел приложить свои руки, то у него скрипело и пищало, как и у меня. Таким образом, видя, что некоторые довольно благоразумные, как казалось, люди считают это за детскую игру и потерю времени, я ушел оттуда[32].

13. ОтсюдаВсеведповел меня по лестнице на какую–то галерею, где я увидел кучи людей, делающих лестницы и приставляющих их к облакам, хватающих звезды и приготовляющих для них веревки, масштабы, гири, циркули и меряющих путь бега их. Некоторые, усевшись, писали об этом правила, вымеряя, куда, где и как которые из них могут сойтись или разойтись. Удивился я смелости людей, которые решаются проникнуть даже до неба и диктовать порядок звездам. Так как мне понравилось это славное искусство, то скоро и я начал делать то же самое. Но, позанявшись этим, я ясно увидел, что звезды танцевали иначе, нежели им подыгрывали. И они, лично в этом убедившись, сваливали вину на anomalitatem coeli[33]. Тем не менее они все равно упрямо пытались предписать порядок звездам, даже меняли их местами, стягивали некоторые на землю или поднимали землю до звезд; короче, так или иначе они выдумывали гипотезы, а не хотели ничего совершенного.

14. Некоторые не лезли больше туда, но, смотря на звезды только снизу, обращали внимание лишь на то, что которая приуготовляет, и, приведя в порядок тригоны, квадрили, секстили, конъюнкции, оппозиции и другие аспекты[34], объявляли будущее или публично всему свету или тихонько отдельным лицам их счастье и несчастье, предсказывали рождение и произносили другого рода пророчества, писали предсказания о погоде и пускали их в обращение среди людей. От этого нередко у людей происходила боязнь и страх, нередко — среди немногих только веселость, иные ничего не боялись, бросали в сторону написанное, насмехались над звездогаданием, говоря, что они и без пророчества могут достаточно наесться, напиться, выспаться. Но мне казалось, что нельзя доверять такому одностороннему рассуждению, если только это знание само по себе истинно; но чем более я смотрел на него, тем менее видел в нем истинного; если одно пророчество сбывалось, зато не исполнялось пять. Тогда поняв, что таким–то образом и без звезд гадать нетрудно, когда каждого за верное предсказание хвалят, а за ошибку извиняют, я счел за глупость возиться с этим делом.

15. Повели тогда меня на другую площадь, где я увидел новую вещь. Здесь стояло немало людей с какими–то кривыми, согнутыми трубами, один конец которых придвинули себе к глазам, а другой поставили за спиной около плеч. Когда я спросил, что бы это такое было, толмач ответил, что это — очки (perspicille), через которые они смотрят на то, что находится за спиной. Ибо кто хочет быть человеком, тот должен видеть не только то, что лежит около ног, но и смотреть на то, что уже прошло и находится за спиной, для того, чтобы научиться из минувшего настоящему и будущему. Считая это за новую для себя вещь (перед тем я не знал, конечно, чтобы могли быть такие очки), я попросил одного, чтобы разрешил мне посмотреть немножко через эти очки, и — о ужасная вещь!

Сквозь каждые видно было иначе и иначе. Сквозь одни вещь казалась далеко, сквозь другие та же вещь казалась близко, сквозь одни — один цвет, сквозь другие — другой, а сквозь третьи не видно было совсем, так что я пришел к тому убеждению, что здесь нельзя ни на что понадеяться, чтобы было именно так, как показывают очки; но как которые очки устроены, так предмет и представляется глазам. Я видел, что каждый из них верит своей подзорной трубе; поэтому о многом они спорили довольно злобно. Мне это не понравилось.

16. Когда повели меня в другое место, то я спросил, скоро ли этим ученым будет конец. Мне даже тошно стало путаться среди них. «Лучшее осталось еще», — сказалВсевед.Вошли мы в какой–то зал, который был полон изображений, с одной стороны, прекрасных и очень милых, с другой — мерзостных и безобразных, около них ходили философы, не только смотря на них, но и прибавляя, что могли прибавить красками, одним к красоте, другим к безобразности. Я спросил, что это такое, а толмач ответил: «Разве не видишь надпись на лбах?» — и, проведя меня туда, указал мне эти надписи: Fortitudo, Temperantia, Justitia, Concordia, Regnum и пр., с другой стороны — Superbia, Gula, Libido, Discordia, Tyrannis[35]и пр. Философы просили и напоминали всем приходящим, чтобы любили эти прекрасные изображения, а безобразные ненавидели, расточая сколь возможно похвалы одним, ругая и браня сколь возможно другие. Это мне понравилось, и я сказал: «Ну, наконец–то, здесь я нашел людей, которые сделают что–нибудь достойное своего поколения». Между тем я заметил, что эти милые напоминатели сами–то к прекрасным изображениям льнули ничуть не больше, чем к другим, и последних ничуть не больше избегали, чем первых; немало и очень охотно проявляли они свои заботы около безобразного, а другие, глядя на это, поступали так же и с этими чудовищами устраивали игры и забавы. Тогда я с гневом сказал: «Здесь я вижу, что люди (как выразился волк Эзопа) одно говорят, а другое делают: что хвалят устами, от того удаляется мысль их, и что хулят языком — к тому льнет сердце их». — «А ты что же, ангелов между людьми ищешь? — сказал сердито толмач. — В таком случае что же тебе понравится? — Везде ведь найдешь недостатки». Тогда я замолчал и поник головой; в особенности видя, что и другие все, которые поняли, что я рассматриваю их, с презрением на меня посмотрели. Махнув рукою на них, я вышел вон отсюда.

1.Всеведобратился ко мне со словами: «Ну, я сведу тебя туда, где верх людского остроумия и такое чудесное занятие, что кто раз займется им, тот никогда, покамест жив, не бросит его ради благородного наслаждения, доставляемого мышлением». И я просил его, чтобы не медлил показать мне это. Тогда он ввел меня в какие–то подземелья. Здесь стояли в несколько рядов очаги, печки, котлы и стеклянные вещи, так что все блестело. Люди приносили и подкладывали дрова, раздували огонь, потом гасили, что–то в различной мере наливали и переливали. Я спросил, кто они и что делают.Всеведответил: «Самые утонченные философы — которые делают то, что солнце своим жаром не может совершить в продолжение нескольких лет в недрах земли, а именно: доводя до высшего качества всевозможные породы металлов, превращают их в золото». — «А к чему это? — спросил я. — Ведь железом и другими металлами пользуются больше, чем золотом». — «Эх ты, неуч! — сказал он. — Ведь золото — это самая дорогая вещь; кто им владеет, тот не боится бедности.

2. Кроме того, то вещество, которое превращает металлы в золото, имеет другие чудесные свойства, как–то: сохраняет человеческое здоровье до самой смерти, а от смерти предохраняет в продолжение двух и трех сот лет[36]. Тот, кто сумел бы им пользоваться, мог бы сделаться бессмертным. Этот Lapis, по всей вероятности, не что иное, как семя жизни, ядро и экстракт всего мира; из него получают свое бытие животные, растения, металлы и даже сами стихии». Услышав такие странные вещи, я испугался и сказал: «Значит, они бессмертны?» В ответ услышал: «Не всем удается найти его, да и те, которые находят, не всегда умеют как следует обращаться с ним». Если б я имел этот камень, то я бы уж постарался так с ним обращаться, чтобы смерть не имела доступа ко мне и чтобы у меня было вдоволь золота и для себя и для других. «А откуда добывается этот камень?» — «Здесь готовится», — ответил толмач. «В этих–то котлах?» — спросил я. — «Да».

3. Итак, я отправился, посматривая на все, с намерением узнать, что и как здесь делается, и увидел, что не всем выпадает на долю одинаковая удача. Один развел слишком слабый огонь, и у него не доварилось. Другой развел слишком сильный огонь, благодаря чему его сосуды лопнули, что–то из них улетучилось. Он говорил, что у него вылетел азот, и плакал. Третий, переливая, проливал или дурно смешивал. Четвертому попал в глаза дым, и он не мог присматривать за своей работой; пока протирал глаза, у него улетучивался азот. Некоторые, наглотавшись дыму, умирали. А больше всего было таких, которым не хватало углей в мешке; они должны были бегать к другим одолжаться; за это время все остывало, и труды пропадали даром. И такие случаи повторялись здесь часто, даже постоянно. Хотя никто не допускался в их среду иначе как с полным кошельком, но у каждого кошелек как–то быстро опоражнивался, так что в нем ничего не оставалось, и нужно было или бросить опыты, или бежать брать в долг.

4. И, смотря на них, я сказал: «Таких, которые даром работают, я вижу много, но никого не вижу их тех, которые добыли бы этот камень. Я вижу, что они, варя золото и разжигая жизнь, теряют и проживают и то, и другое. Где же те — с грудами золота и бессмертием?» Толмач мне ответил: «Они тебе не покажутся, даже если б я им посоветовал. Такая дорогая вещь должна храниться в тайне, потому что если бы кто–нибудь узнал об одном из таких владельцев, то захотел бы его иметь, и последний сделался бы вечным узником. Оттого они должны скрываться».

5. Тут я увидел, что некоторые из таких прогоревших сходятся, и, насторожив уши, услышал, что они отыскивают причину своих неудач. Один взвалил всю вину на философов, которые будто бы слишком мудрено описывают это знание, другой жаловался на хрупкость стеклянных сосудов, третий указывал на неподходящее и неурочное положение планет, четвертый сердился на то, что в ртути нашлась мутная примесь земли, пятый — на недостаточность средств. В общем, причин оказалось так много, что никто не знал, как этому помочь. И вот, когда они один за другим стали уходить, пошел и я за ними.

1. И сейчас здесь на площади я услышал звук трубы; оглянувшись, я увидел всадника, ездящего на коне и сзывающего философов. Когда они, как стада, сбежались отовсюду, он начал им рассказывать на пяти языках о несовершенстве свободных искусств и всей философии и о том, как некоторые славные мужи по божьему внушению проследили и дополнили все эти недостатки и подняли человеческую мудрость опять на ту ступень, на которой она была в раю до падения. Делать золото они считали из ста трудностей самым легким, потому что перед ними уже вся природа обнажена и открыта; они, по своему желанию, могут отнять или придать форму всякой твари. Они знают языки всех народов, знают все, что делается по окраинам земли и на новом свете, могут вести беседу, будучи удалены друг от друга на тысячу миль. Имеют будто бы камень, которым излечивают всевозможные болезни и дают долголетие. Ведь их предводитель Гуго Альверда достиг 562–летнего возраста, а его товарищи были немного моложе. Работая исключительно в деле совершенствования философии, они, правда, скрывались в продолжение некоторых лет, теперь же, когда все приведено к совершенству, они, зная, что повсюду наступают реформы, больше скрываться не хотят, но, всенародно объявляя о своей деятельности, готовы поделиться своими знаниями со всяким достаточно способным. Кто бы ни обратился к ним с вопросом на каком угодно языке, они все поймут и никто не уйдет от них без любезного, ласкового ответа. Но в случае если кто окажется неугодным и придет к ним лишь из корыстного чувства, из жадности или из любопытства, тот ничего от них не узнает.

2. Рассказав это, посланный исчез. Посмотрев на этих ученых, я заметил, что они перепуганы этою вестью. Между тем они начали совещаться друг с другом и одни шепотом, другие громко высказывать по поводу этого свое суждение. Подходя то туда, то сюда, я стал прислушиваться и, к своему удивлению, заметил, что одни ужасно прыгали, не зная от радости, куда деться. Жалели своих предков, при жизни которых ничего подобного не случалось, а себя благословляли, потому что им предлагается совершенная философия, так что каждый в состоянии безошибочно все знать, иметь всего вдоволь и прожить несколько сот лет без болезней и седин, и постоянно повторяли: «Счастливый, счастливейший век!»

Наслушавшись таких речей, я сам стал весел, и у меня явилась надежда, что, Бог даст, и я достигну того, на что надеются другие. Но я увидел других в глубокой задумчивости, в большом затруднении, что о том думать. Они были бы рады, если бы правда была то, что они слышали, но им казалось все это слишком темным и превышающим их разум. Другие открыто отрицали истинность известия, выражали недоверие, считая это обманом и лукавством. Если они, как говорят, появились уже столько лет тому назад, почему же раньше не объявили своего учения? Если они уверены в своих знаниях, почему же смело не выступят на свет, а свищут откуда–то из–за углов, из тьмы, как летучие мыши? Так как философия прочно установлена и не нуждается в реформах, то они дают повод думать, что не будут иметь никакой философии. Другие страшно ругали их за это и проклинали, во всеуслышание объявляя, что все это кудесники, колдуны и дьяволы в образе человека.

3. Одним словом, на всей площади был гул, и каждый просто горел желанием пробраться к ним. Поэтому многие писали прошения (одни тихонько, другие открыто) и посылали им, радуясь, что и они будут приняты в общество. Но я видел, что прошения эти, побывавши во всех закоулках, возвращались каждому без ответа, и веселая надежда переходила в тоску, ибо неверующие смеялись над ними. Некоторые писали снова, второй раз, в третий и более, умоляя и заклиная всеми музами, как кто лучше мог и умел, не удерживать жаждущих знания. Некоторые, не терпящие отсрочек, сами поодиночке бегали из одного края света в другой, жалуясь на свое несчастие, что не могут найти счастливых тех людей. Причину этого один приписывал своей неспособности, другой появлению тех некстати, и потому один приходил в отчаяние, другой, озираясь, искал новых путей к выслеживанию их, опять мучился, так что я не мог дождаться самого конца: мне стало скучно.

4. Тут опять послышался звук трубы, и так как на этот звук сбежалось много народу, то и я пошел и увидел какого–то человека, который раскладывал лавочку, приглашал посмотреть и купить удивительные тайны, которые будто бы взяты из сокровищ новой философии и удовлетворяют всех жаждущих мудрости. И была радость, что святое «Розовое братство» уже показалось, явно и щедро делится своими сокровищами; многие подходили и покупали. Все то, что продавалось, было упаковано в ящики, которые были раскрашены и со всевозможными хорошими надписями: Porta Sapientiae, Fortalitium Scientiae, Gymnasium Universitatis, Bonum Macro–micro–cosmicon, Harmonia utriusque Cosmi, Christiano–cabbalisticum, Antrum Naturae, Arx Primaterialis, Divino–magicum, Tertrinum Catholicum, Pyramis Triumphalis, Hallelujah, etc., etc.[38]

5. Всякому, кто покупал, было запрещено открывать шкатулку, ибо эта таинственная мудрость имеет такое свойство, что действует проникновением; а если отворится шкатулка, то она выдохнется.

6. Тем не менее некоторые любопытные не удержались, чтобы не отворить, и, найдя шкатулку пустой, показывали другим, и когда эти также отворяли, также ничего не находили в ней. Закричали тогда: «Обман, обман» — и свирепо стали бранить этого продавца, но он успокаивал их, сообщая им самую сокровенную тайну, что вещи эти, кроме filiis scientiae[39], никому не видны, даже ни одному из тысячи, что он не виноват тут ни в чем.

7. Большей частью и успокоились на этом. Затем он скрылся, и зрители с разными шкатулками стали расходиться кто куда; разузнал ли кто–нибудь из них об этих новых тайнах или нет, до сих пор никак не могу узнать. Знаю только, что все потом как–то утихло, и те, которых сперва я увидел бегающими и снующими более других, сидели потом где–нибудь в углу как бы с закрытым ртом, словно были посвящены в тайны (как некоторые думали о них) и дали присягу, что будут молчать, или (как казалось мне, смотревшему мимо очков) они стыдились своих надежд и напрасных трудов. Итак, все утихало и расходилось, как расходятся тучи после бури. Я обратился к своим проводникам: «Из всего этого ничего не будет? Увы, мои надежды! А я–то, видя здесь такие утешительные вещи, радовался, что найду пищу своему уму». Толмач ответил: «Кто знает? Это еще может случиться. Они, должно быть, знают свое время, когда кому показаться». — «Могу ли я рассчитывать на это?» — спросил я, не зная ни одного примера, чтобы из стольких тысяч более меня ученых кому–нибудь посчастливилось. «Не хочу больше смотреть на это. Уйдем отсюда».

1. Проведя меня между физической и химической аудиториями какими–то переулочками, остановили на площади, где я увидел ужасную сцену. Распяли человека и, рассекая у него один член за другим, копались во всех внутренностях, с удовольствием указывая, что где нашли. Сказал я: «Но что же это за жестокость — обращаться с человеком, как со скотом». — «Это так должно быть, — ответил толмач, — это их школа»[40].

2. Они между тем, оставив это занятие, разбежались по садам, лугам, полям, горам; срывали, что находили там растущего, и нанесли такие кучи, что многих лет недостаточно было бы перебрать и пересмотреть все это. Каждый хватал из этой громады то, что ему попалось на глаза, и бежал с этим к упомянутому распоротому телу; накладывая растение на члены тела, одно с другим созразмеряя в длину, ширину и толщину. Один говорил, что это подходит к одному, другой уверял, что не подходит, таким образом спорили об этом с сильным криком; даже с самими названиями трав были большие затруднения. Тому, кто знал их более других, умел мерить и взвешивать, сплетали венок, надевали на голову и приказывали называть его доктором этой науки.

3. Тут я заметил, что к ним приносят и приводят различных раненых изнутри или снаружи, гниющих и больных. Подойдя к ним, доктора рассматривали гниющие места, нюхали идущий от них запах, копались в их извержениях, выходящих и верхом и низом, — даже противно становилось, и это они называли изучением. Потом все это варили, распаривали, прижигали, растопляли, замораживали, жгли, рубили, резали, кололи, зашивали опять, связывали, мазали, делали твердым, мягким, закрывали, заливали и — не знаю, что еще не делали. Между тем пациенты все–таки погибали у них под руками и немало уходило с жалобами на них неумелость или небрежность. В результате я видел, что милым тем целителям их знание приносило кое–какую пользу, но также приносило (если он хотел быть верным своему призванию) много и даже очень много трудной и большею частью отвратительной работы и, наконец, столько же врагов, сколько доброжелателей. Мне и это не нравилось.

1. Под конец повели меня еще в одну просторную аудиторию, где я видел знаменитых людей более, чем где–либо. Эти имели на стенах раскрашенные срубы, заборы, перегородки, загородки, ограды и притворы, в которых были проделаны опять те или иные промежутки, дыры, двери и ворота с затворами и замками и разными к ним ключами, петлями и крюками. Показывая на все это друг другу, они рассчитывали, где и как можно или нельзя перейти. Я спросил, что это они делают. Мне ответили, что они отыскивают способ, каким бы родом каждый, живя на свете, мог оставаться при своем, а также и перевести с другого на себя что–нибудь, не нарушая при этом порядка и мира. Я сказал: «Это хорошая вещь», — но когда еще немножко посмотрел, мне она стала противна.

2. А прежде всего потому, что в эти загородки, как я заметил, ни душа, ни мысль, ни тело человека не запирается, а только имущество, вещь случайная при человеке, ради которой, как мне казалось, не стоило трудиться.

3. При этом я видел, что все это основано для прихоти некоторых лиц и что если кому–нибудь пришло в голову установить то или другое, как правило, так и другие сохраняли это, или же, как я заметил, некоторые люди то делали, то разрушали эти заборы и проходы сообразно своей воле; поэтому здесь много было противоречий, об устранении или согласовании которых иные, очень умные, должны были ломать голову. Я удивлялся, что они потели и напрягали свои силы над такими пустяками, из которых иной едва ли может случиться один раз в тысячу лет и при этом не имеет никакого значения; они же делали это с немалой гордостью. Чем больше кто из них умел разрушить преград, сделать кое–где отверстие и снова его уничтожить, тем больше тот нравился себе и тем больше и иные удивлялись ему. Но другие (проявляя при этом ум) вступали с ним в спор, доказывая, что так, а не иначе должно строить или загораживать; поэтому были споры и разногласия между ними, и, расходившись во взглядах, один рисовал одно так, другой иначе, каждый привлекал к себе зрителей. Насмотревшись на эти забавы и покачав головой, я сказал: «Поспешим отсюда прочь, мне скучно стало здесь». Толмач с гневом спросил меня: «Тебе и на том свете все так же будет нравиться? И самым благородным вещам ты, шаткого ума человек, находишь порицание».Вездесущответил ему: «Мне кажется, что его мысль занята религиозностью; поведем его туда; может быть, он там найдет что–нибудь по своему вкусу».

1. Вдруг послышался звук трубы, как будто сзывающий на торжество, иВсевед,сообразив, что будет, сказал: «Вернемся, пока еще есть время, там будет на что посмотреть». — «А что же там будет?» — спросил я. Он ответил: «Академия будет короновать тех, которые будучи в сравнении с другими самыми прилежными, достигли верха знаний, такие в пример другим будут увенчаны». Желая видеть такой особенно редкий случай и обратив внимание на прибывающую толпу, вошел я за другими и увидел, что здесь под философским небом[41]кто–то стоял с бумажным свертком; некоторые из толпы подходили к нему, прося удостоверение об их высоком знании. Похвалив просьбу их, что она вполне уместна, он сделал приказание, чтобы они обозначили на билетике то, что знают и на что просят утверждения. И вот один вывел итог философии, другой — медицины, третий — юриспруденции, подмазывая при этом, где надо, кошельком, чтобы шло глаже.

2. Тогда тот, который стоял со свертком, взяв одного за другим, наклеивал каждому на лоб титул: «Этот — магистр свободных искусств, этот — доктор медицины, этот — лиценциат обоих прав» и т. д. — и утверждал печатью, приказывая под страхом гнева богини Паллады всем присутствующим и не присутствующим при встрече иначе не называть их. Затем он распустил и их, и толпу.

3. И я спросил: «Будет ли что–нибудь дальше?» — «А разве тебе этого еще недостаточно? — возразил толмач. — Разве не видишь, как перед ними все сходят с дороги». И действительно, все им уступали дорогу.

4. Тем не менее, желая увидеть, что из этого будет дальше, я посмотрел на одного из этих магистров, которому приказали посчитать что–нибудь, — он не сумел, приказали измерить — не сумел, назвать звезды — не сумел, приказали говорить чужими языками — не сумел, приказали сказать речь на своем языке — не сумел, в конце концов приказали прочитать и написать — не сумел. «Какой грех, — сказал я, — писаться магистром семи наук и ничего не знать». Толмач ответил: «Не умеет тот, так умеет другой, третий, четвертый; не может всюду все быть совершенно». — «В таком случае я понимаю, — сказал я, — что после проведения в школе целой жизни, после растраты всего имущества, после приобретения титула и печати необходимо, в конце концов, спросить, научился ли он чему–нибудь? Сохрани Бог от таких дел». — «Не перестанешь ты мудрствовать, — сказал он, — наживешь себе что–нибудь скверное; ожидай, уверяю тебя, достигнешь чего–нибудь». — «Ну их, — сказал я, — ничего больше не хочу говорить, пускай они будут магистрами и докторами семью семидесяти наук, пусть всё знают или ничего, только уйдем отсюда».

1. Провели меня какими–то проходами, и пришли мы на площадь к язычникам, где стояло множество в различном стиле выстроенных храмов и часовен. Толпы народа входили и выходили отсюда. Мы вошли в самый ближайший; здесь по всем сторонам было множество гравюр и слепков мужей и жен, а также разных зверей, птиц, пресмыкающихся, деревьев и трав, солнца, месяца и звезд, даже и мерзостных чертей. Каждый из приходивших, выбрав себе, что ему понравилось, становился перед этим на колени, целовал, курил фимиам, сжигал жертвы. Хотя мне казалась привлекательной эта терпимость всех — что каждый, исполняя свой обряд по–своему, терпел исполнение и другого, и каждый оставлял другого при его мнении (чего я впоследствии нигде не замечал), но все–таки я чувствовал здесь какую–то тяжелую атмосферу; страх обуял меня, и я поспешил выйти вон.

2. Тогда мы вошли в другой храм (еврейский), белый и чистый, в котором не было никаких фигур, исключая живых; они или что–то тихо бормотали, раскачивая головами, или, выпрямившись и заткнув уши, разевали рот, испускали крики, очень похожие на вытье волков. Потом, сойдясь вместе, заглядывали в какие–то книги (талмуд); подойдя к ним, я увидел странные изображения, например: зверей с перьями и крыльями, птиц без перьев и крыльев, животных с человеческими частями тела, а людей с частями животных, одно туловище со множеством голов и опять одну голову с многими туловищами. Некоторые чудовища имели вместо хвоста голову, а на месте головы хвост, некоторые имели глаза под животом, а ноги на спине, у некоторых было бесчисленное множество глаз, ушей, ртов, носов, у других этого ничего не было, но зато все у них было переставлено, скручено, изогнуто, искривлено и не симметрично: один член с пядь, а другой — в сажень длиной, один — как палец, другой — толще бочонка; одним словом, трудно поверить, как все было безобразно. Но они говорили, что это — история, и, хваля, как все это прекрасно, старшие выдавали младшими за таинство. А я сказал: «Ну кто бы мог думать, что есть люди, которым такие некрасивые вещи могут нравиться. Оставим их, пойдем в другое место». Выйдя, я увидел, что они смешиваются со всеми другими, но во всех они возбуждали отвращение и были только предметом смеха и шуток со стороны других. Это принудило меня презирать их.

3. Вошел я также в другой храм, который был круглый и не менее прекрасен внутри, чем предыдущий; без украшений, кроме некоторых надписей на стенах и ковров на полу. Люди (магометане), находившиеся в нем, держали себя спокойно и с благоговением, одеты были в белое и с большою любовью к чистоте, так как всегда умывались; раздавали милостыню; благодаря всему этому они становились мне симпатичны. Я спросил: «Какое основание этого учения имеют они?»Всеведответил: «Они носят его скрытым под одеждой». Я подошел и хотел увидеть это. Они же сказали мне, что не всякому будто бы подобает видеть это, исключая толкователей; я все–таки настаивал на своем желании увидеть, ссылаясь на дозволение господинаСудьбы.

4. Тогда достали и показали мне таблицу[42], на которой стояло дерево с корнями, идущими кверху, в пространство, а ветвями устремляющееся в землю; около них было множество кротов, и один большой крот, ходя вокруг, сзывал других и руководил работами. И рассказывали мне, что под землей, на ветвях этого дерева, растут разнообразные прекрасные плоды, которые и добывают будто бы эти спокойные и работящие зверьки. «Это, — сказалВсевед, —лежит в основе сей религии». Понял я тогда, что эта религия основана на одних глупостях, цель и плоды ее — копаться в земле и утешать себя невидимыми благами там, где их нет, и слепо искать, не зная чего.

5. Отойдя оттуда, я обратился к своему проводнику: «Чем они доказывают, что их религия имеет разумное и правильное основание?» Тот ответил мне: «Пойди и взгляни». Пошли мы за храм на площадь; здесь те умытые люди в белой одежде, обнажив локти, с горящим взором, кусая губы, бегали, страшно крича, рубили всякого встречного и пачкались в человеческой крови. Испугавшись этого и побежав назад, я сказал: «Что же это они делают?» Мне ответили: «Спорят о религии и доказывают, что Алькоран есть истинная книга».

6. Снова вошли мы в храм, и тут, между теми, которые носили эту таблицу[43], завязался спор, как я понял, о главном кроте. Одни доказывали, что он один лично управляет меньшими кротами, другие утверждали, что он имеет двух помощников.

С такою ненавистью они спорили об этом, что, в конце концов, друг с другом вели диспуты так же, как на площади с посторонними: мечом и огнем. Страшно стало мне.

1. Увидя меня в ужасе, проводник мой сказал: «Ну, пойдем, я покажу тебе христианскую религию, которая зиждется на истинных откровениях Божиих, удовлетворяет и простейших и умнейших людей, покажу, как она, с одной стороны, доказывает ясно небесную истину, как, с другой стороны, побеждает и противоречивые ереси, украшение которой — согласие и любовь и которая среди бесчисленных преследований до сих пор сохранилась и стоит непобедимою. Из этого ты легко можешь понять, что начало ее должно быть от Бога, и ты будешь в состоянии найти в ней истинное утешение». Обрадовался я этим словам, и мы пошли.

2. Когда мы пришли, я заметил, что у христиан есть ворота, через которые необходимо пройти к ним. Ворота эти стояли в воде, по которой каждый должен был перейти, умыться ею и принять их знамя, белый и красный цвет, с клятвою, что хочет присоединиться к нравам и порядкам их, веровать так, как и они, так же, как и они, молиться, исполнять те же законы, что и они. Мне понравилось это как начало прекрасного, определенного порядка.

3. Пройдя в ворота, я увидел большую толпу людей; некоторые между ними отличались одеждою от других и, стоя то тут, то там на ступеньках, показывали какое–то изображение, так чудесно написанное, что чем более кто глядел на него, тем более не мог надивиться; но так как оно не было грубо разукрашено золотом или какими–либо яркими цветами, то издали его не особенно было видно. Поэтому–то я обратил внимание на то, что стоявшие вдалеке меньше были тронуты его красотою; находившиеся же поближе не могли насытиться взорами на него.

4. Те, которые носили это изображение, чрезвычайно восхваляли его, называя сыном Божиим и говоря, что в нем изображена всякая благодать, что образ этот послан с неба на землю, чтобы с него люди брали пример, как соблюдать в себе добродетель. И были радость и ликование, и, падая на колени, поднимали к небу руки и восхваляли Бога. Видя это, и я присоединил свой голос и восхвалил Господа Бога, что он дал мне возможность прийти на это место.

5. Между тем я услышал много разных наставлений, чтобы каждый стремился достигнуть этого образа, и увидел, что они собирались толпами, а те, которым он был доверен, делали маленькие изображения с него и в какой–то обертке раздавали его всем; последние же с благоговением клали его в рот. Тогда я спросил, что это они здесь делают. Мне ответили, что недостаточно рассматривать только снаружи это изображение, но что оно должно пройти внутрь, дабы человек мог преобразоваться в его красоте. Поэтому–то и говорят, что грехи должны уступить этому небесному лекарству. Удовлетворившись этим объяснением, я счел христиан за благословенных людей, раз они имеют такие средства и помощь для победы над злом.

6. Между тем, взглянув на некоторых, которые только что перед этим (как говорили) приняли в себя Бога, я увидел, что они один за другим предаются пьянству, ссоре, грязи, воровству и грабежу. Не веря своим глазам, посмотрел я попристальнее и убедился, что они и вправду пьянствуют и блюют, ссорятся и дерутся, грабят и бьют друг друга и хитростью, и силою, от буйства кричат и прыгают, пляшут, свистят, прелюбодействуют хуже, чем видел я у других; одним словом, я убедился, что они делают все наперекор тому, в чем их наставляли и что они обещались исполнять. Огорченный этим, я с сожалением сказал: «Ради Господа Бога скажите, что это здесь делается?» — «Не удивляйся очень, — ответил толмач. — То, чему предлагают здесь людям следовать, есть ступень совершенства, вступить на которую не каждому позволяет человеческая слабость; те, которые других ведут к этому, более совершенны, но обыкновенный человек погружен в заботы, не может догнать их». — «Пойдем тогда к этим вожакам, — сказал я, — посмотрю–ка я на них».

7. И привел он меня к тем, которые стояли на ступенях, которые научали людей любить красоту этого образа, но сами, как мне показалось, делали это плохо. Слушал ли и следовал ли их убеждениям кто или нет, им все равно было. Некоторые звонили какими–то ключами, хвастаясь, что имеют власть каждому, кто ослушается, закрыть ворота, через которые ходят к Богу, а между тем никому не закрывали, а если и делали это, то делали как бы в шутку. Кроме того, видел я, они не смели делать этого слишком смело и открыто, потому что, как только кто–нибудь хотел немного построже поступить, на него нападали, что он–де указывает на отдельных лиц. Поэтому некоторые, не смея говорить, письменно боролись против грехов, но и на них кричали, что они распространяют ересь, почему или отворачивались от них, чтобы не слушать, или сгоняли со ступеней, выбирая себе более скромных. Видя это, я сказал: «Глупо желание их в наставниках и советниках иметь своих последователей и льстецов». — «Таков уж свет, — сказал толмач, — и это не мешает. Если бы этим крикунам все было позволено, кто знает, чего бы они не натворили; нужно указать им границу, которой они не могли бы переступать».

8. «Пойдем, — сказал я, — посмотрю, как они дома, вне кафедры, устроили свои дела; думаю, что там, по крайней мере, никто не ограничивает их и не препятствует им ни в чем». Вошли мы туда, где жили священники; я думал, что найду их за молитвой или за изучением таинств, но, к сожалению, нашел, что одни, развалясь в перинах, храпели, другие, сидя за столами, пировали, до дурноты совали и лили в себя, третьи проводили время в пляске и прыгании, иные набивали мешки, сундуки, кладовые, иные занимались прелюбодеянием и пошлостью, некоторые привязывали шпоры и имели дело с кинжалами, шпагами и ружьями, некоторые с собаками гонялись за зайцами, так что за Библией–το проводили меньшую часть времени, а некоторые почти никогда не брали ее в руки, и все–таки назывались учителями слова. Видя это, я воскликнул: «Да сжальтесь же надо мной; неужели таковы должны быть путеводители в рай и примеры добродетели. Найду ли я что–нибудь на свете, в чем не было бы хитрости и обмана?» Некоторые из них, услышав это и поняв, что я жалуюсь на их противозаконную жизнь, начали коситься и роптать на меня; если, дескать, я ищу ханжей и каких–нибудь показных святых, так искал бы их в другом месте, они же знают, как исполнять свою обязанность в церкви и как держаться дома и между людьми. Таким образом, я должен был замолчать, хотя отлично видел, что это — безобразие: на ризе носить панцирь, над скуфьей шлем, в одной руке закон, в другой меч, спереди ключи Петра, а сзади кошелек Иуды, иметь ум, наостренный на Священном писании, сердце, испытанное в религиозных обрядах, язык, полный набожности, а очи — прелюбодеяния.

9. В особенности я обратил внимание на тех, которые очень искусно и набожно умели говорить на кафедре и казались себе и другим не иначе, как ангелами, сошедшими с неба, но в обыденной жизни были так же невоздержны, как и остальные; я не мог удержаться, чтобы не воскликнуть: «Вот трубы, из которых вытекает добро, а в них самих ничего не остается». Толмач сказал мне на это: «И это божий дар — уметь хорошо говорить о божественных предметах». — «Верно, — сказал я, — что это Божий дар, но должен ли он ограничиться одними словами?»

10. Между тем я заметил, что все они имеют над собой начальников (названных епископами, архиепископами, аббатами, настоятелями, деканами, суперинтендантами, испекторами и т. д.), мужей важных и видных, к которым все питали уважение; я подумал: почему эти начальники не смотрят за порядком среди подчиненных? Желая разузнать причину, я зашел за одним в его комнату, затем за вторым, за третьим, четвертым и т. д. и нашел всех их очень занятыми, так что они положительно не имели времени наблюдать за подчиненными. Занятия же их (кроме некоторых, общих с подчиненными) состояли, как они сами рассказывали, из реестров церковных доходов. Тогда я сказал: «Мне кажется, их по ошибке называют духовными отцами, вернее было бы назвать их доходными отцами». Толмач ответил: «Нужно позаботиться о том, чтобы церковь не потеряла того, чем благословил ее Господь Бог и что даровано ей от признательных предков». В это время один из них с двумя ключами, висящими на поясе (называли его Петром), выступил вперед и сказал: «Мужи, братья, не годится, чтобы мы забыли слово Божие и служили за столами и денежными ящиками; выберем поэтому известных лиц и поручим им эту работу, а сами предадимся молитве и проповеди». Услышав это, я обрадовался, потому что, по моему мнению, это был добрый совет. Но из них никто не хотел понять этого; они считали, принимали, выдавали, а сами опять расходовали; молитву же и проповедь предоставляли другим или исполняли беспечно.

11. Если который–нибудь из них умирал и заботы начальника должны были перейти к другому, я заметил здесь немало заискивания, выглядывания, намеков, подмигиваний: каждый, прежде чем успело остыть место после умершего, торопился снискать себе расположение среди этих начальников. Тот, кто распоряжался свободным местом, собирал от них и о них мнения, которые были очень разнообразны. Один доказывал, что он родственник ему по мужской линии, другой — по женской, третий — что давно уже служит старшим, а потому заслуживает перемены места, четвертый утешался тем, что давно уже имел обещание, пятый, благодаря своему происхождению от знатных родителей, надеялся быть посаженным на почетное место, шестой предъявлял рекомендацию, выпрошенную где–нибудь в другом месте, седьмой раздавал подарки, восьмой уверял, что имеет глубокие, высокие и широкие знания, требовал места, на котором мог бы показать все это, так что всему этому не было конца. Смотря на это, я сказал: «Ведь это непорядок самому втираться на такие места, а надо бы скромно дожидаться приглашения на них». Толмач ответил: «А что же приглашать нежелающих–то? Кто имеет намерение, тот должен сам объявить». — «А я, в самом деле, предполагал, — снова сказал я, — что при этом надо ожидать Божьего призыва». Он снова заговорил: «Что же, ты думаешь, что Бог с неба призывает кого–нибудь? Призыв Бога есть благоволение старших, которое может заслужить всякий, кто желает иметь место». — «Вижу, — сказал я, — что здесь никого не надо ни искать, ни принуждать к церковной службе, а скорее гнать от нее. Между тем если и надо было искать этого благоволения, то надо было бы искать его так, чтобы каждый добивался его своим скромным, тихим и дельным служением церкви, а не так, как я здесь вижу и слышу. Как бы там ни было, но это непорядок».

12. Увидя, что я твердо стою на своем, толмач мой сказал: «Правда, что в христианской жизни и даже в жизни самих богословов найдется более недостатков, чем где–либо, но и то правда, что и плохо жившие христиане хорошо умирают, так как спасение человека основано не на поступках его, а на вере, и если последняя правильна, то нельзя не достигнуть спасения. Поэтому не горюй, что жизнь христиан нехороша: достаточно, чтобы вера была твердая».

13. «Все ли, по крайней мере, согласны между собою в этой вере?» Он ответил: «Немного разницы и здесь есть, но что ж из того? Все тем не менее имеют одно общее основание». И повели меня за какую–то решетку посередине большого этого храма, где я увидел круглый камень, висящий на цепях; называли его камнем испытания[44]. К нему подходили знатные люди, каждый неся что–нибудь в руке, например: кусок золота, серебра, железа, свинца, песка, мякины и т. д.; затем каждый дотрагивался до этого камня тем, что принес, и хвастал, что выдерживает пробу; иные зрители уверяли, что не выдерживает. Из–за этого кричали друг на друга, потому что никто не позволял хулить свое, да и никто не хотел уступить первенство другой вещи; потому–то они ругали друг друга, проклинали, хватали друг друга за волосы, за уши и за что ни попало и дрались. Другие спорили об этом самом камне, какого он цвета. Некоторые доказывали, что он синий, другие — что зеленый, третьи — что он белый, а четвертые — что черный; нашлись даже такие, которые говорили, что он переменчивых цветов: какой предмет приближается к нему, таким он и кажется. Некоторые советовали разбить его и, превратив в пыль, посмотреть, каков он будет; другие не позволяли этого. Некоторые говорили даже, что этот камень возбуждает только ссоры, а потому, чтобы прийти к соглашению, его надо снять и удалить; к их мнению присоединилась большая часть и самые знатные между ними, другие же осуждали эту мысль, говоря, что они охотнее лишатся жизни, нежели допустят это. Когда ссора и драка стали более общими, видно было, как многие были избиты, а камень все–таки остался на своем месте. Он был круглый и очень гладкий, и кто бы ни брался за него, не мог удержать его: он тотчас же выскальзывал из рук и продолжал свои вращения.

14. Выйдя из ограды, я увидел, что вокруг этого храма находится много часовен, куда входили те, кто не мог прийти к соглашению у камня испытания, и за каждым из них тянулась толпа народа; первые давали последнему предписания, как и чем отличаться друг от друга. Одни отличались тем, что были отмечены огнем и водой, другие всегда имели наготове изображение креста в горсти или кармане, другие носили с собой вместе с тем славным изображением, на которое все должны были смотреть, еще сколь возможно больше маленьких изображений, для большего совершенства; иные, молясь, не становились на колени, считая это фарисейским обычаем, иные не терпели музыки как веселой вещи; иные никому не позволяли учить себя, а довольствовались внутренним откровением; одним словом, обозревая эти часовни, я всюду видел какие–то особые предписания.

15. Одна из часовен была больше и прекраснее всех, блестела золотом и драгоценными камнями, и в ней слышался звук веселых инструментов. Туда повели меня и советовали особенно посмотреть, потому что в ней богослужение лучше, чем где–нибудь. Действительно, по стенам висели какие–то фигуры, указывающие, как попасть в рай. Некоторые были нарисованы делающими себе лестницы; они приставляли их к небу и поднимались по ним; некоторые сносили холмы и горы, чтобы по ним подняться вверх; иные делали крылья и привязывали их себе, другие, наловив крылатых животных и связав несколько их вместе, привязывали себя к ним, надеясь вместе с ними полететь, и т. д. Много здесь было священников в разнообразных одеяниях, которые показывали и хвалили народу эти фигуры, выучивая притом самым разнообразным способам, как отличаться от других. Один из них сидел на высоком троне, разодетый в багрянец и золото, и раздавал ценные дары верным и послушным. И мне здесь показался порядок лучше и красивее, нежели где–нибудь. Но когда я заметил, что они осуждают другие секты, страшно угнетают их и все их действия бранят и преследуют, то почувствовал подозрение к этому, в особенности видя, что при несмелых ответах и защите они обманчиво привлекали к себе людей, принуждая их камнями, водою, огнем и мечом или золотом. Мало того, между самими ими видел я много распрей, ссор, зависти, старания столкнуть друг друга с места и другие беспорядки. Поэтому оттуда я пошел посмотреть на тех, которые называли себя обновленными[45].

16. И вот я заметил, что некоторые из тех часовен (две, три, находящиеся близко одна от другой) сговорились быть заодно; но никак не могли отыскать ни одного способа, как бы поравняться между собой, так как каждый, что забрал себе в голову, на том и уперся, стараясь и других убедить в том же. Некоторые, поглупее, держались того, что им напели в уши, другие — похитрее, как видели где выгоду, так и переходили туда и опять уходили, так что я очень сожалел об этом странствовании любезных мне христиан[46].

17. Но были тут и такие, которые не вмешивались в эти беспорядки, но ходили молча, тихо, как бы в раздумье, взирая на небо и будучи приветливы ко всем; и были они невзрачные, бедные, изнуренные постом и жаждой. Над ними смеялись, кричали и свистали вслед им, толкали и дразнили их, подавали крюк, подставляли ножку и проклинали их; они же ходили среди последних как слепые, глухие, немые. Когда я увидел, что они входили и выходили в особенное отделение на клиросе, и хотел пойти туда и посмотреть, что у них там, толмач остановил меня и сказал: «Что тебе там делать! хочешь, что ли, также служить посмешищем? нашел куда стремиться». Так я и не пошел. Но увы, я не заметил, сбитый с толку своим несчастнымОбманом;здесь я пропустил центр неба и земли и дорогу, ведущую к полноте радости; и снова повели меня окольными дорогами по лабиринту света, пока мой Бог не спас меня и не привел снова на дорогу, потерянную на этом месте; когда и как это случилось, расскажу потом. Но тогда я не подумал об этом, напротив, в поисках за одним только внешним спокойствием и удобством я спешил рассмотреть свет в других местах.

18. Не умолчу о том, что еще случилось со мной в этой улице.Вездесущмой уговаривал меня, чтобы я поступил в духовный сан, уверяя, что уже самою судьбою я назначен в это сословие, и я сам сознаюсь, что у меня была наклонность к тому, хотя не все обычаи священников нравились мне. Тем не менее я поддаюсь увещаниям, беру клобук и капюшон, вхожу туда и сюда рядом с другими на ступеньки, пока не определили мне собственную. Но, оглядываясь на них, я заметил, что некоторые повернулись ко мне спиной, другие качали головой, третьи косились на меня, четвертые грозили пальцем, а пятые указывали вилы. В конце концов, некоторые, набросившись на меня, согнали и поставили другого с угрозою, что этого еще для меня недостаточно. Испуганный, я побежал к своим проводникам и воскликнул: «О я несчастнейший человек на этом свете! ведь после этого все пропало». — «Без сомнения, — сказал толмач, — потому что ты не остерегаешься, чтобы не вооружить людей против себя. Кто хочет быть с людьми, тот должен приноравливаться к людям, а не так, как ты, везде сглупа рубить с плеча». — «Я, право, не знаю, — сказал я, — тогда я лучше все брошу». — «Нет, нет, — возразил толмач, — нельзя отчаиваться. Не можешь быть тем, будешь чем–нибудь другим. Пойдем только, посмотрим дальше», — и, взяв меня за руку, повел.

1. Мы пришли в другие улицы, где я увидел со всех сторон много высоких и низких стульев; на них сидели так называемые: войты, бургомистры, губернаторы, регенты, канцлеры, судьи, милостивые короли, князья, господа и т. д. Толмач обратился ко мне: «Ну, теперь ты видишь людей, которые при распрях чинят суд и милость, наказывая злых, охраняя добрых, и таким образом поддерживают порядок в мире». — «Конечно, это — прекрасная вещь и, думаю, необходимая для человеческого рода, — сказал я. — Откуда же берутся такие люди?» Он ответил: «Некоторые рождаются для этого, другие правителями или обществом избраны из тех, которые были признаны мудрейшими, самыми опытными и лучшими знатоками справедливости и законов». — «Это — хорошо», — сказал я.

2. В эту минуту мне пришлось взглянуть на них, и я заметил, что некоторые покупают места, другие выпрашивают, третьи приобретают их лестью, четвертые самовольно садятся, и, видя это, я воскликнул: «Ай, ай, непорядок!» — «Молчи, забавник, — сказал толмач, — а то худо будет, если они услышат». Я спросил: «А почему же они не дожидают, чтобы их выбрали?» — «Да ведь они, без сомнения, известные люди и к тому же знакомы с этим делом, а раз другие признают их такими, тебе–то что?»

3. Тогда я замолчал и, поправив себе очки, посмотрел на них внимательно и увидел необыкновенную вещь: редко который из них имел все члены, почти у каждого недоставало чего–нибудь необходимого. У некоторых не было ушей, которыми могли бы они выслушать жалобы своих подданных, у других не было глаз, которыми могли бы видеть беспорядки перед собою, у третьих не было носа, которым могли бы вынюхать плутовские противозаконные уловки, у четвертых не было языка, которым можно было бы говорить за бессловесных угнетенных, у пятых не было рук, которыми могли бы выполнить суд правый, многие не имели даже сердца, чтобы исполнить то, что указывает справедливость.

4. Которые же все это имели, так те, как я заметил, были очень жалкие, несчастные люди, потому что к ним беспрестанно набегало множество людей, и они не могли спокойно ни поесть, ни поспать, тогда как первые больше чем наполовину вели спокойный образ жизни. Я спросил: «Но почему же суд и права доверяются таким людям, которые не имеют необходимых для этого членов?» Толмач ответил, что на самом деле это не так, как мне кажется. «Ведь пословица говорит: Qui nescit simulare, nescit regnare[47]. Кто управляет другими, тот частенько не должен ни видеть, ни слышать, ни понимать, хотя бы и видел, и слышал, и понимал. Ты же, как не сведущий в политических делах, этого не понимаешь». — «А по моему мнению, — сказал я, — у них нет того, что должно бы быть». — «А я тебе говорю, — закричал толмач, — замолчи: коли не перестанешь умничать, очутишься там, куда и не хочешь попасть. Не знаешь, что ли, что за клевету на судей хватают за горло». Таким образом, я принужден был замолчать и стал смотреть на все спокойно. Конечно, я не могу рассказать всего, что особенно приметил на том или иномстуле;упомяну только о двух случаях.

5. Внимательнее я остановился на сенаторском суде; тут я заметил такие имена судей:Безбожник, Ссоролюб, Себялюб, Златолюб, Малознай, Предубежденный, Златомил, Даробер, Неопытен, Слухосуд, Легкомысл, Поспех, Коекак;председатель над всеми и наивысший судья или начальник былХочутак.По этим именам я быстро начал догадываться, что это были за судьи; впрочем, я имел случай убедиться в этом на деле. НаПравдужаловаласьРевность,что первая оклеветала будто бы некоторых добрых людей, назвав их лихоимцами, скрягами, пьяницами, обжорами и т. д. Приведены были свидетели:Клевета, Ложь, Измена.Защитниками были, с одной стороны,Лесть, сдругой —Болтун,на счет которыхПравдаговорила, что их не нужно. Будучи допрошена, знала ли, что на нее поступила жалоба, она отвечала: Знала, милые судьи, — и прибавила: Стою я здесь и ничего не могу сказать, как только: помоги мне Бог. Тогда, сойдясь вместе, стали собирать голоса.Безбожниксказал: Хотя все так, как говорит сия женщина, но зачем это болтать? Оставим ее без наказания, так и нас она будет язвить своим языком, предлагаю наказать ее.Ссоролюб:Конечно, если бы одному это так прошло, то и другие захотели бы, чтобы и к ним также относились снисходительно.Слухосуд:Я, собственно, не знаю, как было дело, но разРевностьпридает такое большое значение ему, то я думаю, что она действительно страдает, да будетПравдавиновата.Предубежденный:Я уже раньше знал, что эта болтунья все, что знает, разбалтывает; нужно прищемить ее язык.Себялюб:Оскорбленная — моя добрая знакомая; ради меня, по крайней мере, нужно пожалеть ее и не допускать бесчестить ее так.Правдадостойна наказания.Златолюб:Вы знаете ведь, какие щедрые доказательства привелаРевность,нужно защитить ее.Даробер:Так мы были бы неблагодарны, если быПравдане была осуждена.Неопытен:Я подобного примера не знаю; чтоПравдазаслужила, пусть и терпит.Малознай:Я этого не понимаю; как рассудите, в таком духе и я дам свое решение.Коекак:Как обыкновенно, я присоединяюсь к мнению каждого.Легкомысл:Может быть, лучше отсрочить процесс, чтобы все само собою после выяснилось.Поспех:Все равно, лишь бы скорее приговор!Председатель суда:Конечно, на кого нам смотреть? чего хочетСправедливость,то и должно быть. И встав, объявил резолюцию: Так как эта болтливая женщина вдалась в столь непристойные дела, всячески старалась тереться около добрых людей, то для укрощения ее скверного языка и в пример другим дать ей 40 пощечин без одной; такой приговор ей объявить. ТогдаРевностьс прокурором и свидетели, поклонившись, за справедливое решение принесли благодарность и то же приказали сделатьПравде,но она стала плакать и ломать себе руки. За неуважение к закону приказали увеличить ее наказание и, схватив, повели ее на казнь. Увидев эту вопиющую несправедливость и не будучи в состоянии удержаться, я воскликнул: «Ах, если все таковые судьи бывают на свете, то помоги мне, всемогущий Боже, ни самому быть судьею, ни судиться с кем–нибудь». — «Молчи, сумасшедший, — сказал толмач, зажав мне рукою рот. — Даю тебе слово, что ты до того же, если до чего–нибудь не хуже, договоришься». И вдругРевностьсЛестьюначали призывать свидетелей против меня. Увидев это и испугавшись, не знаю, как уж, едва переведя дух, вылетел я оттуда.

6. Вздохнув перед этим судилищем, протер я глаза и увидел, что много народа приходит с рапрями к суду и тотчас им навстречу бегут поверенные (Болтун, Лесть, Кривовед, Правоискательи др.) и предлагают свои услуги, посматривая главным образом не на что–нибудь, касающееся процесса, а на кошелек. Каждый заботливо носил свой закон (чего я не видел между теологами) и тут же смотрел в него. На некоторых экземплярах я видел надпись: «Земское обжорство», на других: «Хищное земское обманывание»[48]. Больше не хотелось смотреть на это, и, вздыхая, я ушел оттуда.

7.Всеведсказал мне: «Еще лучшее осталось. Пойди, посмотри на управление королей, князей и других, наследственно господствующих над подданными; конечно, это тебе понравится». Опять мы пошли куда–то, и я заметил, что названные лица сидели на высоких и широких стульях; редко кто мог подойти к ним и достать до них, кроме как по приспособлениям. Каждый из них вместо ушей имел какие–то длинные трубы с обеих сторон, в которые и должен был шептать всякий, кто хотел сказать им что–нибудь, но трубы эти искривлены и дырявы: много слов, прежде чем дойти до головы, мимо выбегали вон, а которые и доходили, так доходили по большей части искаженными. Отсюда я понял, что не всегда давался жизненный ответ спрашивающим, что иной хоть и достаточно громко кричал, все же не мог докричаться до мозга, иногда и давался ответ, но ни к селу, ни к городу. Подобным образом и вместо глаз и языка были трубы, через которые вещь представлялась не в том виде, какою она была на самом деле, и ответ получался совсем в ином духе, нежели желал и думал сам владыка. Сообразив это, я спросил: «Но почему же они не уберут прочь эти трубы и не смотрят просто, обыкновенными глазами, как другие люди, не отвечают языком, не слушают ушами?» — «Вследствие высокого положения лиц и достоинства места должны быть такие околичности, — сказал толмач. — Что это — мужики, что ли, по твоему мнению, чтобы каждый мог тереться около их глаз, ушей, языка?»

8. Тогда я увидел, что некоторые ходят кругом трона; одни помимо этих труб что–то дуют владыкам, другие насаживают на глаза разные цветные очки, третьи что–то курят под нос, четвертые складывают и прикладывают руки, пятые связывают ноги и снова распускают, шестые поправляют под ними трон и т. д. Увидев это, я спросил, кто это такие и что они делают. Толмач ответил мне: «Это — тайные советники, они информируют королей и великих владык». — «Я бы этого не вытерпел, если бы был на этом месте, — сказал я, — потому что я хотел бы быть свободным в своих движениях и поступках». — «Ни один человек, — возразил толмач, — не может положиться на себя, да этого и нельзя позволить ему». — «Эти великие владыки, будучи так связаны, что ничего не могут делать иначе, как по желанию других, более несчастны, чем простые мужики», — сказал я. «Но зато их существование более надежно, — ответил толмач. — Погляди–ка вон на тех!»

9. Я оглянулся и увидел, что некоторые не позволяли муштровать себя, гнали прочь этих «информаторов», что вполне соответствовало моему желанию. Но скоро я заметил другие недостатки. Вместо немногих прогнанных явилось много других, которые пытались дуть владыке в уши, в нос, в рот, различно закрывать и открывать глаза, вытягивать туда и сюда руки и ноги; каждый только что пришедший хотел навести и натолкнуть на то, на чем сам уперся, так что иной несчастный владыка не знал, что делать, кому уступить, кому противодействовать и как все сделать хорошенько. Я сказал: «Теперь я вижу, что лучше довериться нескольким избранным, чем быть мячиком для всех. А что, разве нельзя как–нибудь иначе устроить это?» — «Как же устроить? — сказал Толмач. — Само призвание это влечет с собой необходимость принимать ото всех иски, жалобы, просьбы, апелляции, основания и последствия и во всем поступать справедливо. Если только они не хотят быть похожи еще вот на этих!»

10. И указал мне несколько таких владык, которые никому не позволяли близко подступать к ним, кроме тех, которые заботились бы об удобствах их и удовлетворяли бы их прихотям. Около них, видел я, вертелись люди, которые гладили их рукой, охорашивали, подкидывали подушки, ставили перед глазами зеркала, делали веером ветер, собирали перья и сор, целовали одежду и башмаки, рассчитывая все на будущее; некоторые даже лизали выплюнутые владыкой слюну и сопли, похваливая, что сладко. Мне и это не понравилось, в особенности когда я заметил, что почти у каждого такого владыки трон колебался и, прежде чем можно было предвидеть, падал с ним, так как не было более прочных подпорок.

11. В это время случилось так, что у одного из владык трон пошатнулся, разломался и упал на землю. Событие это произвело шум в народе; оглянувшись, посмотрел я — а они ведут себе другого и сажают на трон, надеясь на то, что будет иначе, чем раньше, и, испуская крик радости, утверждают и укрепляют под ним трон, кто только чем мог. Так полагая, что для общей пользы нужно помочь (ибо так говорили), подошел и я с тем намерением, чтобы вбить клин или два; одни похвалили меня за это, другие злобно посмотрели. В это время павший было владыка собрался вместе со своими приверженцами и с палкой напал на нас, ударил в толпу, так что она вся рассыпалась и некоторые свернули себе шею. Преисполненный страха, я не мог опомниться, пока мойВсевед,услышав, как спрашивали, кто больше помогал посадить на трон нового князя и укреплял его, не дотронулся до меня, давая этим знать, чтобы я утекал подобру–поздорову. НоОбманговорил, что этого не нужно. Пока я раздумывал о том, кого из них послушать, вдруг мне попало палкой, которою размахивали около меня, и я убежал, наконец, в толпу[49]. Тогда понял я, что и сидеть на этих тронах, и находиться около них, и прикасаться к ним, так или иначе, небезопасно. Поэтому я тем охотнее ушел оттуда с мыслью, что вряд ли когда вернусь сюда, как и проводникам своим сказал: «Пусть кто хочет достигает этих высот, только не я».

12. В особенности потому, что убедился, что хотя все такие хотели называться правителями света, однако всюду был полный беспорядок, ибо допустил ли владыка к себе подданных сам лично или с помощью труб, сам или с помощью других производил следствие, все равно я видел кривды столько же, сколько и правды, столько же слышал вздохов и жалоб, сколько и веселости. Я отлично понял, что справедливость смешивается с несправедливостью и сила с правом, что ратуши, судейские комнаты, канцелярии суть мастерские столько же несправедливости, сколько и справедливости, а те, которые титулуют себя охранителями порядка в свете, бывают столько же защитниками беспорядка (и гораздо чаще), сколько и порядка. Подивившись тому, как много это сословие скрывает в себе тщелюбия и бед, я благословил их и ушел оттуда.

1. Потом мы пришли в последнюю улицу, где сейчас же на первой площади стояло немало людей, одетых в красную одежду. Подойдя поближе к ним, я услышал, что они сговариваются о том, как бы дать крылья смерти, чтобы она во мгновение ока могла проникать издалека так же, как и вблизи. Советовались также, как бы разорить в один час то, что было устраиваемо в продолжение многих лет. Я испугался таких речей, потому что до сих пор все, что я видел из человеческих действий, были только речи и заботы о производстве людей и размножении, об удобствах человеческой жизни, а эти советовались об уничтожении жизни и удобств человеческих. Толмач ответил: «И их стремление такое же, но несколько иным путем, именно: посредством уничтожения того, что служит помехой. Потом ты поймешь это».

2. Мы подошли к воротам, где вместо привратников я увидел каких–то людей, стоящих с барабанами; у каждого желающего войти туда они спрашивали, есть ли кошелек. Когда тот показывал и открывал его, то насыпали туда денег и со словами: «за эту кожу заплачено», —

3. впустив в какой–то склеп, через несколько времени выводили его оттуда обложенного железом и огнем и приказывали идти дальше на площадь.

Ужасно хотелось мне посмотреть, что есть в этом склепе, и поэтому перво–наперво я пошел туда; по всем сторонам — даже не видно было конца — и по земле здесь были такие огромные, что на нескольких тысячах возов не увез бы, кучи различных орудий жестокости из железа, свинца, дерева и камня для того, чтобы ударять, сечь, резать, толкать, рубить, колоть, разрывать, жечь; у меня даже мороз по коже пошел, и я воскликнул: «Для какого чудовища эти приготовления?» — «Для людей», — ответил толмач. «Для людей?!! А я думал, что для какого–нибудь хищного зверя и для отъявленных жестоких мошенников. Но ради Бога скажи, что же это за жестокость, если люди для людей придумывают такие ужасные орудия?» — «Чего ты так нежничаешь?!» — сказал он и засмеялся.

4. Выйдя оттуда, мы пришли затем на самую площадь, где я увидел стада этих людей, одетых в железо, с рогами и когтями, прикрепленных кучей друг к другу, лежащих у каких–то корыт и чанов, туда им сыпали и лили еду и питье, а они один перед другим лакали и жрали. «Что здесь, свиней откармливают на убой? — спросил я. — Хотя я вижу образ человеческий, но поведение свинское». — «В этом удобство этого сословия», — сказал толмач. Они же, вставши от корыт, пустились в пляс и скок, на что толмач обратил мое внимание: «Ну, видишь ли роскошь этой жизни: о чем им беспокоиться?! Разве не весело здесь?!» — «Подожду, что дальше будет», — сказал я. Они же между тем разбежались требовать контрибуций у людей другого сословия, у кого ни попало. Затем, развалясь, они занимались мужеложством и мерзостью без всякого стыда и богобоязни, так что я покраснел и сказал: «Этого–то уж нельзя бы им позволять». — «Но приходится позволять, — сказал толмач, — ведь это сословие желает иметь всякого рода вольности». Они, усевшись, снова принялись за обжорство, а нажравшись и напившись до отупения, бросились на землю и захрапели. Потом их вывели на плац, где на них падал дождь, снег, град, мороз, вьюга и всякая грязь, где они мучались жаждою и голодом, так что многие дрожали, тряслись, шатались, мерзли, отдавали себя на съедение вшам, собакам и коршунам. Иные ни на что не обращали внимания и продолжали свою бесстыдную жизнь.

5. Вдруг ударили в барабаны, зазвучала труба и поднялся шум и крик; и вот каждый, поднявшись и схватив резаки, тесаки, кинжалы и кто что имел, без всякого сожаления стали ударять этими орудиями друг друга, так что брызнула кровь, стали рубить и колоть друг друга хуже, чем самые жестокие разбойники. Шум возрастает здесь со всех сторон, слышен топот коней, шум панцирей, бряцание мечей, грохот стрельбы, свист пролетающих мимо ушей стрел и пуль, звук труб, треск барабанов, крик победителей, крик раненых и умирающих; тут видно страшное оловянное градобитие, здесь слышно страшное огненное сверкание и гром, здесь то у того, то у другого летит прочь рука, голова, нога; один через другого падает, и все плавает в крови. «О всемогущий Боже! Что это делается? — сказал я. — Неужели должен погибнуть этот свет?» Едва опомнившись, не знаю, как и куда попал я с этой площади, и, собравшись немного с духом, но трясясь еще всем телом, спросил своих проводников: «Куда же вы привели меня?» Толмач ответил: «Ну тебя, размазню! человеком быть — значит дать возможность почувствовать свои силы». — «Что же сделали они друг другу?» — спросил я. «Господа поссорились между собою, так нужно уладить это дело». — «И что же, они улаживают его?» — «Конечно, — ответил он, — ибо кто же должен равнять великих господ, королей и королевства, которые не имеют над собою судей? Они сами должны решить это между собою мечом. Кто лучше станет драться железом с другим и повалит огнем, тот свое и поставит на верх». — «О варварство, скотство! — воскликнул я. — Разве не было бы других средств к примирению. Свирепым мошенникам, а не людям свойственно так мириться».

6. В это время я увидел, как уводят и уносят с поля битвы немало людей с отстреленными руками, ногами, головой, носом, с пробитым пулею телом, разодранной кожей; все это обезображено кровью. Когда я с тоскою едва в состоянии был смотреть на это, толмач сказал: «Все это заживет, воин должен быть привыкши к войне». — «А что, — спросил я, — будет с теми, которые свернули себе там шею?» Он на это ответил: «За их кожу заплачено». — «Как же это?» — спросил я. «А разве ты не видел, какое им удобство сначала было предоставлено?» — «А зато какие неудобства они должны были претерпеть! Тем не менее, хотя бы даже самые роскошные наслаждения предшествовали этому, все–таки жалок человек, который за то, что позволил прокормить себя, должен нести себя тотчас же на бойню. Мне противно это сословие, что бы в нем ни было, я не хочу и не хочу, пойдем отсюда».

1. «Посмотри, по крайней мере, — обратился ко мне толмач, — какая честь тому, кто держится по–геройски и пробивается сквозь мечи, копья, стрелы и пули». Итак, повели меня в какой–то дворец, где я увидел человека, сидящего под балдахином и призывающего пред свои очи тех, которые оказались храбрее. И приходили многие, неся с собою черепа и ножные кости, ребра, кисти рук, мешки и кошельки с золотом, отнятые и отрубленные у врагов; за это они получали одобрение, и тот, который сидел под балдахином, давал им что–то раскрашенное и какие–то, не в пример прочим, льготы; они, надев это на жердь, носили всем на удивление.

2. Видя это, другие, не только из воинов, как раньше, но даже из ремесленников и ученых, тоже подходили, но, не имея, как первые, шрамов или отнятых у врагов вещей, которые могли бы показать, вынимали и предъявляли свои собственные кошельки или отметки, сделанные ими в книгах; и им давалось такое же отличие, как и первым, но обыкновенно более роскошные знаки, и их впускали в высший зал.

3. Войдя вслед за ними, я увидел множество их прогуливающимися, с перьями на голове, с заостренными пятками и боками, покрытых медью. Я не посмел подойти близко, да и хорошо сделал, ибо сразу заметил, что некоторым, слоняющимся между ними, не во всех отношениях было хорошо. Некоторые слишком близко прикасались к ним, некоторые недостаточно низко сгибали колена перед ними, некоторые не умели достаточно правильно высказать титул; вследствие всего этого между ними происходили кулачные схватки. Опасаясь этого, я стал проситься уйти оттуда. НоВсеведсказал: «Рассмотри все это еще получше, но будь осторожен».

4. Тогда я посмотрел издали, какова могла бы быть деятельность их, и увидел, что их работа, сообразно со свободою того сословия, как говорили, состоит в том, чтобы идти по проторенной дорожке, перевешивать две ноги через коня, гонять борзых на зайцев и волков, заставлять мужиков работать, запирать их в башню и опять выпускать их оттуда, сидеть за длинными столами, уставленными блюдами, и держать под ними как можно дольше ноги, уметь шаркать ногами и целовать пальцы, перебирать искусно пешки и игральные кости, нахально, без всякого стыда болтать о пошлых вещах и т. п. Как рассказывали, у них были привилегии, благодаря которым все, что бы они ни сделали, считалось благородным, и никто, исключая дворян, не смел заводить с ними сношений. Некоторые сообща измеряли свои щиты, сравнивая один с другим, и чем старее и подержаннее был который из них, тем большую он имел ценность; а кто носил новый щит, над тем покачивали головой. Я увидел там еще кое–что и другое, что мне казалось странным и несуразным, но всего рассказывать не смею. Скажу только, что, вдоволь насмотревшись на эту суету их, я снова стал просить своих проводников уйти отсюда и получил согласие.

5. Когда мы шли, толмач сказал мне: «Ну, теперь ты рассмотрел уже человеческие занятия и тщетные усилия, и ничего тебе не понравилось, так как ты, вероятно, предполагаешь, что, кроме труда, эти люди ничего не имеют; но знай, что все те занятия суть дорога к отдыху, к которому в конце концов придут все те, которые не жалели себя в работе, т. е. когда они достигнут имений, богатства, или славы и уважения, или удобства и роскоши, тогда мысль их должна будет найти то, на чем можно вполне успокоиться. Поэтому мы поведем тебя к замку утешения, чтобы ты увидел, какова цель людского труда». Я обрадовался этому, надеясь найти там отдых для мысли и удовольствие.

1. Когда мы подходили к городским воротам, я увидел на площади толпу людей, и Всевед сказал: «Эге, мимо этих–то мы не должны пройти». — «Что они тут делают?» — спросил я. Он ответил: «Пойди и взгляни».

Вошли мы посреди них, а они, стоя по двое, по трое, один против другого вертят пальцами, качают головами, бьют в ладоши, чешут за ухом, наконец, одни ликуют, а другие плачут. «Что это здесь делается? — спросил я. — Вероятно, комедию какую–нибудь играют?» — «Какая здесь игра?! — ответил толмач. — У них здесь происходят такие дела, которые заставляют их удивляться, смеяться, сердиться, смотря по обстоятельствам». — «Мне бы очень хотелось знать, — сказал я, — что это такое и чему они так удивляются, чему смеются, на что сердятся?» Взглянув в это время, я увидел, что они возятся с какими–то свистульками и, один к другому наклонясь, свистят на ухо; если который свист был приятный, то плясали; если же какой–нибудь скрипучий, горевали.

2. Но то удивительно было для меня, что звук одних и тех же свистулек одним так сильно нравился, что они не могли удержаться, чтобы не прыгать, другим же казался таким скверным, что они зажимали уши и убегали в сторону или слушали и, расчувствовавшись, плакали навзрыд. И сказал я: «Это что–то противоестественное, если одна и та же свистулька одним так сладко, а другим так жалостно звучит». Толмач ответил: «Причиной тому разница не звука, а слуха; точно так же, как одно и то же лекарство имеет на пациента не одинаковое действие, смотря по тому, какая болезнь, так и здесь; какова у него внутри страсть или наклонность к вещам, таковой получается изнутри и звук, сладкий или горький».

3. «А где же берутся эти свистульки?» — «Отовсюду приносят их, — ответил он. — Разве ты не видишь продавцов?» Я поглядел и увидел тут нарочно предназначенных для этой цели и пеших, и конных, которые разносили эти свистульки. Многие из них ездили на быстрых конях, и от них многие покупали, другие ходили пешком, некоторые даже на костылях, и от этих разумные покупали охотнее, говоря, что они бывают надежнее.

4. Не только смотрел я их, но и слушал их, останавливаясь то там, то здесь, и понял, что и в самом деле есть что–то приятное в том, что слышишь разнообразные со всех сторон доносящиеся голоса. Не нравилось же мне, что некоторые вели себя не миролюбиво, скупая все, что только могли достать, свистульки, и, немного поиграв на каждой, опять бросали прочь. Тут были люди из различных сословий; редко сидя дома, они всегда подкарауливали здесь на площади, насторожив уши, где что пискнет.

5. Мне не понравилось это тем более, что я увидел бесполезность этих занятий, ибо очень часто разносилось грустное известие, так что все становились печальны, но минуту спустя звучало другое, и страх сменялся смехом. Опять некоторые свистульки звучали так приятно, что все ликовали и плясали, и сейчас же вслед за этим звук их стихал или превращался в грустное скрипение; так что тот, кто справлялся по ним, иногда чему–нибудь напрасно радовался, иногда чего–то пугался и все это попусту. Было поэтому чему смеяться, если люди сами поддаются на обман при всяком дуновении ветра. Поэтому я хвалил тех, которые, пренебрегая такими удовольствиями, смотрели больше за своей работой. Но опять–таки я заметил неудобство в том, что тому, кто не обращал внимания на свист, откуда–то попало что–то на шею.

6. Наконец, я заметил и то, что с этими свистульками обходиться как вздумается тоже небезопасно. Вследствие того, что известия воспринимались различными ушами различно, возникали несогласия и драки, что и мне лично пришлось испытать. Попалась мне в руки одна резко звучащая свистулька, и я подал ее рядом стоящему; но другие, взяв ее от нас, швырнули оземь и растоптали, накинувшись на меня, что я распространяю такие вещи; поэтому, видя, что они пришли в бешенство, я должен был бежать. Так как мои провожатые все утешали меня замкомФортуны,то мы и отправились туда.

1. Когда мы пришли к этому милому замку, то прежде всего я увидел толпу людей, сбегающихся со всех улиц города, бродящих кругом и высматривающих, как бы им попасть наверх. В этот замок вели единственные высокие и узкие ворота, но они были разрушены, завалены, поросли тернием; назывались они, по–моему, Добродетелью. Мне сказали про них, что они были выстроены в давние времена исключительно только для входа в замок, но вскоре потом по какому–то случаю их завалили. Затем понастроили других, поменьше, а их оставили, потому что проходить сквозь них было слишком круто, неприступно и неудобно.

2. Поэтому стены были проломаны и наделано с обеих сторон несколько ворот, рассматривая которые я увидел надписи: укрывательство, ложь, лесть, несправедливость, лукавство, насилие и т. д.; но когда я называл все это так, то входившие слышали меня, роптали, хотели сбросить вниз, так что я принужден был замолчать.

3. Таким образом, наблюдая, я увидел, что некоторые лезли теми старыми воротами через мусор и терние; одни пролезали, другие — нет; тогда последние опять возвращались к нижним воротам и через них уже проходили.

4. Вошел тоже и я и увидел, что здесь еще не замок, а только площадь, на которой множество народа, со вздохом взирающего кверху. Когда я спросил, что это они тут делают, то получил ответ, что они ждут ласкового взгляда госпожиФортуныи пропуска в замок. «А что, разве еще не все из них туда проберутся? все ради этого усердно работали». Толмач ответил: «Стараться может всякий, как он знает и может, но в конце–то концов отФортунызависит, кого она хочет или не хочет принять к себе. Можешь посмотреть, как это происходит». И я увидел, что выше там нет никаких ни лестниц, ни ворот, а только какое–то колесо, беспрестанно поворачивающееся; кто за него уцепился, тот был поднимаем кверху, на помост, и только тогда уже принимала его там госпожаФортунаи пропускала дальше. Внизу не всякий, кто хотел, мог схватиться за колесо, а только тот, которого привела к нему и посадила на него женщина, чиновница г–жиФортуны,именемСлучайность;у всякого другого руки соскальзывали. ЭтаРегентша, Случайность,ходила в толпе, и кого случалось ей коснуться, того она и усаживала за колесо. Остальные всячески старались вертеться перед ее глазами, протягивали руку, просили, указывая на свои потерянные труды, пот, мозоли, шрамы и другие доказательства своих заслуг. Но я того мнения, что она просто–напросто была глуха и слепа и потому ни на кого не смотрела и не обращала никакого внимания на просьбы.

5. Тут много было лиц из разных сословий, которые, как я видел с самого начала, следуя своему призванию, трудились в поте лица, чтобы пройти через ворота нравственности или через боковые ворота, и все–таки не могли дождаться счастья; другой, может быть, вовсе и не думавший о счастии, был схватываем за руку и возносим наверх. Из тех же претендентов на счастие многие очень горевали, что для них не хотела прийти очередь, так что иной уже поседел ждавши; некоторые впадали в отчаяние и, потеряв надежду на счастие, возвращались снова к своим занятиям; некоторые, размечтавшись, вторично лезли к замку, стараясь и глазами, и руками обратить на себя внимание г–жиФортуны.Таким образом, с какой стороны ни смотрел я на них, все находил привычки их грустными и жалкими.

1. После этого я сказал своему проводнику: «А с удовольствием взглянул бы я, что там наверху и какие почести оказывает госпожаФортунасвоим гостям». — «Хорошо», — сказал он, и, прежде чем я успел сообразить что–нибудь, вознесся вместе со мной наверх, где госпожаФортуна,стоя на шаре, раздавала короны, скипетры, державы, цепи, застежки, мешки, титулы и имена, мед и пряности и только потом уже пускала дальше наверх. Поглядел я на постройку замка, который был о трех этажах, и увидел, что некоторых лиц уводят в нижние, других в средние, третьих в верхние комнаты. Толмач сказал: «Внизу здесь те, которых госпожаФортунаотличила деньгами и имуществом, в средних комнатах те, которых она кормит роскошью, в верхних палатах те, которых она окружает славой, чтобы другие смотрели на них, хвалили и уважали. Некоторым она уделяет и то и другое и даже все три блага; и такие могут прохаживаться, где им угодно. Видишь, какое счастие тому, кому удается попасть сюда».

2. «Ну, так пойдем прежде всего хоть в эти комнаты». Пошли мы в нижние склепы, а там темно и не весело, так что я сначала положительно ничего не видел, а только слышал какое–то бряцание и чувствовал запах тухлятины, шедший изо всех углов. Когда немного стало проясняться у меня в глазах, я увидел множество лиц разного сословия; они ходили здесь, стояли, сидели, лежали; на ногах у каждого были оковы, а руки были связаны цепью; некоторые, кроме того, имели цепь на шее, а на спине какую–то тяжесть. Я ужаснулся и воскликнул: «Ради самого короля, что же это такое? Разве мы пришли в тюрьму?» Толмач ответил, смеясь: «Какой ты неразумный! Ведь это дары госпожиФортуны,которыми она осыпает своих любимых сынов». Рассматривая эти дары у одного, другого, третьего, я видел стальные оковы, железные цепи, оловянную или глиняную корзину. «Какие же это дары, — сказал я, — я не стал бы и говорить о них». — «Глупец, ты на все смотришь с худой стороны, — сказал толмач, — ведь все это — золото». Посмотрел я снова еще внимательнее и заявил ему, что все–таки я не вижу ничего, кроме железа и глины. «Эй, не мудрствуй очень–то, — ответил толмач, — а верь–ка больше другим, чем самому себе. Посмотри, как они дорожат этим».

3. Взглянул я и убедился, к своему удивлению, как усердно они занимаются своими оковами. Один считал звенья своей цепи, другой разбирал ее и снова складывал, третий взвешивал на руке, четвертый измерял пядями, пятый, прижимая к устам, целовал, шестой, оберегая ее от мороза, от жары, от повреждения, обматывал платком. Некоторые, собравшись вдвоем или втроем, измеряли и взвешивали их один перед другим. Кто имел самую большую и тяжелую, тот ходил кругом, принимал гордый, спесивый вид, превозносил себя и хвастался. Некоторые из них, смирно сидя в углу, тайно любовались величиной оков и цепей, заботясь лишь о том, чтобы другие не видали; насчет их я того мнения, что они боялись зависти и воровства. Другие имели полные ящики камней, которые и перекладывали то туда, то сюда, отмыкали и замыкали эти ящики, не смея никуда отойти, чтобы не потерять всего этого. Были и такие, которые не доверяли даже и этим ящикам; все это они навязывали и навешивали на себя и при том в таком количестве, что не могли ни ходить, ни стоять, а только лежали, задыхаясь и хрипя. Видя все это, я воскликнул: «Но, ради всех святых, неужели это счастливые люди?! Рассматривая там внизу людские труды, я не видал ничего более бедственного, чем это счастье».Всеведответил: «Это, собственно, правда (зачем скрывать?), что только иметь эти дарыФортуныи не пользоваться ими причиняет больше забот, чем благ. Но госпожаФортунане виновата в том, если кто не умеет пользоваться ее дарами. Не она ими скупится, а те закоснелые, которые не умеют воспользоваться всем этим ни для своих, ни для чужих удобств. Хотя, в конце концов, как там ни рассуждай, а все же великое счастье иметь все это». — «Я за таким счастием, какое здесь вижу, не гонюсь», — сказал я.

1.Всеведсказал: «Пойдем же в таком случае наверх, там, обещаю тебе, ты увидишь другие вещи — саму роскошь». Вошли мы по лестнице в первую залу, и я увидел здесь несколько кроватей, устланных мягкими перинами, висящих и качающихся, поставленных в несколько рядов; на них валялись люди, вокруг которых стояло множество слуг с опахалами, веерами и другими приспособлениями, готовых ко всяким услугам. Если кто–нибудь из них вставал, то со всех сторон подставлялись руки; когда он одевался, то подавались ему одежды не иначе как из шелка, мягкие; если понадобилось переменить место, то переносили его на мягких подушках. «Ну, вот тебе здесь комфорт, какого ты искал! — сказал толмач. — Чего еще можешь желать сверх этого? Иметь так много всего хорошего, ни о чем не заботиться, ни до чего не касаться, иметь в изобилии все, чего только душа пожелает, не позволять даже дунуть на себя злому ветру — разве это не благо?» Я ответил: «Конечно, здесь веселее, чем в тех нижних застенках, но тем не менее не все мне нравится». — «Что опять?» — «Эти лентяи с глазами навыкат, с одутловатой головой, отекшим животом, чувствительными членами кажутся мне покрытыми вередами; заденет ли он за что–нибудь, толкнет ли слегка его кто–нибудь, подует ли неприятный ветер, ему сейчас уж плохо. Слышал я, что стоячая вода гниет и распространяет зловоние; подобное этому я вижу здесь. Эти люди ни в чем не пользуются жизнью, а только бездельничают. Здесь нет ничего для меня». — «Странный ты философ», — заметил толмач.

2. Повели меня в другую залу, где моим глазам и ушам предстало много прелестей: роскошные сады, пруды и леса, звери, птицы, рыбы, разнообразная и приятная музыка, толпы веселых товарищей, которые прыгали, гонялись друг за другом, танцевали, фехтовали, водили хороводы и не знаю, чего еще не делали. «Это уже не стоячая вода», — сказал толмач. «Это правда, — ответил я, — но дай мне хорошенько рассмотреть». Посмотревши уже, я сказал: «Вижу, что никто досыта не наедается и не упивается этими развлечениями, но каждый, утомившись, бежит в другое место, ища других развлечений. Мне это не кажется большим благом». — «Если ты ищешь блага в еде и питье, — сказал толмач, — так пойдем».

3. Затем мы вошли в третью залу, где я увидел полные столы пирующих; всего у них было в изобилии, и они были веселы. Подойдя ближе, я увидел, как некоторые пичкают себя и наливаются до того, что уж и брюха не хватает для них; они должны были распоясываться; некоторые дошли до того, что все это извергалось у них обратно и верхом, и низом. Другие, чавкая, выбирали только сласти; высказывали желание иметь такие длинные шеи, как у журавлей, чтобы дольше можно было чувствовать вкус[51]. Некоторые хвастались, что в продолжение десяти и двадцати лет они не видали ни восхода, ни заката солнца, потому что, когда оно заходило, они ни разу не были трезвы, когда восходило — не успевали еще вытрезветь. Сидели они, не скучая, так как должна была играть разнообразная музыка, к которой каждый присоединял свой голос, так что слышны были голоса всевозможных птиц и зверей: один выл, другой ревел, третий квакал, четвертый лаял, пятый свистел, шестой чирикал, седьмой рыдал и т. д. со странными при этом жестами.

4. Тогда толмач спросил меня, как мне нравится такая гармония. «Нет в этом ни малейшего смысла», — сказал я. «Что же тебе понравится? — спросил он. — Что ты, бревно, что ли, если даже такое веселье не может расшевелить тебя?» Тут некоторые из стоящих перед столом увидали меня, и один стал пить за мое здоровье, другой приглашал сесть, моргая глазами, третий спрашивал, кто я и что мне здесь нужно, четвертый вдруг заорал на меня, почему я не сказал: «Благослови вас Бог». На это я, разгорячившись, ответил: «Неужели Бог благословил такие свинские пирушки?» Только успел я это сказать, как на меня посыпался целый град тарелок, блюд, чаш, бокалов, так что я еле успел увернуться и убежать прочь. Мне, трезвому, легче было убегать, чем им, пьяным, попадать в меня. Толмач обратился ко мне: «Вот не говорил ли я тебе давно, что держи язык за зубами, не мудрствуй и норови ужиться с людьми, а не надейся на то, чтобы другие твою башку берегли».

5. Засмеявшись и взяв меня за руку,Всеведсказал: «Пойдем туда еще раз»; я не хотел. Он продолжал: «Там еще есть на что посмотреть; это возможно было бы, если б ты молчал. Пойдем, но будь осторожен; встань хоть издали». Я уступил, и мы опять вошли. И, зачем скрывать, я позволил уговорить себя, даже присел к ним, позволил пить за свое здоровье, упился сам и, желая испытать до конца, в чем собственно здесь веселье, начал припевать, проливать спьяна слезы и припрыгивать, одним словом, стал делать то же, что и другие, но все выходило как–то несмело, потому что просто–напросто все это казалось мне не к лицу. Некоторые, видя, что я не могу попасть в тон, смеялись надо мной, другие возмущались тем, что не так отвечал. Между тем меня под сюртуком что–то начало грызть, под шапкой разламываться, из горла что–то начало выходить; ноги начали спотыкаться, язык стал заплетаться, голова закружилась, и я стал сердиться и на себя, и на своих проводников, громко крича, что это по–скотски, а не по–людски, в особенности когда я поглядел еще немного лучше на других подобных сибаритов из сибаритов.

6. Слышал я здесь, как некоторые жалуются, что им ни еда, ни питье не нравятся, даже в горло не идут; другие жалели их, и, чтобы им помочь, купцы должны были бегать там и сям по свету, отыскивая что–нибудь по их вкусу, повара должны были своим разнообразным блюдам, как лакомствам, придавать особенный запах, цвет, вкус, чтобы возможно было ввести это в желудок; лекаря должны были, чтобы одно уступало другому, наливать сверху и снизу через воронку. Таким образом, все, чем они набивали и наливали живот, отыскивалось с большим трудом и стоило больших денег, с большими хитростями и соображениями вводилось вовнутрь и при сильных болях и судорогах залеживалось в животе или извлекалось вон. Постоянно они чувствовали отсутствие аппетита, икоту, отрыжку, спали плохо, харкали и распускали слюни и сопли, рвотою и калом были полны столы и все углы; ходили они или валялись с гнилым животом и подагристыми ногами, трясущимися руками, слезящимися глазами и т. д. «И это называется роскошь? — сказал я. — Пойдем, пожалуйста, отсюда, чтобы не сказать чего–нибудь больше и не нажить себе неприятностей». Итак, отвернувшись и заткнув нос, я ушел.

7. Прошли мы в тех же зданиях еще в одну залу, где я увидел людей обоего пола; они шли под руку, обнимались, целовались, и лучше не говорить, что было здесь дальше. Скажу только ради предостережения, что все запертые здесь г–жойФортунойимели накожную болезнь, причинявшую им постоянный зуд, который нельзя было спокойно переносить, так что куда приходили, там и чесались чем ни попало, даже до крови. Но от чесания зуд этот нисколько не уменьшался, а только увеличивался, и хотя они и стыдились этого, но в углах втихомолку ничего иного не делали, как только чесались. Что это был мерзкий неизлечимый недуг, легко можно было предположить. Не у одного из них высыпала гадость и наружу, так что и друг для друга они были противны, несносны и вообще отвратительны.

Конечно, здоровым глазам и уму неприятно было на них смотреть и чувствовать идущий от них запах. Наконец, я увидел, что это была последняя палата из палат для сибаритов, откуда нельзя было идти ни вперед, ни назад, исключая какой–то дыры там в глубине, в которую попадали те, которые еще ниже падали в своем невоздержании; в эту тьму за светом они попадали заживо.

1. Мы отправились на верхнюю площадку, которая была раскрыта и над собой не имела никакого прикрытия, кроме неба. Здесь стояло множество стульев, один выше другого и все с краю, чтобы снизу, из города, можно было видеть их; каждый сидел на них в том положении, в каком был посажен г–жойФортуной:выше или ниже. Все прохожие (отдавая должное) преклоняли перед ними колени или кивали головами. Толмач обратился ко мне: «Вот, разве это не благородное дело — быть столь возвышенным, чтобы отовсюду тебя было заметно и все на тебя должны были смотреть?» А я добавил: «И быть не защищенным ни от дождя, ни от снега, ни от града, ни от жары, ни от голода». Он ответил на это: «Что на такие пустяки смотреть! Зато хорошо сидеть на таком месте, где все на тебя должны обращать внимание и уважать тебя». — «Это правда, что уважать, — возразил я, — но такое уважение скорее обуза, чем удобство. Ибо на каждом, сколько их тут ни есть, я убеждаюсь, что они не смеют и не могут пошевельнуться без того, чтобы все не увидели и не пересудили. Что здесь за утешение?» В особенности, когда я убедился, что сколько в глаза проявлялось к ним уважения, столько же было за глаза неуважения. Наверное, за каждым из этих посаженных в кресла стояли такие, которые смотрели на них косыми глазами, подергивали губами и покачивали головами, ставили им сзади рожки, плевали на спину и пачкали их отбросами или чем–нибудь другим; некоторые обдумывали падение сидящего и подламывали стул; в моем присутствии не с одним из них приключилось то или другое несчастие.

2. Эти стулья, как я уже сказал, стояли по краям; будучи немного сдвинуты с места, они сейчас же опрокидывались, и тот, который только что чванился, летел вниз. Стулья эти были как будто выстроены на подвижной оси; стоило дотронуться, чтобы она повернулась и сидевший на стуле очутился на земле. Чем выше был стул, тем легче было уронить его и тем легче было упасть с него. И нашел я здесь сильную вражду одних к другим, завистливые взгляды друг на друга, ссаживание одним другого со стула, лишение званий, сбрасывание корон, стирание титулов друг у друга, так что здесь постоянно все изменялось; один влезал на стул, а другой слезал с него или падал стремглав. Смотря на все это, я сказал: «Плохо, что за такой продолжительный и тяжелый труд, который необходим, чтобы попасть на эти места, такая низкая цена. Иной еще не успевает насладиться славой, и уже конец». Толмач ответил: «Уж так г–жаФортунавсе распределяет, чтобы все, кого она хочет наградить, могли быть наделены ее дарами; одни другим должны уступать».

1. «Между тем для тех, которые хорошо ведут себя здесь (продолжал свою речь толмач), или собственно для заслуживших госпожаФортунаимеет другое средство сделать их бессмертными». — «Скажи мне, каким образом? — спросил я. — Прекрасно сделаться бессмертным, ну–ка, покажите мне это».Всеведповернул меня и указал мне в том же дворце на западной стороне наверху еще площадку или выступ, тоже под открытым небом; туда вела лестница, внизу которой была дверь, а у этой двери сидело что–то, имеющее со всех сторон множество глаз и ушей, так что становилось противно (его называли Censor vulgi —Всесудом).Каждый, кто хотел попасть на место, должен был не только назвать себя, но и рассказать про все дела, за которые он считал себя заслуживающим бессмертия, и передать их на обсуждение. Если было в его поступках что–нибудь особенное и необыкновенное, доброе или злое, то он был допускаем наверх; если же ничего — то оставался внизу. Попадало туда, как я заметил, более всего людей из высших слоев общества, важных и ученых, менее — из среды духовенства, ремесленников и из семейных.

2. Очень было обидно мне, что туда впускали столько же злых (разбойников, тиранов, прелюбодеев, убийц, поджигателей и пр.), сколько и добрых. Ибо я понимал, что это не может быть не чем иным, как только поощрением людей, извращенных нравственно, как и случилось; пришел один, чающий бессмертия, и, будучи спрошен, что сделал достойного вечной памяти, ответил, что все, что видел наиславнейшего в свете, разрушал, что нарочно сжег храм, для которого работало и затрачивало средства в продолжение 300 лет семнадцать государств, и в один день превратил его в развалины[52]. И ужаснулся тотЦензорэтой постыдной смелости и не хотел впустить его туда, считая недостойным, но пришла госпожаФортунаи приказала впустить его. Поощренные этим примером, другие тоже стали перечислять все, что сделали ужасного: один — что пролил человеческой крови так много, как возможно только[53]; другой — что изобрел новое богохульство для того, чтобы возможно было злоречить Бога[54], третий — что присудил Бога к смерти[55], четвертый — что, сорвав солнце с небосклона, погрузил его в пропасть[56]; пятый — что основал новое общество поджигателей, воров и убийц, которые очистят человеческий род[57], и т. д., и все подряд были впускаемы наверх. Это, признаюсь, очень не нравилось мне.

3. Тем не менее я вошел вслед за ними. Тут тотчас же принимал какой–то чиновник госпожиФортуны,по имени Fama, илиСлава,у которого, кроме рта, ничего не было.

4. Как тот, который был внизу, имел только глаза и уши, так и у этого были со всех сторон языки и рты, от которых разносился немалый шум и звук; и прекрасный immortalitatis candidatus[58]имел из этого только ту пользу, что вместе с криком всюду произносилось и его имя. Посмотрев внимательно на все это, я заметил, что крик о каждом из таких понемногу замолкал, потом все затихало, и тогда начинался новый крик о ком–нибудь другом. «Какое же это бессмертие? — спросил я. — Ведь почти каждый, побыв на виду недолго, сейчас же опять исчезает из глаз, уст и мысли человеческой». Толмач сказал мне: «И все–то мало тебе. Ну, посмотри–ка на этих».

5. Оглянувшись, я увидел сидящих живописцев; всматриваясь в некоторых присутствующих здесь, они рисовали их. Я спросил, зачем они делают это. Толмач ответил: «Затем, чтобы память о них пропала не так скоро, как звук голоса; они уже не исчезнут из памяти». Взглянувши, я увидел, что каждого из тех, с которых писали портреты, выбрасывали в пропасть одного за другим; оставался здесь один только портрет, который для того, чтобы все могли видеть, привязывался на палку. «Ах, какое же это бессмертие?! — воскликнул я. — Ведь здесь остаются только бумага и чернила, которые намазаны от их имени, сами же они, как все прочие, жалким образом гибнут. Боже мой, ведь это обман, заблуждение, потому что какое мне дело до того, что кто–нибудь намарает меня на бумаге, а со мной в это время неизвестно что будет? Ничего я в этом не понимаю». Услышав это, толмач назвал меня сумасшедшим и спросил, на что я годен на свете с такими противоположными всем другим взглядами.

6. Тогда я замолчал. Тут увидел я новую ложь. Чей–то портрет, кого я при жизни видел прекрасным и молодым, был отвратителен; другого, наоборот, отталкивающей наружности, изображали по возможности более красивым; для иного делали два, три, четыре портрета, и каждый из них выглядел иначе, так что я даже пришел в негодование, отчасти на невнимание живописцев и отчасти на их неверную манеру. Рассматривая эти картины, я видел между ними много ветхих, запыленных, рваных, сгнивших, так что в них мало или даже ничего нельзя было разобрать; многих в куче даже совсем не было видно, да и никто почти не смотрел на них никогда. Вот она, слава–то!

7. Между тем приходилаФортунаи приказывала некоторые портреты, не только старые и ветхие, но и новые, свежие, бросать вниз, и понял я, что как это драгоценное бессмертие само по себе ничто, так точно нельзя ничем обезопасить себя от непостоянства какой–то сумасшедшейФортуны,которая то принимала в свой замок, то швыряла из него прочь. Благодаря этому она со всеми своими дарами стала мне еще более противна. Таким же образом, прогуливаясь по замку, она обходилась со своими сыновьями; сласть — сластолюбцам, богатство — богачам она то прибавляла, то убавляла, а иногда вдруг все отнимала и выталкивала вон из замка.

8.Смерть,которую я видел расхаживающею здесь по замку и убивающею одного за другим, наводила ужас на меня. Но не всех одинаковым способом она умерщвляла. В богатых она стреляла обычными стрелами или, напав на них, затягивала своими цепями и душила; сластолюбцам подсыпала яду в кушанья; знаменитых сбрасывала, чтобы они свернули себе шею, или прогоняла сквозь ружья, мечи и кинжалы. Почти каждого она спроваживала со света каким–нибудь необыкновенным способом.

1. Я испугался, что нигде на свете, даже в самом этом замке, нет утешения, нет того, за что мысль, не беспокоясь, смело и всецело могла бы ухватиться. Эти размышления беспокоили меня чем дальше, тем больше. Толмач мой,Обман,ничем не мог развлечь меня (хотя всячески старался), и я, наконец, воскликнул: «Ах, горе мне, неужели же на этом жалком свете не найду ничего утешительного? Все и везде полно тоски и бесполезных страданий». Толмач возразил мне: «Эх ты, размазня, а кто же в этом виноват, как не ты же сам, если все, что должно нравиться, тебе противно? Посмотри–ка на других, как каждый в своем положении весел и спокоен, находя достаточно приятного в своих делах». — «Да потому, что они все сплошь сумасшедшие, — ответил я, — или врут: невозможно ведь допустить, чтобы они наслаждались истинными радостями». — «Сумасшествуй и ты, — сказалВсевед, —чтобы облегчить себе тоску». Я ответил: «Даже и этого не могу; ведь знаешь, что сколько раз я пытался, но всегда при виде резких перемен с каждой вещью и жалкого ее конца я бросал все».

2. Толмач заметил: «Всему этому причиной не что иное, как твоя фантазия. Если бы ты не так строго разбирал человеческие деяния и не расшвыривался бы, как свинья соломой, то и был бы как другие, спокоен мыслью, пользуясь в то же время удовольствиями, радостями и счастием». — «Да, если бы я, как ты, обращал внимание только на внешности, какую–нибудь кислую улыбку принимал за проявление радости, прочтение каких–нибудь обрывков за мудрость, кусок случайного какого–нибудь счастия за верх довольствия. Но где же останутся пот, слезы, стенание, скитания, падения и другие невзгоды, которым я не видел ни числа, ни конца, ни меры во всех сословиях? О горе, о бедная жизнь! Всюду провели меня, а какая мне в том польза? Обещаны и указаны были мне достаток, знание, удовольствие и спокойствие. Где я? — Сам не знаю. Знаю только то, что после продолжительного мыкания по свету, после стольких трудов, после стольких пережитых опасностей, после такой усталости мысли и изнеможения, в конце концов, не нахожу ничего, кроме собственного страдания и ненависти к себе со стороны других».

3. Толмач ответил: «Так тебе и надо. Почему не пользуешься моим советом, который с самого начала был таков: ничего не подозревать, всему верить, ничего не пробовать, все принимать, ничего не осуждать, всем любоваться. Это был бы путь, по которому ты шел бы спокойно, снискал бы себе расположение у людей и нравился бы самому себе». — «Обманутый, без сомнения, тобою, я, как другие, сумасшествовал, плясал, блуждал то туда, то сюда, крепился, кряхтя под гнетом, больной — при смерти вскрикивал как бы от радости. Я увидел и узнал, что я ничто, ничего не имею, как и другие; нам только все что–то такое кажется, хватаем тень, а правда ускользает; везде несчастная эта жизнь».

4. Толмач опять возразил: «Повторяю еще раз то, что уже сказал: ты сам виноват, потому что желаешь чего–то разнообразного и необыкновенного, а это никому не достается». Я ответил: «И потому–то тем более я страдаю, что не один я, но целое мое поколение жалко и слепо, не знает своих бед». Толмач снова: «Я не знаю, как и чем удовлетворить твои намерения, такую сбитую с толку голову. Если тебе ни свет, ни люди, ни работа, ни бездействие, ни знание, ни незнание, одним словом, никакая вещь не нравится, то я не знаю уж, что с тобой делать и что больше хвалить тебе в этом свете».Всеведна это заметил: «Сведем его в стоящий посередине замок королевы; может быть, там он успокоится».

1. Итак, взяли они меня и повели. Вдруг я заметил, что замок этот был украшен внутри разного рода превосходной живописью; у ворот была поставлена стража, чтобы не пускать никого, кроме некоторых имеющих власть в свете. По всей вероятности, только им как слугам королевы и исполнителям ее предначертаний и позволено входить и выходить; другие же, если хотят посмотреть на замок, должны смотреть только с внешней стороны, ибо не всем будто бы прилично выведывать тайны, которыми держится свет. Я видел уже много таких глазеющих, смотревших более ртом, чем глазами, и обрадовался, что ввели меня в ворота, сгорая от желания узнать, что это за тайны у этойКоролевы света.

2. Но и здесь не обошлось без приключений. Стражи, загородив дорогу, стали расспрашивать меня, что мне здесь нужно, стали гнать назад, толкать, ноВездесущ,как человек и здесь хорошо известный, ответив, не знаю что, за меня и взяв меня за руку, все–таки провел на первую площадку.

3. Смотря здесь на самую постройку замка, я увидел сияющие белизной стены, про которые говорили, что они из алебастра, но, посмотрев внимательно и ощупав руками, я не нашел ничего, кроме бумаги и торчащей из щелей пакли; из этого я вывел заключение, что на самом–то деле эти стены пусты внутри и только набиты; подивился этому и посмеялся я над таким обманом.

Затем мы пришли к лестнице, по которой ходили куда–то наверх; боясь, что лестница рухнет, я не хотел идти; вероятно, сердце мое предчувствовало, что должно мне встретиться там. Толмач сказал: «К чему, мой милый, эта фантазия? Бойся, чтобы небо не рухнуло. Разве не видишь, как много других идут вверх и вниз?» Таким образом, по примеру других, пошел и я по высокой винтообразной лестнице; идя по ней, можно было получить головокружение.

1. Ввели меня в какую–то большую залу, в которой первым долгом осветило меня каким–то необычайным светом, не только потому, что много было окон, но более потому, что (как говорили) стены были покрыты дорогими коврами, блестевшими от золота; вместо потолка было какое–то облако или мгла; этого я не имел времени разобрать, потому что глаза мои были обращены в то время на ту милую королеву, которая сидела на самом высоком месте под балдахином; около нее с обеих сторон стояли министры, слуги, свита, величественная до ужаса; ужаснулся я этой славы, особенно когда они начали смотреть на меня, один за другим.Вездесущсказал мне: «Не бойся ничего, подойди поближе, пусть увидит тебя ее милость королева, будь откровенен, но не забывай скромности и вежливости». И так привел он меня в средину и приказал низко поклониться, что я и сделал, не зная, как иначе поступить.

2. Мой толмач, сделавшись на этот раз толмачом против моей воли, начал речь такими словами: «Светлейшая Королева света, прекраснейший, божественный луч, славнаяМудрость!Этот юноша, которого мы привели пред величие твоего лица, получил отСудьбы(регента твоей милости) позволение пройти по свету и обозреть все сословия и порядки твоего преславного королевства, в котором господь Бог поставил тебя, чтобы ты управляла им своею проницательностью, от конца в конец. Мы, назначенные по проницательности твоей воли в проводники ему, провели его через все сословия людей и (о чем с соболезнованием и покорностью сознаемся пред тобою), несмотря на все наши самоотверженные и искренние труды, не достигли того, чтобы он, выбрав какое–нибудь занятие, спокойно отдался ему и сделался таким образом одним из верных, послушных граждан общей нашей родины; он всюду постоянно тоскует, все ему не нравится, жаждет чего–то необыкновенного. Поэтому, будучи не в силах понять и удовлетворить его дикие желания, мы привели его пред твою светлость и поручаем твоей проницательности, что с ним делать».

3. Каждый может судить, каково было мое состояние, когда я услышал такие речи (которых не ожидал); я понял, что меня привели сюда на суд, и потому боялся за себя, особенно когда увидел у трона королевы ужасное чудовище (не то собака, не то рысь, не то дракон какой был — хорошо не знаю), которое впилось в меня сверкающими глазами; я видел, что достаточно было только натравить его на меня. Стояли здесь тоже двое драбантов королевы, хотя в женской одежде, но грозные, особенно левый, ибо он был в железном панцире, покрытом иглами, как еж (я видел, что до него дотронуться даже небезопасно); на руках и ногах у него были стальные когти, в одной руке копье и меч, в другой — лук и огонь. Второй казался мне не столько грозным, сколько смешным; у него вместо панциря был лисий мех, вывернутый наизнанку, вместо алебарды — лисий хвост, в левой руке — ветка с орехами, которыми он постукивал[59].

4. Когда кончил говорить толмач (или, лучше сказать, мой предатель), королева (с лицом, покрытым маской умнейшего старца) обратилась ко мне с такой важной и пространной речью: «Благородный юноша! Умысел твой — желание обозреть все на свете — не дурен. (Это я желаю каждому из самых милых мне и, кроме того, охотно помогаю им через посредство этих слуг и служанок.) Мне неприятно слышать, что ты разборчив и вместо того, чтобы учиться, как новый гость, вдаешься в мудрствования. По этой причине, хотя я могла бы казнить тебя для примера другим, но так как с большею охотой норовлю сделать известными примеры снисхождения и доброты, чем строгости, то повременю еще и дам тебе здесь в замке при мне жилище, чтобы ты лучше уразумел и самого себя, и мои наставления. Так дорожи этой моей милостью и знай, что не всякому выпадает на долю попасть в эти тайные места, где составляются декреты и решения всего света». Договоривши это, она сделала знак рукой, и я, повинуясь этому знаку, отошел в сторону, снова сгорая желанием посмотреть, что–то будет.

5. Остановившись в стороне, я спросил толмача, как называют тех советников, какой между ними порядок и какие у кого обязанности. Толмач ответил мне: «Эти ближе всего стоящие к ее милости, королеве, — тайные советники: справа —Чистота, Бдительность, Осторожность, Рассудительность, Приветливость, Миролюбие,слева —Правда, Ревность, Правдивость, Храбрость, Терпение, Постоянство;как советники, они всегда стоят при королевском троне.

6. Стоящие ниже — ее чиновницы и наместницы. Та, в темной юбке — наместница над нижней страной и называетсяУсердие,а другая, в одежде, украшенной золотом, с золотым ожерельем, с венком (кажется, ты раньше уже видел ее) — наместница замка блаженства и называетсяФортуна,Обе они со своими помощницами находятся иногда там при своих управлениях, иногда здесь, как по обязанностям службы, так и для того, чтобы исполнять приговоры и приказания. Каждая из них, в свою очередь, имеет подрегентов, как, например, госпожаУсердие;над семейным сословием —Любовь,над ремесленниками и крестьянами —Трудолюбие,над учеными —Остроумие,над духовенством —Набожность,над правителями —Справедливость,над солдатами —Храбрость.»

7. Слыша эти прекрасные имена, но видев все на свете наоборот, я готов был сказать кое–что, но не посмел, и только подумал: «Странное управление этого света! Король — женщина, советники — женщины, и все управление — женское! Есть кому бояться его?»

8. Спросил я еще насчет этих двух стражей, что они представляют собою и на что они. А толмач мне на это ответил, что ее милость королева имеет своих неприятелей и заговорщиков, перед которыми должна защищаться. Которая в лисьем одеянии — называетсяХитростью,а другая, в железе и огне —Властью;где одна не может защищать, защищает другая, заменяя таким образом друг друга. Собака при них вместо сторожа, чтобы лаем давать знать, когда приближается кто–нибудь подозрительный, и прогнать его. При дворе она называетсяПридворной почтой,а кому ее обязанность не очень–то нравится, те переименовывают ее названиемСоперник.«Но брось болтовню, послушай и посмотри самые дела, которые будут происходить здесь». — «Хорошо, — сказал я, — с удовольствием».

1. В то время, когда я приготовился слушать, что здесь будет происходить, вдруг послышались звуки и страшный шум, и когда все обернулись, оглянулся и я и увидел какого–то человека, входящего в замок, в сиянии, с короной, с золотым посохом; за ним шла свита, столь многочисленная, что все почти пришли в ужас. Взоры всех и мои также обратились на него. Представ, он объявил, что наивысшим Богом богов он отличён тем, что свободнее всех тех, которые были до него и будут после него, может обозреть свет и, мало того, взять в женыМудрость,которая есть правительница света. (Он назвал себяСоломоном,королем славнейшего под небом народа израильского.)

2. Через чиновницуОсторожностьполучив на это ответ, чтоМудрость —супруга самого Бога и не может отдаться другому, и если кому–нибудь нравится пользоваться ее расположением, то в этом не бу–дет отказа,Соломонсказал: «Теперь я не успокоюсь до тех пор, пока не увижу, какая разница между мудростью и глупостью, ибо мне собственно ничего не нравится из того, что происходит под солнцем».

3. Слыша все это, я несказанно обрадовался тому, что теперь, даст Бог, найду другого провожатого и советника, иного, чем имел до сих пор; с ним мне и безопаснее, все основательнее узнаю и, наконец, пойду за ним туда, куда он пойдет. И я начал хвалить в душе Господа Бога.

4. Соломон имел при себе немалую свиту слуг и друзей, которые вместе с ним пришли посетитьМудрость,королеву света; между ними, сейчас же возле него, были мужи почтенные, с важными манерами, которых, на мой вопрос, назвали патриархами, пророками, апостолами и т. д. Среди находящихся в этой толпе сзади указали мне некоторых из философов: Сократа, Платона, Эпиктета, Сенеку и др. Все они, а в том числе и я, уселись по сторонам в ожидании, что–то будет.

1. Вскоре потом я понял, что здесь разбираются только общественные дела, касающиеся всех сословий, а другие — частные — в своих особенных местах, в думах, в судилищах, в консисториях и т. д. Что случилось здесь в моем присутствии, сейчас расскажу, по возможности кратко.

2. Прежде всего предстали чиновницы светаУсердиеиФортуна,объявив о всех беспорядках, которые происходят во всех сословиях благодаря всеобщему безверию, ссорам и разным плутням, и просили как–нибудь исправить все это. Я обрадовался, увидев, что они сами приходят к тому же, к чему пришел и я, т. е. что на свете нет порядка. Толмач, догадавшись об этом, сказал: «Вот видишь, ты думал, что ты только один имеешь глаза, а кроме тебя никто ничего не видит, а между тем вот какой бдительный надзор над этим имеют те, которым поручено это». — «Я с удовольствием это слышу, — ответил я, — дай только Бог, чтобы нашелся настоящий путь».

3. Видел я, что советники собрались вместе и после краткой беседы друг с другом спрошены были через посредство чиновницыОсторожность,можно ли отыскать того, кто бы был причиной беспорядков. После долгих поисков было объявлено, что в королевство вкрались какие–то негодяи и бунтовщики, которые сеют тайные и явные беспорядки. Прежде всего вину приписывали (тут же и называли их)Обжорству, Жадности, Ростовщичеству, Сладострастию, Гордости, Жестокости, Лености, Бездельюи некоторым другим.

4. Когда произвели следствие, записали и прочитали решение, чтобы посредством открытых листов, вывешенных, прибитых и разосланных по всей земле, в известных местах было объявлено, что ее милость, королеваМудрость,замечая, как благодаря тайком пришедшим иноземцам много вводится всяких бесчинств, приказала высылать навсегда из королевства тех, которые подадут повод к тому, а именно:Обжорство, Жадность, Ростовщичество, Похотьи подобное, притом чтобы с этой минуты тотчас же их не было видно под страхом смертной казни через повешение. Когда это решение было опубликовано посредством изготовления для этой цели листов, то трудно поверить, какой поднялся всюду гул ликующего народа, и у каждого (и у меня) явилась надежда на золотой в свете век.

5. Но немного времени спустя, когда ничего в свете не улучшилось, многие стали прибегать с жалобой, что решение не было выполнено. На вторичном заседании совета назначены были от королевы комиссарыНедосмотриНерадение,к которым для пущей важности причислено было еще из королевских советниковМиролюбие,с поручением внимательно осмотреть, остаются ли здесь, вопреки повелению, подозрительные и подлежащие ссылке, не имели ли иные из них дерзость возвратиться. Комиссары отправились и спустя несколько времени вернулись и донесли, что собственно они нашли несколько подозрительных, но те не признают себя высланными и называют себя иначе. Один будто похож наПьянство,но называет себяВеселостью,другой похож наЖадность,но называет себяХозяйством,третий похож наЛихоимца,а называет себяВыгодой,четвертый похож наПохоть,но говорит, что онЛюбовь,пятый — наГордыню,но называет себяДостоинством,шестой — наЖестокость,но называетсяСтрогостью,седьмой — наЛеность,но что имя егоДобродушие,и т. д.

6. Когда об этом рассудили в совете, то опять объявили, что ниВеселость — Пьянством,ниХозяйство — Жадностьюназываться не могут, и т. д. Поэтому отмеченные лица должны быть освобождены, ибо на них приказ не простирается. Как только приговор стал известен, они сейчас же свободно убрались прочь; за ними шла толпа людей, которые знакомились и дружились с ними. Взглянув наСоломонаи его товарищей, я увидел, что они покачивают головой, но так как они молчали, то молчал и я: только один, я слышал, сказал другому на ухо: «Как видим, осуждены имена, а сами–то изменники и губители, переменивши свои имена, пользуются свободным пропуском. Из этого ничего хорошего не выйдет».

7. Вслед за тем пришли опять представители от всех классов общества, просили себе аудиенции и, будучи допущены, стали со странными жестами передавать покорную просьбу всех верноподданных, чтобы ее милость, светлейшая королева, милостиво изволила припомнить, с какою верностью и послушанием все настоящие сословия держались до сих пор под одним скипетром царствования ее и наперед, согласуясь во всем с нею, покорялись ее обычаям, приказаниям и слушались всех распоряжений; они только высказывают скромное желание, чтобы ради вознаграждения за прошлую верность ее милости королеве и поощрения к новой и постоянной даны были им привилегии и сделано было кое–какое улучшение свободы их (что предоставляется проницательности ее милости королевы). За это благодеяние они обещали постоянным послушанием доказывать свою благодарность. Сказав это, поклонились до земли и отступили назад. Протерев себе глаза, я спросил: «Что же это будет? Неужели свет недостаточно еще имеет свободы, чтобы желать больше? Узду вам, узду и кнут, и немножко чемерицы[60]». Но я только подумал от этом, ибо дал себе зарок ничего не говорить, тем более что это не подобало в присутствии тех мудрецов и седых старцев, которые тоже обращали на все внимание.

8. Снова стали советоваться, и после длинных разглагольствований королева дала знать, что она всегда стояла за распространение образования и за украшение королевства; к этому она всегда чувствовала склонность и тем более не оставит это без внимания, что слышит просьбы милых и верных своих подданных. Поэтому она постановила, чтобы ради пущей важности во всех сословиях преобразовать титулы, которыми бы они яснее и с большей славой отличались друг от друга. Итак, предписывается, чтобы впредь писались: ремесленники — знаменитые, студенты — просвещеннейшие и ученейшие, магистры и доктора — известнейшие, священники — просто достойные, очень и во всех отношениях достойные всякого уважения, епископы — святейшие, более богатые из мещан — благородные, вассалы — благородные и храбрые рыцари, господа — два раза господа, графы — высокоблагородные господа, а властители, князья, могущественные короли — светлейшие и непобедимые. Чтобы это получило большую силу, предписывалось, что всякий имеет полное право не принимать бумаги, если на ней пропущен или изменен титул.

После этого посланные, поблагодарив, ушли, а я подумал про себя: «Велика вам от этого прибыль — каракули на бумаге».

9. Затем подана была просьба от бедных всех сословий, в которой они жаловались на большую неравномерность: другие имеют изобилие имущества, а они терпят нужду, и просили уравнять это каким бы нибудь образом.

По обсуждении этого дела приказано было ответить бедным, что хотя ее милость королева всем желает тех удобств, каких каждый желает сам себе, но слава королевства требует, чтобы одни возвышались над другими. К тому же, по установленному порядку, иначе и быть не может, как чтобыФортунаимела населенным свой замок, аУсердие —свои мастерские. Одно лишь допускается, чтобы каждый, не ленясь, выбивался из бедности, какими путями может и умеет.

10. Как только этот ответ, данный просителям, сделался известным, сейчас же пришли другие с прошениями от трудолюбивых, чтобы впредь те, которые не ленились, из какого бы ни были сословия и какого бы то ни было занятия, могли быть уверены в том, что достигнут всего, над чем трудятся и чего желают, и чтобы ничего не доставалось благодаря одному только слепому счастью. Совет долго обсуждал эту просьбу, из чего я заключил, что это вещь затруднительная. Наконец было объявлено, что, хотя у регентшиФортуныи ее верной помощницыСлучайностинельзя взять из рук тех прав и преимуществ, которые раз были вверены им, тем не менее будут они помнить и будет приказано им, чтобы старательные имели предпочтение перед лентяями (насколько возможно уследить); таким образом возможно будет все устроить. Ушли и эти тоже.

11. Потом пришли депутаты от некоторых исключительных людей, Теофраст[61]и Аристотель, прося о двух вещах; во–первых, чтобы они не были подвержены таким случайностям, как другие люди; во–вторых, так как по милости Божией они отличны от других умом, знанием, богатством и т. д. (смерть таких людей — всеобщий вред), то нельзя ли им даровать привилегию перед обыкновенными людьми — не умирать. Когда обсудили первую просьбу, дан был ответ, что они просят справедливого и потому им позволяется защищаться от случайностей, кто как умеет: знающие — своим знанием, осторожные — осторожностью, сильные — силой, богатые — богатством. Что касается второй просьбы, то королеваМудростьприказала тотчас же созвать всех знаменитейших алхимиков, чтобы они елико возможно постарались найти средство, благодаря которому можно было бы достичь бессмертия. Последние, приняв предложение, разошлись. Ввиду того, что долго потом никто не возвращался, а посланные между тем требовали ответа на свою просьбу, то им дана была покамест такая резолюция: «Ее милость королева не одобряет, что такие особенные люди должны погибать наравне с другими, но теперь она еще не знает, как этого избегнуть». Тем не менее дается им такая льгота: в отличие от бедных, которых тотчас же после смерти хоронят, они будут, по возможности, дольше находится среди живых людей, и в то время, как другие после смерти будут лежать под зеленым дерном, они будут прикрываться каменными плитами. На все это и на то, что они сами себе придумают для отличия от простого люда, дается им привилегия.

12. Когда ушли эти уполномоченные, пришли несколько человек от имени начальствующих, представляя трудное положение этого сословия и прося облегчения. Им разрешено было окружить себя удобствами и управлять делами через наместников и чиновников. Удовлетворенные этим решением и поблагодарив, они ушли.

13. Спустя немного времени пришли посланные от подданных, земледельцев и ремесленников, жалуясь на то, что те, которые поставлены над ними, хотят лишь бить и пороть, и потому гонят, травят, так что кровавый пот течет с них. А те, к которым обращаются в таких случаях, исполняют то же самое с еще большей жестокостью, потому что и сами испили эту чашу. В доказательство они высыпали тут же целую кучу мозолей, синяков, язв и свежих ран (которые они принесли для удостоверения), прося милости. Казалось очевидным, что это — несправедливость, которая должна быть прекращена, но так как начальствующим дозволено управлять через посредство слуг, то виноваты слуги; поэтому сделано распоряжение послать за ними. Разосланы были гонцы по всем королевским, княжеским и дворянским советам, к правителям, чиновникам, купцам, выборным, писарям, судьям и т. д., чтобы они явились без всяких отговорок. Сказано — сделано. Но они на одну жалобу представили десять: жаловались на леность подданных, непослушание, возмущение, гордость, всевозможные буйства, лишь только маленько отпустят им узду, и сверх того еще приведено много жалоб. По выслушивании их все дело опять было обсуждено в совете, и подданным объявлено: так как они или не хотят, или не умеют ценить ласку и милости начальствующих над ними, то пусть привыкают к жестокостям, потому что в свете так должно быть, чтобы одни властвовали, а другие подчинялись. Но помимо того желательно, чтобы они пользовались сколь возможно большею любовью своих вельмож, управителей, наместников, если только своею услужливостью в состоянии добиться этого.

14. По уходе их остались политики, королевские и господские советники, доктора прав, судьи и т. д., жаловавшиеся на несовершенство писаных законов, по которым не все происходящие между людьми распри (несмотря на то, что законов этих написано на сто тысяч случаев) могут быть разрешены. А из этого выходит то, что они или не в состоянии совершенно держать порядок между людьми, или, ради выяснения прав и прекращения распри, прибавляют кое–что от себя, и тогда неразумные принимают это за натяжку прав и извращение спора, отчего растет и неудовольствие против них и общественные распри. На основании этого они просят или совета, как поступать, или охраны против суда поверхностных людей. Когда им было приказано выступить, то пошел допрос, какая из королевских советниц и что именно говорила тут в их пользу, — пришлось бы долго припоминать, поэтому я расскажу лишь о том решении, которое было объявлено по приглашении их, а именно: к тому, чтобы были написаны новые законы, совершенно подходящие ко всем случаям, ее милость королева не знает средства; поэтому пусть все остается при прежних правах и привычках. Только ее милость королева изволит дать им как правило и ключ ко всем законам такое предписание: в истолкованиях законов и в происходящих по ним судах всегда иметь в виду или свое, или общее благо; и это будет называться Ratio status[62], которым, как щитом, они будут в состоянии отражать удары общественной клеветы, говоря, что настоящее положение дел имеет в виду то–то и то–то (что не каждый понимает), что это так должно быть. Политики, приняв это правило, обещались действовать сообразно с ним и ушли.

15. Прошло немного времени, как пришли жены с жалобой, что они должны оставаться под властью мужей, как какие–то рабыни. Нашлись тут также и мужья, плачущиеся на непослушание жен. Тогда королева с советницами собралась заодно на другое совещание, и, наконец, через канцлершу был объявлен такой ответ: «Так как природа дала мужьям преимущество, то оно и остается при них, но с такими достопримечательными исключениями: во–первых, так как жены составляют половину человеческого поколения, то чтобы мужья без их совета ничего не делали; во–вторых, так как природа часто дары свои более щедро изливает на жен, чем на мужей, то чтобы та, которая умом и силой превосходит мужа, называлась мужланкой и чтобы муж не имел над ней главенства». Таково было первое решение, на котором ни мужьям, ни женам не хотелось остановиться. Жены, вероятно, хотели, чтобы мужья делились с ними господством поровну или чередовались, т. е. чтобы верх в управлении держали то мужья, то жены; нашлись даже такие женщины, которые не хотели господствовать иначе, как всецело, ссылаясь на то, что у них большая подвижность как ума, так и тела; равным образом и потому, что мужья столько тысяч лет имели преимущество; теперь, наконец–то, настало время, чтобы они уступили. Они указывали, что благородный пример такого положения вещей можно усмотреть немного лет тому назад в Английском королевстве, что когда царствовала королева Елисавета, то, к чести ее, все мужья подавали правую руку женам, каковой похвальный обычай сохраняется и до настоящего времени. Так как ее милость королева света,Мудрость,и все ее советницы сотворены Богом особами женского пола и поставлены правительницами в свет, то подобает, чтобы, как управляется свет, таково было управление и дома, и общества (Regis ad exemplum totus componi orbis)[63]. Полагали, что этой речью легко привлечь королевуМудростьна свою сторону. Но мужья, чтобы через молчание не проиграть процесс, защищались так: «Хотя Бог и доверил управление королевеМудрости,но держит его в руках прежде всего он сам, и притом безраздельно и вечно», поэтому они хотят так, и т. д.

16. После этого было опять несколько собраний, и я мог вывести из всего заключение, что не часто им приходилось разбирать такие трудные дела. Дожидались мы все последней резолюции, да так и не дождались: приказаноОсторожности,с одной стороны, иПриветливости —с другой, вести переговоры в тайне. Взявшись за дело, они нашли такое средство: чтобы мужья ради мира и спокойствия, по крайней мере дома, негласно уступали женам главенство и пользовались их советами. А жены, довольствуясь этим, признавали бы перед светом послушание, потому что таким способом можно будет навсегда остаться в глазах посторонних при прежнем обычае, а их власть в доме тоже недурно будет поставлена; иначе великая тайна общественного управления, что мужья управляют общиной, община — женами, а жены — мужьями, была бы обнаружена, и ее милость королева убедительно просит, чтобы как с той, так и с другой стороны не допустили случиться этому. Видя это, один из обществаСоломонасказал: «Жена, которая чтит своего мужа, слывет мудрой», а другой прибавил: «Муж — глава жены так же, как Христос — глава церкви». На таком миролюбивом разрешении вопроса и остановились, и мужья с женами ушли прочь.

1. ТутСоломон,который до сих пор смотрел и сидел спокойно, будучи не в силах дольше сдерживаться, стал кричать громким голосом: «Суета сует и все суета! Неужели то, что криво, нельзя выпрямить? Неужели нельзя даже перечесть недостатков?»[64]И, встав, а вместе с ним встала и его свита, с громадным шумом пошел прямо к трону королевы (драбанты с обеих сторон не могли помешать им, так как смущены были криком и блескомСоломона,так же как и сама королева с советницами). Протянув руки, он снял с лица королевы покрывало, которое хотя и казалось чем–то блестящим и дорогим, на самом деле было не что иное, как паутина.

Щеки ее оказались бледными, одутловатыми, на лице было немного красноты, но искусственной (что доказывалось отколупыванием); руки оказались также паршивыми, все тело неприятное и дыхание вонючее. Я и все присутствующие так ужаснулись этого, что стояли как окаменелые.

2.Соломон,повернувшись затем к советницам мнимой этой королевы, снял и у них маски и сказал: «Вижу, что на месте справедливости господствует несправедливость, а на месте святости — кощунство. Бдительность ваша —подсматривание,осторожность ваша —хитрость,приветливость —лесть,правда ваша —притворство,усердие ваше —бешенство,храбрость —дерзость,ваше благодеяние —произвол,трудолюбие ваше —рабство,глубокомыслие —догадка,набожность —лицемериеи т. д. Вам ли управлять светом вместо всемогущего Бога?! Приведет Бог на суд всевозможные дела и каждую скрытую вещь, будь она добрая или злая[65]. Я пойду и дам знать всему свету, чтобы не давали себя сбивать с пути и обманывать».

3. И, повернувшись, ушел в гневе, а его свита — за ним.

Когда на улице он начал восклицать: «Суета сует и все суета», то отовсюду сбегались народы, люди разных языков, короли и королевы дальних стран, а он дышал красноречием и поучал их. Слова его подобны были стрелам и вбиваемым гвоздям, и т. д.

4. Я не пошел за ним, а остался стоять на площади со своими перепуганными провожатыми и видел, что тут происходило дальше, а именно: королева, выйдя из своего остолбенения, начала советоваться со своими советницами, что теперь делать. В то время, когдаУсердие, Правдивость и Храбростьхотели посоветовать собрать все силы и послать за ним, чтобы схватить его,Осторожность,напротив, доказывала, что силой ничего нельзя сделать, так как не только он один могуществен, но может увлечь за собой весь свет (как сообщали возвращавшиеся одна за другой почты о том, что происходит там), и советовала послать за нимПриветливость с Лестью,чтобы они, захватив с собою из замкаФортуны Роскошь,шли по его пятам и увивались около него везде, где бы он ни был, указывая и восхваляя красоту, славу и довольство этого королевства; таким способом, вероятно, он попадет на удочку; другого средства она решительно никакого не знает. Этот совет был одобрен, и отдано приказание им троим немедленно отправиться в путь.

1. Видя это, я заявил своим проводникам, что я бы тоже охотно посмотрел на то, что там будет.

Вездесущтотчас же дал свое позволение и пошел, толмач тоже. Отправились мы, и я нашелСоломонав улице ученых; он, всем на удивление, рассказывал о природе растений, начиная с кедра, который водится в Ливане, и кончая мхом, который растет на стенах; говорил также о животных и птицах, земноводных и рыбах, об основании мира и стихий, об устройстве звезд и о человеческом мышлении. И приходили ото всех народов слушать его мудрые речи. Будучи чрез меру восхваляем, он начал сам себе нравиться за это, особенно когдаПриветливостьиЛесть,приластившись к нему, начали возвеличивать его перед лицом всех людей.

2. Двинувшись отсюда, он пошел обозревать другие страны света и, войдя в сословие ремесленников, стал смотреть и вдумываться в их разнообразное искусство и своим высоким умом стал изобретать необыкновенные вещи, искусно устраивать сады, разводить молодые деревья, пруды, строить дома и города и выделывать предметы роскоши сынов человеческих.

3. Когда затем он входил в супружескую улицу, льстиваяРоскошьвела ему навстречу всех наикрасивейших молодых девушек, одетых сколько возможно роскошнее; разнообразно и приятно звучала музыка; самым видным из них она предоставила приветствовать его, называя солнцем людского поколения, короной народа израильского, украшением мира и уверяя, что как в сословии ученых и ремесленников от присутствия его сияния немало прибыло мудрости и просвещения, так и супружеское сословие от присутствия славы его ждет себе возвеличения.

Соломон,вежливо поблагодарив, объявил, что он дал себе слово сделать честь этому сословию присоединением к нему. Поэтому, выбрав из целой толпы молодых девушек ту, какая ему казалась наиболее подходящей, он связал себя с нею узами брака (называли ее дочерью фараона). Имея ее при себе и будучи тронут ее милостью, он стал больше обращать внимание на нее и развлечения, чем на свою мудрость. Вперив (чего я никак не ожидал) глаза в толпу пляшущих девиц (а льстиваяРоскошьвсе больше и больше приводила их на глаза ему), увлекался он красотой и благообразием одной за другой, какая казалась ему более выдающейся, звал к себе, вступая с каждой в брак, так что в короткое время увидел их у себя до семисот, а кроме того, имел около себя триста наложниц, полагая, что его слава в том, чтобы превзойти в этом деле всех живших до него и тех, которые будут после него. И тут уже ничего не было видно, кроме разных вольностей, над которыми его собственные люди начали глумиться и вздыхать.

4. Потом он, перейдя ту улицу, пошел со своей свитой дальше и вступил в улицу теологов, куда тащило его бывшее с ним несчастное товарищество; привлек к себе там зверей и земноводных, драконов, ядовитых червей и с ними начал грустное времяпрепровождение[67].

1. Видя его перед собой столь сбитым с толку, бывшие в свите его, самые передовые: Моисей, Илия, Исаия, Иеремия, начали страшно возмущаться, протестуя пред небом и землей, что они не желают сделаться причастными такому бесчинству, и наставляя всю толпу удалиться от этой суеты и безумства. И по причине того, что многие все–таки следовали примеруСоломона,они, тем более разгорячаясь в своем возмущении, еще яростнее громили, особенно Исаия, Иеремия, Барух, Стефан, Павел и т. д. Моисей, кроме того, начал препоясывать своих мечами, Илия — звать огонь с небес, Езекия велел растоптать всех этих кумиров.

2. Видя это, те, которые посланы были соблазнитьСоломона,а именно:Приветливость, ЛестьиРоскошь,прихватив с собой философов Мамона и других, обратились к ним, чтобы одумались и вели себя миролюбивее, говоря, что уж если наимудрейший из всех людей,Соломон,поддался порядкам света и свыкся с ними, как это видит здесь каждый, то почему же они должны раздражаться и наперекор этому мудрствовать? Но здесь не было никого, расположенного слушать; чем более убеждались, что примерСоломонасоблазняет и сводит многих с ума, тем более возмущались, бегали, кричали, взывали, и это было причиной большого огорчения.

3. Королева же, будучи уведомлена своими, прибегла к гласности посредством разосланных объявлений и, назначив в генералыСилу,своего телохранителя, приказала этих бунтовщиков схватить и всех наказать публично. Забили тревогу, и сбежалось множество готовых к бою, не только из сословия наемников, но и из правителей, чиновников, судей, ремесленников, философов, медиков, юристов и даже священников, а также и из женщин, в разнообразнейших костюмах и вооружении (ибо говорили, что против таких открытых бунтовщиков света все, кому позволяет молодость или старость, открыто должны помогать друг другу). Видя надвигавшиеся войска, я спросил своих проводников: «Что это будет?» Толмач ответил: «Теперь узнаешь, как бывает тем, кто организует в свете крамолы и смуты своим мудрствованием».

4. В это время, нагрянувши на одного, другого, третьего, десятого, они начали бить, рубить, поражать, топтать, схватывать, вязать, уводить а тюрьму, смотря по тому, какое у кого было бешенство; при виде этого у меня сердце обливалось кровью от жалости, но, боясь такой жестокости, я, весь дрожа, не посмел и пикнуть.Изаметил я, что некоторые из схваченных и избитых складывали умоляюще руки, прося прощения за свои поступки; другие, чем хуже поступали с ними, тем упорнее стояли на своем; потому многих здесь на моих глазах побросали в огонь, других швырнули в воду, третьих вешали, четвертых рубили, распинали на кресте, рвали клещами, резали, кололи, пилили, пекли на хворосте. Всего не могу даже перечесть, каким мучительным видам смерти подвергали их: над этим плясали и ликовали народы света.

1. Не будучи более в силах ни смотреть на это, ни переносить сердечную боль, я бежал, желая укрыться где–нибудь в пустыне и, если б это было возможно, скрыться со света. Но проводники мои, пустившись вслед за мной, догнали и спросили, куда это я хотел удрать. Желая отделаться молчанием, я не ответил ничего, но когда они грубо стали настаивать, не желая отпустить меня, я сказал: «Я уж теперь вижу, что в свете лучше не будет! Конец моим надеждам! Горе мне!» — «А ты еще не образумился, убедившись даже, к чему приводят такие примеры?» Я ответил: «Тысячу раз готов умереть, нежели быть здесь, где происходят такие вещи, и смотреть на несправедливость, фальшь, соблазн, жестокость. Поэтому смерть желательнее мне, чем жизнь: иду взглянуть, каков жребий мертвых, которых, вижу, выносят».

2.Вездесущтотчас разрешил, говоря, что хорошо и на это посмотреть и поучиться;Обманне советовал, напротив — сильно воспротивился. Не обращая на него внимания, я сделал нетерпеливый жест и все–таки пошел, а он, остановившись, отстал от меня.

3. Озираясь кругом, я поглядел на умирающих, которых везде кругом было много, и увидел жалкую картину: каждый без исключения испускает дух с ужасом, жалобами, страхом и с трепетом, не ведая, что с ним будет и где он очутится вне света. Хотя и я боялся этого, но, в постоянном стремлении понять яснее, зашагал между рядами носилок и, дойдя до краев света и солнца, откуда другие, закрыв глаза, выбрасывали своих мертвых, отбросил очки обмана, протер себе глаза и, высунувшись сколь возможно было, увидел тьму кромешную, которой человеческим разумом нельзя найти ни дна, ни конца; в ней не было ничего, кроме червей, лягушек, змей, скорпионов, гнили, смрада и вони от сырости и смолы, заражающих и душу, и тело, словом — ужас, не поддающийся описанию.

4. От него содрогались все внутренности мои, и все тело мое вздрагивало, и я в испуге упал на землю в изнеможении и жалостно стал взывать: «Увы, жалкие, ничтожные, несчастные люди! это ли ваша последняя слава! это ли конец всех ваших великолепных дел! это ли цель вашего искусства и разнообразной учености! это ли после столь бесчисленных трудов и хлопот желанный покой и отдых! это ли то бессмертие, которое вы себе постоянно обещали?! Ах, лучше, лучше бы мне никогда не родиться, лучше бы я не проходил врата жизни, если после всей суеты в свете удел мой не что другое, как темнота и ужас. Ах, Боже, Боже, Боже! Если ты существуешь, то смилуйся надо мной, несчастным!»

1. Когда я кончил говорить это, весь дрожа от ужаса, вдруг услышал за собой страшный голос: «Воротись». Приподняв голову, я посмотрел, кто это зовет и куда велит вернуться, но не увидел ничего, даже своего проводникаВсеведа.И этот меня уже оставил[69].

2. Тут снова послышался голос: «Воротись!» Не зная, куда вернуться и как выйти из этого мрака, я начал горевать; тогда голос в третий раз позвал: «Воротись, откуда вышел, в дом сердца своего, и закрой двери!»

3. Я последовал этому совету, насколько понял его, и прекрасно сделал, что послушался Божьего совета; это был его дар. Собрав тогда, насколько мог, свои мысли и закрыв глаза, уши, уста, ноздри и все сообщения с внешностью, вступил я во внутрь сердца своего, где была тьма. Но когда, прищурив глаза, я немного осмотрелся и увидел незначительный входящий через щели свет, нашел я наверху в своде той моей комнатки какое–то окно большое, овальной формы, стеклянное, но загрязненное и замазанное чем–то так густо, что никакого света через него не проникало[70].

4. Осматриваясь по всем сторонам при таком слабом и незначительном освещении, я увидел по стенам какие–то картинки, когда–то хорошей работы, по–видимому, но краски уже выцвели и некоторые части были разорваны или отломаны. Подойдя к ним поближе, я заметил надписи: «Благоразумие», «Смирение», «Справедливость», «Чистота», «Умеренность» и т. д. А посреди комнаты я увидел какие–то разбросанные лестницы, изломанные, разбитые и разбросанные клещи, обтрепанные веревки, также большие, но с выдерганными перьями крылья, наконец, колеса от часов с обломанными и искривленными валиками, зубцы, оси — все было разбросано в разные стороны[71].

5. Я с удивлением думал, что это за приборы, как и кем это было разрушено и как бы снова исправить все. Разглядывая и размышляя, я все–таки ничего не мог выдумать; единственная была у меня надежда, что тот, кто своим зовом привел меня сюда, кто бы он ни был, отзовется еще и направит меня в дальнейших делах. И в самом деле, мне стало нравиться то, чего начало я видел здесь, как потому, что комнатка эта не воняла, как первые места, по которым я ходил в свете, так и потому, что здесь не было никакого грохота и шума, ни крика, ни гама, ни беспокойств, ни напряжения, ни препирательств, ни насилий, чего в свете повсюду было полно; здесь все было тихо.

1. Обо всем этом я размышлял сам с собой и ждал, что будет дальше. Вдруг сверху блеснул ясный свет; подняв по направлению к нему глаза, я увидел, что верхнее окно полно сияния и в этом сиянии спускается ко мне вниз что–то, фигурой похожее на нас, но судя по сиянию — истинный Бог. Хотя лицо Его сияло чрезвычайно, сияние это было выносимо для человеческого глаза, оно внушало не страх, а какое–то наслаждение, подобного которому я нигде в свете не испытывал. Он, сама нежность, сама дружелюбность, обратился ко мне первым долгом со следующими милыми моему сердцу словами:

2. «Здравствуй, здравствуй, милый мой сын и брат!» Сказав это, он обнял меня и поцеловал. Какой–то нежащий аромат от него проник в мою душу, и я преисполнился такой невыразимой радостью, что слезы потекли из глаз моих; я даже не знал, что ответить на такой нежданный привет, и, только глубоко вздохнув, взглянул на него покорными глазами. Он, видя, что я вне себя от радости, продолжал говорить: «Где ты был, мой сын? Где ты был так долго? Куда ходил, чего искал в свете? Утешения? А где ты должен был искать его, как не в Боге? А Бога где найти, как не в храме его? А который храм Бога живого, как не тот храм живой, который Он приготовил сам себе, твое собственное сердце? Смотрел я, мой сын, как ты блуждал, но дольше смотреть не хотел: привел тебя к себе тем, что увидел тебя в храме сердца твоего. Ибо здесь я выбрал дворец для своего пребывания; если хочешь жить со мной, то найдешь здесь то, чего напрасно искал в свете: покой, утешение, славу и довольство во всем. Это я обещаю, мой сын, и ты не будешь обманут, как там».

3. Услышав эти речи и поняв, что мой Спаситель Иисус Христос, о котором я и раньше что–то поверхностно слышал в свете, я обратился к нему не так, как в свете, с боязнью и сомнением, а с полным доверием; сложив руки и подавая ему, я сказал: «Теперь я твой, Господь мой Иисус Христос. Возьми меня к себе, хочу быть и оставаться твоим навеки. Говори рабу твоему и дай мне силу слушать; скажи, что хочешь, и дай мне силу любоваться; возложи на меня, что тебе угодно, и дай мне силу нести; обрати меня, к чему желаешь, и дай силу исполнить твое приказание; пусть я ничто, но сделай, чтобы ты сам был всем»[72].

1. «Принимаю это, мой сын, от тебя, — сказал он. — Будь в этом постоянен; будь, называйся и оставайся моим собственным. Собственно, ты был и есть мой вечно, но ты этого прежде не знал. Я давно готовил тебе то утешение, к которому тебя теперь веду, но ты этого не понимал. Вел я тебя к себе дивными путями, кругом и около; ты не понимал и не знал, что я руководитель всех избранных, ты даже не замечал около себя моих деяний, но я был с тобой везде и для того некоторое время водил тебя таким окольным путем, чтобы под конец сильнее привлечь тебя к себе. Ни свет, ни проводники твои, ниСоломонне могли тебя ничему научить, ничем не могли обогатить, ничем не могли насытить, ничем не могли успокоить желание сердца твоего, потому что в них не было того, что ты искал. Но я тебя научу всему, я тебя обогащу, я тебя насыщу.

2. Только от тебя желаю, чтобы все, что ни видел в свете, какие ни замечал усилия в житейских делах, ты перенес и обратил на меня. Пусть это будет, доколе ты жив, твоя работа, твои занятия; а то, чего люди ищут и не находят, все это я дам тебе вдоволь: покой и радость.

3. Ты видел в семейном быту, как те, которые нравятся друг другу, все покидают, чтобы только принадлежать друг другу. Ты тоже так сделай, откажись от всего и от самого себя, отдайся мне вполне, и будешь моим, и благо тебе будет. Уверяю тебя, что до тех пор, пока не сделаешь этого, не достигнешь успокоения ума. Ибо все на свете, чего бы ты ни придерживался, будь то мысль или наслаждение, изменяется, кроме меня; все тебя так или иначе будет занимать и беспокоить и наконец надоест, а наслаждение, которое ты себе в том готовил, обратится в скорбь. Поэтому искренне советую тебе, мой сын, оставь все, держись за меня и будь моим, и я буду твоим! Затворимся здесь, вместе, в этой хранимой обители, и ты испытаешь более истинные наслаждения, чем можно найти в телесном супружестве. Старайся только мне нравиться, иметь меня советником, путеводителем, свидетелем и собеседником во всех своих делах, а если вздумаешь обратиться ко мне с речью, то говори: «Только я и Ты, Господь мой!»; о ком–нибудь третьем заботиться тебе нет нужды. Держись только меня, на меня смотри, дружески беседуй со мной, ко мне приникай, меня приветствуй и всего этого жди и от меня в свою очередь.

4. В другом быту ты видел, какими неисполнимыми работами задаются люди ради выгоды, за какие предприятия хватаются, каким опасностям подвергаются. Все эти бесполезные труды считай суетою, сознавая, что одно только нужно — милость Божья. И потому оберегай единственное свое призвание, которое я поручаю тебе, искренне, с верой, с упорством исполняй свою работу в тишине, поручая конец и цель всего мне.

5. Ты видел между учеными, как они стараются понять все; для тебя же пусть будет верхом мудрости изучать меня в делах моих, как дивно управляю я тобой и всем: здесь ты найдешь больше материала для наблюдений, чем они там, причем испытаешь несказанное наслаждение. Вместо всех библиотек, читать которые неодолимый труд, малая польза, часто вред, всегда усталость и тоска, даю тебе эту книжку, в которой ты найдешь все правила[73]. Здесь будет твоя грамматика — уяснение моих слов, диалектика — вера в них, риторика — молитва и воздыхания, физика — созерцание моих деяний, метафизика — наслаждение во мне и в вечных вещах, математика — перечисление моих добродетелей и, в противоположность им, неблагодарностей света, взвешивание и измерение их; этикой твоей будет моя любовь, которая послужит тебе руководством во всех твоих поступках по отношению ко мне и к ближнему твоему. Знания всего этого ты будешь искать не для того, чтобы быть известным среди других, но чтобы вечно приближаться ко мне. И во всем этом чем проще, тем искуснее будешь: ибо простым сердцам воссияет свет мой.

6. Ты видел между лекарями отыскивание различных средств для сохранения и продолжения жизни. Но к чему тебе сокрушаться о том, сколько ты должен жить? Разве это в твоей власти? Не вышел ты на свет, когда хотел, так и не уйдешь из него, когда захочешь; всем управляет мое предначертание. Поэтому позаботься о том, чтобы достойно жить, а до каких пор ты должен жить — за этим буду смотреть я. Живи просто, относись искренне к моей воле, а я, по твоему желанию, буду твоим врачом; я буду жизнью твоей и долголетием дней твоих. Без меня ведь и лекарство — яд; когда же я прикажу, то и яд должен быть лекарством. Поэтому поручи мне твою жизнь и здоровье, а сам не беспокойся о них.

7. Ты видел в юриспруденции странные и запутанные дела и то, как учатся спорить на все лады о своих делах. При тебе пусть будет такое законоведение: ни в чужом, ни в своем никому не завидуй, кто что имеет, то при нем и оставляй; кто в чем–нибудь твоем нуждается, не отказывай ему; кому ты должен, тому отдавай; кому и помимо долга можешь чем–нибудь помочь, считайся должником его; ради общего спокойствия жертвуй и самим собой; если кто возьмет твою одежду, прибавь ему и последнюю рубашку; если кто станет бить тебя по щеке, подставь ему и другую. Это мои правила, и если ты будешь соблюдать их, то достигнешь покоя.

8. Ты видел, какие церемонии и споры устраивают люди при распространении религии. Твоей религией пусть будет служение мне в тишине, а не обязывание себя обрядами, ибо я не обязываю ими. И когда от души по правде будешь служить мне так, как я учу тебя, ни с кем не ссорься из–за этого, хотя бы и называли тебя лицемером, еретиком и чем угодно; в тишине обращай внимание свое только на меня и на служение мне.

9. Между начальствующими и правителями человеческих обществ ты узнал, как люди стремятся занять высшие должности и управлять другими. Ты же, мой сын, доколе жив, всегда дорожи низшим местом и желай лучше повиноваться, чем приказывать. Да ведь и легче, безопаснее и удобнее стоять за другими, чем наверху. А коли хочешь всегда управлять и приказывать, то управляй самим собой. Отдаю тебе душу и тело твои вместо царства; сколько в теле членов и в душе различных побуждений, столько будет у тебя подданных, которыми старайся управлять так, чтобы все было хорошо. А если моей предусмотрительности вздумается помимо этого еще большее поручить тебе, то иди послушно и исполняй со старанием, не ради прихоти своей, но ради моего повеления.

10. В военном быту ты видел, что в истреблении и пленении себе подобных заключается геройство. Но я тебе сообщу о других неприятелях, на которых с этой минуты и старайся доказать свой героизм: дьявол, его мир и желание собственного твоего тела; от них защищайся и, сколь возможно только, отгоняй от себя первых двух, а третьего истязай и убивай, и если все это мужественно исполнишь, обещаю тебе — достигнешь более славной короны, чем та, которую когда–либо мог бы дать тебе мир.

11. Ты видел также, чего люди ищут в замке того мнимого счастья и в чем они успевают: в имуществе, роскоши и славе. Но ты на эти вещи не обращай внимания: они не спокойствие доставляют, а беспокойство и служат дорогой к печали. Зачем заботиться об избытке имущества? Зачем желать его? Жизнь малым держится, и мое уже дело заботиться о всяком, кто мне служит. Поэтому старайся собирать внутренние свои драгоценности, просвещенность и набожность, а я тебе прибавлю все другое: небо и земля по праву наследства будут принадлежать тебе, в этом будь уверен. Это тебя не будет угнетать и стеснять, как других, а, напротив, несказанно радовать.

12. Люди в свете любят искать товарищества. Ты берегись шума и люби уединенность. Товарищество ведет к грехам или каким–либо излишествам, по крайней мере к безрассудству и потере времени. Ведь ты не один, и не бойся, если б даже и один был: с тобой я и легионы моих ангелов; с нами можешь беседовать. А в случае, если б ты иногда пожелал видимого товарищества, то ищи такого, которое было бы одинаковых с тобой мыслей, чтобы ваше товарищество было взаимным укреплением себя в Боге.

13. Радость людей состоит в изобилии кваса, в еде, питье и смехе; тебе же пусть будет приятно со мной и ради меня, когда это нужно, голодать, жаждать, тосковать, терпеть раны. А если я дам тебе удовольствия, то можешь тоже веселиться, но не ради удовольствий, а ради меня и во мне.

14. Ты видел людей, жаждущих славы и почестей. Не обращай внимания на мирскую молву. Говорят ли о тебе люди доброе или худое, для тебя это не имеет никакого значения, если я доволен тобой. Когда знаешь, что нравишься мне, то не дорожи любовью людей: их любовь непостоянная, неполная и извращенная; часто любят то, что достойно ненависти, а что достойно любви, то ненавидят. Да всем и невозможно угодить: желая понравиться одному, опротивеешь другим. Итак, лучше всего сделаешь, если оставишь все и будешь смотреть на меня одного: когда мы будем друг с другом в согласии, то ни тебе, точно так же как и ни мне, человеческий язык ничего не прибавит и ничего от нас не отнимет. Не старайся быть известным многим, мой сын! Слава твоя — быть низким, чтобы мир, если это возможно, о тебе не знал; это лучше, безопаснее. Между тем мои ангелы будут о тебе знать и разговаривать, глядеть на твое служение, рассказывать на небе и на земле о твоих поступках, когда это будет нужно; в этом будь уверен. Потом, конечно, когда придет время к исправлению всех вещей, все, предавшие себя мне, в мои руки, предстанут пред лицом всего света и ангелов в несказанной славе, сравнительно с которой слава этого света меньше, чем тень.

15. В заключение, мой сын, скажу тебе поэтому воистину: имеешь ли имущество, знание, красоту, остроту ума, людскую дружбу и все, что считается хорошим на свете, не гордись всем этим; не имеешь — не заботься, но оставь все это, будь оно у тебя или у других, таким, каким оно есть, и беседуй в сердце своем со мной вместе. Таким образом, обнажившись от всего земного, отказавшись и отрекшись от самого себя, найдешь меня, а во мне и полное спокойствие, это обещаю тебе».

16. На эту речь ответил я: «Господи, Боже мой! Начинаю понимать, что Ты сам — все; кто Тебя имеет, тому легко отказаться от всего света, потому что тот в Тебе имеет более, чем может желать. Теперь я уже понимаю, что заблуждался, скитаясь по свету и ища себе отдыха в сотворенных вещах. Но с этого часа я уже не желаю себе никакого наслаждения ни в чем, а только в Тебе. Теперь я весь предаюсь Тебе; Ты сам только укрепи меня, чтобы я вновь не отклонился от Тебя к сотворенным вещам, вновь позволяя себе те бессмысленности, которыми полон свет. Да храни меня милосердие Твое, на него я уповаю».

Когда я говорил это, во мне становилось все светлее и светлее, и заметил я, что те картины, которые раньше казались потертыми и изломанными, снова начали делаться не только целыми, прекрасными и блестящими, но начали и двигаться перед моими глазами. Ранее разбросанные и поломанные колеса соединились, и из них образовался какой–то совершенный механизм вроде часов, изображающий бег мира и дивное Божье управление. Исправились также и лесенки и поставились кверху, к тому окну, которое пропускало небесный свет; как я понял, оттуда можно было взирать на все. Крылья, которые сначала казались мне с повыдерганными перьями, получили новое, большее оперение. Тот, который говорил со мной, Господь мой, взяв их, прикрепил ко мне и сказал: «Сын мой, я обитаю в двух местах: на небе, во славе своей, и на земле, в сердце смиренном. Хочу, чтобы и ты с этого времени имел две обители: одну здесь, в сердце твоем, где я обещал быть с тобой, другую на небе, у меня; для того чтобы ты мог возноситься туда, даю тебе эти крылья, которые суть стремление к вечным благам и молитва[74]; тебе возможно будет, когда захочешь, улететь ко мне, и таким образом со мной будешь, как и я с тобой, делить радости».

1. «Между тем, ради укрепления тебя в этом и для истинного уразумения той радости, с которой я теперь призвал тебя, отсылаю тебя к другим моим слугам, которые прежде оставили свет и отдались мне, — дабы ты увидел их образ жизни». — «А где они живут, Господь мой? — спросил я. — Где их искать?» — «Они рассеяны по свету, но свет их не знает. Для того чтобы ты мог узнать их, — поскольку до тех пор, пока я не возьму тебя, ты находишься еще в свете, — я вместо очков и узды, которые надеты были раньше на тебя, наложу на тебя ярмо (которое называется послушанием): ни за кем не следовать, кроме меня. Даю еще тебе впридачу эти очки; сквозь них, если только захочешь, лучше заметишь мирскую суету и будешь иметь возможность увидеть радость избранных моих. (Внешний ободок этих очков было слово Божие, внутреннее стекло — Дух святой.) Теперь иди, — сказал он, — иди в то место, которое ты первый раз оставил, и увидишь такие вещи, каких бы ты не увидел без помощи этих очков».

2. Вспомнив, где это было, я встал и пошел с желанием и торопливо, так что не замечал даже происходящего вокруг меня шума. И вошел я в храм, который назывался христианством, и, увидав в самой внутренней стороне его, которая называется престолом, занавес или покрывало, пошел прямо туда, не обращая никакого внимания на секты, спорящие по ту и другую сторону. Здесь я в первый раз понял, что это за уголок, называемый praxis christianismi, т. е. истиной христианства[76]. Завеса была двойная: внешняя, которую сверху можно было видеть, была темного цвета и называлась contemptus mundi — пренебрежение светом; другая, внутренняя, была светлая и называлась amor Christi — любовь ко Христу. Видел я, что этими двумя завесами оберегается то место и отделяется от других, но внутренности нельзя было снаружи видеть. Кто входил за эту завесу, тотчас становился иным, нежели остальные люди, полным блаженства, радости и покоя.

3. Стоя еще вне ее и озираясь, я увидел дивную и достойную ужаса вещь: много тысяч людей постоянно ходят около этого святилища, но в него не заходят; потому ли, что они не видали его или просто пренебрегали, или по внешности оно им казалось дурным — не знаю. Видел я, что около него ходят и знатоки Священного писания, и священники, и епископы, и многие другие высокого мнения о своей святости; некоторые даже заглядывали туда, но не входили внутрь; этого мне было жаль. Я видел, что когда иной подходил ближе, то через щель блестел светлый луч или слышался аромат, который привлекал к себе, но тот не хотел только поискать, как попасть туда. Некоторые начали искать двери, но, оглядываясь назад, когда поражал их снова блеск света, возвращались обратно.

4. Самую настоящую причину, почему туда попадали так редко, я увидел тогда, когда подошел к дверям завесы, а именно: очень строгий экзамен, который приходилось здесь держать. Кто хотел попасть туда, тот должен был покинуть все свое имущество, и глаза, и уши, и разум, и сердце свое, потому что, говорили, кто перед Богом хочет быть мудрым, тот в сердце своем должен считать себя глупым; кто хочет знать Бога, тот должен забыть все другое; кто хочет иметь Бога, тот должен оставить все остальное. Потому–то некоторые, не желая отказаться от своего имущества и знания, уверяли, что это необходимо для неба, и оставались снаружи, а вовнутрь не входили. Кого же впускали, у тех не только осматривали платье, чтобы в них не скрывалось что–нибудь завернутое из светских пустяков, но (что в другом месте было бы необычайно) разбирали и самые внутренности, голову и сердце, дабы ничего нечистое не осквернило Божие обиталище. Хотя это было не без боли, но небесное лекарство так удачно действовало, что скорее увеличивало жизнь, чем уменьшало. Вместо крови, которая через это прокалывание и резание выцеживалась, зажигался в членах какой–то огонь, который преобразовывал человека в другого, так что каждый из подобных людей сам себе удивлялся, что до сих пор затруднял себя таким бесполезным бременем, принимая на себя то, что свет называет мудростью, славой, весельем, богатством (тогда как на самом деле они не что иное, как тягость). Тут я увидел, как хромые поскакали, заики стали ораторствовать, глупые пристыживали философов, ничего не имущие говорили, что все имеют.

5. Наглядевшись на все здесь у дверей, вошел я дальше за ту завесу и, смотря на их дела (сначала вообще, потом на некоторые из их призваний), смотря с невыразимой радостью, я увидел, что все здесь противоположно тому, как на свете. В мире видел я слепоту и мрак, а здесь ясное сияние; в мире много беспорядка, здесь самый прекрасный порядок; в мире труждание, здесь покой; в мире заботы и скорбь, здесь радость; в мире недостаток, здесь изобилие; в мире рабство и неволя, здесь свобода; в мире все неудобоисполнимо и тяжело, здесь все легко; в мире везде несчастные случаи, здесь одна безопасность. Все это я расскажу немного подробнее.

1. Мир и кто в нем блуждает руководствуются почти только предрассудком, одни держатся за других в своих действиях, делают все ощупью, как слепые, то здесь, то там задевают и сталкиваются. Но для этих христиан светит ясный двойной внутренний свет — свет разума и свет веры, которыми обыкновенно управляет Дух святой.

2. Хотя входящие в святилище и должны отказываться от разума, но Дух святой возвращает его, и притом возвращает очищенным и утонченным, так что они похожи на всевидящее око; куда бы они в свете ни пошли, что бы они над собой, под собой, вокруг себя ни видели, ни слышали, ни обоняли, ни вкушали, всюду они видят Божии следы и во всем прекрасно умеют действовать во страхе Божием. Благодаря этому они мудрее всех философов света, которых Бог по своему справедливому приговору ослепляет, чтобы они, воображающие, что все знают, ничего не знали и не умели давать себе отчета ни в том, что имеют и чего не имеют, ни в том, что делают, ни в том, что должны делать, но не делают, ни в том, куда и к какой цели идут и дойдут ли. Их знание основывается только на шелухе, т. е. на внешнем поверхностном наблюдении; к внутреннему ядру, которое есть повсюду разлитая Божья слава, они не проникают. Но христианин во всем, что видит, слышит, ощущает, обоняет, вкушает, — видя Бога, слышит Его, ощущает, обоняет, вкушает, будучи всюду уверен, что это не предположение только, но истинная правда.

3. Конечно, ему ясно светит свет веры, дабы он видел и знал не только то, что видит и слышит и что находится при нем, но и все невидимое и отсутствующее. В слове своем Бог изобразил и то, что над небесами, в высоте и под землей, в пропасти, и то, что было раньше мира и что будет после мира. Этому христианин верит так, как если бы все это было у него в действительности перед глазами. Мир не может в это проникнуть. Мир не признает ничего, кроме рук и глаз, и доверяет только тому, что держит в горсти; христианин же так смело полагается на невидимое, отсутствующее и будущее, что ради этого чувствует отвращение к настоящему. Мир ничего не желает, кроме доказательств; христианин довольствуется простыми словами божьими. Мир ищет обязательств, залогов, поруки, печатей; христианин ручательством за все безопасности ставит саму веру. Мир различно за собой подсматривает, испытывает, проверяет, исследует; христианин полагается во всем на Божию правду. Итак, в то время как мир всегда имеет, на чем споткнуться, в чем сомневаться, о чем поразмыслить, быть в нерешительности, христианин всегда имеет, чему всецело верить, что слушать, чему поклониться, потому что ему светит свет веры, чтобы он видел и знал все, что неизменно и что иначе быть не может, хотя бы светом собственного разума он и не постигал всего.

4. Осмотревшись здесь при свете веры, я увидел вещи более удивительные, чем могу вымолвить. Расскажу, по крайней мере, хоть что–нибудь. Видел я перед собой здешний мир, словно какой–то преогромный часовой механизм, составленный из разных видимых и невидимых материй, стеклянный, весь прозрачный и хрупкий, имеющий не тысячу, но тысячу тысяч больших и поменьше валиков, колес, крючков, зубцов и зарубок; все это управлялось, двигалось одно чрез другое, одно неслышно, а другое то с шелестом, то с грохотом. Посреди всего этого стояло главное невидимое колесо, от которого и происходило каким–то непонятным образом все движение. Ибо сила того колеса распространялась на все и управляла всем. Хотя вполне постигнуть, как это получалось, для меня было невозможно, но было явно и очевидно, что все — происходило на самом деле. Мне показалось странным и необычайно приятным то обстоятельство, что, хотя все эти колеса постоянно сокращались и исчезали, даже зубцы, зарубки, главные колеса выпадали и вывертывались, тем не менее общий бег никогда не прекращался, потому что все это каким–то дивным способом высшего таинственного управления пополнялось, замещалось и снова обновлялось.

5. Расскажу яснее. Видел я славу Божию, как Его могуществом и божеством полны небеса, земля, бездна и все, что можно мыслить вне света, даже до бесконечных пределов вечности. Видел я, говорю, как всемогущество Его проявлялось повсюду, ибо оно служило основанием всему; видел я, что все, что бы ни происходило во всех широтах этого света, в самых крупных и самых мелких вещах, — все делается только по Его воле.

6. Скажу, например, в особенности о людях: я видел, что положительно все, и добрые и злые, живы только в Боге и Богом движутся и существуют; каждое их движение, каждый вздох только от Бога и производится Его могуществом. Видел я, как семь очей Его, каждое в тысячу раз яснее солнца, проникают всю землю, видят все, что делается при свете и во тьме, явно и тайно, в самых глубоких местах, и постоянно глядят всем людям в сердце. Милосердие Его распространяется на все Его деяния, но более дивным образом там, где касается это людей. Я понял, как Он их всех любит, желает им добра, грешников терпит, виноватых прощает, блудников призывает, возвращающихся принимает, медлящих ждет, сопротивляющимся дает время, кающихся прощает, покоряющихся обнимает, неумелых учит, печальных утешает, перед падением оберегает, после падения поднимает, просящим дает, не просящим сам уделяет, стучащимся отворяет, к не стучащим сам стучится, ищущим помогает найти, к не ищущим сам идет на глаза.

7. С другой стороны, я видел грозную и страшную ярость к строптивым и неблагодарным, как Он с гневом преследует их, всюду, куда бы они ни повернулись, настигает их своей опалой, так что уйти от рук Его невозможно, а попасть в них невыносимо. Словом, здесь все преданные Богу видят, как гроза и величие Божие владычествует надо всем, и по Его только воле совершаются все дела, и большие и малые.

1. Отсюда к ним приходит то, чего все мудрейшие напрасно ищут в мирских делах: именно полная свобода ума, независимость ни от кого, кроме Бога, не подчиненность никому и необязанность делать что бы то ни было против своей воли. В свете я видел повсюду полную неизвестность. У каждого дела шли иначе, чем он хотел, и, будучи побуждаем к насилию своей собственной волей или волей других, каждый всегда боролся сам с собой или с другими. Здесь все тихо, ибо каждый из них, отдавшись всецело Богу, не обращает ни на что другое внимания и никого не признает высшим над собой, кроме Бога. Поэтому приказаний света они не слушали, — обещаниями его пренебрегали, над угрозами его смеялись, считая все внешнее дурным, потому что они уверены в своем внутреннем благе.

2. Причиной этому то, что христианин, в других случаях открытый, сговорчивый, услужливый, в правах сердца своего не уступчив. Поэтому он ничем себя не обязывает, ни друзьями, ни приятелями, ни господином, ни королем, ни женой, ни детьми, ни самим собой даже, чтобы ради них ничего не могло измениться в его решении и чтоб не выйти из–под страха Божия, но чтобы идти повсюду прямым путем. Что бы свет ни делал, ни рассказывал, ни просил, ни советовал, к чему бы ни принуждал, христианин не позволит склонить себя ни в какую сторону.

3. Так как мир весь навыворот и вместо правды ловит тень, то и свободу в нем видят в том, чтобы свободный никому ничего не одолжал, будь то из лени, гордости или пристрастия. Но христианин далеко не так поступает: оградив только сердце свое, чтобы в своей свободе оно жило сообразно воле Божией, все остальное он обращает на нужды ближних. Видел и узнал я, что нет никого более подчиненного, скажу даже — более близкого к рабству, как человек, преданный Богу, который не стыдится взяться за самую ничтожную службу, за которую, опоенный миром, он не решился бы взяться. Когда только он видит, что можно помочь ближнему, он нисколько не колеблется, ничего не откладывает, ничего не жалеет, исполняемую службу ничуть не преувеличивает, не морщится, не отказывается; видит ли он себе за то благодарность или неблагодарность, все равно, служит с покорностью и весело.

4. О, благословенно рабство сынов Божиих, в сравнении с которым ничего более свободного не может быть выдумано, в котором человек подчиняется самому Богу, чтобы в другом отношении везде быть свободным. О, несчастная свобода света, в сравнении с которой не может быть ничего более рабского, в которой человек, пренебрегая самим Богом, жалким образом подчиняется другим вещам или из–за имущества служит тем созданиям, над которыми должен был бы владычествовать, и противится Богу, которого должен был бы слушать. О, смертные! Хоть бы вы поняли, что один, и только один высший над нами Господь, Учитель наш и будущий Судья, который, имея власть, повелевает нами, повелевает не как рабами, но как детей призывает к послушанию, желая, чтобы мы, если будем слушаться, были свободны и ничем не связаны. По истине служить Христу значит царствовать. Ибо быть подданным Божьим — большая слава, чем быть монархом всего мира; а что будет, если сделаться другом и дитятей Божиим?

Господь Бог хочет иметь детей своих свободными, но не своевольными; поэтому особенными уставами он оградил их лучше и совершеннее, нежели в свете, где я не мог заметить ничего подобного. Я видел, что в свете везде много беспорядка, отчасти потому, что и не имеют никакого истинного порядка, отчасти потому, что, имея, не ценят его. Но эти христиане, живущие за завесой, и имеют прекрасный порядок, и соблюдают его. Поистине у них данные самим Богом правила, полные справедливости, которыми предписывается: 1) чтобы каждый, преданный Богу, Его только, единого Бога, имел и знал; 2) чтобы Ему служил в духе и правде, не приписывая Ему, однако, никакого зримого облика; 3) чтобы пользовался языком своим не к оскорблению, но к прославлению достойного имени Его; 4) чтобы праздничные дни, назначенные для службы Ему, не тратил ни на что другое, как на внутреннюю и внешнюю службу Ему; 5) чтобы пребывал в подчинении родителям и другим, назначенным от Бога; 6) чтобы не вредил жизни ближнего; 7) чтобы оберегал чистоту своего тела; 8) чтобы не присваивал себе чужого; 9) чтобы избегал лжи и вероломства; 10) и, наконец, чтобы сдерживал свою мысль и порывы своей воли в границах.

2. Сущность всего этого та, чтобы каждый любил Бога сильнее всего, что только можно поименовать, и ближнему доброжелательствовал так же искренне, как самому себе. Это из двух слов состоящее извлечение правил Божиих, как слышал я, очень хвалили, да и сам я нашел и испытал, что оно не только стоит всех бесчисленных законов, прав и учреждений светских, но в тысячу раз совершеннее их.

3. Кто истинно, от всего сердца любит Бога, тому не нужно указывать, когда, где и сколько раз он должен служить Богу, кланяться и почитать его, потому что уже само сердечное слияние это с Богом и готовность к послушанию — лучшая для него почесть и ведет человека к тому, чтобы он всегда и везде хвалил Бога и во всех поступках видел славу Его. Кто любит ближнего, как самого себя, тот не нуждается ни в каких обширных указаниях, где, когда и в чем должен он щадить ближнего, в чем не вредить ему, в чем воздавать ему должное; сама любовь, конечно, укажет и вполне докажет, как нужно относиться к ближнему. Признак злого человека — везде искать закона и на бумаге написанного правила, как поступать, тогда как перст Божий в сердце нашем указывает, что мы обязаны делать для ближнего то, чего и себе желаем. Но так как на эти внутренние свидетельства собственной совести свет не обращает внимания и соблюдает только внешние обряды, то отсюда и вытекает, что нет на свете настоящего порядка, а только подозрение, недоверие, недоразумение, злоба, препирательство, зависть, ненависть, воровство, убийство. Преданные Богу обращают внимание единственно на свою совесть; что она запрещает им, на то не идут, на что указывает, что должно делать, то делают, несмотря ни на корысть, ни на дружбу, ни на что бы то ни было.

4. Отсюда вытекает какая–то однородность и сходство всех их между собой, как будто все они были отлиты в одной форме, все одно и то же думают, одному и тому же верят, одного и того же желают и не желают, потому что научены они от одного и того же духа. И удивительно, что люди (это я с удовольствием здесь заметил), которые никогда не видали и не слыхали друг друга и, может быть, отдалены друг от друга на протяжение целого мира, одно и то же говорят, одно и то же видят, одно и то же чувствуют, как будто один у другого был перед глазами или как будто один сидел рядом с другим. Хотя разница в дарованиях их так же велика, как различны струны в музыкальном инструменте или как различен высокий и низкий звук флейты, тем не менее приятна в их согласии общая гармония. Это — доказательство христианского единства, предвкушение вечности, когда все будет исполнено единого Духа.

5. Из единомыслия вытекает единство чувства, так что с одним радующимся радуются все, а со скорбящим скорбят все. В свете заметил я презлое явление, которое не раз печалило меня: когда одному не везло, другие радовались тому; когда один заблуждался, другие смеялись; когда кто терпел убыток, другие в этом искали себе выгоды; ради выгоды, удовольствия, развлечения доводили ближнего своего до падения и убытка. Между христианами я нашел иное: каждый так же заботливо и усердно отстранял от ближнего несчастье, как и от самого себя, а если не мог отклонить, то скорбел не меньше, чем если бы это касалось лично его; да оно и касалось его, потому что все они были одно сердце и одна душа. Как в компасе железные стрелки, будучи натерты магнитом, поворачиваются к одной и той же стороне света, так и сердца христиан, проникнутые духом любви, обращаются в одну и ту же сторону; в счастье — к радости, в несчастье — к печали. И здесь я познал, что те, которые усердно занимаются своими делами, а ближних не замечают, суть ложные христиане; они упрямо отвращаются от тех, на кого легла Божья рука, и, ограждая лишь свое гнездо, оставляют других на ветре и дожде. Здесь иначе. Когда один страдал, другие не плясали; когда один голодал, другие не пировали; когда один стоял в бою, другие не спали — все делалось сообща, так что радостно было смотреть.

6. Относительно имущества я заметил, что все были большей частью бедняки, мало имеющие и не дорожащие тем, что свет называет имуществом. Тем не менее почти каждый всюду имел что–нибудь собственное, только он не скрывался с этим и не уединялся от других (как это случается в свете), но имел как будто для общего употребления, охотно и с готовностью пособляя и одалживая, когда кому было нужно. Все делились между собой имуществом своим, как будто столовались за одним столом с общей посудой, которой пользуются сообща с равным правом. Видя это, я устыдился, что у нас часто случается наоборот: одни свои дома, насколько могут, наполняют и переполняют посудой, платьем, провизией, золотом и серебром, другие же, будучи не менее слугами Божьими, едва имеют чем прикрыться и на что существовать. Я понял, что то не Божия воля, а принадлежность и обычай извращенного света, чтобы одни ходили разодетыми, в дорогих каменьях, другие — нагими, чтобы одни рыгали от пресыщения, другие зевали от голода, чтобы одни с трудом зарабатывали деньги, другие попусту растрачивали их, чтобы одни развлекали себя, а другие плакали. Вследствие этого появляется у одних гордость, пренебрежение к людям, у других — жестокость, а у третьих — зависть и другие пороки. Здесь нет ничего подобного: у всех все общее и одна душа.

7. Отсюда вытекает их общая семейственность, открытость и святое товарищество, так что все между собой, как бы ни были различны по дарованиям и призванию, считаются братьями. Ибо они говорят, что все мы произошли от одной крови: одной кровью искуплены и омыты, одного Отца дети, одним столом пользуемся, одного наследства на небесах ожидаем. Никто не имеет больше другого, кроме вещей случайных. Поэтому одни других предупреждали учтивостью и приветливостью и охотно служили друг другу и каждый пользовался своим местом для назидания других. Кто мог посоветовать — советовал, кто обладал знанием — учил, кто владел силой — защищал других, кто имел власть — держал все в порядке. Случилось ли кому заблуждаться в чем–нибудь, другие поправляли его, согрешил ли кто, наказывали его, и каждый охотно позволял делать ему наставления и наказывать, готовый все исправить по указанию и даже отдать тело свое, если бы ему доказано было, что оно уже ему не принадлежит.

1. Им не только не казалось горьким находиться в таком положении, но тут было их удовольствие, услада, тогда как в свете каждый ненавидит всякую тяготу, которой не в силах избежать. Поистине Бог, взяв у них каменные сердца, вложил им в тело телесные, гибкие и склонные к исполнению воли Божией. Хотя дьявол льстивыми внушениями, мир злыми примерами, тело — врожденной своей медлительностью к добру причиняют немало всяческих затруднений, они нисколько этим не смущаются, прогоняют дьявола стрельбой молитв; перед соблазнами мира, закрываясь щитом постоянства в намерениях, тело наказывая кнутом научения, принуждая его к послушанию, исполняют свое дело весело, и пребывающий в них дух Христов придает им силы, чтобы они не нуждались ни в хотении, ни в действительном достижении совершенства, какое возможно на земле. Здесь я убедился, что служить всем сердцем Богу не труд, но удовольствие; я понял, что те, которые оправдываются слишком, что они слабые люди, не понимают силы и необходимости нового рождения, а может быть, и не достигли его даже. Должны они поразмыслить о том. Не видел я, чтобы кто–нибудь из них ссылкой на потребности тела выслуживал себе прощение грехов или слабостью характера оправдывал злой поступок. Но если кто отдал все сердце Тому, Кто его сотворил, искупил и освятил, как храм, то за сердцем его уже другие члены свободно мало–помалу склоняются туда, куда хочет Бог. О христианин, кто бы ни был, освободись от оков тела; исследуй, испытай и познай, что преграды, которые мы мысленно рисуем себе, меньше, нежели могли бы противостоять твоей воле, если только она искренна.

2. При этом я видел, что не только поступать по воле Божией, но и претерпеть определенное Богом — возможно. Немало христиан, терпя от мира издевательства, оскорбления и преследования, плакали от радости и, поднимая к нему руки, хвалили Бога за то, что он сделал их достойными также претерпеть ради Имени его и не только верить в Распятого, но и самим быть также распятыми в честь Его. Другие, с которыми этого не случалось, завидовали им святой завистью, боясь без казни гнева Божия и без крестной смерти отлучения от Христа; поэтому они целовали первый попавшийся им на глаза и бич, и жезл Божий, и крест.

3. Все это происходит оттого, что они отдались Богу всей своей волей так, чтобы не делать ничего другого, не желать быть ничем, кроме как Бог хочет. Они уверены, что все, с чем бы они ни встретились, происходит от Бога, от Его промысла. И для таких людей не может случиться ничего неожиданного, потому что они считают благодеянием Божиим раны, темницы, муки и смерть. Живется ли им хорошо или дурно, им все равно, разве только первое считается более сомнительным, второе — более надежным; они наслаждаются своими неудобствами, ранами и язвами и гордятся ими. Одним словом, они так укреплены в Боге, что если не страдают, им кажется, что они бездействуют и теряют время. Но сдерживай свою руку против них, кто может! Ибо с чем большим желанием подставляют они спину, тем страшнее бить их; чем более они похожи на сумасшедших, тем опаснее смеяться над ними. Они поистине принадлежат не себе, а Богу; что причиняется им, все то Бог принимает себе.

1. Свет полон заботливых Марф, которые носятся, спешат, запыхавшись, сбегаются со всех сторон, но никогда не имеют достатка. Внутренние христиане имеют другой характер. Довольный спокойствием и своей долей, каждый сидит у ног Господа своего. За лучшее богатство считает он находящуюся при нем благодать Божию, единственно которой он тешится. Внешние вещи, которые мир называет имуществом, они считают скорее обязательством, чем выгодой, которой пользуются только ради потребностей жизни; говорю — ради потребностей, потому что сколько бы ни уделил им Господь Бог, мало ли, много ли, — каждый считает себя имеющим довольно; веруют, конечно, всецело и полагаются они на то, что они под Божьим попечением, и потому считают неприличным желать себе чего–то большего, кроме Божьего.

2. Странную вещь я видел здесь; одни имели вдоволь имущества, серебра, золота, корон, скипетров (ибо и таких Господь Бог имеет между своими), другие почти ничего, кроме обнаженного наполовину и иссохшего от голода и жажды тела; но первые говорили, что они ничего не имеют, вторые — что имеют все; притом и те и другие были одинаково добрых помыслов. Тут я понял, что в действительности богат и ни в чем не нуждается тот, кто умеет остановиться на том, что имеет; кому много ли денег, мало ли, совсем ли нет их, большой ли, малый ли домик или нет его, роскошная ли, бедная ли одежда или никакой, много ли, мало ли приятелей или ни одного, высокое ли, низкое ли место или никакого, должность ли, честь ли, — словом, быть ли чем–нибудь или ничем, все это для него одно и то же; он верит, что все хорошо и даже лучше, чем он сам понимает, если Бог хочет, ведет и сажает его, чтобы так, а не иначе он шел, стоял, сидел.

3. О благословенное и желанное изобилие! Как счастливы те, кто так богат! Хотя некоторые из них в глазах света были жалкими и мизерными, на самом деле они в тысячу раз лучше обеспечены, чем другие богачи мира, даже со стороны обыденных вещей. Первые сами себе попечители и со своим имуществом подвержены тысяче случайностей: огонь, вода, ржа, воры лишают их этого; последние же имеют охраной Бога, всегда имеют у него живой склад для своих нужд; он ежедневно кормит их из своей житницы, одевает из своих сундуков и выдает из казны своей на расход. Он делает все это если не в полном избытке, то всегда по мере нужды, если не по их разуму, то по своему провидению, на которое они полагаются в тысячу раз охотнее, чем на свой разум.

1. Хотя в мире ничто не кажется таким беззащитным и подверженным разным опасностям, как собрание благочестивых, на которых скаредно смотрят и дьявол, и мир, которых колотят и бьют, но я видел их хорошо охраненными, ибо и самая община их явно была окружена огненной стеной, которая, как я заметил, подходя к ней, двигается; она была не что иное, как много тысяч круживших вокруг ангелов, из–за которых никакому неприятелю нельзя было даже подойти. Кроме того, каждый имел Богом приставленного и назначенного ангела хранителя, который наблюдал за ним, оборонял и защищал его перед опасностями, западнями, ямами, засадами, ловушками и всевозможными напастями. Они поистине (это я видел и в этом убедился) любят людей как своих братьев, видя их за обязанностями, для которых они созданы Богом; людям они любят служить, стерегут их перед лицом дьявола, злыми людьми и несчастными случайностями, нося их, где это нужно, на руках, оберегают от вреда. Тут я понял, сколь многое зависит от благочестия, потому что эти прекрасные и чистые духи держатся только там, где чувствуют запах нравственности, а смрад грехов и нечистоты отгоняет их.

2. Видел я также (чего не следует таить) и другую пользу того святого невидимого товарищества, а именно: что они не только охранители, но и учителя для избранных, которым дают часто тайные извещения о тех или других вещах и учат глубоким скрытым таинствам Божиим. Так как они всегда глядят на лик всеведущего Бога, то для них ничего не может быть скрытым из всех вещей, которых может желать благочестивый человек; что сами они знают и что относится к нуждам избранных людей, они объявляют им с Божьего позволения. Вследствие этого сердце благочестивых часто чувствует то, что происходит в другом месте, находится в грустном настроении духа в несчастных случаях, а в утешительных случаях — в веселом. Отсюда происходит то, что посредством снов, или других видений, или тайных внушений у них рисуется в воображении то или другое событие прошлого или будущего. Отсюда и другие увеличения в нас даров Божиих — быстрое, плодотворное мышление, разные удивительные открытия, которыми человек превосходит себя самого, сам не зная, откуда это к нему идет. О благословенная школа сынов Божиих! Это и приводит часто в ужас всю светскую мудрость, когда видят, как простой какой–нибудь человек рассказывает о дивных таинствах, предсказывает будущие перемены мира и церкви так, как будто бы на них глядел, называет по имени еще не родившихся на свет королей и государей мира и предопределяет и объявляет другие события, до которых нельзя было додуматься ни каким бы то ни было исследованием звезд, ни человеческим остроумием. Все эти вещи таковы, что мы не можем за них достойно отблагодарить Бога, своего хранителя, и достойно любить своих учителей. Но вернемся к безопасности благочестивых.

3. Я видел, что каждый из них огражден был не только ангельской охраной, но и славным присутствием Божиим, так что от них был страх тем, которые вопреки воле Божией хотели дотронуться до них. На некоторых я видел чудеса: их бросали в воду, в огонь, львам и диким зверям на съедение, тем не менее ни одна рана не причиняла им никакого вреда. На некоторых постыдно нападала людская ярость, толпа тиранов и палачей со множеством других гонителей обступала их, так что иногда могущественные короли и целые королевства до изнеможения напрягали свои силы, желая извести их, но им это было нипочем: стояли или ходили, глядя весело на свое призвание. Для меня тогда стало ясно, что значит иметь Бога щитом своим. Когда Бог поручает слугам своим совершение известных дел и они мужественно выполняют их, тогда Он, пребывая в них и вокруг них, бережет их, как зеницу ока, дабы они могли пасть не раньше, как по выполнении того, для чего они были посланы в мир.

4. Это они сознают и весело полагаются на эту Божью охрану. Слышал я, что некоторые из них хвалятся, что не боятся самой смерти, хотя бы тысячи тысяч восстали на них, хотя бы бушевал весь смерч, хотя бы земля низверглась в середину моря, хотя бы этот свет наполнился дьяволами и т. д. О счастливейшая, неслыханная в свете обеспеченность, когда человек, так закрытый и охраняемый десницей Божьей, изъят из–под власти всех других вещей! Так поймем же все, искренние служители Христа, что имеем бдительнейшего стража, хранителя и защитника, самого всемогущего Бога, — и благо будет нам.

1. Тогда как в свете я заметил везде, во всех сословиях, много шатания, печали, забот, ужасов, страхов, здесь у всех, преданных Богу, я нашел много спокойствия и твердости духа. Бога они не пугаются, хорошо зная Его ласковое к ним сердце; в себе не находят ничего такого, что их печалило бы, так как не имеют недостатка ни в чем добром, как уже сказано; а от вещей, стоящих вокруг них, не испытывают неудобств, так как не обращают на них внимания.

2. Правда, что злой мир не дает им покоя и, как может, делает наперекор, выставляет на смех, дергает, рвет, бросает в них, плюет, сбивает с ног; вообще делает все, что только можно придумать худшего, как я тому много видел примеров. Но я познал, что это делается по попущению всевышнего Господа, и те, которые хотят здесь хорошо жить, должны носить колпак и бубенцы, ведь в свете есть обычай считать простым безумием то, что у Бога считается мудростью. Многие с благороднейшими дарованиями Божиими подвергались пренебрежению и насмешкам, и часто даже от своих родных; я говорю, что это случается, однако я же видел, что они ничего этого не боятся, но находят наслаждение в том, что мир, как бы от зловония, зажимает перед ними нос, как бы из гадливости отвращает от них глаза, пренебрегает ими, как сумасшедшими, казнит, как злодеев, ибо они избрали своим девизом, по которому узнают друг друга, что они Христовы, — «не нравиться миру», и тот, кто не умеет весело переносить несправедливостей, по их словам, не имеет вполне духа Христова; этим подкрепляли одни других. Говорили тоже, что, если свет своим родным точно так же не прощает, своих родных терзает, обманывает, грабит, мучит, так пусть и нам то же делает. Если мы не можем быть свободными от этих мучений, то хотим переносить их здесь, где бы мы могли быть вознаграждены щедрой добротой Божией за причиненный нам миром вред; таким образом смех его, ненависть, несправедливости и обиды превратятся в пользу.

3. Что мир называет счастьем и несчастьем, богатством и бедностью, честностью и бесчестием, эти истинные христиане не знают, мало того, о таком подразделении имен и слышать не хотят, говоря, что все хорошо, счастливо и полезно, что все приходит от рук Божиих. Поэтому они ничем не печалятся, ни в чем не колеблются и не увертываются ни от чего: прикажешь ли ему господствовать или служить, повелевать или повиноваться, учить других или самому учиться, иметь изобилие всего или терпеть нужду — ему все благо, с одинаковым лицом пойдет он всюду, заботясь только о том, чтобы нравиться Господу Богу. Они говорят, что мир не столь грозен, чтобы его бояться, и не так дорог, чтобы нельзя было его забыть. Поэтому они не печалятся ни желанием чего–либо, ни лишением. Ударили его в правую щеку, он спокойно подставляет и другую; хочет ли кто с ним столковаться о верхней одежде, он оставляет ему и рубашку, полагаясь во всем на Бога, свидетеля и судью, и будучи уверен, что эти дела в свое время дождутся нового и справедливого рассмотрения.

4. Греховной суете света Божий человек не дает себя вывести из спокойствия ума. Многие вещи ему совсем не нравятся, но он из–за этого не упрекает себя, не мучится. Пусть ждет позади то, что не хочет идти прямо; пусть падает, что не хочет стоять, пусть гибнет то, что не хочет или не может существовать. Почему бы христианин, который имеет совесть в порядке и в сердце милость Божию, мучился бы из–за них? Если люди не хотят приспособляться к нашим обычаям, то мы приспосабливаемся к их обычаям, насколько позволяет совесть. Мир идет от худого к худшему, это правда, но разве мы поправим его своей печалью?

5. Ссорятся ли, тягаются ли сильные мира из–за короны или скипетра, из–за которых возникают кровопролитие и гибель государств и земель, просвещенный христианин об этом не сокрушается, так рассуждая, что или мало, или даже совсем не имеет значения обладание миром. Как мир, если бы сам сатана держал скипетр его, не сгубит церковь, так, с другой стороны, если бы и ангел сидел с короной над ним, все равно мир не перестанет быть миром, а те, которые хотят быть истинно благочестивыми, должны всегда иметь крест и страдание. Поэтому для них безразлично, кто сидит на троне мира; разве что если благочестивый сидит на троне, то к толпе благочестивых примешивается много льстецов и ханжей, и этой примесью охлаждается благочестие первых, тогда как во время открытого преследования они поистине благочестивы и с полным усердием служат Богу. Особенно если принять во внимание, что многие в таких случаях прикрываются маской общественного добра, религии, честности, свободы, тогда как если бы взглянуть, каковы они на самом деле, то оказалось бы, что не для Христа, а для себя они ищут королевства, свободы и славы. Потому человек–христианин оставляет все это идти, как оно идет или может идти, в сердце своем будучи доволен и Богом и милостью его.

6. Преследования, осаждающие церковь, не беспокоят просветленной души. Знает она наверное, что под конец ожидает ее триумф, который не может быть без победы, как ни победа — без боя, ни бой — без неприятелей и трудного с ними сражения. Они храбро переносят все, что случается с ними или с другими, будучи уверены, что есть Божия победа, что Бог, как наметит, туда и поведет дело, хотя бы ему становились на пути скалы, горы, пустыни, моря, пропасти: под конец все должно уступить. Знают также, что неприятель этим возмущением против Бога должен только содействовать увеличению славы Божией. И если бы это дело, начатое ради славы Божией, не имело никакого отпора, то враги думали бы, что оно начато людьми и преисполнено человеческой силой; а так, чем яростнее свет со своими дьяволами произведет сопротивление, тем яснее выделяется могущество Божие.

7. Наконец, хотя бы и пришлись такие случаи, как я видел тому пример, которые бы причиняли христианину печаль в сердце, все же печаль эта не может долго продолжаться, быстро расплывается, как тучка под солнцем. А происходит это благодаря двум средствам. Первое — воспоминание о радостной вечности, которая стоит за здешними бесчинствами и которая ожидает их; ведь то, что происходит в мире, временно; появившись, оно уходит, теряется, исчезает, а потому, как не следует ничего в нем желать, так не следует ни из–за чего печалиться, потому что все минутная тень. Второе — они иногда имеют дома гостя, высказав которому всю тоску, как бы она ни была велика, могут отогнать ее от себя. Это Бог, их утешитель, к которому они льнут в сердце своем, высказывая открыто и по–родственному, что их мучит; такова смелая уверенность их, что с каждым почти делом они бегут к Господу Богу, каждую свою ошибку, каждую неудачу, каждый недостаток, каждую слабость, каждую боль, каждое желание принося к отеческим стопам Его, везде и во всем Ему доверяясь. А так как это сыновнее, ласковое к себе доверие Бог может только одобрять, то Он и не может не уделить им своей радости, не придать силы к перенесению страданий. Поэтому тем более при возобновлении и увеличении страданий увеличивается в сердце их покой Божий, который превышает всякий разум.

1. Даже не только покой пребывает в них, а постоянная радость и ликование, которые разливаются в сердцах от присутствия и очевидности любви Божией. Ибо где Бог, там небо; где небо — там вечная радость; где вечная радость, там человек не знает, чего больше желать. Шутка, смех, всевозможная радость мира есть тень по сравнению с этой радостью; не знаю только, какими словами ее высказать или на нее намекнуть. Видел я, видел и познал, что иметь в себе Бога со всеми Его небесными сокровищами есть нечто более славное в сравнении со славой всего света, великолепием его и блеском, нечто более радостное, чем весь свет может понять или объять.

2. Как должно быть сладко человеку, который чувствует в себе такой свет Божий, такое благородное согласие с Духом Божиим, такое освобождение от мира с его рабством, такое истинное и изобильное попечение о себе, такое от неприятелей и случайностей обеспечение, такое, наконец, отовсюду спокойствие! Это та сладость, которой свет не понимает, та сладость, за которой, отведав ее, всякий пойдет, оставив все; это та сладость, от которой не может отвлечь никакая другая сладость, отлучить никакая горечь, переманить никакое удовольствие, отклонить никакая казнь, даже смерть.

3. Тут я понял, что это значит, что многих из святых Божиих по временам побуждает так охотно бросать почести, дружбу людскую, имение свое; они готовы бы отдать даже целый мир, если бы он им принадлежал. Другие тоже с удовольствием отдавали тело свое в заточение, под кнут, на смерть, будучи готовы подвергнуться и тысяче смертей, если бы свет мог повторить их, припевая себе в воде, в огне, под мечом: «О Господи Иисусе, как Ты сладок сердцам, Тебя исповедующим! Благословен тот, кто понимает эту радость!».

1. До сих пор я рассказывал об общих всем христианам чертах. Увидя потом между ними так же, как и в свете, различие призваний, я захотел посмотреть, кто как соблюдает свое место. Опять нашел я такой благородный во всем порядок, что мне даже стало приятно, но всего обстоятельно я уже не стану перечислять, коснусь вкратце только кое–чего.

2. Я видел, что супружество их не многим разнится от девства, потому что у них как в желаниях, так и в заботах есть мера. Вместо стальных оков, о которых прежде упоминал я, здесь я видел золотое кольцо, вместо старания оторваться друг от друга — радостное соединение тела и сердец. Если и замечалась трудность в соблюдении их устава, то это вознаграждалось расширением в них Царства Божия.

3. Кому выпадало на долю возвыситься над другими и называться господином, тот относился к доверенным ему подданным так, как это в обычае у родителей по отношению к детям: с любовью и заботой; любо было смотреть на это. И многие, складывая руки, возносили молитвы к Богу за такого господина. С другой стороны, кто был под властью другого, старался не только на словах, но и на деле быть подданным, почитая Бога тем, что проявлял всевозможную вежливость и внимание и на деле, и в мыслях к тому, кого Бог поставил над ним, какого бы он ни был нрава.

4. Продолжая ходить между ними, я увидел немало людей ученых, которые, в противоположность обычаям света, насколько превосходили других знанием, настолько и смирением; и были они сама мягкость и ласковость. С одним из них, о котором было мнение, что нет ничего во всех человеческих знаниях, что было бы сокрыто для него, мне пришлось разговаривать, но держал он себя, как самый простой человек, вздыхая над своей глупостью и незнанием. Знание языков у них в малой цене, если к этому не присоединяется знание мудрости. Ибо языки будто бы не дают мудрости, а только служат для того, чтобы можно было разговаривать с другими жителями земли, с живыми или мертвыми, а потому не тот ученый, кто может говорить на многих языках, а тот, кто умеет говорить полезные вещи[77]. Полезные же вещи они называют делами Божиими, познанию которых несколько помогают науки и искусства, но истинный кладезь всех познаний — Священное писание, а учитель — Дух святой, цель же всего — Христос. Поэтому все они со своей наукой направлялись ко Христу как к средоточию всего; если видели что–либо помехой для движения ко Христу, то отвергали это, хотя бы оно было верхом остроумия. По обстоятельствам смотря, они читают разнообразные светские книги, но усиленно ценят только избраннейшие, везде стараясь, чтобы светские речи и считались светскими. Они сами тоже пишут книги, но не для распространения своего имени, а в надежде, что будут в состоянии поделиться с ближним чем–нибудь полезным, чем–нибудь помочь для общего блага, защитить от зла.

5. Священников и проповедников я видел здесь определенное число, по мере надобности церкви, всех в простеньком одеянии, с кроткими и любезными манерами как между собой, так и по отношению к другим. Время они проводили больше с Богом, чем с людьми, в молитве, чтении и размышлении; оставшееся время они употребляли на учение других в общем собрании или частным образом. Слушатели уверяли меня, да я и сам испытал, что проповедь их никогда не слушается без внутреннего движения сердца и совести, потому что из их уст льется чарующее могущество Божьего красноречия. Я видел и радостные и скорбные слезы слушателей, когда говорилось о милосердии Божием или о людской неблагодарности; так это делается у них серьезно, с оживлением и искренностью. Они считали бы постыдным для себя учить чему–то другому, причем чего не показали бы прежде всего на себе, так что когда и молчат они, есть чему поучиться у них. Подошел я к одному из них, желая с ним побеседовать. Это был человек с почтительной сединой; в лице его просвечивало что–то божественное. Когда он со мной говорил, то речь его была полна какой–то приветливой строгости, и по всему заметно было, что он Божий посланник: так он ни в чем не напоминал мира. Когда я, по нашим обычаям, хотел его почтить титулом, он не позволил, назвав это светскими пустяками; ему довольно титула и чести, если я назову его слугой Божиим, а если мне нравится — отцом своим. Когда он давал мне благословение, то не знаю, какую–то негу и в сердце возникающую радость чувствовал я; и я поистине понял, что настоящая теология — нечто более могущественное и трогательное, чем вообще принято думать. Я покраснел даже, вспомнив напыщенность некоторых наших священников, гордость, жадность, взаимные распри, недоброжелательство и ненависть, пьянство и вообще плотскость; слова их так далеки от поступков, что кажется, будто ради шутки говорят они о добродетелях и христианской жизни. По правде сказать, мне нравились эти мужи ревностного духа, кроткого тела, любители небесных вещей, не замечающие земных, бдительные над стадом, позабывшие о себе, трезвые в вине, упоенные духом, простые на словах, богатые в делах; каждый из них старался быть первым в работе, последним в хвастовстве; одним словом, поступками, словами и всеми помыслами они старались к усовершенствованию и очищению душ своих собратьев.

1. Походив вдоволь среди этих христиан и насмотревшись на их действия, я заметил, наконец, что и между ними прогуливалась смерть, однако не такая мерзкая по внешности: не нагая, неприятная, но великолепно окутанная пеленами Христа, которые Он оставил в гробу. Смерть, подходя то к одному, то к другому, говорила, что настало время отойти со света. Ах, какая была радость и ликование для того, кто получил эту новость! Только для того, чтобы поскорее это было, они подвергались разным болям, мечу, огню, клещам. И каждый тихо, спокойно, радостно засыпал.

2. Наблюдая, что с ними будет дальше, я увидел, что ангелы по поручению Божьему облюбовали для каждого место, где бы тело его могло иметь себе покой и отдых; когда его клали туда друзья, или враги, или сами ангелы, гроб охранялся, чтобы тела святых содержались в покое от сатаны и чтобы даже малейшая пылинка с них не исчезла. Затем другие ангелы, вынув душу, несли ее наверх среди дивного ликования; проникнув туда за ними взором веры (поправив очки), увидел я невыразимую славу.

1. На высоте сидел на троне своем Господь народов; около Него был блеск от конца небес и до конца их, под ногами Его был как будто кристалл, смарагд и сапфир, а трон Его был из ясписа и вокруг Его головы — прекрасная радуга. Тысячи тысяч и бесчисленное множество тысяч ангелов стояли возле Него, воспевая: «Свят, свят, свят Господь Саваоф, полны небо и земля славы Его».

2. Тут же были двадцать четыре старца, которые, падая перед троном Его и возлагая венцы свои к ногам Того, Кто жив во веки веков, громко восклицали: «Достоин, Господи, принять славу, честь и могущество, потому что создал все, и по Твоей воле все живет и сотворено».

3. Видел я также перед троном огромную толпу, которой никто не мог бы перечесть, из всех народов и поколений; толпа эта все росла и росла по мере того, как ангелы приносили умерших в мире Божиих святых, и шум увеличивался. И пели они: «Аминь, благословение, слава, мудрость, благодарение, честь, могущество и сила Богу нашему во веки веков, аминь». Вообше я видел блеск, свет, сияние, славу невыразимую, слышал звук и шум неизреченный, радостнее и чудеснее, чем могут постичь наши очи, уши и сердце.

4. И испугавшись, от страха перед этими небесными, славными вещами я и сам упал перед троном величия, стыдясь за свою греховность, стыдясь за то, что я человек с оскверненными устами, и воскликнул: «Господь, Господь, Господь, Бог сильный, добрый и милостивый, долготерпеливый и богатый в милосердии и правде, делающий тысячи милосердных дел, отпусти несправедливость, преступление и грех. Господи, ради Иисуса Христа, смилуйся и надо мной грешным».

1. Когда я договорил это, раздался голос с середины трона, и спаситель мой, Господь Иисус, обратился ко мне со следующими утешительными словами: «Не бойся, милый мой, я, твой искупитель, с тобой; я утешитель твой, не бойся. Неправда твоя ныне отнята от тебя, и грех твой прощен. Радуйся и ликуй, ибо имя твое написано между сими; когда будешь служить мне верно, будешь, как один из сих. Все, что ты видел, употреби к возрастанию страха моего, и увидишь в свое время вещи большие, чем эти. Оставайся в том только, к чему я призвал тебя, и ступай той дорогой, которую я указал тебе к славе сей. Будь в мире, покуда я оставляю тебя там, путешественником, чужим, пришельцем и гостем, у меня же — домочадцем моим; право обитателя небес дается тебе. Поэтому знай, что имеешь обиталище здесь, и мыслью вознесись — ко мне, к ближним своим как можно выше, но сам смирясь как можно ниже; покуда ты там, обращайся среди земных вещей, но в небесных находи себе отраду. Будь послушен мне, упорствуй и противься миру и телу; охраняй внутри себя уделенную мной мудрость, вне себя — порученную мной простоту; имей говорящее сердце, тихий язык; к несчастьям ближних будь чувствителен, привыкни сносить неправую обиду; душой служи мне одному, телом — кому можешь или должен. Что под руку тебе, исполняй, что возложу на тебя, неси; на свет не обращай внимания, возносись мыслью всегда ко мне; в свете будь телом, во мне — сердцем. Если будешь так исполнять, блажен будешь и благо тебе будет. Иди, милый мой, и до самой кончины своей оставайся с жребием, выпавшим на долю твою, с радостью пользуйся утешением, к которому я тебя привел».

В это время видение исчезло, и я, упав на колени, поднял глаза наверх и возблагодарил, как сумел, своего милостивца такими словами: «Благословен, Господь мой, достойный вечной славы и хвалы, и благословенно славное и преславное имя Твое во веки веков. Да восхвалят Тебя ангелы Твои, все святые Твои возвестят хвалу Твою. Велик Ты в силе, и мудрость Твоя непостижима, и милосердие Твое над всеми делами Твоими. Буду восхвалять Тебя, Господи, доколе жив, и воспевать святое имя Твое, доколе станет меня, ибо Ты развеселил меня милосердием своим и наполнил ликованием уста мои, выхватив меня из бурных потоков, вынув меня из глубокой пучины и поставив ноги мои на твердую и безопасную почву. Далеко я был от тебя, Боже, вечная радость моя, но Ты, смилостивившись, приблизился ко мне; грешил я, но Ты образумил меня; блуждал я, не зная куда идти, но Ты навел меня на правый путь; ушел я было от Тебя и потерял и Тебя и себя, но Ты, явившись, вернул меня к Тебе и Тебя ко мне. Пришел я было почти к горечи ада, но Ты, дотронувшись до меня, привел меня к сладостям небесным. Поэтому хвали, душа моя, Господа, и вся внутренняя моя — имя святое Его. Готово сердце мое, Боже, готово сердце мое, буду петь и плясать во имя Твое. Ибо Ты высший над всеми высотами, глубочайший над всеми глубинами, дивный, славный и полный милосердия. Горе душам бессмысленным, которые, отойдя от Тебя, думают найти себе покой; кроме Тебя, его не имеют ни небо, ни земля, ни бездна, потому что только в Тебе самом вечное успокоение. Небо и земля от Тебя, и добры, и прекрасны, и желанны они потому, что Твои; но они не так добры, не так прекрасны, не так желанны, как Ты, создатель их, поэтому они и не могут наполнить и насытить души, ищущие покоя. Ты, Господь, полнота полнот; сердце наше неспокойно, доколе не установится в Тебе. Поздно я возлюбил Тебя, о краса вечная! Потому что поздно познал Тебя. Познал я Тебя тогда, когда Ты, о небесное светило, засветилось мне. Пусть умолчит о хвалах Твоих тот, кто не познал милостей Твоих, вы же, внутренности мои, исповедуйтесь Господу. О, кто даст мне то, чтобы сердце мое пересыщено было Тобой, благоуханием вечным, чтобы я все забыл! Разве Ты не Бог мой? Не скрывайся же от сердца моего, краса наипрекраснейшая. Если здешние земные вещи затемнят Тебя от меня, тогда я умру, чтобы смотреть на Тебя и, находясь с Тобой, больше не потерять Тебя. Удержи меня, Господи, уведи меня, унеси меня, чтобы я не заблудился и не отпал от Тебя. Сделай, чтобы я любил Тебя вечной любовью и рядом с Тобой не любил никаких вещей, кроме как для Тебя и в Тебе только; о радость бесконечная! Но что же еще могу я сказать, Господь мой? Вот я Твой, Твой собственный, Твой вечно. Отказываюсь и от неба, и от земли, чтобы только иметь Тебя; не отказывайся только Ты от меня; неизменно, во веки веков, довольно мне одного Тебя. Душа и тело мое ликуют о Тебе, Боге живом; ах, скоро ли найду возможность появиться перед лицом Твоим? Если хочешь, Господи Боже мой, возьми меня, вот я, стою наготове, призови меня, когда хочешь, куда хочешь, как хочешь. Пойду, куда велишь, и буду делать, что прикажешь. Дух твой благий да наставит меня и ведет среди сетей света на землю праву, милосердием Твоим сопутствуй мне на путях моих и проведи через эту, увы, полную тревоги темноту мира к Твоему вечному свету. Аминь и аминь! Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение».

Роду человеческому, и прежде всего ученым, верующим и власть имущим Европы

Разве нет больше мудрости в Фемане? Разве не стало совета у разумных? Оскудела мудрость их?

(Иер 49, 7)

Без совета предприятия расстроятся, а при многих советниках они утвердятся.

(Притч 15, 22)

Выслушайте, мудрые, речь мою, и приклоните ко мне ухо, рассудительные! Установим между собою рассуждение и распознаем, что хорошо.

(Иов 34, 2, 4)

Светочи Европы, ученые, благочестивые, высокие мужи, приветствую вас!

1. В афинском Ареопаге было правило: «Без предисловий и страстей». Высокие мужи, вы для меня — великие Афины, вы — славный Ареопаг! Но правила этого я не послушаюсь. Во–первых, предлагаемое вам дело важней любого, когда–либо стоявшего перед Ареопагом; грех был бы не предупредить об этом. Во–вторых, я вижу вас погруженными в такое множество занятий, что без какого–либо исключительного повода слушать меня вы не будете, а если не будете, то и говорить о столь важных вещах не подобает. Чувствую, в–третьих, уже сейчас, впервые выступая перед вами, что должен заранее отразить любую предвзятость по отношению ко мне и к моему делу не просто щитом, но каменной стеной; ею, с вашего позволения, я и огражусь.

2. Вы видите, к чему мы приступаем!Будем совещаться об исправлении дел человеческих вселенским образом(catholice)[169], то есть с такой всеобщностью и с такой ответственностью, как еще не делалось от начала мира. По существу дела, стало быть, здесь нет ничего нового; по способу подхода к делу — небывалая новизна. Конечно, с тех самых пор, как в мире начался упадок, человеческими умами еще ни разу не овладевала такая косность, чтобы они перестали видеть и оплакивать свои беды, стремиться к каким–то добрым переменам; да в любом веке, народе, состоянии разумнейшие из людей уже и потрудились в меру своих сил. Но вплоть до сего дня никогда еще не замышлялось исправлениевсехпороковвсеми сообща —к чему вас и побуждаю, возможность чего на благо всему миру и доказываю.

3. Что до первого[170], тосвидетельством здесь мудрые мысли, речи, деяния, в большом числе донесенные до нас письменностью, начиная от глубокой древности, и в еще большем числе возникающие день ото дня.Все эти труды можно считать похвальными, если судить по намерениям; и добрыми и дурными, если судить по средствам исполнения; пока еще мало отвечающими поставленным целям, если судить по результатам. Ибо мировое нестроение продолжается, и для всей совокупности человеческого рода дело не тронулось с места, хотя Божией милостью много что заметно улучшается день ото дня в разных местах, затем, правда, снова скатываясь в хаос.

4. Что же мешает попытаться сообща каким–то более действенным образом исправить все множество разнообразных, нелепых и гибельных извращений, мало–помалу совершенно избавив от них человеческий род? Что мешает и нам тоже после других, как другим после нас, приложить свои усилия? Задача заведомо такова, что предпочтительней тысячу раз дерзнуть и потерпеть неудачу, чем тысячу раз воздержаться от попыток, — особенно если Богом будет указан какой–то новый, еще нехоженый путь. А именно таков, как станет ясно, предлагаемый нами. В самом деле, он поистине универсален и направлен на высшие в этой областицеличеловеческих — да, скажу больше, и Божиих — стремлений; он открывает или, открыв с Божией помощью, показывает исредства,способные прямо, надежно и безошибочно привести нас к целям; он, наконец, предлагает настолько простыеспособыприменения этих средств, что остается единственно лишь захотеть и, призвав на помощь Бога, приняться за веками ждавшее наших рук дело.

5. Подробно развертывая перед всеми этот путь в нижеследующем труде, мы рассматриваем по порядку семь предметов.

6. Сначаламы определяем, что надо понимать под человеческими делами:а именнообращение людей с вещами,над которыми полная власть,с другими людьми,с которыми разумное общение,и с Богом,под которым вечное послушание, исполнение Его воли и приуготовление к вечному с Ним соединению завещаны сотворенному по образу Творца человеку, — словом,познание, государственное устроение[171]ивера.Показ того, какими все три области должны были бы быть в свете своей идеи и сообразно божественному намерению, и обнаружение, что все в них не так, все в расстройстве и упадке, служит пробуждению в нас сознания беды и стремления к лучшему, если такое хоть как–то возможно. Эта первая часть называетсяПАНЕГЕРСИЕЙ,то естьвсеобщим пробуждением[172].

7. Потоммы исследуем способы осуществления и показываем, что действенно рассеять сумерки человеческих неурядиц способно только одно, зато несомненное и могущее средство —повсеместное распространениесвета разума.Эта часть получит у нас наименованиеПАНАВГИИ,то естьпути всеобщего просвещения.

8. Дальше мы изыскиваем способ,каким можно было бы охватить в свете разума совокупность миранекими вехами, чтобы умственному взору предсталасвязная, нигде не прерывающаяся цепь вещей,позволяющая единым взором обозреть все, что где бы то ни было существует, увидев все в той последовательности и таким именно образом, как оно существует. И это будет у насПАНТАКСИЯ, всеобщее упорядочение мира,что раньше обозначалось именемПАНСОФИИ[173].

9. В четвертой части мы ищемспособ ввести в пределы того же света человеческие умы,чтобы не было человека, который не смог бы после обучения постичь мироздание и все мыслимое под небом. Назовем этоПАНПЕДИЕЙ, всеобщей культурой ума.

10. В–пятых,мы отыскиваем приемы распространения этого света, чтобы он мог неостановимо просвещать все племена, народы и языки всего мира.Поскольку это возможно только через посредство языка, назовем эту часть нашего СоветаПАНГЛОТТИЕЙ,то естьуниверсальной культурой языка.

11. В–шестых, мы показываем,как на основе всего сказанного можно было бы уже исправлять состояние знания, веры и общественного устройства,по воле Божией вводя во вселенной век просвещения, веры и мира. Мы означиваем это именемПАНОРТОСИИ,то естьвсеобщего преобразования.

12. Наконец, наглядно показав не только возможность всего названного, но и несомненно проявившуюся в открытии стольких путей Божию благорасположенность,мы обращаемся к вам, ученые, верующие и властители, а потом и ко всем христианам на свете с увещеванием всерьез приступить ко всем этим столь желанным и желательным трудам.

13. Таков предмет нашего труда. Когда я начинаю его таким путем развертывать, на ум не без основания приходят слова Макробия:Вергилий говорил вначале о себе и о предпринятом им труде, что взялся за столь великое дело, что кажется себе затеявшим его исключительно по нерасчетливости[174].Если перед нами нечто подобное (а на самом деле нечто даже намного более громадное), то да сжалится над нами Бог и Сам исполнит Своей целью то, что свыше наших сил! А предприятие наше поистине свыше наших сил; только величие награды в случае успеха нашего Совета гонит прочь всякое представление о трудности, не то что невозможности, дела.Любовь трудов не чует.Если мы любим Бога, любим ближних, любим свои души, примемся за труд в высшей степени полезный.Если можешь верить,сказал Христос, испытывая веру человеческую,все возможно верующему;тот же ответил со слезами:Верую, Господи; помоги моему неверию(Мк 9, 23–24). О Господи, от Тебя не скрыта ни шаткость нашей веры, ни немощь сил наших для столь великого дела! Однако не скрыто и от нас, что может при нашей немощи Твоя сила. Так помоги иссякающей нашей вере! помоги слабосильным! чтобы дело совершили не мы, а Твое милосердие, и чтобы через немощных Твоих исполнителей исполнено было то, что предначертала для исполнения здесь на земле Твоя рука!

14. Но прежде чем начать изложение соображений, пожеланий, находок, какие послал нам Бог, сперва, обращаясь к вам, светочи христианского мира,мудрые, благочестивые мужилюбого вероисповедания и народа, во весь голос взываю, молю и заклинаювсех вас благосклонно прислушаться к нашим словам, ради Бога и всего, что вам дорого и свято,вот по каким причинам.

15.Во–первых,поскольку дело тут идет о всеобщем благе и всего лучше браться за него по всеобщему согласию, я без всякой самонадеянности жажду убедить вас и равным образом выслушать вас всех. Все, что мы намереваемся предложить, вплоть до последних мелочей, касается каждого из вас не меньше, чем меня, как и любого из смертных.Как же можно желать исполнения этого без вас или втайне от вас? Пусть всенародное совершается всенародно; пусть все делают или хотя бы знают то, что касается всех.Право самим вести свои дела — не только привилегия и основание общественной свободы какого–то одного племени: таково богоданное право всего человеческого рода. Пока мы на каждом шагу нарушаем его, совещаясь, принимая решения и действуя за других без их участия, не будет конца подозрительности, жалобам, распрям, насилию, противоборству и взаимному разорению. Так покажем же первыми пример, перестанем скрывать друг от друга замыслы и поступки и действовать каждый за себя, начнем сообща советоваться со всеми!

16.Во–вторых,торжественно пригласить всех вас, о вожди христианской республики, на общий совет велит главная цель нашего замысла;а она в том, чтобы возвестить еще оставшимся языческим народам Христа, свет к просвещению язычников.Ибо Христос велел апостолам Своим и их преемникам идти по всей вселенной и проповедовать Евангелие всей твари, обещая быть с ними вплоть до скончания века (Мф 28, 19–20). Что в свое время апостолы так и сделали и распространили Евангелие от народа к народу, свидетельством тому христианский мир; а что рвение то отпылало в нас, их последователях, о том свидетельствует сохраняющийся еще по сей день мир неверных. На наше нерадение жаловался в свое время блаженный Златоуст (там, где он толкует слова ХристаПодобно Царство Небесное закваске,Мф 13, 33) следующим образом:Если двенадцать человек заквасили всю почти муку мира, то, хорошенько обдумав это в уме, я спрашиваю, какова же наша негодность и малодушие; ведь нас без числа, а мы не в силах обратить остатки язычников, хотя нас должно было бы хватить на обращение даже тысячи миров?[175]Верно сказано, мудро, благочестиво. Конечно, если бы нас воспламенил жар божественной любви, недостаточным показалось бы нам быть озаренным светом Евангелия, даже самим быть, как говорит апостол, светом в Господе[176]; мы сострадали бы и мраку, окутывающему землю, и непрестанно бы желали, молились, способствовали в меру наших сил тому, чтобы и оставшаяся область язычников озарилась евангельским светом. Но делалось это до сей поры вполсилы; и само состояние дел свидетельствует, что победы света над тьмой законными путями или не искали мы, или искали неумело. Оттого получилось так, что мы, христиане, владеем малым уголком земли, да и тем не вполне и не спокойно, весь же остальной мир или не знает, или порочит Христа, Свет мира. И все прочее, относящееся к взращиванию человечности, — нравы, общественный порядок, искусства — чуть ли не только у нас одних процветает; в других местах повсюду дикость, варварство, мрак. Причем для решительного распространения будть товеры,будь тонаук и искусств,будь тообщественного благоустроенияу нас уже почти не осталось новых средств, а в до сих пор применявшиеся старые мы почти уже не вкладываем никаких усилий. Так разве не время каким–то громогласным призывом разбудить столь глубоко спящих и тем готовящих неминуемую погибель себе и близким христиан? Кратет Фиванский, желая обратить родителей к пренебрегаемому толпой воспитанию детей, хотел иметь башню, откуда мог бы взывать ко всем и услышан всеми, но таковой не нашел[177]. Мы, собирающиеся призвать род человеческий к пренебрегаемому им спасению, похоже, видим перед собою башню подобного рода, еще, правда, не готовую, но могущую быть достроенной, если Бог пособит нашему усердию. Что же тогда не спешим мы ее воздвигнуть и взойти на нее, обращаясь оттуда к целому миру? Поскольку тут требуются глаза и руки множества людей, допускаем к строительству всех вместе, сколько ни есть вас христиан.Будь ты рутул иль троянец, никакого различия мы здесь не делаем[178].Нет у нас и никакого подозрения к нациям, или вероисповеданиям, или к партиям среди нас, будь то философским, или религиозным, или политическим: ведь если кто хочет единения, он по необходимости забудет партийные и другие разногласия. На одном лишь том основании предлагается все это всем вам, чтовы христиане и обязаны таинством заботиться и радеть о Царстве Христовом, не расточая, но единя; не сужая, но расширяя; не затемняя, но просвещая. И еще — потому, что вы учены и мудры,не только можете распознавать доводы, какими мы сумеем в божественных искусствах побороть грубых варваров, чтобы они вместе с нами стали причастны Свету, но и способны множить изобретение за изобретением и совет подкреплять советом.

17.Третьяпричина та,что поскольку просвещение,посредством которого мы готовимся преподнести сидящим во мраке общий свет нашей веры (после светильничков науки),по необходимости будет преподнесено им от имени общего нашего европейского мира(ибо больше веса будет иметь наше общее приглашение идти к вселенскому спасению, как бы от всех ко всем, чем если предпримут попытку немногие или кто–то один от своего имени или от имени своего народа, религии, философии),то нужно будет сперва нам самим среди нас же самих прийти к согласию в отношении всего.Мы, европейцы, плывем как бы все на одном корабле и видимазиатов, африканцев, американцеви прочих словно бы на своих суденышках скитающимися по тому же океану мира и мирских бедствий — невежества, предрассудков, жалкого рабства. И вот, если наш Христос, плывущий с нами на нашем корабле, изобильно благословил нас, переполнив наш невод богатствами из бездны своих таинств, то можно ли придумать что–то лучшее, чем знаками подозвать наших плывущих на других судах товарищей, чтобы они приблизились и помогли нам? Если придут, мы успешнее доведем корабль наш, исполненный благословением Божиим, к порту; и случится, наконец, что, оставив те мирские занятия, которыми Он привлекает нас к Себе (науки, искусства и тому подобное), мы за Ним последуем с более чистым чувством, чем следовали до сих пор, большей частью недостаточно еще Его познав.

18.В–четвертых,Бог дал повод предпринять эту попытку, предложив ее прежде всего вам, в том страшном потопе своего гнева, который ныне излился на жителей земли, и главное на нас, европейцев[179]:Все поднимут оружие друг против друга, так что народ будет сражаться с народом, и город с городом, потому что Бог приведет всех в смятение(2 Пар 15, 6). Среди этой вселенской смуты явно необходим новыйИлияпророк,который обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам, чтобы Господь, придя, не поразил землю проклятием(Мал 4, 5–6). Но кто же этот Илия? и как он обратит к Богу отвернувшихся от Него, а неминуемое проклятие отвратит от земли? Свидетельствует у Иезекииля Господь, что во времена гнева Своего против народа Своегоискал Себе некоего человека, который поставил бы стену и встал бы перед Богом против Него за землю, чтобы Он не погубил ее, и не нашел. Поэтому Он изольет на них негодование Свое и в огне ярости Своей истребит их(Иез 22, 30–31). Получается стало быть, что каждому дозволительно выступить и потрудиться ради отвращения гнева Божия всеми способами, какие можно придумать, — а какие вернее, чем моление к Богу, чтобы пощадил, и внушение людям, чтобы перестали гневить друг друга и восстанавливать Бога против себя? И равным образом — чтобы отцовские сердца обратились к сынам человеческим, а сыновние сердца человеческие обратились к Отцу небесному. Наступила и пора советоваться о том, чтобы человеческие сердца взаимно вернулись друг к другу после стольких безумств. А как это сделать лучше, чем с помощью Орфеевой кифары, сладкозвучнейшей гармонии? Цицерон, то ли предчувствуя, то ли приветствуя мирные времена на земле, сказал:Оружие уступит музам, наградой увенчается слово[180].Поэтому мы, желая свирепому Марсу, обезлюдившему христианский мир, усмирения и гибели,чтобы все народы стали наследием Христа, единым стадом, мирно возлежащим и пасущимся(Ис 11, 6–7),народом, перековавшим мечи свои на орала и копья свои — на серпы, чтобы не поднял народ на народ меча и не упражнялся более для битвы(2, 4), чего другого желаем, кроме благозвучной кифары, которая склонила бы души всех людей от жестокости к кротости? Если же таковая найдена, как не выйти перед всеми и не тронуть ее гармоничные струны? Но всеблагой Отец открыл нам эту кифару всеобщей гармонии, готовую сладостно зазвучать по всему кругу земель. Если мы не пожелаем протянуть руку, взять кифару, тронуть перстами струны и нежной мелодией умягчить уши и сердца буйных безумцев, то проявим неблагодарность и будем наказаны за пренебрежение к Богу и людям. Поэтому после того, как Господь показал нам определенные пути света и истины, следовало воскликнуть вместе с теми прокаженными, которые первыми объявили о бегстве врагов от осажденной Самарии и о даре божественного избавления:День сей — день радостной вести, а мы будем молчать? Если будем ждать до рассвета, нас обвинят в преступлении. Пойдем и уведомим дом царский. И пошли к воротам и объявили все привратникам(4 Цар 7, 3–11). Поэтому вас, ученые, привратники рода человеческого у врат мудрости! вас, богословы, привратники Царства Небесного, прежде всего должны призвать мы, чтобы вы объявили это в домах царских: сжалился над нами Бог и показал нам путь, на котором мы с успехом сумеем преследовать врагов блаженства нашего, до сей поры нас осаждающих (варварство, нечестие во всем роде человеческом и наши внутренние смуты).

19.Пятаяпричина, велящая предложить этот труд, посвященный роду человеческому, вам первым —ваши же собственные повсюду множащиеся усилия, усилия нашего века, рождающего нечто прекрасное и располагающегося к лучшему.Едва ли когда от начала мира был век, подобный нашему нынешнему, когда явственно исполнились слова пророка:Многие проникнут, и умножится знание(Дан 12, 4). Ибо многие счастливо проникают в тайны неба и земли, день ото дня добывая и раскрывая новые истины.Если это на каждом шагу прекрасно удается в частностях, то не подошло ли время для вселенского усилия?И если робкие недавно высеченные нами в Европе и распространенные под названием «Двери языков» искорки пангармонического света с такой скоростью долетели до самой Азии и начали даже среди неверных возбуждать интерес, так что они уже просят еще большего в подобном стиле[181], то почему нельзя истолковать это, как Павел истолковал свой сон о муже македонянине, просящем прийти и помочь, — в том смысле, что Господь зовет его благовествовать там? (Деян 16, 9–10). И если среди вас, о христиане, есть не толькоМоисеи,вожди народа Божия, и не толькоАароны,предстоятели в почитании истинного Бога, но иВеселеилы и Аголиавы,которых Бог исполнил Своим духом, мудростью и разумением, и искусством во всяком деле, чтобы изобретать все, что может быть изготовлено ремеслом (Исх 31, 2–6), то не зря предлагается вам прежде других сей труд,универсальная пангармония,для рассмотрения, продолжения и распространения во славу Божию.

20.В–шестых, все понимают, что миру предстоит катастрофа(ибо Премудрость Божия играет комедию с нами в круге земель)[182], ибогословы всех стран начинают уже признавать, что приближается день возглашения седьмого ангела, чья труба когда вострубит, совершится тайна Божия, как Он провозвестил через рабов Своих пророков(Апок 10, 7). Что это за тайна, явствует из следующей главы, стиха 15, где говорится:И после того, как седьмой ангел возгласил, послышались на небе великие голоса, говорящие; царство мира сделалось царством Господа нашего и Христа Его, и будет царствовать во веки веков.Вот эта тайна Божия, провозвещенная через всех пророков:царство Христово, проявившись, достигнет, наконец, до всех языков под небом,как и предвещал сам Христос (Мф 24, 14), а до Него — все пророки Ветхого Завета, более всехИсаия, Иезекииль, Даниил, Осия, Софония, Захария,чьи пророческие книги завершаются триумфом Церкви и Царством святых под небом. А некоторые находят то же самое в «Песни песней» и других исторических книгах Писания. И все ярче и ярче сияет тот пророческий свет, в котором для каждого исследующего суды Божии становится ясно, чтона последние века уготовано славное преображение мира для всех языков.(Об этом читай даже у одного из римских католиков,Томмазо Кампанеллы,написавшегоо Божием царствеимонархии Мессии[183].)Поэтому когда другие божественными пророчествами взлелеивают радостную надежду на лучшее, отыскивая в событиях наших времен указания на исполнение предсказаний (в меру отпущенной каждому благодати и соответственно степени того пророческого света)[184]и предлагая, наконец, на суд сообщества верующих то, что дает им видеть Господь(ибо духи пророческие послушны пророкам,1 Кор 14, 32), то и нам показалось уместным всенародно предложить на суд Церкви Божией, что нам было дано отыскать, рассматривая с помощью человеческого рассуждения пути того же вселенского восстановления (случай к чему нам подало то же божественное провидение).

21.Причина седьмаяи последняя, почему сей Совет об исправлении мира надлежало предложить прежде всего вам, о христиане, причем именно со столь торжественным увещеванием, чтобы все вы снизошли до просмотра, прочтения, разбора моего труда, —это несчастнейшие ваши разногласия, терзающие вас злее, чем людей в других частях света, и всего хуже как раз тогда, когда вы силитесь исправить ваше положение.О христиане, возлюбленный народ Божий, вашифилософские, богословские, политические раздоры,словно бы вечные и нескончаемые, свидетельствуют о вашем непонимании собственного блага. Увы, нет числа раскалывающим вас мнениям! Нет ни меры, ни конца рождающейся отсюда ненависти и смуте. Мы самым зловещим образом яримся друг на друга перед лицом неверных, едва ли замечая, отчего у нас так получается. Такое оцепенение и такое нездравомыслие овладели всеми, что мы почти уже совсем потеряли голову: действенного лекарства, сколько ни было попыток, до сих пор не найдено. И, видно,не осталось уже никакого другого выхода, кроме как, оставив все привычные пути, —которые, судя по всему, крайне похожи на путаные и безнадежные лабиринты, —попытаться возродить согласие на новых основаниях,а именно подражая самому Богу, Который, желая угасить Свою тяжбу с нами, одним крестом перечеркнул все наши вины и простил во Христе всех, ничего другого не требуя от нас, кроме как чтобымы распахали себе новые нивы и остерегались сеять между тернами(Иер 4, 3), сделавшисьновой тварью(Гал 6, 15). О высокие мужи, великие усилия многих из вас по исправлению многих вещей общеизвестны; известно, однако, и другое: большей частью они остаются без явного и заведомо без прочного успеха! Хотите понять причину — прочтите, молю вас, с пониманием мои слова:частными усилиями замедляется приход всеобщего блага.В самом деле, одни из вас реформируют школы, другие церковь, третьи государство, но поскольку остаются переформированными прочие связанные с этими вещи (прежде всего не реформирует каждый сам себя), то либо не выходит ничего значительного, либо возникают новые расколы, иногда хуже и губительнее прежних, и все неизменно скатывается в прежний хаос.Соблаговолите же выслушать новый совет, молю вас,и испытайте, не лучше ли пойдут дела, если взяться за все сразу? и не скорее ли люди согласятся прекратить свои распри, если перестанут спорить о туманных предметах, следуя надежному и неизменному! На то есть какая–то надежда, потому что мы и от расколов своих уже устали, и, тесня друг друга и доводя все до абсурда истерзались, а ни победить друг друга, ни убедить не можем. Ничего не остается кроме как подумать:может быть, воля Божия и правда велят не распадаться в расколе, но крепить единство, соединяя все, что можно и должно соединить, то есть все в мире.Ибо среди нас царит раскол, и однако же все имеет корень единения в обоих Адамах[185], этой двоякой основе человеческого рода. Потомками первого, природного, являемся все мы, народы земли; а Новым Адамом стало Слово Божие.Мало того, что ты будешь Моим рабом для восстановления колен Иаковлевых; вот, я сделаю Тебя светом народов, чтобы спасение мое простерлось до концов земли(Ис 49, 6).

И еще:Как через преступление одного осуждение перешло на всех людей, так через Одного праведность переходит на всех людей: во оправдание жизни(Рим 5, 18). Поэтому каждый, кто вместе с нами причастен греху и смерти Адама, да возжелает вместе с нами праведности и жизни от Христа; вот чего надо хотеть и в меру сил добиваться.Но Христос есть Тот, через Кого Отец соблаговолил примирить все, что есть на земле и на небе(Кол 1, 20).Как мы будем убеждать неверных, христиане, когда так мало мира между нами самими!

22. Поэтому Божией помощи достоин тот сложнейший, чем Гордиев, узел, который в своем труде мы предлагаем вам, о цвет христианского мира, или распутать умелым искусством, или рассечь мечом взаимной любви, чтобы несчастные наши раздоры сменились трижды святым и благословенным согласием и, по утверждении среди вас милостью Божией всеобщей гармонии, свет и истина, мир и покой, а с ними подлинное счастье пришли ко всему остальному миру прямыми и богопоспешными путями и способами.

23. Что это за пути, откроется в нижеследующем труде,где мы излагаем свои заветные мысли, советы и призывы ко всеобщему исправлению человеческих дел, —причем так, что от них не приходится бояться никакой опасности ни для одного человека или народа, ни для одной религии или школы, все равно, выйдет что из моего замысла или нет.Если выйдет — мы стяжали мир; если нет — мы так или иначе изложили перед Богом и Его светом свои мечты о прославлении Божием и всеобщем спасении человеческом,что по крайней мере послужит поводом для более внимательной оценки многих — до сих пор, возможно, остававшихся без рассмотрения — вещей; а отсюда может воспоследовать возрастание святой христианской ревности и неуклонное упрочение спасительной добродетели у многих людей.

24.А не хватит сил для задуманного, что за беда!Бог оценивает сделанное по стремлениям, да и другие мудрые судьи — тоже.Стремящимся быть первыми, —говорит Цицерон, —не стыдно остаться на втором или третьем месте[186].(Ибо в возвышенных вещах великим будет и то, что следует за наилучшим.) Если и этого мало для оправдания, то можно осудить и очернить наши усилия, а то и весь труд, но все–таки еще никоим образомне породившее его намерение, которое столь высоко и чисто, что не подлежит никакому человеческому суду:совещаться о всеобщем благе побуждает любовь, велит Бог, подстегивает общность по крови; и никому не дозволено желать собственного спасения больше, чем спасения ближнего, как на Своем примере показал Господь, так нас возлюбивший, что всего Себя отдал нам. Как всякое благо вливается в нас от единого Бога, так мы должны возвращать его Богу и ближним, чтобы ни в чем не препятствовать Его всесвятому действию в нас. Плохо пришлось Ионе, отказавшемуся посодействовать Богу и призвать великий город Ниневию к покаянию; хорошо Исаие, предложившему Богу свою помощь ради обращения народа.

25. Но чтобы не показаться уклоняющимся даже и от человеческого суда,возвращаюсь к вам, мои ареопагиты, и отдаю себя со всеми своими помыслами и планами на ваш общий, выдающиеся мужи, суд. Коли я в чем ошибся, учите меня, а я помолчу; если чего не знал, разъясните мне(Иов 6, 24). Доверчиво предлагаю вам судить меня и мое дело —но судить лишь после разбирательства,и не так, чтобы кто–то один поспешил с приговором, а только по общему и взвешенному решению: не кого–то одного из вас, не немногих, даже не многих, а только всех вместе я делаю своим трибуналом; ожидаю голосования не большинства, но только полного состава. Поистинетак крепка наша вера в дело, которое мы беремся вести перед Богом и вами, что мы ничуть не убоимся предстать перед самым строгим судилищем. Постараемся избегать всего недостойного этой нашей веры и вас, наших высоких зрителей;не будем в главном и целом ссылаться ни на что, в чем мы не имели бы свидетелями природу вещей, верховного мироправителя — Бога и, наконец, самих же вас, а именно ваши же собственные чувства, — ведь поскольку мы все осязаемо представим всем, никто не сможет отказать нам в согласии, если только он не в споре с самим собой.

26.Все вместе, о мудрые мужи, вы будете для меня великим Ареопагом, и более великим, чем древний афинский; там судьи собирались в определенном числе, в определенное время для разбора уголовных преступлений в храме бога войны.Я же приглашаю вас в несчетном числе для суда не о чьей–то жизни, а о спасении всего мира, не к алтарю воображаемого божества, а перед лицо живого и истинного Бога Иисуса Христа, покровительствующего не войнам и разбою, а миру и жизни и велящего вам во всеоружии его даров главенствовать в качестве его заместителей над человеческими делами. Так что на Его–то суд я себя и отдаю, коль скоро вы будете исполнять как бы Его работу — ревностно, трезвенно, благочестиво. Постарайтесь, молю вас, не оказаться в доверенном вам деле небрежнее, чем старые ареопагиты были в своем.Собрания Ареопага не прерывались,пишет Скалигер («Об исправлении хронологии», кн. 2[187]), чтобы правда и невинность всегда имели себе прибежище. Пусть ваше собрание и ваше согласие при разборе моего дела тоже будут единодушными и постоянными, пока вашими трудами не будет обнаружено перед лицом всех все, что у меня сказано верного и доброго.Славится строгость суда ареопагитов и их неподкупность; они проводили разбирательство уголовных дел не днем и не при свете, а ночью и в темноте, чтобы смотреть не на говорящих, а на то, что те говорят; недаром их приговоры считались самыми обоснованными.Поступайте так же и, ради праведности своего суда, будьте совершенно нелицеприятны, со вниманием вникая в суть дела через слова, доходящие до вас как бы из темноты. С тою же целью мы говорим как бы анонимно[188], чтобы не пришлось принимать во внимание личность, положение, народность, вероисповедание говорящего, но зато тем отчетливее само дело без покровов выступило бы перед очами вашего ума и вы поняли бы или ощутили, что здесь все служит общему благу и ни одному из смертных не замышляется ущерба.

27.Все это хотел я сказать, чтобы и пробудить в вас душевный порыв, благоразумные мужи, и придать ему устойчивость.Пробудить — чтобы вы нетерпеливее захотели исследовать дело. Придать устойчивость — чтобы свой приговор вы вынесли только после полного ознакомления со всем. После обозрения всего труда позволительно будет и судить обо всем, а там и высказать суждение, как продиктует каждому прояснившийся ум (он прояснится, я обещаю) и разгоревшийся в рвении дух (и это, надеюсь, будет). Греки и римляне, более мудрые, чем другие народы, настолько терпимо относились к своим риторам, ведшим судебные дела, что как бы пространно те ни ораторствовали, никто не смел ни прерывать, ни отвечать, пока оратор не скажет:DIXI.Почему бы нам, говорящим о Божием и всего человеческого рода деле, не подарить столь же терпеливого внимания. Если это кому не нравится, мы заявляем, что обращаемся к разумеющим, а не к глупцам.Глуп тот и устыжения достоин, кто отвечает не выслушав,изрек мудрейший Соломон (Притч 18, 13). Так что если ты уразумел, подожди мнения другого разумеющего:Прежде, чем услышишь, не отвечай, и посреди речи не вставляй слова(Сир 11, 8).

28. Напоминаю об этом не случайно, но потому, что мы, европейцы, рассеиваемся на бесчисленные философские, политические, религиозные мнения, и каждая партия убеждена, что истина при ней, а других покинула, и все отягощены такими предрассудками, что если кто проповедует что–то иное, будь то даже просто критичность к себе и терпимость к другим, то сразу навлекает на себя подозрение или в вольнодумстве, или в скептицизме, или в подрыве основ. Чтобы со мною, чистым от всяких дурных намерений, не случилось того же, предупреждаю:ничего никому в каком бы то ни было частном смысле не будет сказано во всем этом нашем труде; речь будет о всей совокупности человеческого общества и о всей массе проникшего в него мрака, смятения, заблуждения.Поэтому если кто полагает себя обладающим крупицей света, порядка, правды или действительно ими обладает (а они несомненно присутствуют повсюду, ибо возобладать где–либо мраку над светом, смуте над порядком, заблуждению над истиной не позволяла до сих пор и не позволит во веки вечная божественная благость), тот, молча радуясь в себе и хваля Бога, пусть не завидует, если другой преуспевает в том же, шествуя подобно нам путем разумения, или по крайней мере пусть не отягощает такое шествие своей подозрительностью, пока не рассмотрит все от оснований до вершины.Отказать другому в справедливом требовании иначе, как совершив несправедливость, невозможно.

29. И почему нам должно быть стыдно подражать учителю язычников, апостолуПавлу, который для подзаконных был как бы подзаконным, для чуждых закона — как бы беззаконным, для немощных немощным, и для всех сделался всем, чтобы приобресть всех(1 Кор 9, 19–22), или отчего захочется подражать завистнику? Поистине мудро подражал апостолу Августин, и сам великий учитель истины: столкнувшись с манихеем Фавстом, он добился того, чтобы ни одна из сторон не исходила из уже добытой истины и искала ее, словно еще сомневаясь, чтобы смиренно склониться перед найденной и признанной. Когда согласие было получено, они спокойно вступили в это дружественное состязание об истине, и Августин так потеснил Фавста своими доказательствами (в мягчайшей манере, но очень сильными), что Фавст прослезился и протянул Истине побежденные руки[189]. Почему бы нам не подражать ему? Почему бы с подобною же любезностью и мягкостью не пойти навстречу иудеям, магометанам, язычникам, любым еретикам (будь то действительно таковым, будь то лишь во мнении, что покажет огонь испытания истины)? Зачем враждебно гнать человека, склоняющего к этому или пытающегося так поступать?

30. Поэтому если кому угодно с презрением отвергнуть совет, предлагаемый одиночкой и как бы из темноты, то он поистине показывает себя несведущим в образе действий Бога, большей частью достигающего Своих целей через смиренных исполнителей. Читайте истории Священного писания, увидите, что даже величайшие события имели простейшие поводы, и для предупреждения или поучения самых мудрых людей приходили простецы. Иофор был мадианитянин, и однако же сумел дать полезный совет Моисею, ежедневно беседовавшему с Самим Богом (Исх 18, 14–23). Сумела и маленькая девочка пленница внушить прекрасный совет военачальнику Нееману, господину своему (4 Цар 5, 3). Сумели нищие в Самарии, к тому же прокаженные, возвестить нечто очень хорошее царскому дому. Сумел Павел, хотя и считали его суесловом, поведать нечто высокое афинским мудрецам (Деян 17, 16–34). Сумела Рода, служанка, объявить апостолам избавление Петра от уз, хотя они сказали ей, что она не в своем уме. Надо ли вспомнить о других?Суетно и граничит с недоверием к Богу, действующему через какие Ему угодно средства, смотреть на лица, а не на дела.

31.Но здесь выдает себя,скажет кто–нибудь,тщетность замысла, мечта о золотом веке.Отвечу. Некоторые в конце мира надеются на улучшение положения Церкви и тем самым на наступление примиренного, просвещенного, верующего века; и есть такие, что опасаются постепенного ухудшения (пока не придет Тот, Кто, положив конец миру и его бедствиям, станет для Своих началом вечности). Знаю. Но что это несущественное расхождение заслуживает очень серьезного разбирательства и помешает Совету об исправлении мира, а то и сделает его невозможным, это я решительно отвергаю. В самом деле, первые ли правы или вторые, нам так или иначе надо думать об исправлении. Если нам предстоит увидеть исправленный мир, нам ничто не мешает рассматривать его устройство, помогая так утвердиться благости Божией. Если же у ворот второе пришествие Господа, мы обязаны готовить путь Господу, не только взаимно увещевая и воспламеняя самих себя, верных христиан, но и взывая к миру неверных и ему показывая путь покаяния, подобно тому как обращался со своей проповедью к готовым вот–вот погибнуть допотопным людям Ной, к содомитам — Лот, к египтянам — Моисей и Аарон, к евреям — пророки и апостолы. Если нас не услышат, мы все–таки облегчим наши души, подобно тем древним святым.Словом, как ни повернись, думать об исправлении нам неизбежно надо. Горе тому, кто осмелится встать на пути Бога!

32. Полезно еще помнить:мы пишем совет, поэтому на всем протяжении своего труда лишь совещаемся,т. е. предлагаем свои воззрения и показываем причину своей уверенности в неложности излагаемого; любому из людей, народов, исповеданий во всем оставляется полная свобода соглашаться или не соглашаться. Если всем все покажется таким же, как мне, и не представится разумных возражений, то воцарится согласие, и общее заключение будет принято за несомненную истину. Если кому покажется иначе, если отыщутся более весомые доводы и откроется возможность изложить полноту дела с большей очевидностью, мы уступим — и опять же окончательной истиной будет служить всеобщее решение. А если ни нам, ни другим не удастся чего–то доказать с последней несомненностью, мы отнесем это к вещам, о которых надо еще подумать, и в молитве к Господу — но при взаимной терпимости — будем просить о прояснении всего сокрытого. Поскольку же весь труд наш совещательный,везде в нем обращение предпочитается монологу, увещевание — предписанию, мягкий исторический стиль — строгому философскому.Хочу говорить со всеми так, чтобы каждый услышал свое.Обращаюсь к вам, ученые, как к учителям человеческого рода,опытным в совете, союзникам по отысканию лекарств;к вам, богословы, как к презирающим суету мира первым путеводителям прочих смертных к бессмертию; к вам, цари, государи и властители, как к наставникам рода человеческого, заботливым восстановителям и хранителям доброго порядка.

33. И еще:поскольку совет наш. ведется как бы со всеми народами земли —в конце нашего труда можно будет найти и план преподания его всем народам на их собственных языках, — а они расколоты и отчуждены друг от друга разнообразием мнений обо всем, особенно о Боге, то мы предполагаем продвигаться с осторожностью, никого не браня за пороки, никому не ставя в счет заблуждения, никого не порицая ни прямо, ни косвенно. Мы знаем, что никто не заблуждается по воле, — ибо ради какой цели он хотел бы заблуждаться? Знаем, что недуги легче избыть добрым порядком жизни, чем сильнодействующими средствами; знаем, что после развития света нет нужды особо бороться с тьмой: она скроется сама. И мы хотим подражать примеру скорееСимаиИафета,прикрывших стыдливые места отца своего (а мы — отцов и братьев наших), чемХама,жадно смотревшего на постыдное, показывавшего другим, насмехавшегося. Первое заслуживает благословения, второе стоит под страхом проклятия (Быт 9, 20–27). Недаром иПавелначал свою речь в Ареопаге не бичеванием идолопоклонничества и многобожия афинян, а похвалой их набожности (Деян 17, 22). ИПетрне позорил иудеев за то, что они злобно распяли Христа, хотя именно так оно и было, но скорее извинял их, потому что они сделали это по неведению (Деян 3, 17); точно так же иПавел(13, 27).Сам Христос,посылая учеников Своих к язычникам,велел их учить, а не бранить(Мф 28, 19).Учить значит вести —от известного к неизвестному, —а водительство означает действие мягкое, ненасильственное, желанное, не ненавистное;желая вести, я не толкаю, не гоню, не сбиваю с ног, не тащу, а, взяв за руку, любезно сопровождаю или, идя вперед по открытому мною пути, приглашаю следовать за собой.

34. Поскольку же опыт учитбесполезности споров, суетности раздоров и взаимного обличения ошибочных взглядов,то надо приступить к делу с величайшей осторожностью. Мы все хотим и добиваемся примирения, поэтому воинствовать явно не время. Лучше собрать и соединить истины, а заблуждения или полегоньку свести к средоточию истины, или хотя бы скрыть, пока не откроется способ их тоже свести к общему средоточию истины.Словом, как мы считаем, заблуждения, порожденные невежеством(а другого источника у них нет),надо рассеять тихим светом открывшейся правды, а возникшие, расплодившиеся и укоренившиеся во взаимной грызне сект и направлений — размягчить и преобразить дружелюбным теплом участия,потому что другими средствами это не удастся.Тьму тьмой не изгнать; мнение не уступит мнению, секта — секте, ненависть — ненависти: они скорее ожесточаются и крепнут в противоборстве,ведь одинаковые вещи, пока остаются собой, действуют одинаковым, а противоположные — противоположным образом[190].

Итак, собираясь звать людей не к войнам, а к размышлению и к союзу, —чтобы, убедившись в большей богоугодности собирания, чем рассеяния, они приступили к повсеместному соединению разрозненных душевных устремлений, —мы упредим их достойным примером: в нашем труде,смотреть ли на него в целом или в отдельных частях,постараемся брать за исходное вещи, в которых никого из нас еще не разделяет и не восстанавливает друг на друга никакое разногласие,и будем продвигаться вперед с неизменной постепенностью и осторожностью, избегая всего оскорбительного, чтобы дажеиудей, турок, язычник,не говоря уж о нас,христианах,какими бы мнениями мы друг от друга ни отгораживались, без оскорбления своих чувств мог принять наше рассуждение и совершенствоваться в нем, пока не окажется на ступени, где, видя себя осиянным лучами света и окруженным очевидностью истины, он не будет уже в состоянии ни отступить, страшась позора, ни удержаться от дальнейшего продвижения, надеясь на увеличение света, и возликует в Господе, что в сообществе с другими пришел наконец к истине и согласию. Достижение этого — во славу Бога, вечного Владыки света и истины — мы и ставим себе целью. Судите вы, достигаем ли мы ее, но как–нибудь в конце концов — в конце концов! — прийти к ней, трижды желанной, помогите!

Статья написана видным славистом и историком философии Дмитрием Ивановичем Чижевским (1894–1977). Чижевский родился в местечке Александрия Херсонской губернии в семье художницы и отставного офицера, который после ареста за либеральные взгляды, заключения и ссылки проживал в своем имении. Духовная атмосфера родительского дома рано определила интересы будущего ученого. Чижевский кончает классическую гимназию, изучает математику и астрономию в Санкт–Петербургском университете, а затем философию и славянскую филологию — в Киевском. Он участвовал в политическом студенческом и рабочем движении и в 1916 г. подвергся аресту. Освобождение принесла революция 1917 г. В 1920 г. Чижевского избрали доцентом общего языкознания Высших женских курсов в Киеве. Однако, разочарованный политикой большевистского правительства, Чижевский решил отправиться за границу и продолжить там свое образование. В 1921 г. он выехал в Германию, где изучает философию в Гейдельберге и Фрейбурге. Его учителями, как он сам пишет в своей автобиографии, были Гуссерль, Ясперс, Риккерт, Кронер, Коэн, Эббингауз, Хайдеггер. К середине 20–х годов Чижевский окончательно определил основные направления своей научной деятельности, которым будет неуклонно следовать всю жизнь: история философии на славянской почве и история славянской литературы.

С 1924 г. Чижевский начинает активную преподавательскую работу, сначала в Чехо–Словакии (Украинский педагогический институт в Праге и Пражский украинский университет), а с 1932 г. в Германии (Университет в Галле). Установление национал–социалистического режима, конечно, осложнило положение Чижевского. В адрес университета поступали запросы из службы безопасности о его идеологической лояльности. Однако либеральному руководству Галльского университета удалось отстоять Чижевского, даже несмотря на «неарийское происхождение» его жены. Окончание Второй мировой войны застает Чижевского в Марбурге. Здесь он ряд лет руководит семинаром по славистике в Марбургском университете. Затем несколько лет, с 1949 по 1956 г., работает в Гарвардском университете в США. По возвращении в Германию Чижевский обосновался в Гейдельберге, где был профессором Гейдельбергского университета и возглавлял Институт славистики. Чижевский написал множество работ по истории философии и славянской филологии. Укажем только некоторые из его крупных произведений — «Греческая философия до Платона», «Философия на Украине», «Гегель у славян». Он был видным ученым и энтузиастом своего дела. В Вольфенбютеле он создал музей славянских древностей, где была собрана уникальная коллекция старых славянских рукописей и старопечатных книг.

В 1934 г. в архиве сиротского дома в Галле Чижевский нашел рукопись «Вселенского совета об исправлении человеческих дел», которая долгое время считалась утерянной, и в ряде своих публикаций дал ее первые описания. Настоящая статья Comenius und die abendlаndische philosophiе, написанная Чижевским где–то в первой половине 50–х годов, взята из сборника: Cizevskij Dmitrij. Aus zwei Welten. Beitrage zur Geschichte der Slavischwestlichen literarischen Beziehungen. Mouton & Co. Printers, The Hague, 1956. S. 155–164. Ее перевел с немецкого В. В. Бибихин. Мы помещаем эту статью Чижевского в данном издании не только потому, что она посвящена одной из центральных тем изучения философского наследия Коменского — его места в системе западноевропейской философской мысли. Мы обращаемся к ней и потому, что нас не может не интересовать точка зрения первого и наиболее авторитетного исследователя «Вселенского совета об исправлении человеческих дел», которому мы прежде всего обязаны тем, что это главное философское произведение Коменского сегодня вообще имеется в нашем распоряжении.

Прижизненно выходил дважды: в г. Лешно в 1631 г. (Labyrint Sweta а Lusthauz Srdce, to gest Swetle Wymalowänj, kterak w tom Swete, a wecech geho wssechnech, nie nenj nez Matenj a Motanj, Kolotanj a Lopotowanj, Mamenj a Ssalba, Bjda a Tesknost a naposledy Omrzenj wsseho a zauffanj: Ale kdoz doma w srdcy swem sede, s gedinym Panem Bohem se vzawjra, ten sam к prawemu a plnemu mysli vpokogeni a radosti ze prichazy) и — с добавлением гл. IX, §§ 12, 15–16 — в Амстердаме в 1663 г. Это выдающееся произведение чешской литературы продолжает переиздаваться, переведено на немецкий, английский, польский, шведский, другие языки. Здесь «Лабиринт света» дается в переводе Н. П. Степанова (СПб., 1904) с нашей (В. Б.) сверкой и исправлениями по фототипическому воспроизведению чешского издания 1631 г. в кн.:Comenius J. A.The labyrinth of the world and the paradise of the heart. Ann Arbor, 1972.

Символ лабиринта, проходящий по всем педагогическим и многим другим произведениям Яна Амоса, был близок мыслителям его эпохи (см.:Носке Е. R.Die Welt als Labyrinth. Hamburg, 1957), когда единство церковного авторитета разрушалось бесповоротно, а с изобретением книгопечатания каждый читающий человек оказался окружен лесом противоречивых мнений, проектов и призывов, среди которых приходилось ориентироваться на свой страх и риск. В аллегории «Исправление афинской обветшалой ткани Паллады» (издана в составе анонимной «Славы розенкрейцеров…», Кассель, 1615) божественно прекрасный Филомат (Любитель учености), взобравшись на высокую башню, пытается разобраться в устройстве Критского лабиринта. Так же путешественник Коменского взбирается на высокую башню, озирая мир. И если его старания освоиться в мире скоро кончаются отчаянием и бегством, то сам автор «Лабиринта света и рая сердца» посвятил жизнь тому, чтобы блуждания людей по лабиринту мира не кончались трагически. Воспитание, понятое как выведение молодежи из лабиринта вещей (e–ducatio как «выведение–из»), стало задачей Коменского–педагога (Schaller К. Die Padagogik des J. A. Comenius und die Anfange des pädagogischen Realismus im 17. Jahrhundert. Heidelberg. 1962, S. 166–169; cp.: Blekastad M. Comenius. Versuch eines Umrisses von Leben, Werk und Schicksal des Jan Amos Komensky. Oslo; Praha, 1969. S. 109, 156)..

В предисловии к сборнику пророчеств о будущем Европы («Путь света, найденный и искомый, или Разумное рассмотрение того, какими способами теперь, наконец, когда приближается вечер мира, можно успешно распространить интеллектуальный свет души, мудрость в умах всех людей и среди всех народов» — Амстердам, 1668; современное издание с чешским переводом — Прага, 1961) Коменский сказал о решении, принятом им в конце 1620–х гг., в разгар Тридцатилетней войны: «Когда войны захватили соседние страны и вскоре затем всю Европу, угрожая целиком разрушить христианский мир… я подумал, что если тут возможно какое–то соработничество человека (с Богом), то не остается ничего другого, как вырвать молодежь из лабиринтов мира и, опираясь на первые основания, лучше наставить ее во всех вещах». Один не дошедший до нас учебник Яна Амоса, построенный в форме «загадок и решений», носил название «Лабиринт премудрости для молодежи, изучающей науки» (ок. 1628). Когда Коменский получил возможность реформировать Шарошпатакскую гимназию по принципам пансофической школы, свою вступительную речь 13.2.1651 при открытии первого класса гимназии он построил вокруг образа лабиринта, выйти из которого позволяет ариаднина нить педагогического метода. Впрочем, иногда сама школа его времени с ее унаследованной от прошлого пестротой форм, еще более запутанных предпринимавшимися повсюду и редко доводившимися до конца педагогическими реформами, казалось Коменскому лабиринтом; в амстердамское издание его «Полного собрания дидактических трудов» (1657) вошло эссе «Выход из школьных лабиринтов на простор, или Дидактическая машина, в согласии с механическим методом построенная для того, чтобы впредь не застревать на одном месте в делах преподавания и изучения, но продвигаться вперед».

Призыв к народам земли собраться с силами для выхода из философских, богословских и религиозных лабиринтов стоит в предисловии к «Всеобщему совету об исправлении человеческих дел» («Светочи Европы…»). Под конец жизни в коротком художественном автобиографически–исповедальном произведении «Единое на потребу, или Что надо знать в жизни, в смерти и после смерти и что старик Ян Амос Коменский на 77–м году своей жизни, устав от ненеобходимых вещей мира и отдавая себя единому необходимому, предлагает на рассмотрение света» (Unum necessarium… Amsterdam, 1668) он подытоживает свой жизненной опыт в трех образах земного пути человека: лабиринт, Сизиф, Тантал. Миф о лабиринте, который был построен на Крите для того, чтобы заключить в него Минотавра, сына жены критского царя Миноса, родившей его от быка, изображает отпадение человеческой души от Бога, ее подверженность животным, звериным искушениям эгоизма и похоти и ее греховность, видя которую, Бог для наказания и воспитания души превращает материальный мир, этот «театр божественной премудрости», в лабиринт. Разрозненные человеческие усилия становятся после этого Сизифовым трудом, который лишь ослепленной душе может казаться осмысленным, но в смертный час обличает себя как напрасная суета. Наше стремление к преходящим благам, даже после их приобретения не дающим радости, превращает земную жизнь в муки Тантала, который видел вблизи изобильные яства и питье и не мог до них дотянуться. Как в «Лабиринте света…», в «Едином на потребу» Коменский перебирает в памяти свой жизненный путь, обличает ложь и пустоту путаного множества царящих в мире научных, политических, религиозных систем. Он скорбит, но не отчаивается: природа не вселила бы в нас стремление выбраться из лабиринта мира, если бы избавление было невозможно; гармония между временным и вечным достижима, лишь бы не упускать из виду «единое на потребу» (Лук 10, 41–42), во всяком деле сперва спрашивая себя, отвечает ли оно истинной цели. Искусство отличать нужное от ненужного — это и есть пансофия, всемудрость; с помощью этого «метода нахождения единого на потребу» удастся, наконец, по–настоящему реформировать школы, найти выход из богословских лабиринтов и научить политиков вести народы к истинной жизни, «ибо есть лишь одна жизнь, но бесчисленны формы смерти, лишь одна истина, но бесчисленны заблуждения».

В знаменитой главе X «Единого на потребу» Коменский благодарит Бога за то, что Он дал силу стремиться через все закоулки к «океану добра»: «Все мои усилия до сих пор были… озабоченными хлопотами Марфы из любви к Богу; прежде всего такими хлопотами были педагогические труды, которым я в течение долгих лет посвящал себя в стремлении вызволить школы и молодежь из их страшных лабиринтов… И если мои начинания до сих пор не привились и школы не перестали блуждать в лабиринтах, я все же имею крепкую надежду и жду от Бога, что моя мысль еще принесет пользу, когда пройдет зима церкви, кончится буря и цветы зацветут в нашей стране». В словах Коменского гордость оттого, что пройдя все лабиринты он различает вдали спасительный свет.

«Лабиринт света и рай сердца» был криком души. После битвы у Белой Горы под Прагой 8.11.1620 г., когда Чехия утратила независимость и австрийские католические завоеватели, опиравшиеся на испанскую армию и инквизицию, решили, что лучше превратить страну в пустыню, чем оставить ее жителей погибать в своей протестантской ереси (в старейшей гуситской церкви Праги новый католический настоятель заявил насильственно согнанным прихожанам, что «скорей коровы и телята будут летать над городом, чем будет дозволена какая–либо другая вера, кроме католической»), началось разрушение чешской культуры. К лету 1622 г. чистка духовной верхушки нации вплотную коснулась и Яна Амоса; на него, одного из виднейших деятелей общины чешских братьев в Моравии, был выписан приказ об аресте. Уже в 1621 г. он скрывался как участник восстания, оставив семью. В 1622 г. ему удается напечатать тайно в Чехии посвященное жене и содержащее в качестве предисловия письмо к ней «Мысли о христианском совершенстве», скорбное выражение готовности переносить самые злые испытания (Premyslovani. О dokonalnosti Kfest’anske: Kterauz Büh wywolenym swym w slowu swem vkazuge…, без указания места, 1622). Ему реально угрожала смертельная опасность. Ходила легенда, что он прятался в дупле большого дерева в парке просвещенного барона Карела Жеротинского Старшего, который лояльно относился к победителю императору–католику Фердинанду II, был его наместником в Моравии и все–таки помогал, как умел, гонимым соотечественникам. У Жеротинского Коменский продолжал работу над картой Моравии (Moraviae nova et post omnes priores accuratissima delineatio. Amsterdam, 1627; современное издание: J. A. Komenskeho mара Moravy z roku 1627. Ostrava, 1958), составил сборник существеннейших цитат из Библии (Manualnjk. Aneb Gadro cele Biblj Swate… Amsterdam, 1658), начал стихотворный перевод Псалтири на чешский язык (Zalmy metrem poetskym slozene. Zalm I–LXIV // Jiretek J. Casomerne preklady zalmuv Br. J. A. Komenskeho… Vidert, 1861) и написал небольшой трактат «О чешской поэзии» (обнаружен в наше время в Ленинградской библиотеке им. М. Е. Салтыкова–Щедрина и издан: Skarka А. Коmenskeho rozprava «О poezii ceske» z leningradskeho sbomiku // Slezsky sbornik. 1955. N 53, C. 4. s. 479–527). Летом 1622 г. во время эпидемии, вызванной военным опустошением и неурожаем, умерли жена Коменского и его новорожденный сын, а потом и другой его, двухлетний сын. К концу этого года даже влиятельный Карел Жеротинский не мог больше укрывать в своем замке «еретиков», и в 1623 г. Коменский вместе с другими изгнанниками–проповедниками перебрался в Брандис на северо–востоке Чехии — единственный город, жителей которого пока еще не коснулись репрессии. В Праге тем временем сжигают все рукописи и книги Коменского, кроме части библиотеки, которую он успел перевести в безопасное место. Лишившись семьи, привычной среды, общины, учеников, дела жизни, родины, книг, имущества, не видя просвета в будущем, он разбит и подавлен, теряет веру в смысл жизни, не может спать по ночам от «невыразимой тоски». Некоторые его товарищи по изгнанию кончили жизнь самоубийством. Коменский ищет выхода горю, чтобы не пасть окончательно духом среди сомкнувшихся вокруг жути и хаоса. Одно за другим он создает в конце 1623 г. три произведения поэтически–исповедального свойства: «Средоточие обеспеченности», попытка понять страшный мир как громыхающее колесо, губительное для всех, кроме утвердившихся в его неподвижном центре; диалог «Скорбящий», беседа разбитого сердца с пытающимся утешить его рассудком (вторая часть дописана в 1624 г., третья — в 1651 г., четвертая — в 1660. См.: Truchlivy, to gest smutne a tesklivу сovуka kкest'ana nad zalostnymi vlasti a cirkve bidami narikani… // Veskere spisy J. A. Komenskeho, XV. Brno, 1910, s. 93–180); и, наконец, «Лабиринт света и рай сердца» (дописан в 1624 г., затем к изданию 1631 г. дополнен гл. XVIII, 9–11; XXV, 5; XXVIII–XXXV и XLII). В предисловии–посвящении Карелу Жеротинскому Коменский называет свою пеструю, но скрепленную единым лирическим чувством книгу драмой: «Поскольку в этом отшельничестве, в этом моем нежеланном безделье, оторвавшем меня от забот моего призвания, мне и не подобало и не хотелось предаваться праздности, я в последние месяцы начал, среди прочего, размышлять о тщете мира (а поводов к тому повсюду множество), и в конце концов под руками моими родилась эта драма, которую я предлагаю твоему светлейшеству… Признаю, что все предлагаемое мною хотя и начато, однако не окончено; вижу, насколько богата эта материя, до чего она пригодна для изощрения ума и оттачивания языка и как можно ее распространять с помощью все новых изобретений». На поверхностный взгляд «Лабиринт» — нравоучительная аллегория, но живость изображения, сила языка делают его впечатляющим художественным образом пустоты мира, из которого вынуты любовь и сердечное влечение, и тоски человека по душевной устроенности. В обширной литературе о «лабиринте» его сравнивали с «Дон Кихотом»; называли Коменского одним из предшественников Гоголя (см.:Denis Е.La Boheme depuis la Montagne–Blanche. P., 1930, p. 225); в свою очередь, как на предшественников «Лабиринта» в европейской литературе указывали на «Град Божий» Августина, «Божественную комедию» Данте, «Королеву фей» Спенсера (1596). Иногда «Лабиринт», особенно в его второй части («Рай сердца»), сопоставляют с утопиями Томаса Мора («О наилучшем состоянии государства и о новом острове Утопии», 1516) и Томазо Кампанеллы («Город Солнца», 1623). Однако известная исследовательница жизни и творчества Коменского Милада Блекастад(Blekastad Μ.Comenius…, s. 110) замечает, что в «Лабиринте» нет главной черты утопии, а именно требования каких бы то ни было внешних изменений общественного порядка. Преображение мира, которое начинает путешественник после возвращения в тишину и покой собственной души, не нуждается ни в каких предварительных условиях и переменах; в этом преображении для Коменского нет ничего нереального, невозможного или неосуществимого здесь и теперь («Не басня то, читатель, что ты будешь читать, хотя и имеет сходство с басней; нет, все это правда». — «К читателю», § 5). Для самого Коменского его книга стала спасением из мрака отчаяния. «Я взялся тогда за перо, — писал он позднее о диалоге «Скорбящий», однако его слова в еще большей мере относятся и к «Лабиринту», — и обрисовал для самого себя … ужас, через который я прошел, и божественное врачевание, божественное солнце, которое пробилось сквозь тьму и разогнало мрак… Никогда в жизни не вкушал я ничего более сладостного, чем тогда» (письмо к голландскому печатнику Петеру ван дер Берге. См.: J. A. Komenskeho korrespondence. Praha, 1892, s. 235). Как бывает с крупными литературными произведениями, по композиции и материалу «Лабиринт» зависит в своей первой «мироописательной» части от теперь почти неизвестного латинского сочинения «Блуждания пилигрима в отечестве» швабского писателя и богослова, проповедника двора в Вюртемберге, впоследствии (после 1628 г.) друга Коменского Иоганна Валентина Андреэ (1586–1654), а во второй части («Рай сердца») — от утопий того же автора «Описание христианополитанской республики» и «Христианский гражданин», где описано возвращение пилигрима домой (эти книги Иоганна Андреэ вышли соответственно в 1618 и 1619 г.). У Андреэ его пилигрим, выходя в жизнь, встречает женщину по имени Плоть, которая ему навязывает в проводники Порыв; Порыв надевает на странника узду и после этого показывает чудеса мира. Странник проходит через страну Лентяев, встречается с Диогеном; видит впавших в бесчувствие Фаталистов со стеклянными глазами и каменным сердцем; в царстве Фортуны присутствует на пире; в царстве Сатаны встречает Сатану, окруженного семью дамами: Удачей, Слепой Верой, Невоздержанностью, Безбожностью, Ложной Мнительностью, Суетой и Лицемерием. Пилигрим взмаливается к Богу с просьбой об избавлении, слышит тайный зов и, повинуясь ему, возвращается домой, где находит в своем малом святилище образы добродетелей и всевозможные инструменты, но поврежденные; затем его озаряет божественный свет, вся разрушенная утварь сама собой восстанавливается, и церковка превращается в великолепный собор. «Христианополитанская республика» в свою очередь близка к утопии Кампанеллы. Если Андреэ схематичен и аллегоричен, заставляет в своей книге действовать чистые понятия, то Коменский создает художественные образы и описывает во многом реальные события своей жизни.

Написан в 1634–1638 гг., опубликован в 1639 г. в Англии. Печатается по изданию:Коменский Я. А.Избр. пед. соч. Т. 1. Μ., 1982, с. 477–527, пер. В. И. Ивановского и Н. С. Терновского с нашей (В. Б.) сверкой по латинскому тексту:Comenius.Vorspiele Prodromus pansophiae. Vorläufer der Pansophie. Lat. Text und deutsche Übersetzung von H. Hornstein. Düsseldorf, 1963.

В письме 1667 г. к голландскому священнику П. Серрюрье(Komensty J. A.Korrespondence, II, № 257. Praha, 1902, s. 316) Коменский вспоминает, как мальчиком в школе он пробовал объяснить сверстникам разнообразие цветов: Бог сотворил только простые краски, каждому цветку дал какую–то одну, но со временем из–за сложного устройства цветков их окраска стала смешанной. Здесь уже таилась идея пансофии, всемудрости: за многообразием явлений надо искать изначальную простоту. Принцип пансофии розенкрейцеров (см. «Лабиринт света…», гл. XIII и примеч.) — «от Единого, через все, к Единому» — был принят молодым чешским мыслителем. С конца 1620–х гг. замысел единящего знания, способного окрылить человечество цельным смыслом жизни, становится неизменной заботой Коменского (подробнее об источниках и философской идее его пансофии см.: «Всеобщий совет об исправлении человеческих дел. Пансофия», комментарий). В письме Г. Хоттону 14.3.1642 г. он признается, что «вот уже 14 лет» (т. е. с 1628 г.) вынашивает идеи своих пансофических трудов; а в письме к немецкому историку Μ. Гезенталеру 1.9.1656 г. указывает, что «почерпнул начала своих пансофических размышлений» из книг И. В. Андреэ (см. о нем «Лабиринт света», общее примеч.), с которым начал переписку тоже в 1628 г. Зародышем пансофии можно считать уже «Средоточие обеспеченности» (1625), где впервые нарисовано «древо мудрости», живого цельного знания. Написав «Открытую дверь языков» (Janua linguarum reserata. Sive seminarium linguarum et scientiarum omnium. Lesnae, 1631), Ян Амос тут же приступил к другому учебнику «Открытая дверь вещей» (издано посмертно: Janua rerum reserata, hoc est Sapientia prima, quam vulgo Metaphysicam vocant. Leiden, 1681) «с той целью, — говорилось в предисловии, — чтобы молодежь, научившись с помощью «Открытой двери языков» различать вещи по их внешним признакам, сумела теперь заглянуть во внутреннее устройство вещей и увидела, чем каждая вещь является в своей сущности». Речь шла о том, чтобы «дать уму человеческому ключ» к миру, открыть гармонию вещей с человеческим разумом и с языком. Сведения об «Открытой двери вещей» через уехавших из Лешно в Англию студентов Даниэля Эраста и Сэмюэля Бенедикта вскоре (1632) дошли до С. Гартлиба (см. о нем в «Автобиографии». —Коменский Я. А.Избр. пед. соч. Т. 1. Μ., 1982, с. 25–73); по просьбе последнего Коменский в письме к нему систематизировал содержащиеся в «Открытой двери вещей» пансофические идеи в форме «Предварения» (In Januam rerum, sive Totius pansophiae seminarium. Introitus. Praecognita, I, II, III. Впервые напечатано в XX в.:Comenius J. A.Two pansophical works / Ed. by G. H. Turnbull. Praha, 1951). «Собрав рассеянную повсюду истину», Коменский намеревается со временем создать «книгу пансофии» и потом донести цельную картину мира до всего человечества, прежде всего до молодежи. Пансофия все ярче рисовалась Коменскому не как система частных истин и даже не как метод открытия новых истин, а как путь к всепроникающим законам бытия, к основе мира. Обновленные и расширенные «Прелюдии к христианской пансофии», отосланные Гартлибу в Англию, были без ведома Коменского напечатаны там (Conatuum Comenianorum Praeludia. Porta sapientiae reserata, sive Pansophiae Christianae seminarium. Hoc est, nova et solida omnes scientias et artes… addiscendi methodus. Oxoniae, 1667). Это не окончательный текст «Предвестника всемудрости». Замысел Коменского приобретает космический размах. Поскольку Бог есть прообраз, отобразом которого является мир, человек как Божий образ призван сосредоточить в себе всю творящую мудрость и таким путем возвыситься до богоподобия; такая «христианская пансофия» придает человеку божественное и вместе с тем подлинно человеческое достоинство. Один из английских «апостолов» Коменского — оксфордский издатель «Прелюдий» И. Хюбнер ставил эту книгу в один ряд с появившимся в те же годы «Рассуждением о методе» Рене Декарта. «Прелюдии» показались кое–кому критикой Френсиса Бэкона; другие увидели в них, наоборот, подражание Бэкону. Коменский был противником и крайностей дедуктивного метода схоластиков, и односторонности индуктивного метода Бэкона; он восполнял тот и другой своим «синкритическим» методом «сопоставления и естественного сочетания» вещей. И. Хюбнер доказывал, что «у Коменского есть, пожалуй, такие изобретения, которые не пришли бы в голову и самому Веруламскому» (письмо С. Гартлибу 16.8.1637 о споре с богословом Г. Bottom, см.:Kvacala J.Die pädagogische Reform des Comenius in Deutschland bis zum Ausgange des XVII. Jahrhunderts. Bd. I. Monumenta Germaniae pedagogica. Bd. XXVI. Berlin, 1903, s. 100). Богословы, даже некоторые чешские братья, осуждали Коменского за чрезмерное превознесение человека и за то, что им казалось отходом от догматов о падшести человеческой природы и о божественной непостижимости: Коменский слишком высоко ставил возможности человеческого разума. Его упрекали в смешении библейского откровения с естественным познанием; к числу таких критиков принадлежал Декарт(Descartes R.Oeuvres. 1–5. Correspondence / Publ. par Ch. Adam et P. Tannery. T. II. P., 1898, p. 345;Descartes R.Correspondence. Publ. par Ch. Adam et G. Milhaud. T. IV. P., 1947, p. 30; T. VI. P., 1960, p. 437). Коменский, однако, строил проект культуры не эмпирически данного, а нового, по–христиански возрожденного человечества, чье познание вещей уже никогда не будет плоско рационалистическим (ср.:Blekastad Μ.Comenius…, p. 258). Получив в Лешно из Англии 30 экземпляров своей нежданно изданной книги, Коменский поблагодарил Гартлиба письмом от 26.1.1638, но запретил переиздавать «Прелюдии». Он переработал их в более обстоятельный «Предвестник всемудрости», тоже изданный в Англии (Reverendi et clarissimi viri Iohannis Amos Comenii Pansophiae prodromus. Londinii, 1639; новое название — Prodromus — интересно сопоставить с заглавием изданной во Франкфурте в 1617 г. книги Кампанеллы «Prodromus philosophiae instaurandae» — «Предвестник философии, подлежащей восстановлению»). На критику своих польских единоверцев — польского писателя Μ. Броневского и проповедника Михаила — Коменский ответил трактатом «Объяснение пансофических усилий» (Conatuum pansophicorum dilucidatio. In gratiam censorum facta. Londinii, 1639; современное издание: Verkerе spisy J. A. Komenskeho. I. Brno, 1914, s. 389–433), где вместо того, чтобы оправдываться, наступал: его замысел, утверждал он, есть веление времени и Бога, которое так или иначе должно быть исполнено если не им, то потомками; он скорее откажется от общения с чешскими и польскими братьями, если они осудят его, чем от «построения храма христианской пансофии». В отличие от рукотворного Соломонова храма, писал Коменский, этот духовный храм, который вместит людей «всех стран, племен, народов и языков», пребудет вовеки нерушимым. В нем семь частей:пропилеи,сама идея пансофии;врата,т. е. общие всем людям понятия, стремления и способности;внешний двор,т. е. природа;средний двор,область человеческого искусства, где человек от пассивного восприятия и наблюдения действительности обращается к творчеству;внутренний двор,место соединения свободной воли человека с божественной волей и возрождения во Христе;пространство храма,область познания вечного мира;святая святых,средоточие созерцания божества в его вечном покое. Упреки в возвеличении человеческого ума и смешении мирского знания с библейским Коменский не только отвергал, указывая на величайшее достоинство человека как образа Божия, но и открыто объявлял своей задачей «обучение христиан не отдельно философии, не отдельно божественной мудрости, но обеим вместе, т. е. пансофии» (Conatuum…, р. 415). На синоде своей церкви в Лешно 20.3.1639 г. Коменский был не только оправдан, но ему даже поручили работу над пансофией в качестве задания братства. И все же недоразумения вокруг этих ранних пансофических публикаций надолго отбили у Коменского, как он жаловался в письмах, вкус к занятиям пансофией.

«Предвестник всеобщей мудрости» — это подправленные «Прелюдии»; Коменский иногда не проводил между ними различия (см.:Blekastad Μ.Comenius.., р. 255). Сочинение разошлось по Европе, от Англии и Швеции до Италии; в 1642 г. оно вышло в английском переводе; в 1644 г. напечатано в Лейдене, потом в Париже, в 1657 г. — в Амстердаме в составе педагогических трудов Коменского. Оно отвечало философской и научной тенденции эпохи: расширяя познания и опираясь на это расширение, обеспечить для человека надежное, правильное положение как в мире, так и перед лицом божества. Все ждали, когда Коменский перейдет к осуществлению своего грандиозного замысла. «Мой труд продвигался вперед очень медленно, — говорил Коменский позднее, — потому что меня встревожило разнообразие мнений о нем, и я все больше возлагал надежду на создание целой пансофической Коллегии. Я видел, что не в состоянии действовать дальше, полагаясь только на свою интуицию и не узнав прежде, что подумают все эти многочисленные люди, получившие более основательное образование, чем я» («Автобиография», 50). Готовя почву для «коллегиальной» работы над пансофией, он пишет и частным образом публикует для распространения среди друзей, критиков и коллег «Очертание Пансофии, являющее чертеж и описание величины, размеров и пользы всего будущего труда» (Pansophiae diatyposis, ichnographica et orthographica delineatione totius futuri operis amplitudinem, dimensionem, usus adumbrans. Danzig, 1643; Amsterdam, 1945; пер. на англ. — 1651). Слишком «библейский» образ пансофического храма в «Объяснении пансофических усилий» озадачил многих ученых, и Коменский говорит теперь строгим языком не о семи отделениях храма, а о семи ступенях восхождения: подготовке, идеальном замысле, познании природы, науках и искусствах, духовном утверждении, созерцании вечности, благодетельной практике. Он отводит себе роль начинателя; последователи разовьют и улучшат пансофию по мере просвещения мира; он жалеет о своей занятости, о недостатке сотрудников и в завершение вспоминает Бэкона с его идеей универсальной академии. Коменского всего больше тревожило то, что его цель — всеохватывающее познание бытия и воспитание всего человечества в полноте всеведения, бодрости, деятельной и мудрой воли — не может быть достигнута никаким частным усилием, никаким совершенствованием какой–то одной области знания. К 1645 г. в нем крепнет убеждение, что даже пансофия — все еще недостаточно универсальное начинание, и 18.4.1645 г. он пишет Л. де Гееру, что работает над «Вселенским советом об улучшении человеческих дел, обращенным ко всему человеческому роду, прежде всего к ученым Европы», и что в этом новом труде пансофия заняла всего лишь 1/7 часть (см.: Casopis narodniho musea. LXXXIII. Praha, 1909, s. 96). Правда, на самом деле «Пансофия» вместе с «Реальным пансофическим словарем» в окончательном тексте «Вселенского совета» превышает по объему все его остальные шесть частей вместе взятые. И все–таки она входит уже лишь как одна из тем — пускай и главная — в труд жизни Яна Амоса. Если в ранней пансофии, особенно в ее первоначальных набросках, были слышнее розенкрейцеровские мотивы таинственного знания, то в плане «исправления человеческих дел» в полный голос говорит Коменский–педагог, выступающий с замыслом воспитания человеческого рода в целом и каждого человека в частности.

«Вселенский совет» был начат не позднее 1645 г. (см. «Предвестник всеобщей мудрости», общее примем.). «Пансофия» и некоторые другие его части (как «Реальный пансофический лексикон») остались незавершенными и не были напечатаны при жизни Коменского. Впервые полностью издан в 1966 г. в Праге (см. об этом издании ниже). Фундаментальные исследования по главному труду Коменского — Ρορelονα Jirina. Jana Amose Komenskeho Cesta k vsenaprave. Statni pedagogicke nakladatelstvi. Praha, 1958;Schurr Johannes.Comenius. Eine Einführung in die Consultatio Catholica. Passavia Universitätsverlag, 1981.

Педагогика Яна Амоса неотделима от философии, в которой центральное место у него занимает в свою очередь педагогика в широком смысле приведения человека к его подлинной сущности. Глобальная критика существующей системы знания и всего традиционного порядка вещей, расчистка позиции для нового человеческого субъекта и обеспечение его всей полнотой божественного и человеческого знания с тем, чтобы он мог отныне непоколебимо и прочно удерживать за собой позицию носителя истины посреди сущего — такие задачи ставила перед собой мысль Нового времени (Френсис Бэкон, Декарт, Спиноза). Те же цели были содержанием главной философской идеи Коменского, идеи всеобщности, вселенскости, «кафоличности». Она нацеливала на охват, учет, познание и применение всей полноты материальной духовной действительности без исключения чего бы то ни было даже в возможности; на собирание всеобъемлющего человеческого субъекта, воплощающего в себе такую полноту человечности, при которой он мог бы уже не опасаться непредвиденных колебаний и изменений своего существа; на такую деятельную полноту интуиций, познаний и умений («искусств») совершенного субъекта перед лицом совокупности мира, когда субъект мог бы неостановимо восстанавливать себя в опоре на истину и в качестве ее носителя. Таков был смысл пансофического девиза «всё,все, всячески».Гарантом грандиозного проекта самоустроения человека в мире выступала вера в доброго Творца и в достоверность уготованного Им человеку спасения. В педагогике решающей задачей было вырвать человека из ограниченного круга каждодневных восприятий, поставить его во всеоружии его сил и способностей перед совокупностью бытия, дать ему возможность во что бы то ни стало уловить цельный, безущербный образ мира. Характерно, что в середине 1640–х гг., в расцвете своей педагогической деятельности, когда его «Дверь вещей» переводилась и принималась в качестве учебника во многих странах и от него жадно ждали новых подобных работ, Коменский, рискуя не оправдать возлагавшихся на него надежд, вынашивает замыслы, размах которых виден только ему самому. 18/28.9.1644 г. он пишет Г. Хоттону, тоже требовавшему новых учебников: «Мне очень хорошо известно, что моих сочинений терпеливо ждут, но кто больше стремится к их совершенству, чем я? На двух моих плечах лежит тяжелый груз. О, если бы только Богу заблагорассудилось те же мысли внушить кому–нибудь другому, те же намерения посеять в какой–либо другой душе! Если бы я больше мог или меньше хотел! А пока, чем дальше я продвигаюсь, тем дальше мне дано видеть, и я уже не могу не стремиться к этому более далекому, более совершенному, лучшему. Поэтому прежнее, менее совершенное, мне уже не нравится, и приходится тысячекратно улучшать и исправлять себя… Возможности действовать иначе я для себя не вижу. Что из всего этого получится? Бог знает. Я решился вступить на путь, который указан мне все более ярким мерцанием божественного света… Ты, наверное, поймешь, что я задумываюсь о более крупных задачах, чем «Преддверия», «Введения», «Словари» и подобные инструменты для обучения детей…Когда я стремлюсь осуществить что–то обособленное, я повсюду натыкаюсь на сомнения. Поэтому я лучше займусь всеобъемлющими задачами и позднее будут разрабатывать частности, по мере того как они дают о себе знать»(курсив наш. —В. Б.).Между «частным» и «всем» для Коменского проходило не количественное, а качественное различие: только обозрение «всего» впервые давало ясность понимания бытия и надежную точку опоры для воли и действия, тогда как всякое частное познание и усилие могло оказаться злом. К началу 1645 г. новые замыслы Коменского оформились в план создания всеобъемлющего просветительского труда, обращенного ко всему человеческому роду. 8/18,4, 1645 г. он пишет своему покровителю и меценату Людовику Де Гееру о новых рабочих планах: «Дела, если Богу будет угодно, воспоследуют, хотя и не так скоро, как хотелось бы людям, настаивающим на ускорении работы. Пока нет ни одной души, которая понимала бы, о каких задачах здесь идет речь. Я сам раньше не понимал подлинного основания этого труда, воздвигаемого Богом. Но день ото дня мне удается лучше рассмотреть его, и в конце концов я вижу то, что превосходит самые смелые надежды… Впрочем, я, как всегда, жалуюсь на свою медлительность: если кому–то дано буквально выплевывать книгу за книгой, то не мне. Зато мне дано … желание писать произведения, которым суждена долгая жизнь… В мире совершаются дивные перемены, все готовится к новому рождению… Бог крушит у племен и народов все, что ему неугодно, чтобы уготовить путь к лучшему. Пусть крушит; не будем только выбрасывать имеющийся у нас строительный материал на груду развалин. Наступит время, когда после расчистки завалов обнаружится разровненная площадка для новостройки. Тогда подойдет наконец пора и нам выступить из нашего укрытия и вынести на свет то, что послужит всеобщей радости… Труд, над которым я работаю, носит название «Вселенский совет об исправлении человеческих дел, обращенный к роду человеческому, прежде всего к ученым Европы». В этом труде «Пансофия» стала одной седьмой частью, равно как и «Панпедия», т. е. книга о всеобщем воспитании умов». За одиннадцатилетие, с 1645 по 1656 г., Коменскому, несмотря на огромную занятость, удалось в общих чертах завершить «Вселенский совет». Он ждал прекращения войны в Германии и между Скандинавскими странами, чтобы с наступлением мира предложить наконец истомленной распрями и жаждущей покоя Европе свой проект. В 1656 г. Коменский предполагал выступить с идеями «Вселенского совета» на всеевропейском соборе протестантских вероисповеданий, который предполагалось провести под эгидой Кромвеля; собор не состоялся. Лишь на мирном конгрессе европейских стран в Бреде в 1667 г. он получил возможность, выступив перед собравшимися дипломатами, непосредственно изложить власть имущим Европы свои замыслы. Он пользовался к тому времени огромной известностью и был действительно услышан, однако больше в аспекте сделанных им чисто политических предостережений и предсказаний (турецкая опасность, перспектива новой большой войны, призыв к императору и папе осуществлять справедливость и не противиться реформе всей церкви).

В конечном итоге надежды на сильных мира сего обманули Коменского так же, как не осуществились его мечты о совместной работе лучших ученых вселенной над пансофией. Среди друзей коллег «Вселенский совет» встретил еще больше непонимания, чем в свое время «Предвестник всемудрости». Сэмюэль Гартлиб упрекал Коменского в медлительности, в задержке работы над школьными учебниками и над «Пансофией» в ее первоначальном варианте. Старый сотрудник Коменского в деле реформы школьного образования шотландский священник Джон Дьюри писал Де Гееру: «Коменский … никогда бы ничего не сделал, если бы ему предоставили выбирать предметы своих занятий по его собственной прихоти: его наклонности влекут его к непрестанной смене занятий без доведения чего бы то ни было до конца, а это — очень тяжкий род безумия»(Görans son S.Comenius och Sverige, 1642–1648. Lychnos, 1957–1958; Uppsala, 1958, p. 131). К концу жизни Коменский остался почти без научных помощников. Самый тяжелый удар по «Вселенскому совету» и перспективам его полного издания нанес еще один бывший друг Коменского гронингенский богослов Самуил Маресий (1593–1673). Как упоминалось, уже к 1656 г. «Вселенский совет» существовал, в основном в том виде, который известен нам сейчас. Коменскому удалось спасти его почти весь от пожара в Лешно 1656 г. По–видимому, в следующем 1657 г., в Амстердаме (о трудностях с датировкой см. «Светочи Европы…», примеч. 20) Коменский напечатал «Вселенский совет» в следующем составе: полные тексты «Предисловия к европейцам», «Пангерсии», «Панавгии» и отрывки из «Пансофии», «Панортосии» и «Паннутесии» (экземпляр книги находится в университетской библиотеке в Праге). Через десять лет первые три части «Совета» были переизданы (Амстердам, 1667). В 1669 г. Маресий, знакомый также и со всем сочинением по показанной ему рукописи, публично выступил с жестокими нападками на «Вселенский совет», обнаружив там, с одной стороны, хилиазм, т. е. учение о надвигающемся царстве Христове на земле, а с другой, «вредоносные политические тенденции», способствующие революции. Помимо этих пороков Маресий находил во «Вселенском свете» и некоторое сродство с Кампанеллой, а следовательно, близость к католикам, и «атеизм», выражающийся в терпимости к христианам всех конфессий, и язычество (даже в приставке «Пан–егерсия», «Пан–авгия» ему послышалось имя языческого бога Пана), и фанатизм, и визионерство, и одержимость. В письме Микулашу Драбику 14.1.1669 г. Коменский говорил, что ему требуется лишь несколько месяцев жизни, чтобы завершить «Пансофию». Теперь вместо этого он вынужден был публично отвечать Маресию на его обвинения (О рвении без знания и любви, братское увещание Я. А. Коменского к Самуилу Маресию ради уменьшения ненависти и увеличения благосклонности Амстердам, 1669; Продолжение братского увещевания о смирении рвения любовью… Яна Амоса Коменского к Самуилу Маресию. Амстердам, 1670; §§ 39–128 этого сочинения представляют собой автобиографию Коменского). Из разъяснений Коменского, как и из содержания соответствующих глав «Вселенского совета», ясно, что он понимал разницу между фанатическим хилиазмом, поджидающим наступления Царства Божия к определенному историческому сроку, и библейским эсхатологизмом, т. е. деятельной надеждой на всегда возможное, однако не очерченное конкретными историческими сроками осуществление всего, что предопределено божественным участием в человеке и его истории. Такой эсхатологизм свойствен многим мыслителям, в нем нет ничего еретического или сектантского. Что касается «революционаризма» Коменского, то, конечно, предлагавшиеся им реформы шли несравненно дальше того, что было достигнуто революциями его эпохи (взять хотя бы его идею полной отмены социального разделения в школах или участия всех граждан без исключения в управлении «человеческими делами»), однако Коменский предусматривал только духовный и мирный путь преобразований. Как бы ни был прав Коменский в своем споре с Маресием, «обличения» последнего прозвучали в унисон с сильной тогда в Голландии антихилиастической настроенностью, и, несмотря на усилия друзей Коменского и его сына Данииля, полное издание «Вселенского совета» оказалось невозможным. В 1680 г. в количестве 100 экземпляров вышли отрывки из «Пансофии»; в 1702 г. в Галле в составе «Истории чешских братьев» вышло предисловие к «Вселенскому совету» и его первая часть, «Панегерсия». Посеянные Маресием предубеждения против Коменского оказались настолько велики, что статья о последнем в «Историческом и критическом словаре» Пьера Бейля (Роттердам, 1697) состоит большей частью из обвинений в научной и нравственной недоброкачественности, в смешной помпезности и шарлатанстве. Но в конце XVIII в. И. Г. Гердер («Письма для поощрения гуманизма». 5–е собрание. Рига, 1795) называет Коменского «другом человечества» и пишет: «Почему именно самые миролюбивые, самые добрые души, Эразм, Гроций, Коменский, Лейбниц, испытали так много черной неблагодарности от своих современников? Причину легко найти: они не имели партийных пристрастий, тогда как те (их ненавистники) представляли одержимые предрассудками борющиеся партии. Этим последним невежество, корысть, нелепая привычка, уязвленная гордыня или десять других фурий вложили в руки оружие распри или кинжал клеветы; первые мирно боролись со щитом истины и добра. Золотой щит истины добра не гибнет; борцы могут лично пасть, но их победа растет, и она бессмертна» (письмо 62, конец; ср. письмо 57). В XIX в. приходит полное признание Коменского как великого педагога (хотя, например, Песталоцци еще мог считать, что Коменский отправляется от механического принципа наглядности и попадает вместе со своими учениками в «рисованный мир»). В берлинских чтениях по истории в системе педагогики (1884 и 1894) Вильгельм Дильтей назвал Коменского «возможно, величайшим педагогическим умом, какой производила Европа»(Dilthey W.Gesammelte Schriften. Bd. XI. Stuttgart; Göttingen, 1961, s. 169; Bd. IX, s. 160). К началу XX в. основные педагогические сочинения Коменского были переведены на многие языки мира, в том числе на русский. Что касается «Вселенского совета об исправлении человеческих дел», то с легкой руки Пьера Бейля это огромное сочинение многими (такое мнение можно найти в нескольких старых энциклопедиях) считалось существующим только в планах, фантазией Коменского. Лишь в середине 1930–х гг. после упорных поисков Дмитрию Чижевскому удалось в библиотеке детского приюта города Галле обнаружить основной корпус «Вселенского совета». Он был полностью опубликован Чехословацкой академией наук (Iohannis Amos Comenii de rerum humanarum emendatione consultatio catholica. Editio princeps. T. I. Panegersiam, Panaugiam, Pansophiam continens. Pragae, 1966. — 776 p.; T. II, Pampaediam, Panglottiam, Panorthosiam, Pannuthesiam necnon Lexicon reale pansophicum continens. Pragae, 1966. — 719 р.).Общий объем двухтомника — 175 авторских листов. Всесторонний историко–культурный и философский анализ этого огромного труда еще не осуществлен (см. о нем доклад:Лордкипанидзе Д. О.Значение «Общего совета об исправлении дел человеческих» Я. А. Коменского для социалистической педагогики // Лордкипанидзе Д. О. Ян Амос Коменский. 1592–1670. Μ., 1970, с. 379–392), однако исследователи подчеркивают, что «Вселенский совет» — важнейшее (в том числе и по личному признанию Коменского) произведение чешского мыслителя (см.:Patoсka J.Epilogus // I. A. Comenii … consultatio…, T. II, p. 685) и что оно сыграло бы свою историческую роль, если бы было известно европейской общественности. Отмечается, что в своем первопроходческом труде Каменский среди прочего предвосхитил идеи таких международных организаций, как ООН и ЮНЕСКО. Постоянный международный суд справедливости, Всемирный совет церквей, экуменическое движение, а также многие современные реформы во всех аспектах человеческого общежития(Spinka Μ.Introduction // Comenius J. A. The labyrinth of the world and the paradise of the heart. Ann Arbor, 1972, p. IX).

Коменский строит сложный синтез, в который входят сенсуализм и эмпиризм Бэкона, неоплатонизм Николая Кузанского и Кампанеллы, позднесхоластический аристотелизм Суареса, элементы картезианского обоснования субъекта. Этот синтез хорошо «работает» в качестве теоретической базы для той педагогической и социальной практики, к которой стремится Коменский. Там, где он предпринимает разработку отдельных философских проблем (например, в теории «мира возможности», развивающей теорию творящего posse — «могу» Николая Кузанского, или в истолковании платоновского учения об идеях, см. «Пансофии ступень первая» 9 слл.), он достигает нетривиальных результатов, обеспечивающих за ним прочное место в истории развития философских концепций. Коменский избегает при этом и догматизма, и зависимости от «авторитетов», и «умножения мысленных сущностей», не утрачивая живого контакта с умопостигаемой реальностью, в чем ему неизменно помогает энергия, пластичность и образная сила его языка.

Посвящение «Вселенского совета об исправлении человеческих дел» выдающимся деятелям науки, церкви и политики всей Европы является второй редакцией предисловия к «Вселенскому совету». Первая представляла собой обращение к «могущественной тройке североевропейских государств, Польше, Швеции и Великобритании, а через них — ко всем королевствам и королям, государям и государствам христианских земель» (см. «Паннутесия», гл. 12). Посвящение «Светочам Европы…» дважды издавалось (вместе с «Панегерсией», «Панавгией» и «Паннутесией») при жизни Коменского без указания места и года издания очень небольшим тиражом (издание было осуществлено в Амстердаме после 1656 г., когда по приезде туда Коменский впервые заговорил о планах издания там «Вселенского совета», см. письмо Магнусу Гезенталеру 1.9.1656 и «Продолжение братского увещания…», § 122). Затем «Светочи Европы…» вышли (вместе с «Панегерсией» и «Историей чешских братьев») в Халле (1702). Наш(В. Б.)перевод — по изд.: J. A. Comenii… consultatio catholica… Pragae, 1966, p. 27–38). Исследователи отмечают сходство между формулой обращения Коменского и началом анонимной книги «Слава братства розенкрейцеров» (см. о ней «Лабиринт света…», гл. XIII, и примеч.): «К ученым, вождям и всем сословиям в Европе». О том, что во «Вселенском совете» Коменский хотел довести до осуществления прозвучавшее в 1610–х гг. на всю Европу, но оставшееся неисполненным обещание розенкрейцеров, см. там же, примеч. 34.

«Панегерсия» при жизни Коменского печаталась дважды. Первое ее издание (вместе с Предисловием к «Вселенскому совету», «Панавгией» и отрывками из некоторых последующих частей «Вселенского совета»: «Пансофии», «Панортосии», «Паннутесин») начали публиковать, видимо, в 1657 г. в Амстердаме. Оно вышло очень небольшим тиражом и не получило широкого распространения. Второе прижизненное издание «Панегерсии» (вместе с Предисловием к «Вселенскому совету» и «Панавгией») вышло в свет в Амстердаме в 1663–1664 гг. В прошлом веке «Панегерсия» была переведена на чешский язык и частично на немецкий. Тогда же отрывки из нее были напечатаны в русском переводе И. Петровского в книге «Памяти Яна Амоса Коменского», СПб., 1895 г. Существует частичный комментированный перевод на русский язык В. В. Бибихина в кн.:Коменский Я. А.Избранные педагогические сочинения. Т. 2. Μ.: Педагогика, 1982, с. 194–309. Здесь полный перевод «Панегерсии» с латинского с пражского издания 1966 г. выполнен О. А. Литвиновой (при этом были использованы отдельные фрагменты, переведенные В. В. Бибихиным для издания 1982 г.).

«Панегерсия» (от греч. (πάν ) — все и (έγερσία) — пробуждение ) — первая часть «Вселенского совета об исправлении человеческих дел». Это своего рода прелюдия ко всему произведению, цель которой, по замыслу Коменского, — пробить брешь в людском равнодушии и благодушии, разбудить в людях беспокойство по поводу все ухудшающихся человеческих дел и, следовательно, рвение к исправлению этих дел. «Панегерсия» вполне соответствует роли, отведенной для нее автором. Труд, ею предваряемый, задуман как универсальный, всеобъемлющий. Соответственно, в качестве адресата «Панегерсии» подразумевается все человечество, а «человеческие дела», подлежащие исправлению, включают в себя все аспекты человеческой жизни. Исходя из общей предпосылки в том, что люди все больше и все опаснее отклоняются от первоначального — благого и совершенного — замысла Творца и, потакая своим слабостям, все дальше уходят по пути порока и заблуждений, Коменский приходит к следующему заключению. Коль скоро извращены и нарушены все отношения, связующие людей с природой, друг с другом и с Богом, гармония и совершенство не могут быть достигнуты посредством частичных, временных мер, как бы хороши они ни были. Необходимо универсальное исправление, которое, в свою очередь, невозможно без некоего побудительного толчка. В качестве такого побуждения, или, буквально, «пробуждения», и написана «Панегерсия».

«Панавгия» была напечатана при жизни Коменского очень небольшим тиражом, который, возможно, не вышел за пределы типографии. Репринт первоиздания 1660 г., сохранившегося в единственном экземпляре, был сделан в 1970 г. в Мюнхене Д. И. Чижевским (Slavische Propylaen, bd. 48). (О судьбе рукописей и прижизненных публикаций «Вселенского совета» см. введение Д. И. Чижевского к указанному изданию, с. 5.) Чижевский предпослал изданию рукописи содержательное введение, где речь идет о месте «Панавгии» в творчестве Коменского и в научной литературе того времени в целом. Существует частичный комментированный перевод на русский язык. В. В. Бибихина в кн.:Коменский Я. А.Избранные педагогические сочинения. Т. 2. Μ.: Педагогика, 1982, с. 310–328 (в дальнейшем — ИПС 2). Здесь полный перевод «Панавгии» с латинского языка выполнен М. М. Сокольской с пражского издания 1966 г.

«Панавгия» содержит философское обоснование тех планов «исправления дел человеческих», которым посвящены следующие части огромного труда. Принято считать, что название «Панавгия» заимствовано у итальянского платоника Франческо Патрици (см. об этом ИПС 2, с. 514). Однако, по общему мнению, зависимость Коменского от Патрици идет не дальше заглавия. Чешский исследователь J. Cervenka утверждает («не вполне справедливо», — замечает Чижевский), что «Панавгия» Коменского «не имеет никакого отношения» к «Панавгии» Патрици. Во всяком случае, название было обычным для той эпохи, о чем свидетельствует сам Коменский в «Панпедии» (гл. 3, п. 5): «сегодня тоже нет недостатка в людях, объединяющих в систему знаний все верные сведения, какие только можно раздобыть обо всем под солнцем, и представляющих всем для общего пользования под названием энциклопедий, полиматий, пандект, панавгий или пансофий, и под подобными всеобъемлющими названиями…» Однако в данном случае перед нами не поверхностный свод всевозможной эрудиции, но оригинальное философское сочинение.

«Панавгия» (от греч. (παν) — все и (αυγή) — сияние) означает «всеобщее просвещение», «всеобщий свет». Свет вообще — ключевая метафора у Коменского, как и у многих современных ему и более ранних авторов (см. об этом введение в издание Чижевского, в особенности с. 10, 14–16, там же указатель дат и названий «Свет в науке и мировоззрении 16 столетия, в особенности в Голландии»). Всю историю человечества чешский мыслитель представляет как постепенное распространение света и отступление тьмы. В «Панавгии» свет ближайшим образом связан с познанием. Речь идет, собственно, о целях познания, о возможности его и необходимых для него условиях («необходимость», «возможность» и «доступность» Всеобщего света в оглавлении Панавгии). Следовательно, перед нами «гносеология» Коменского. Основанием ее является убеждение в реальности внешнего мира (его существовании независимо от познающего субъекта) и его познаваемости (показания наших чувств и их преломление в нашем уме адекватны реальности). Эта здравооптимистическая убежденность исходит, разумеется, из христианского представления о мире и человеке: в мире Бог сокровенный «зримо являет свою незримость» (гл. 4, п. 10), а человек послан в мир «для созерцания творений божественной Мудрости», т. е., собственно, для богопознания. Человек и мир вполне различны и в то же время не могут существовать друг без друга, так как «бесполезен свет, если отсутствует око, которое воспринимало бы свет и освещенные им предметы» (гл. 8, п. 1).

При таком подходе уясняется значение чувственного опыта в познании, о чем подробнее говорится в «Панавгии». Коменский отвергает как идущее от Аристотеля положение о том, что человеческий ум — «чистая доска», tabula rasa, пассивно воспринимающая явления внешнего мира и целиком зависящая от чувственного опыта, так и положение «одного из новейших писателей» (Герберта), что человеческий ум — «закрытая книга», т. е. содержит аксиоматическое знание, предопределяющее весь чувственный опыт. «Тот (Аристотель) заставляет понимать ум как чисто пассивную потенцию, этот — как уже законченный акт; но ум ни то, ни другое, а нечто среднее между этими крайностями: он — активная потенция, актуализируемая своей собственной силой, но под воздействием внешних объектов. Ни аксиоматическое знание не зависит просто от опыта, ни опыт — от аксиоматического знания, но оба в равной мере зависят друг от друга, как бывает в соотносительных вещах» («Пансофия», гл. 7, ИПС 2, с. 353). Из этого ясно, как понимает Коменский известную фразу, несколько раз приведенную в «Панавгии»: «nihil est in intellectu quod non prius fuerit in sensu».

Ум при этом обладает некоторой врожденной структурной соотнесенностью с внешним миром («и поскольку она [Высшая мощь] сотворила все в мире по числу, мере, весу согласно определенным первообразам, она запечатлела эти первообразы вещей, число, меру, вес в наших душах, дабы в них сияли основания всех вещей» — Панавгия, гл. 4, п. 10), благодаря которой данные чувственного восприятия могут быть переведены в область умопостигаемого. Эти «число, меру, вес» Коменский называет также врожденными понятиями, побуждениями и способностями. С их помощью осуществляется непосредственное восприятие вещей и простейшие действия над ними. Однако длямышленияэтого мало, и Коменский выделяет в составе ума (mens) особую способность разума (ratio). Разум, «око ума», рассматривает эти меры, числа и веса и собирает их в некие общие образы, или идеи. «Разум — явственное подобие в нас божественного ока. Онотраженным зрениемсозерцает вещи так, как если бы они уже были помещены внутрь ума…» Эта сила …воспринимает не непосредственно вещив их особенности и отдельности, как они существуют вовне и воспринимаются чувством,но отвлеченные идеи вещей в уме,и в этом разум некоторым образом подобен Богу. Который заключает в Себе основания всех вещей, и, видя Себя, видит все» (гл. 8, п. 5).

Особой своей заслугой Коменский считает выделение, наряду с «врожденными понятиями», о которых говорили уже античные философы, «врожденных побуждений и способностей», которые тоже являются необходимыми орудиями познания. «Очевидно что не только свое знание, но и свою волю и свои возможности человека наилучшим образом познает из своей природы… Ведь то, чего все одинаково желают, что знают и могут, непременно должно быть естественным. А то, что естественно, то не может быть дурным, ложным, тщетным, ибо дурного, ложного, тщетного не мог создать Бог, создатель естества. И не может быть вернейшего признака истинного, благого, должного, нежели то, что все так чувствуют, так желают, так действуют, повинуясь природе. Таким образом, познание не противостоит практической деятельности, а включает ее как свою необходимую часть. Ведь понимание божественного устройства вселенной должно вести человека кподражанию,без которого его знание не может быть полным. Человек, создавая иное, создается сам» (гл. 6, п. 10).

Понимание соотносительности мира и человека, объединенных общей целью, которая одновременно является для них причиной, предохраняет Коменского как от материалистического эмпиризма, так и от субъективизма, агностицизма и релятивизма, которые будут играть столь важную роль в философском мышлении следующих веков.

Мировоззрение Коменского неизбежно ведет к соборности (в противоположность индивидуализму), так как, по его убеждению, только общее всем людям является в них истинным, соответствующим божественному замыслу; различия же происходят «от недостатка света». Поскольку при этом познание мира зависит от чувственного опыта, а опыт каждого отдельного человека по необходимости ограничен, то очевидно, что совершенным богопознанием (а именно с этой целью создан человек) может быть только совокупный духовный опыт человечества в его историческом развитии (мы — «словно дети, сидящие или стоящие на плечах великанов», гл. 13, п. 10). Вся история представляется как единая школа, где смена веков соответствует переходу из класса в класс, а современность близка уже к «открытию вечной академии» (гл. 13, п. 7). Такой опыт в принципе должен иметь завершение, и на этом основана эсхатология Коменского, вполне ортодоксальная, несмотря на предъявлявшиеся ему недоброжелателями–современниками обвинения в хилиазме (см. об этом ИПС 2, с. 510). Именно поэтому восторг перед научными и техническими открытиями современной Коменскому эпохи (которым дышит буквально каждая страница «Панавгии») вызывает у него напряженное ожидание близкого конца света (замечательно, что это ожидание окрашено отнюдь не страхом, а радостным упованием, и не ведет к оставлению «человеческих дел», а к энергичнейшей деятельности по их исправлению). Если сейчас и этот восторг и это ожидание нам не вполне понятны — мы воспринимаем их в первый момент как нечто внешнее, навязанное эпохой, как исторический костюм, от которого мы склонны отвлечься, вникая в содержание предстоящей нам мысли, то лишь потому, что мы — дети на плечах великанов — знаем, что наступил не конец света, а всего лишь новое время, и прогресс человеческого знания оказался не столь прямолинейным. Однако конец исторической эпохи и конец света, будучи несоизмеримы между собой, в равной степени несоизмеримы и с масштабами отдельного человеческого сознания. К тому же, дорогой Коменскому метод «синкриза», или всеобщего параллелизма явлений, мог бы установить и более существенное их сходство. И как бы ни был скомпрометирован в наших глазах в качестве пути к богопознанию тот технический прогресс, истоками которого восхищается Коменский, любой человек и по сей день чувствует, столкнувшись с бесконечными возможностями человеческого разума, которому постоянно открываются новые горизонты, все тот же естественный, из глубины идущий восторг. А то, что обще всем и естественно, как сказано в «Панавгии», непременно должно быть благом и истиной.

Уверенность в том, что «мы пришли к концу времен, и вскоре уже переноситься нам в небесную академию», что «все, что осталось нам еще познать здесь, должно проясниться сейчас» (гл. 13, п. 27), и вызвала к жизни идею «Вселенского совета». Поскольку, благодаря достигнутой современностью полноте знания, имеется достаточное количество данных для восхождения от эмпирического опыта к вечным законам, или первообразам вещей; поскольку теми же законами, или первообразами, управляется человеческий ум, и следовательно, должен существовать единый, обладающий «непреложностью механики» метод «обучения всех всему»; поскольку, далее, люди едины в той мере, в какой причастны истине, а разделяют их предрассудки и заблуждения, — становятся ясны стоящие перед этим советом задачи. Нужно, чтобы «1. Все вещи были приведены к единому порядку. 2. Все умы обратились бы к вещам. 3. Все народы вернулись бы к развитию ума и правильному обращению с вещами» (гл. 14, π. 1).

Первая задача означает сведение всех вещей к их умопостигаемым первообразам, которые должны стать словно бы заголовками в упорядоченном каталоге сущностей. Этому посвящена «Пансофия». Для решения второй задачи требуется понять человеческий ум в его идее (первообразе), к которой возводятся все отдельные умы, и благодаря этому создать универсальный метод обучения всех всему. Это «Панпедия». Наконец, очевидно, что, раз человеческий ум в своей идее един, должен существовать единый первообраз и для всех человеческих языков и, поняв его, можно будет легко обучить всякого любым языкам, и даже создать новый язык, пригодный для общения всех народов. Это необходимая для достижения всеобщего согласия задача стоит перед «Панглоттией». Когда, таким образом, все станет ясно всем, можно будет перейти к всеобщему исправлению человеческих дел — «Панортосии». Но при всей грандиозности этих планов «Панавгия» остается основанием (см. гл. 14, п. 22) и в то же время наиболее завершенной, самодовлеющей частью «Вселенского совета».

Обращениек «светочам Европы, ученым, благочестивым, высокопоставленным мужам». Призыв отвлечься от своих злободневных занятий и рассмотреть предлагаемый проект, затрагивающий благо всего человечества. Перечисление семи частей труда. Почему именно христианская Европа должна перед лицом всего мира предпринять иренические и вселенские мироустроительные усилия. Необходимо стремиться к прекрасной гармонии бытия. Полезность, необходимость и безвредность предпринимаемого дела. Призыв к беспристрастному и благосклонному рассмотрению проекта (т. I, с. 27–36)[292].

Часть перваяВселенского совета, Панегерсия (Всепробуждение).Гл. 1.Необходимость пробуждения человечества к осознанию своего блага, начиная с пробуждения самих себя (45).Гл. 2.Пробуждение самих себя в молитвенном обращении к Творцу, с обильными библейскими цитатами (46–48).Гл. 3.Возможность и необходимость приглашения всех без исключения людей на совет об исправлении человеческих дел. Организация обмена посланиями, собраний на местах, наконец всемирного совета (48–49).Гл. 4.Высокое достоинство человеческой души и познание, религия, полития как три специфически человеческих рода деятельности. Проявление образа Божия в человеческих уме, воле и деятельной способности. Философия, вера, государственный порядок как три плода трех видов человеческой деятельности; премудрость, благорасположение божества и мир на земле как цель человеческих стремлений (50–53).Гл. 5.Отпадение расстроенных человеческих дел от идеала: неразвитость ума, извращенность воли, корыстное отношение к Божеству; незнание истины, омертвение премудрости в голом книжном знании, несовершенство и темнота отдельных языков; искажение веры безбожием, эпикурейской жаждой наслаждений, идолопоклонничеством; увлечение внешним ритуалом в богослужении (каинизм), небрежение о вечной жизни, взаимное ненавистничество и религиозные преследования. Аналогичное извращение общественно–государственной жизни: отсутствие порядка, жестокость и бездарность правителей. Вывод о полном расстройстве всех человеческих дел (53–59).Гл. 6.Подробный разбор безобразия и вредоносности пороков ума, веры и отношения к ближнему (59–64).Гл. 7.Со времен первого упадка человеческих дел и вплоть до сих пор в философии, религии, государственной жизни делаются постоянные попытки исправления, однако тысячи разрозненных предприятий лишь увеличивают день ото дня хаос в человеческом мире. Пример медицины, с усложнением которой возросло и число болезней, юриспруденции, где число разнообразных законов возросло до полной неразберихи, философии, которая разбрелась в бесчисленном разнообразии мнений, и религии, расколовшейся на множество вероучений (64–69).Гл. 8.Необходимость поддерживать в себе бодрость духа и надежду на добрые корни человеческой природы. Тождество человеческой природы зовет людей к объединению всех своих усилий. Вселенское исправление человеческих дел — не сверхчеловеческая задача, а исполнение божественной воли о человечестве (69–76).Гл. 9.Попытка исправления человеческого мира должна быть предпринята на новых, еще не изведанных, всеобщих (catholicis) путях единения, опрощения и свободного волеизъявления. Разъяснение этих понятий. Единство земной обители и единство прародителей как база единения людей; Бог как источник изначальной простоты человеческой души и мира; свобода воли как божественное начертание в человеке. Отклонившись от единства, простоты и свободы, человечество должно вернуться к той точке своего движения, где оно сбилось с пути. Объектом исправления должна статьвсямасса пороков, субъектом —вселюди, орудием —всевозможныенаходящиеся в их распоряжении средства (76–85).Гл. 10.Делу должен предшествовать совет и принятие решения. Общие правила ведения совета (содержательность, полезность, конкретность, общая заинтересованность в принятии решения и т. д., всего 26 правил). Допущение к совету всех, выслушивание всех, с требованием искренности и благожелательности от всех (86–88).Гл. 11.Приглашение на мирный совет об исправлении дел всех народов, языков, вероисповеданий, в особенности всех философов, богословов, политиков, с призывом к чистосердечию, взаимному доверию, согласию, любви, деловитости, непредвзятости, упорству, миролюбию. Общее обращение к Богу как залог успешного начала (89–94).Гл. 12.Молитва рода человеческого к правителю Вселенной (94–95).

Часть втораяВселенского совета, Панавгия (Всепросвещение).Гл. 1.Почему автор предпринимает рассмотрение света и как он будет его проводить. Свет или нечто подобное свету — наиболее универсальная, простая, ненавязчивая и свободная Среда, способная установить единение между людьми. Премудрость как свет ума, изначальный свет как источник мировых идей (101–102).Гл. 2.Виды света — вечный, внешний, внутренний — и соответствующие виды тьмы (102–103).Гл. 3.Панавгия есть всеобщий свет ума, всесовершенно показывающий всем людям все их благо и истину. Поэтому надлежит освободить от тьмы прежде всего ум. Мудрые и глупцы. Единственный способ решения неясностей — выведение их на яркий свет и рассмотрение всего без насилия и ненависти; единственный способ выбраться на путь единения, простоты и свободы — движение в полноте света (102–106).Гл. 4.Подобно тому как умному свету учат примером, наставлением и исправлением, так Бог воспитывает человеческий род с помощью трех светильников (трех книг, трех театров, трех зеркал, трех законов, трех сводов правил, трех источников света): мир (мастерская божественной премудрости), человеческий врожденный ум (божественный наставник), слово Писания (107–109).Гл. 5.Природа, первый источник умного света, сотворена Богом, неприметно учит человека, служит ему, развертывает в себе всю полноту божественной премудрости. Для разумного созерцателя природы она являет умный свет и обещает ему всемогущество, в рамках его сил и возможностей (109–110).Гл. 6.Человеческий дух и ум, второй источник умного света, именуемый также совестью и сознанием, есть чудодейственная сила познания и освоения всего в мире, образ Божий в нас. Врожденные понятия («любое целое больше своей части» и др.), врожденные инстинкты (воля к свершению, свобода выбора и др.), врожденные способности (силы) — неотъемлемые свойства человека. Знание истины, добра, долга; числа, меры, веса. Безграничность человеческого познания, безошибочность врожденного света, однако при необходимой заботе о сохранении его чистоты (111–116).Гл.7. Слово Божие, третий источник света, безусловно существует, хотя книги божественных откровений не должны быть предметом слепой веры. Критерии и признаки отличия истинно божественного слова от подложного: благочестие, здравомыслие, простота писателей; свидетельство церкви и мучеников; ясность стиля, чистота наставлений, согласие между истинами откровения, душевная крепость. Евангелия во всем отвечают критериям истинности; согласие Нового завета с законом Моисея. Напротив, Коран не во всем является божественным откровением. Призыв ко всем другим народам мира представить для разбора и оценки имеющиеся у них божественные книги (116–123).Гл. 8.Человек созерцает божественный свет трояким оком чувства (непосредственное зрение), разума (отраженное зрение) и веры (преломленное зрение) (123–125).Гл. 9.Подобно тому как внешнему зрению помогают очки, телескоп и микроскоп, так оку ума помогает троякий метод: синкритический (сравнивающий), аналитический (разрешительный) и синтетический (сочетательный). Искусство применения всех методов при ведении совета об исправлении человеческих дел. Все последующее рассуждение должно быть строго научным (mathematica), т. е. быть построено на четких определениях, четких постулатах, четких теоремах и четко сформулированных проблемах (125–128).Гл. 10.При правильном восхождении к источникам умного света мы откроем «пангармонию» простейших начал бытия, которая в свою очередь усилит и упорядочит излияние света. Эта пангармония проявляется в разных областях познания: в виде (параллелизма в геометрии, симметрии в оптике, в виде красоты, согласия, благолепия. Для преодоления заблуждений необходимо искать гармонии (параллелизма, согласия, симметрии) во всех трех «книгах Божиих». Виды гармонии в мире, человеческом уме, Писании и восхождение от этих частных видов гармонии к величайшей пангармонии, связующей все в мире. Хвала пангармонии (128–132).Гл. 11.Доказательство всего сказанного выше о свете на примере физического света в 78 теоремах о свете («всякий луч распространяется по прямой», «никакой луч не исчезает бесследно в сфере своего действия», «при ослаблении света подступает мрак», «свет не бежит от тени и от мрака, наоборот, мрак боится света и бежит от него» и т. д.). Темнота подчиняется «закону света» (132–142).Гл. 12.Вслед за вышеизложенной теорией света следует практика применения света для изгнания тьмы и обеспечения видения, в 21 «проблеме» с решениями (142–146).Гл. 13.Древние не знали универсального света, потому что Бог соблаговолил лишь постепенно открывать людям умный свет; потому что люди по своей природе представляют собой как бы ветви единого дерева человечества, которые не одновременно расцветают и плодоносят; и потому что подлунный мир представляет собой как бы школу, поделенную на классы. Будучи тварью, а не Богом, человек способен лишь шаг за шагом осваивать «книги Божии». Тем не менее со временем человеческий ум получает все более помощи для своего развития, а именно растут знания, взаимное общение, распространяются школы, науки, изобретена типография, расширяется мореходство, оптическое искусство позволяет при помощи подзорных труб лучше рассмотреть небесные тела. Теперь остается широко распахнуть универсальный путь всеобщего света перед людьми (146–150).Гл. 14.Бесконечное разнообразие мира, занятость людей повседневными делами и «смешение языков» препятствуют универсальному просвещению, однако эти препятствия можно преодолеть, разработав пансофию, всеобщую мудрость, панпедию, всеобщую культуру ума, и панглоттию, универсальное искусство языка. За этими тремя разделами Вселенского совета будет следовать панортосия, т. е. всеобщее исправление в собственном смысле слова. Возможность, основания и методы разработки названных дисциплин (150–154).Гл. 15.Для восприятия вселенского света очи людей должны избавиться от бельма предрассудков, для чего в свою очередь настоятельно необходимо полагаться только на Божии книги, а не на человеческие измышления, во всем доверять только своим собственным глазам, неизменно храня при этом внутренний душевный мир (154–160).Гл. 16.Прошение к Отцу светов о ниспослании полноты просвещения (160–162).

Пансофия(третья и главная часть Вселенского совета). Обращение к «императорам, царям, государям и правителям общественных дел» как «земным богам» с призывом быть достойными «земными заместителями» небесного Бога (165). Посвящение Герарду Де Гееру, сыну и наследнику долголетнего покровителя Коменского Людовика Де Геера (167). Обращение к Творцу «неба, земли и всех бездн» и к «смертным обитателям земли». Призыв к людям выбраться из мрачных лабиринтов заблуждений, пробудиться и дружно взяться за дело всеобщего спасения. Просьба не смущаться малостью, несовершенством и неполнотой предлагаемой «Пансофии»: она — лишь начало, замысел, который осуществят рано или поздно все люди совместными усилиями. Предупреждение о том, что автор пользуется не строгим философским, а общедоступным, и к тому же диалогическим стилем (в дальнейшем изложение в лицах выдержано лишь частично). Пансофия — панацея от всех болезней человеческого рода, как бы сокровищница истинных идей, школа избавления от мнений и приобретения знаний; она предназначена для всего человеческого рода без различения вероисповеданий (169–175). Совет о создании книги «Пансофия». Смысл премудрости — в упорядочении всех человеческих помыслов, слов и действий, и такому упорядочению должна послужить единая, всеохватывающая, ясная и истинная книга, как бы краткое собрание всей человеческой мудрости. Необходимость, возможность и осуществимость такой книги доказываются в форме пяти «проблем» (задач) с их «решениями». Автор возлагает надежды на «пансофическое воинство», составленное из еще не испорченных пороками и заблуждениями детей, прошедших мудрую школу. Подкрепление этой мечты цитатами из Библии (Пс 8, 2–9; Ис 28, 29; Ин 4, 11; Откр 2, 24) (179–194).Первая ступень иоснование всей Пансофии, Мир возможности.Гл. 1.Мир возможности есть умопостигаемое: представление о предпосылках (идеях) всех реально существующих вещей, например, для того чтобы римлянин Боэций впервые изобрел часовой механизм, идея этого изобретения должна была сначала существовать в своей собственной возможности. И подобно тому как даже если бы мир и время не существовали в действительности, они существовали бы в вечной возможности (в своей идее), так, даже не зная помыслов всех существующих в мире людей, каждый человек по интимному ощущению возможностей своего ума в известном смысле как бы заранее уже познал и всех людей, и весь мир, и все свои безграничные способности в этом мире (199–203).Гл. 2.Мысль, вращаясь в мире возможности, заранее (априорно) располагает пределами, внутри которых располагаются вещи и события. Эти пределы — начало, середина, конец, ничто, всё. При помощи этих пределов мысль охватывает числом и формой любое множество, разнообразие и бесформенность вещей. При помощи понятий и слов она способна охватить также и сущности и акциденции вещей. Мышление есть всегда упорядочение (203–208).Гл. 3.Ничто, нечто, всё как предметы мысли, речи, действия, понимания или непонимания, избрания или отвержения, стремления или пренебрежения (имеется лишь план главы) (208).Гл. 4.Система общих понятий (тема не развита, подчеркнута лишь упорядоченность человеческих помыслов) (208).Гл. 5.Система общих всем людям желаний и стремлений: тяга к пользе, добру, высшему благу (208–210).Гл. 6.Система общих всем людям способностей и порывов (предварительные заметки) (210–211).Гл. 7.Разделение мира возможности на субстанции, акциденции и «недостатки» (следы некогда имевшегося бытия) (211–212).Гл. 8.Комбинаторика и классификация комбинаций помышлений, речей и поступков. Определения понятий «сочетание», «сопряжение», «связь», «соотнесение» и др. (212–213).Гл. 9.Виды объединений помыслов, речей, поступков (213–214).Гл. 10.Мир возможности, или мир идей, необходимо рассматривать как ключ ко всему, о чем идет речь в других «мирах» Пансофии. Советы читателю о правильном применении света ума: первопонятия — как бы буквы алфавита, которые необходимо научиться складывать, соблюдая полноту, упорядоченность и связность во всяком действии. Человеческий ум — не область света, а самый свет, поэтому он сам для себя является и учителем, и книгой; источник мудрости — самопознание, источник благоразумия — верность себе, источник мужества — самообладание. Краткое описание последующих семи миров Пансофии. Разрозненные замечания об исправлении книг и налаживании библиотечного дела трудами Совета света (214–225).Вторая ступеньПансофии, вечный мир. Введение о мире вечной действительности, который отражается в нашем уме, как в зеркале (231).Гл. 1.Разнообразные доказательства существования бесконечной сущности (223–236).Гл. 2.Бесконечная сущность — не вещь, не понятие, не слово, не субстанция, не акциденция, не недостаток, а нечто более высокое, чем все это. Она всемогуща, неограниченна, является источником бесконечной любви, проста, не находится ни в каком отношении к конечным вещам, не противоположна ничему, не имеет начала или причины, не имеет цели вне себя, не изменяется, не претерпевает изменений: это — благой, святой и блаженный, ибо ни в чем не нуждающийся, Бог. Бог един, но в то же время троичен (многочисленные доказательства его триединства). Три ипостаси (лица) Бога раздельны между собой, однако не подлежат соположению, взаимоподчинению (субординации) или соупорядочению, а также сравнительной количественной оценке (236–246).Гл. 3.Бог пребывает в непоколебимом покое, и вместе с тем внутри себя он производит действия осуществления, порождения и любовного связывания, а вовне себя — действия промышления, изъявления своей воли в слове своего откровения и сотворения. Источник сотворения — вечные любовь, премудрость и всемогущество. Как бы от лица божества (монолог Бога) Коменский говорит о божественных причинах мира, о его иерархичности, о мере бытийности, о пространстве, времени, числе, мере, весе, действиях внутримировых вещей, о причинах зла в мире, о единстве, истине, благе как источнике бытия, о становлении, множественности и взаимопорождении вещей, о создании умопостигаемого и телесного миров, о сотворении человека, о возникновении мира искусства, мира нравственного сознания, о познании человеком вечности. Вся эта большая глава развертывает метафизику в форме драматического диалога между божественной Любовью, Премудростью и Всемогуществом(«Любовь.Итак, подарим нашему творению в спутники Вечность.Премудрость.Подарим, и пусть в нескончаемые веки оно хвалит и славит деяния наши.Всемогущество.Вечность вещам можно будет придать задним числом — так, чтобы вещи хотя и имели начало, но не имели конца, подобно тому как числу мы дали в качестве начала единицу, конца же ему никакого не предначертали…») (246–263).Третья ступеньПансофии, умопостигаемый ангельский мир. Вступление о необходимой троичности сотворенного мира, тремя ипостасями которого являются идеальный мир в божественном уме, мир духовных умопостигаемых ангельских сущностей и, наконец, ощутимый материальный мир; первый мир подобен закрытой книге, второй — открытой, третий — не только открытой, но и вслух читаемой (269–271).Гл. 1.Между миром в божественном уме и вещественным миром должен существовать еще один промежуточный, содержащий в себе упорядоченные духовные начала вещей. Библейские свидетельства об ангельском мире (273–274).Гл. 2.Умопостигаемый мир ангелов сотворен до создания неба и земли (274–276).Гл. 3.Материей для создания ангельского мира послужило вечное Ничто; сначала божественное всемогущество создало как бы сгустки Ничто, придав им смутное бытие, а затем божественная любовь вдохнула в эти сгустки жизнь, т. е. некоторое знание, силу и волю; в свою очередь, вечная премудрость сообщила им сияние и движение (276–277).Гл. 4.Ангелы, т. е. чистые умы или духи, составляют в своем ангельском мире стройную структуру бестелесных сущностей (277–279).Гл. 5.Превосходя знанием человека, ангелы, однако, не всеведущи. Коменский ставит, но не успевает разобрать вопрос о речи ангелов (279).Гл. 6.Ангелы обладают волей и чувствами (279).Гл. 7.Будучи не связаны телом, ангелы весьма подвижны и неостановимы в своем действии (280).Гл. 8.Время жизни и число ангелов известны лишь Богу; их страсти — ликование перед лицом Бога; они не знают смерти; их любовь пламенна; их совершенство не допускает приращения (280–281).Гл. 9.Ангелы способны падать и вырождаться в демонов — хаотических, безлюбовных, искусительных, предельно дисгармонических созданий (282–283).Гл. 10.Ангелами, как простыми и первичными созданиями, правит непосредственно Бог (284).Четвертая ступеньПансофии, материальный мир. Вступление, выражающее радость по поводу достижения ступени материального мира, доступного человеческим чувствам и подлежащего «механическому» анализу наподобие громадной машины (289–291).Гл. 1.Телесный мир — театр божественного всемогущества, несомненно сотворенный для человека как школа его восхождения к богопознанию. Описание шести дней творения, по Моисею (295–301).Гл. 2.Природа, художница материального мира, представляет собой внутреннюю («врожденную») силу всего. Четырнадцать положений о природе («природа не испытывает нужды в необходимом», «природа действует ради определенной цели», «всякий излишек враждебен природе» и т. д.) (301–305).Гл. 3.Материя, дух, свет (или огонь) — три начала этого мира, обитающие соответственно в сере, соли и ртути (305–308).Гл. 4.Первое и постоянное действие природы — движение (с описанием всевозможных видов движений тел и стихий), а результат движения — изменение вещей: их порождение из семени, материнского начала и тепла; их возрастание благодаря привлечению дополнительной материи, т. е. питания; их уменьшение, видоизменение и гибель (308–317). Гл. 5. В мире имеется семь ступеней субстанций: элементы (материя, дух, свет — первые элементы, не существующие в мире в чистом виде; под действием света с его движением и теплом хаотическая материя складывается в элементарные тела), пары (описание паров и ветров), небесные тела и метеоры (к которым относятся туман, облака, дождь, снег), минералы (включая металлы, руды и окаменелости), растения, живые существа и, наконец, человек (о последних ничего не сказано) (317–338). Гл.6.Описание самодвижущихся существ — животных. Способность к ощущению отличает их от растений. Питание животных (с перечислением органов пищеварения), их жизненные органы (дыхание, кровообращение, теплообмен), их органы чувств, представляющие как бы раздельные каналы одного общего чувства (с разбором вопроса о сне), их двигательная способность (движения чувств и телесные движения), их произносительная способность (краткое описание «орудий голоса»), их оборонительная и воспроизводительная способность. Классификация животных по способу и среде передвижения (338–353).Гл.7. Человек как вершина всего материального мира, «живое существо, обладающее свободой действия и предназначенное для господства над всеми творениями и для вечного собеседования со своим Творцом». Человек отличается от животных разумом, речью, разнообразием производимых действий, но в первую очередь — «абсолютной свободой воли»; именно последняя, а не разум, есть высшая человеческая способность. Строение человеческого тела (сказано только о мозге), строение человеческой души (страсти, способности). Дух, или ум, как образ Божий, состоящий из трех бесконечных сил: разума, воли и деятельной способности. Строение человеческого разума с его способностями изобретения, суждения и памяти. Строение воли, состоящей из желаний, свободы выбора и сознания (или совести), с классификацией желаний. Строение деятельной способности с описанием руки (как орудия орудий) и речи. Учение о человеке как микрокосме и малом боге. Болезни человека, его вырождение и уродство (353–377).Гл. 8.Время и пространство как первые «акциденции» мира. Мир имеет пределы (ибо не может быть бесконечным), однако нельзя ответить на вопрос, где находится мир: он — нигде, ибо полон собой и вне себя не имеет ничего, ни даже пространства. Мир ни тяжел, ни легок. Он полон действий и претерпеваний, находящихся в вечном круговороте. Он прекрасен благодаря своему упорядоченному разнообразию. Он обладает цветом, звуком, запахом, вкусом, осязаемостью (378–384).Гл. 9.Многосложность и ступенчатость мира отражает божественную премудрость. Время мира будет длиться как бы бесконечно. Земля парит в средоточии мира. Еще раз о совершающихся в мире действиях и претерпеваниях, идущих от трех первоначал (материи, духа, огня) и от трех элементов (воздуха, воды, земли). Премудрый порядок в смене лета и зимы. Пронизанность мира пангармоническими соответствиями и созвучие каждой части мира целому (ибо в своем основании все вещи едины). Совершенство мира, наличие зачатков разума у животных, кругообращение в мире; снова о вырождении и уродах. Сочетания, или сопряжения, вещей (384–394).Гл. 10.Предводитель материального мира Бог хранит его и правит им, что позволяет из наблюдения природных вещей познавать Творца (огонь — гнев Божий, время — подобие вечности, пространство — намек на безмерность Бога и т. д.). Познание мира учит о существовании Бога, о его единстве (ввиду единства мира), троичности (ввиду троичности начал мира, материи, света и духа), бесконечности, всесовершенстве. Божественное знание отличается от человеческого и ангельского всевременнностью, вездесущностью, неограниченностью, полнотой, действенным характером. Бог хранит мир и управляет им с помощью самих же своих творений, с помощью ангелов (в исключительных случаях) и путем непосредственного воздействия на творения (через присутствие в них). Отрицать действующее в мире провидение — значит отрицать Бога; причем божественная забота простирается вплоть до мельчайших вещей в мире. Для человека божественное провидение иногда выступает в облике судьбы. Бог может совершать сверхъестественные чудеса; наоборот, дьявол и вообще создания ограниченной (не бесконечной) силы совершать чудеса не могут. Мир может устареть (суша сравняется с водой, солнечный свет ослабнет), однако ввиду неистощимости начал мира — материи, духа, света — мир не может погибнуть и уничтожиться: Бог обновит его, по всей вероятности, огнем (394–414).Пятая ступеньПансофии, мир искусства. Вступление о мире искусства как первом из трех миров, сотворенных человеком в подражание Богу (остальные два — мир нравственный и духовный) (421–423).Гл. 1.Опираясь на свое всемогущество в материальном мире, человек творит мир искусства, имеющий, как и божественный мир, три начала, а именно: материю (это все создания Бога), дух (стремление к господству) и свет (изобретательность ума) (425–426).Гл. 2.Искусство творит, во–первых, применяя вещи, во–вторых, управляя ими и, в–третьих, подражая им: все, что возможно для природы, возможно и для искусства, хотя не природа повинуется искусству (она «равнодушна к нашим гипотезам»), а искусство следует за природой. Некоторые общие правила эвристики (426–431).Гл. 3.В основе человеческих искусств лежит умение обращаться с началами телесных образований — материей, духом, огнем (светом). Классификация небесных тел, минералов и веществ по признаку светоносности, сгораемости, раскаляемости и невосприимчивости к огню. Свойства и качества огня, света, луча. Теоремы о луче и свете (”луч невидим в прозрачной среде», «свет есть рассеянный луч» и т. д.). Пиротехния, искусство света и огня (сохранение, создание света в светильниках — кратко, оптика — кратко общие принципы). Химия как часть пиротехнии (кратко). Магия как изучение сокровенных свойств света, с рекомендацией строить для наблюдения природы высокие башни на горах и выкапывать глубокие колодцы в низинах. Уранотехния как искусство наблюдения и предсказания небесных явлений; кратко об астрологии, включающей этическое и нравственное применение света для воспитания человеческих душ. Аэротехния и анемотехния как искусство использования ветра для вентиляции подземных шахт, для мореплавания, возможно, также для воздухоплавания и для потехи. Гидротехния, с описанием усовершенствованного Архимедова винта. Геотехния как овладение землей (кратко). Геометрия (кратко) (431–442).Гл. 4.Минеротехния, или искусство добычи и применения ископаемых. Металлотехния, с экскурсом в алхимию (кратко) (442–443).Гл.5. Фитотехния и галотехния как садоводство и лесоводство (кратко) (443–444).Гл. 6.Зоотехния как использование живых существ для труда и развлечения, а также для медицинских и образовательных целей (445–446).Гл. 7.Искусство управления человеком. Цель человека — познание Бога; ценность человека — ничтожна, если его ничему не обучить, и всеобъемлюща, если его обучить всему, а потому главное руководство человеком есть его обучение. Соматотехния как забота о теле и его действиях. Искусства жизни: искусство долгожительства и избежания смерти, искусство здоровья (диэтетика и медицина), искусство хорошего самочувствия (пропуск в тексте, с отсылкой к разделу о здоровье). Искусства ума как познание истины, добра, возможного и должного. Матетика, или искусство самообучения через чувственное восприятие, разумный анализ воспринятого и расспрашивание других людей (эротематика) или чтение книг (диагностика). Аксиомы и правила познания вещей («чтобы знать — учись», «человеческий ум свободен и хочет руководства, а не принуждения», «труд познания облегчается благодаря продвижению от общего к особенному» и др.). Гностика как искусство познания, с теоремами о познании («знание не есть мнение», «вера не есть знание, но уверенность, что другие знают», «кто знает, что он многого не знает, тот больше знает» и др.). Дидактика как искусство обучения через пример (показ), наставление и обучение подражанию, с дальнейшим подразделением примера (показа) на демонстрацию и чувственное восприятие, наставления — на определение вещи, подразделение ее на части и сравнение с другими вещами, подражания — на побуждение к имитации, руководство имитирующими действиями и их исправление. Требование ясности, быстроты и увлекательности преподавания. Синкретическая дидактика и ее правила: самостоятельное и непосредственное рассмотрение вещей, пояснение вещей через их противопоставление. Диалектика как искусство спора и ведения беседы и ее правила (строгое очерчивание темы, выяснение спорных пунктов, требование ясности речи). Диакритика как искусство отличения разнообразных мнений от истины путем многостороннего и тщательного анализа выдвигаемых положений. Диалектика как искусство примирения мнений. Искусство убеждения, его виды и методы. Искусства ума, имеющие дело с разнообразием умственных способностей человека, случаями гениальности, пороками ума (косность, рассеянность, неметодичность) и лекарствами от этих последних. Искусство медитации, отрешения ума и его сосредоточения на избранном предмете. Описание метода «спекулятивной эвристики», направленного на обнаружение сущностей (чтойностей) вещей через рассмотрение их цели (назначения) и формы. Прагматическая эвристика — на примере постройки дома (кратко). Искусство суждения — с правилами суждения («не судить о вещи, не познав ее», «остерегаться того, что не установлено чувством, разумом, верой» и т. д.) и советами по применению силы суждения в деле познания истины вещей (чувства могут обманывать, разум не всегда надежен, авторитет подлежит проверке истиной, доводы других людей должны быть проанализированы). Искусство памяти и запоминания. Искусство языка как умение ориентироваться в своей речи на истину вещей, с подразделением этого искусства на грамматику, риторику, ораторское искусство, полиглоттию, стеганолалию (тайную речь); искусство письма и подчиненные ему орфография, каллиграфия, тахиграфия, полиграфия, стеганография (тайнопись), типография. История, ее цель (самоотчетность человеческих действий) и польза (удовольствие, возрастание познаний, подражание великим деяниям); похвала энергичному и лаконичному стилю, законы красочного стиля, одобрение аттического стиля. Критика текста (кратко). Диагностика, искусство чтения и понимания книг, с советами читать серьезные книги, выбирать из них необходимое, «анатомически» разбирать слова, мысли и предмет описаний. Искусство разумного обращения к людям и общения с ними. Искусство писания книг, с классификацией книг на исторические, профетические, догматические, полемические; ответственность авторов, берущихся писать новые книги, и требование отчетливости, краткости и искренности при написании книг. Правила устройства библиотек и благоразумного пользования ими. Защита себя и товаров от холода и жары (кратко). Оптика — кратко (несколько основных понятий и названия цветов по–латински и по–чешски). Акустика — кратко (названы лишь два вида звучания — простое и отраженное, эхо). Искусства действия с десятью «прагматическими наставлениями» («не браться за дело, не имея опыта», «не поручать дела человеку, который относится к нему без охоты», «заблаговременно приучаться к исполнению дела» и др.). Искусство ремесленных искусств — кратко (два общих правила). Искусства претерпевания, т. е. безболезненного перенесения голода, холода, жары (лишь названо). Таттотехния, искусство упорядочения чего бы то ни было (кратко) (446–522).Гл. 8.Топотехния, искусство размещения или укрытия на местности (кратко). География (кратко). Астрономия (кратко), с рекомендацией не отклоняться от показаний чувств. Хронотехния, искусство умелого использования времени (с советом использовать каждый вечер как напоминание о смерти), умелого подражания времени (его быстроте и подвижности), умелого измерения времени (устройство часов, календаря). Экскурс: проект новой системы мер длины, исходя из диаметра Земли: проект новой системы мер веса, исходя из массы Земли. Некоторые замечательные свойства простых чисел. Описание различных типов весов. Искусство качеств, а именно их комбинаций (кратко). Снова (кратко) о таттотехнии (искусстве упорядочения). Искусства использования (лишь названы). Развлекательные искусства (живопись, музыка, кулинарное искусство, искусство удобной утвари, украшений). Шутливые искусства (игры). Искусства показа чудес, знамений, использования случайностей. Искусство обращения зла на пользу (ибо всякое зло есть в аспекте всей вселенной добро) (522–539).Гл. 9.О совершенстве мира искусства (лишь названы разные забытые или неизвестные искусства, имеющие дело с огромными массами материала или, наоборот, с крошечными вещами) (539).Гл. 10.О Боге как первом источнике всех человеческих искусств и изобретений. Об «искусстве знаков» — физиогномике, семиотике, каббале (кратко) (539–541).Шестая ступеньПансофии, нравственный мир. Вступление о высочайшем искусстве управления самим человеком, правителем мира (545–547).Гл. 1.Основание нравственного мира — неизменность человеческой природы, стремящейся к самопознанию и самообладанию. Материя нравственного мира — сам человек как свободное существо, дух нравственного мира — врожденное человеку желание достижения цели, свет нравственного мира — совесть, наглядный пример творения и закон Бога (549–550).Гл. 2.Творец нравственного мира — человеческое благоразумие, т. е. смиренное и нерасточительное управление самим собой и другими; оно проявляется не столько в рассуждениях, сколько в действиях и опирается на доводы разума и на опыт своих и чужих заблуждений (550–555).Гл. 3.Благоразумие по отношению к самому себе есть этика, или господство над собой. Такое господство возможно, оно является одновременно труднейшим и легчайшим делом в мире. Основание этики — познание человеком своей животной, разумной и духовной (божественной) природы, которая, благодаря своей многосложности и легкоподвижности, нуждается в постоянном руководстве. Руководству подлежат воля и аффекты, трудовые навыки, склонность к получению удовольствия. Мерилом овладения собой становится самодостаточность человека, довольствующегося малым и необходимым. Предостережение против разрушительных страстей: сластолюбия, опьянения, лени, жадности, заносчивости. Советы о том, как управлять собой в несчастье, и наблюдения, помогающие терпеливо переносить беды («невыносимое не длится долго», «наше терпение — показатель нашего совершенствования в Боге», «терпение — лучшее средство от бед» и др.). Кузнец своей судьбы (ср. одноименное сочинение Коменского) — человек, благоразумно управляющий собой (555–570).Гл. 4.Благоразумие в обращении с другими есть симбиотика, или искусство общения. Основа взаимообщения людей — согласие, справедливость и взаимное доверие, украшение человеческого общежития — вежливость, исполнительность и скромность, особенно в обращении с дальними. Советы сдерживать язык и любить молчание («беседуя с ближним, будем считать, что беседуем с Богом», «допустимо отчасти умалчивать истину» и др.). Правила поддерживания дружбы и искренности с друзьями (570–577).Гл. 5.Благоразумие в управлении своими домашними есть экономика. Она требует обязательных хозяйственных и духовных познаний, постоянного внимания и душевной бодрости. Человек должен управлять человеком разумными доводами, а не силой, прибегая к наказанию только когда все другие средства воздействия испробованы. Обязанности отца семейства по отношению к супруге, детям, дому, прочим домочадцам. Советы выбирать жену благочестивую, стыдливую, благоразумную и, по возможности, красивую и богатую. Обязанности детей, наследников и слуг (кратко) (577–584).Гл. 6.Благоразумие в управлении коллективами молодежи, или схоластика (искусство устроения школ), требует помнить о том, что дети — существа, не менее взрослых наделенные свободой воли, и о том, что дети с раннего младенчества являются общительными, «социабельными» созданиями (creatura sociabilis… ab incunabulis sodalitio gaudens) (584–585).Гл.7. Благоразумие в управлении государством, или политика, должно отправляться от представления о человеческом обществе как о едином организме, упорядоченные части которого выполняют каждая свои необходимые функции. Демократия — естественнейший строй, аристократия — наиболее обеспеченный от тирании и хаоса, монархия — совершеннейший, ибо подражающий мироправителю и самодержцу Богу; однако каждому строю грозит извращение и трудно определить, какой из них лучший. Три части политической науки — учение об основании, управлении и защите государства (585–588).Гл. 8.Идея монархии требует, чтобы к трону были приближены философы, ученые, политики и богословы. Войны между государствами неизбежны, однако заключение одного–единственного мира ценнее чем множество военных триумфов. Приложение о панархии: возможно такое устроение человеческого общества, когда власть будут иметь все, однако даже тогда необходимо, чтобы высшую должность занимал мудрейший человек. С другой стороны, даже монархия не есть подчинение всех одному человеку, но подчинение всех через одного человека Богу (588–591).Гл. 9.Совершенство нравственного мира — в полноте добродетелей, постоянства, искренности, благоразумия. Счастлив правитель, воле которого следуют все, но для этого его воля должна следовать благоразумию, благоразумие — мудрости, а мудрость — Богу (591–954).Гл. 10.Нравственным миром управляет Бог через самих же людей, через ангелов и сам непосредственно, а именно поскольку он поддерживает и сохраняет человеческую природу, позволяет совершаться всему, что может совершиться, и препятствует совершаться тому, свершения чего он не хочет. Аксиомы о блаженной и доброй жизни («блаженно жить может только добрый», «добродетель — своя собственная награда» и др.) (594–597).Седьмая ступеньПансофии, духовный мир. Вступление о богопознании и богообщении.Гл. 1.Духовный мир есть мир общения с Богом; материей этого мира является бездна, или хаос, свободной человеческой воли, его духом — божественный дух, стремящийся оформить эту хаотическую материю, а его светом — образ Божий в нас. В падшем состоянии человеческая воля одержима порывом к мнимому благу и находится в беспорядочном разброде; сотворение духовного мира совершается действием божественного слова, истинно понятого Писания. О способах толкования Писания: буквальном, или историческом, нравственном, аллегорическом и апагогическом. К Писанию надо подходить не как к древу познания, а как к древу жизни; при чтении его надо ставить себя на место тех, к кому Писание обращается или о ком оно говорит; истину божественных слов надо как бы подтверждать своим исполнением их (605–611).Гл. 2.Религия есть духовное благоразумие в возвышенном общении с Богом как таковым, т. е. как верховным существом. Бог никогда не использует в обращении с человеком свое всемогущество, а всегда действует только привлекая к себе человеческую свободную волю; поэтому общение человека с Богом есть школа, в которой человек восходит от страха к познанию, мужеству, благоразумию, пониманию, мудрости и душевному богообщению. Средства, или орудия, общения с Богом — вера, любовь и надежда. Ступени теотехнии (искусства общения с Богом) — искусство полагаться на Бога, искусство подражать Богу и, наконец, высшее искусство — склонять Бога к исполнению нашей воли (смягчение гнева Божия, стяжание его расположения). Отдельные соображения о человеческом состоянии до падения, после падения и в благодати (611–621).Гл. 3.Бог не мог не дать своему разумному творению свободу воли, потому что она благо; хотя человек пал, злоупотребив этой свободой, и в результате совершенно извратился телом (оно стало смертным) и душой (в ней поселилась тьма, греховность и сластолюбие), причем продолжает грешить и теперь, однако даритель свободы воли не является виновником греха: грех совершается человеком потому, что похож на свободу, похож на владение собой, похож на благо (621–631).Гл. 4.Связь между Богом и человеком восстанавливается через единого богочеловека Христа (631–639).Гл. 5.Иисус из Назарета, Бог и человек в едином лице, восстановил распавшиеся после Адама всеобщность, простоту и свободу человеческой природы и научил людей пути спасения через веру, любовь и надежду (639–653).Гл. 6.Таинства христианства (653–657).Гл. 7.Совершенство Христа не может не вести к восстановлению и возрождению человечества, как обещано Писанием; для этого требуется не только божественная работа, но и наше сотрудничество. Корень возрождения — предание себя Божией воле, его полнота — познание себя (своей сотворенности, своего падения и осуждения), возвращение к Богу, соединение с Христом верой, любовью и надеждой, исполнение Божией воли; путь достижения — неотступный духовный опыт. Разъяснение любви к самому себе, к ближнему и к Богу. Разъяснение христианской надежды на достоверное спасение через веру в Бога. Техника каждодневной духовной борьбы, противления Сатане, умерщвления телесного греховного начала, устойчивости против искушений, самоотречения. Совершенная религия как восстановление и возрождение человека (658–685).Гл. 8.Три вида религиозных союзов: души с Богом, души с ангелами и благочестивых и святых людей между собой (Церковь). Первый долг христианства — подражание Христу в простоте, святой чистоте и добродетели; три корня последней; доброе намерение, смирение и самоотречение. Ангелотехния как искусство общения с ангелами, и демонотехния как умение ненавидеть, остерегаться или избегать Сатаны. Устроения Церкви, ее сохранение, ее единство и распространение (проповедью, Писанием, примером святой жизни и мученичеством, но никогда не оружием), ее защита от раскола, увеличение ее философского и богословского опыта (685–699).Гл. 9.Украшение церкви, соблюдение ритуалов и церемоний, избежание нечестия, идолатрии. Извращение религии: политеизм, псевдоапостольство, духоборчество (699–701).Гл. 10.Бог правит духовным миром через самих людей, через ангелов, через свое непосредственное участие (провидение). Учение о блаженстве, душевном покое и богопознании спасаемых, о состоянии души непосредственно после смерти и о будущем Церкви (воскресении святых) (701–724).Восьмая ступеньПансофии, вечный мир. Вступление о том, как постепенное отпадение ангельского, материального мира, мира искусства, нравственного и духовного миров от идеального мира (ибо искусство не может поспеть за природой, о нравственности люди заботятся меньше, чем о внешнем искусстве, а о своих духовных и религиозных глубинах еще меньше, чем о нравственности) восполняется Богом, который вновь возвращает всем этим мирам простоту и совершенство, вбирая их в свою вечность (729–730).Гл. 1.Подобно тому как дни творения завершились субботой, днем покоя, так всякое временное движение в мире рано или поздно будет поглощено вечностью (после завершения всего круговорота вещей). В вечности все люди духовно (а следовательно, бодро и деятельно) воскреснут, подвергнутся страшному суду, получат заслуженную ими долю и, поскольку время прекратится, уже ничего не смогут в ней изменить (глава не закончена) (731–738).Гл. 2.О художнице вечного мира, славе Божией (глава не написана) (738).Гл. 3.В вечности составы распадутся на простейшие элементы и обнаружатся причины всех Божиих дел (глава не дописана) (738–739).Гл. 4.О божественном всемогуществе, подчиняющем себе все силы мира и ада (глава не написана) (739).Гл. 5.О милосердии Божием (глава не написана) (739).Гл. 6.О Божием правосудии (глава не написана) (739).Гл. 7.По–видимому, в будущем вечном мире преобладающая часть людей окажется спасенной, подобно тому как спасено большинство ангелов; возможно также, что спасутся все, кроме добровольных грешников. Спасенные будут пребывать в блаженном созерцании себя, ангелов и Бога, во всезнании и наслаждении Богом, в божественной хвале и вечном успокоении (739–747).Гл. 8.Свойства вечного царства и единение, которое совершится в нем (глава не написана) (747–748).Гл. 9.Осужденные будут вечно подвергаться мукам, пропорциональным их греху, во мраке, хаосе и огне. Хотя вряд ли существует чистилище как особое загробное состояние, однако не исключено, что люди, которые не верили и не совершили добрых дел, но и не грешили упрямо против Бога, как не подлежащие ни аду, ни небесной радости, будут оставлены в смертном сне без пробуждения навеки. Правда, многое, касающееся вечного мира Пансофии, не известно (748–751).Гл. 10.Божественные благость, премудрость и всемогущество правят вечным миром; Бог явит в нем себя полностью: оправданным — в блеске славы, осужденным — в виде вечного Ничто. Итак, мир начался в тишине и молчании, а завершится в ликовании славы; начался в хаосе, а завершится в блаженной красоте (глава не дописана) (751–752).Последняя частьПансофии, описание ее полезности. Введение о плодах Пансофии (757–758).Гл. 1.Пансофия есть свод универсального знания, светильник человеческого разума, устойчивое мерило истины вещей, неизменное расписание человеческих жизненных занятий и, наконец, лестница восхождения к Богу. В своем учении о мире возможности Пансофия опровергает скептиков, в учении о материальном мире — деистов, в учении о мире искусства — невежд и простецов, в учении о нравственном мире — макиавеллистов, в учении о духовном мире — всех еретиков и схизматиков, в учении об ангельском и вечном мире — саддукеев. Главный плод Пансофии — свет, открываемый в человеческом уме, мире, Писании; мир человека с самим собой, с другими людьми и с Богом; здравие тела, души и духа; и наконец радость. Попутно Пансофия помогает преодолеть путаницу, царящую ныне в школах, государстве, церкви; неразбериху в библиотечном деле; беспорядок в ведении повседневных дел. Дальше, Пансофия помогает понять не только книги мира и ума, но и создания человеческого таланта, освобождая тем самым из–под гнета авторитетов (глава не дописана) (759–765).Гл.2. Панавтогросия (всецелое познание себя на основе познания Бога и мира) как плод Пансофии пробуждает человека к постоянной самоответности, самосоразмерению с другими людьми и с миром, обращению всего на свете к достижению конечного блаженства (глава не дописана) (765–766).Гл. 3.Панавтономия, искусство задания человеком закона самому себе. Он основан на божественной истине (766–767).Гл. 4.Панавтократия, третий плод Пансофии, позволяет человеку спокойно и уверенно владеть собой (глава не дописана) (767).Гл.5. Панавтаркия, четвертый плод Пансофии, позволяет человеку, как малому богу, во всех сферах своего бытия вполне довольствоваться собой (глава не дописана) (767–768).Гл. 6.Пампедия, пятый плод Пансофии, указывает доступный и действенный путь взращивания умов всех людей в мире (глава не дописана) (768–769).Гл.7. Панглоттия, шестой плод Пансофии, поможет так усовершенстовать языки мира, что все жители земли смогут беседовать между собой, понимать друг друга, приходить к взаимному согласию и жить между собой в сладостной гармонии (глава не дописана) (769–770).Гл. 8.Панортосия, седьмой плод Пансофии, исправит от ошибок и преобразит философию, политику, религию, возведя их к столь очевидным первоначалам, что азиаты, европейцы, африканцы и американцы смогут, отложив ненависть, достичь единства (глава не дописана) (770–771).Гл. 9.Всеединение, восьмой плод Пансофии, объединит людей через учреждение Экуменического совета народов, который, разобрав, восполнив и утвердив книгу «Пансофия» (в качестве канона для понимания трех Божиих книг), определив для каждого народа его долю в работе всеобщего восстановления, навеки закрепит исправленные нормы человеческого существования. Кроме Христа, никого не будут называть царем царей, епископом епископов (папой) или философом философов. Диспуты и споры будут запрещены и заменены братскими собеседованиями. Экуменический совет народов навеки покончит с распрями, утвердив единство в необходимом, свободу в необязательном, любовь во всем (глава не дописана) (771–774).Гл. 10.По обетованию Писания, на земле наступит праздник праздников. Правильно учрежденная Пансофия станет «универсальной алхимией», золотым искусством, день ото дня увеличивающим пансофический свет, в сиянии которого станет ясно, что как от единого Бога через всю вселенную все пришло к единому Человеку, славе Божией, так от единого Человека через всю вселенную все должно возвратиться к единому Богу; род человеческий возрадуется великому свету и исполнится божественного ликования, благодаря Всемогущего. Заключительная молитва «несотворенному свету», Иисусу Христу, о ниспослании Его светоносного огня всей земле, чтобы воспламенить сердца разумного творения к Божией любви и хвале (глава не дописана) (774–776).

Часть четвертая«Вселенского совета», Панпедия (всевоспитание). Вступление о необходимости для всех людей приобщиться к свету, порядку и истине бытия, с призывом ко всем прийти на совет о всеобщем воспитании (т. 2, с. 11–12).Гл. 1.Универсальная культура есть формирование в человеке его полной человечности (15–16).Гл. 2.Доказательство необходимости универсальной культуры (17–23).Гл. 3.Понятие цельного человека как обладателя всесторонне развитых разума, языка и деятельной способности. Искусства, до сих пор ограничивавшиеся частными человеческими умениями, необходимо распространить на все его бытие. Предлагается 14 проблем («вселить в человека любовь и заботу о будущей жизни», «так пройти здешнюю жизнь, чтобы достичь жизни вечной», «постоянно пользоваться в этой жизни здравием» и т. д.) с их решениями (23–34).Гл. 4.Ставится задача «интегрального», «реального» и вместе с тем природосообразного, гармоничного и увлекательного воспитания. Сложность, своеволие, греховность, испорченность человека мешают этому, но возвращение к простоте, следование велениям разума, послушание Богу и отдаление всего скандального и злого от зрения и слуха помогут преодолеть помехи. Бесконечным способностям человеческого духа соразмерно лишь обучение всех, всему и всесторонне (34–40).Гл. 5.Предлагается проект охвата «школой» всех людей и всех семи эпох человеческой жизни (рождение, младенчество, детство, отрочество, молодость, мужество, старость). Идея «публичных» (общественных) школ, где в порядке увлекательной игры наставники и дети строили бы свое «малое хозяйство», «малое государство», «малую церковь», а в целом как бы «малый райский сад», с развлечениями, прогулками, театральными представлениями, собеседованиями (40–46).Гл. 6.Предлагается проект перестройки книжного дела (панбиблия) (46–54).Гл. 7.Идея универсального наставника — пандидаскала, благочестивого, честного, благородного, усидчивого, благоразумного знатока всех наук, обладающего талантом простоты и способностью не стеснять, а поощрять свободную волю учеников. 24 проблемы («уверенно привести человека от крайнего мрака невежества к свету ярчайшего знания», «сделать так, чтобы выученное не забывалось», «сделать так, чтобы человек учился всему с увлечением» и т. д.) с их решениями (54–70).Гл. 8.О трех классах «школы рождения»: благоразумие при вступлении в брак, соблюдение здорового и умеренного образа жизни ради блага будущего потомства, забота о беременной матери (70–72).Гл. 9.О шести классах «школы младенчества»: посвящение новорожденных Богу; кормление материнским молоком; приучение к словам человеческой речи, начиная с полугода, затем обучение стоянию на ногах и ходьбе; забота о том, чтобы чувственное восприятие младенцев не загромождалось ничем суетным, ложным, уродливым, неблагочестивым ввиду исключительной впечатлительности детского ума; обучение младенцев нравам и благочестию через личный пример, рассказы о Боге, краткие молитвы и наставления, по возможности без телесных наказаний, кроме случаев крайнего и вызывающе дерзкого неповиновения; первое обучение азбуке, чтению односложных слов, прекрасным изречениям, символу веры, десяти заповедям, таблице умножения, чтению книжек с картинками (72–86).Гл. 10.О шести классах «школы детства»: уроки чтения, письма, скорописания и чистописания; рассказы о мире, человеческой душе и Священном писании; изложение этики на примерах постоянства солнца, возрастания дерева, красоты розы и т. д.; театрализованное и диалогическое изложение истин божественного откровения (всемогущество Бога, могущество и свободная воля человека, боговдохновенность пророков и апостолов); ознакомление с главными библейскими историями; развитие детской сообразительности на загадках и задачах из физики, астрономии, логики, грамматики, Библии, с обучением языкам и музыке (85–97).Гл. 11.О шести классах «школы отрочества»: грамматика (с обучением языкам), физика, математика, этика, диалектика, риторика (97–103).Гл. 12.Школа юности (молодости) охватывает полноту мудрости, добродетели и веры, обозревает весь мир, всю сферу ума, весь объем Писания, во всех своих разбирательствах и доказательствах опирается на неопровержимую и бесспорную Пансофию, делает первые попытки управления семьей, школой, государством. Она состоит из трех частей: академия с классами пансофии, панбиблии и панепистемы; аподемия, т. е. школа странствия, для «проветривания» души, для развлечения и для ознакомления с образами жизни; избрание жизненного дела (103–111).Гл. 13.Школа возмужания, или жизненной практики, распространяется на всю деятельную жизнь человека; ее цель — деяния любви, мудрости, добродетели в материальной, общественной и религиозной сферах. Школа в собственном смысле слова (школа–игра) здесь оставлена, нет обязательных учебников и специальных наставников, однако сама профессия человека становится для него школой, чтение и изучение важнейших книг продолжается, человек становится собственным наставником в науке жизни. Жизнь как школа, долг, труд, путь, опасность, комедия, сцена славы — вот предмет постоянного раздумья человека, проходящего через три класса школы жизненной практики: класс избрания жизненного занятия и начала работы, класс упорного труда, борьбы и возрастания в добродетели и достатке, класс приближения к старости и пожинания первых плодов своего труда (111–122).Гл. 14.Школа старости, полноты человеческой мудрости, счастливого завершения жизни и блаженного вступления в бессмертную жизнь учит правильно наслаждаться плодами прожитой жизни, правильно проводить остаток дней и правильно завершать земную жизнь, сохраняя до последнего часа жизненные силы и трезвость ума благодаря разумному и воздержному образу жизни (122–129).Гл. 15.Школа смерти, являясь последним «классом» школы старости, заслуживает выделения в самостоятельную ступень подобно тому, как в «Пансофии» после перечисления семи миров (от мира возможности до духовного мира) особо выделяется вечный мир (129–130).Гл. 16.Благодарение Богу за то, что он показал к Панпедии — расчистке Авгиевых конюшен мира, воспитанию всего человеческого рода, к школе, как живой типографии, запечатляющей премудрость не на бумаге, а в человеческих сердцах (130). Приложение: начальное обучение чтению и письму. Обращение к наставникам первых наук, родителям и педагогам о необходимости воспитывать в человеке образ Божий и о первых шагах обучения письму. Коменский рекомендует вручить начинающим грифельные доски со слегка вырезанными очертаниями букв для удобства их обведения грифелем или по крайней мере с прописью букв прочной красной краской на черном фоне для последующего прорисовывания мелом. После получения первых навыков в рисовании букв следует переходить к письму чернилами в тетради. Дети любят рисовать, поэтому письмо можно преподавать почти одновременно с чтением. Следует вызвать в ребенке любовь к буквам, показать их элементы, затем целые буквы, потом пригласить писать их в алфавитном порядке и наконец переходить к слогам, словам и простейшим фразам (131–135). Таблица элементов букв (от точек разной формы к овалам), примеры шрифтов, силлабарий, словарик рифмующихся слов (от односложных до многосложных), список простейших изречений, список простейших молитв (136–139). Три диалога между наставником и учеником об искусстве чтения, письма и о более высоких ступенях обучения (139–145).

Часть пятая«Вселенского совета», Панглоттия (всеобщая культура языков). Обращение европейцев к народам, племенам и языкам всего мира о единстве человеческого рода и о необходимости закрепить его взаимным дружеским общением (149–151). Вступление о недостаточности осуществления Панпедии в одной части света и о необходимости преодолеть языковое варварство, найдя способ распространять культуру просвещенных народов на весь мир (153).Гл. 1.Различие языков — причина взаимонепонимания и ненависти между народами, дикости большой части света. Множество языков создано как бы дьяволом для того, чтобы препятствовать распространению христианской истины (155–157).Гл. 2.Три способа преодолеть «смешение языков»: «окультуривание» каждого языка; обучение всех народов нескольким культурным языкам; выработка или изобретение одного простого, ясного и совершенного языка, который нес бы просвещение всем народам. Третий способ самый простой (157).Гл. 3.Идея совершенного языка с богатым словарем, ясным и недвусмысленным значением слов, четкой упорядоченностью частей речи. Совершенный язык велик, как сам мир, широк, как ум, и хранит гармоническое согласие между вещами, понятиями и словами (157–158).Гл. 4.Панглоттия, приведение всех языков мира к культуре и совершенству и создание всей необходимой панпедической и пансофической письменности на каждом языке. За это дело должны взяться европейские культурные народы. Когда всем языкам будет придан культурный строй, можно будет связать все соседние народы путем издания двуязычных книг, а затем создать универсальный лексикон всех мыслимых букв, слогов и сочетаний слогов с указанием их значения в разных языках (158–162).Гл.5. Полиглоттия, введение наряду с племенными языками нескольких всеобщих культурных языков (таких, как еврейский, греческий, латинский). Последние подлежат некоторому упрощению, и благодаря созданию рациональных учебников и учреждению повсюду филологических и полиглоттических школ на изучение второго (культурного) языка у каждого человека будет уходить не более месяца. Коменский предусматривает также возможность такого усовершенствования языка, при котором сами буквы и слоги будут непосредственно выражать элементы вещей (метафизические первоначала), так что звуки слов, будучи правильно приложены к вещам, сделают предложения самопонятными (162–164).Гл. 6.Моноглоттия, введение единого мирового языка. Для этой роли не годится ни один из известных языков: еврейский древен и прост, но груб, шероховат, беден и изобилует омонимами; греческий богат и освящен Новым заветом, но в нем слишком много лексики, нестандартных словообразований и диалектных вариантов; латинский отточеннее других языков и уже известен многим народам, но имеет трудную систему словоизменения и не целен, будучи лишь слепком с греческого; славянский имеет природные основы, удобное словосложение, богат по звуковому составу, но часто неблагозвучен, разбит на множество диалектов, изобилует бесчисленными аномалиями; германский удобнее прочих благодаря краткости и незаимствованности корней и простоте словосложения, но корни его, в отличие от славянского языка, не природны и в смысле его слов много аномалий. Новый, намного более простой, приятный и совершенный язык будет кратким и энергичным носителем премудрости, гармоничным и созвучным пансофии (164–169).Гл.7. Для создания нового языка можно собрать лучшее из старых языков, придав их элементам строй, отвечающий природе вещей. Каждой вещи будет соответствовать одно слово, простой — простое, сложной — сложное; сродные вещи будут обозначаться сходными словами; собственные имена будут тоже по возможности значимыми; названия несуществующих и ненужных вещей будут отброшены; множественное число будет обозначаться удлинением коренного гласного; все склонение и спряжение будет приведено к одному типу. Коменский предлагает ввести идеографическое письмо, но не такое трудное и уродливое, как китайское, а состоящее из простых и очевидных знаков. Для метафизических понятий он предлагает буквенные обозначения, или особые значки (Q — мир, G — часть мира, творение, Z — смерть и т. д.) (169–178).Гл. 8.Все словообразование и построение фраз в новом едином языке будет сведено к нескольким простейшим правилам. На основе 200, от силы 300 корней, к которым добавляются стандартные суффиксы, с помощью словосложения будет строиться весь словарный запас языка. Только лень и косность мешает предпринять попытку создания всемирного языка (169–184).Гл. 9.Преодоление разноязычия должно идти по всем трем вышеуказанным направлениям: всякий существующий язык следует превращать в инструмент универсальной культуры (панглоттия), всякому человеку должен быть показан легкий путь овладения несколькими языками (полиглоттия), для всего человечества должен быть создан один совершеннейший язык (моноглоттия) (184–186).Гл. 10.Радостный монолог человечества, видящего близкую перспективу преодоления «смешения языков», и моление к творцу о даровании всем единого языка (186–188). Приложение: проект нового гармонического языка. В нем 23 буквы и 36 звуков; буквы обозначаются комбинациями точек, линий или кривых. Значением обладают уже буквы (звуки): А — нечто пространное и крупное, И — малое и тонкое, О — округлое, светлое и всеобщее, У — угловатое, тёмное и ничтожное, Р — жесткое и т. д. Не допускаются слова с произвольным значением; само их звучание должно выражать природу обозначаемой вещи, причем слова с противоположным значением должны иметь по возможности противоположный порядок звуков (если «тоб» — «хороший», то «бот» — «плохой»; если «маг» — большой, то «гим» — маленький» и т. д.). Каждый корень имеет обязательно полную и единообразную систему (дерево) производных слов (так, если «мел» — «говорящий», то «амел» — «молчащий», «емел» — заикающийся», «имел» — «мало говорящий, лепечущий», «умел» — «много говорящий, кричащий», «омел» — «говорящий обо всем» и, сходным образом, если «бар» — «везде», то «абар» — «нигде», «обар» — «повсюду» и т. д.) (189–204).

Часть шестаяВселенского совета, Панортосия (всеисправление). Вступление о возможности перейти к созданию «единой махины» человеческого общежития после того как Пансофия озарила мир, Панпедия — умы, а Панглоттия изгнала тьму взаимного непонимания (207–208).Гл. I.Ради своего счастья люди должны избавиться от бесчисленных сомнений и забот и заниматься делами, правильность которых установлена от Бога. Если всем предшествовавшим попыткам реформировать человеческую жизнь недоставало всеобщности, опоры на простые первоначала и на свободное волеизъявление всех, то, значит, первой задачей должно стать учреждение единства мира, когда, как в искусном часовом механизме, все его части так связаны и переплетены между собой, что каждая на своем месте и в свое время участвует во всеобщем движении. И, как часы измеряют время, источником которого является движение неба, так в мире, подчинившемся гармонии совершенных часов, источником движения будет распространение воли небесного Отца на земную историю. В мире света, согласия и покоя осуществятся все благие обетования Ветхого и Нового заветов (211–215).Гл. 2.Всеобщее преображение мира похоже на мечту и сон, однако оно непременно наступит. История мира подобна драме, которую разыгрывает с сынами человеческими божественная премудрость, а во всякой драме ход действия проясняется и развязка наступает к концу. Кроме того, человек, следуя своей изобретательной и стремящейся к познаниям природе, со временем возрастает искусствами и умениями, восходя к божественному свету (пример умножения библиотек и изобретения типографии). Наконец, не только многочисленные пророчества Писания, но и творения новых(Августин, Ограде Божием, кн. 20, гл. 7–9) и новейших писателей (Иоахим Флорский, Катерина Сиенская, особенно Кампанелла) свидетельствуют о возможности торжества золотого века на земле, не в грубом сказочном смысле тысячелетнего неслыханного изобилия, а в августиновском смысле тысячелетия как полноты времен, когда на земле восторжествует справедливость (215–230).Гл. 3.Всеобщее исправление дел осуществит Христос, но при обязательном сотрудничестве человека, которое, впрочем, не представит слишком большого труда, потому что в мире все уже готово к преображению. Правда, современная школа, церковь, государственная жизнь представляет собой авгиевы конюшни, вычистить многослойную грязь которых не под силу человеку; и все же, как Геракл смог расчистить конюшни, направив в них воды реки Алфея — т. е. чего–то изначального, от «альфа», первая буква алфавита, — так очистительные воды прольются и на нашу грязь, если мы тоже обратимся к незамутненным источникам философских учений, религии и политической мудрости: эти источники — небесного происхождения, и чтобы они излились всей силой, достаточно лишь устранить преграду нашей темноты и косности, объединить все ручьи знания в один поток и с помощью панпедии и панглоттии омыть и очистить все закоулки мира (230–240).Гл. 4.Исправление мира способны начать только христиане, потому что только среди них расцветают науки и искусства, учреждено разумное богопочитание и известны законы истинного гражданствования (240–241).Гл.5. Толкование идеи исправления как такового (что такое исправление, каковы его субъект и объект и т. д.) (242–247).Гл. 6.Призыв преодолеть главную помеху всеобщего исправления, душевную косность, беззаботность, порожденные ленью ума предрассудки, упрямство и слепое рвение (247–249).Гл.7. О преодолении безрассудного и дерзкого отношения к божеству (249–251).Гл. 8.О прекращении бесчеловечности: раздора, ненависти, вражды. Путь возвращения к человечности через всеобщую «амнистию», т. е. взаимное прощение друг другу обид и нанесенного вреда, через терпимость и через примирение. Любовь должна пересилить чувство бесполезной мести. Сознание слабости и непостоянства человеческой природы и пример божьего долготерпения — основа взаимной терпимости, особенно важной в отношениях между искателями истины, служителями Бога и власть имущими. Терпимость возможна даже по отношению к явно заблуждающимся, потому что мудрец умеет учиться даже на глупости. Примеры смягчения и примирения крайних взглядов: в споре об исхождении Святого Духа можно сойтись на том, что он исходит от Отца через Сына, ибо источник всего в Боге должен быть единым, однако поскольку Отец и Сын едины, Дух принадлежит им обоим, будучи единым с ними; в вопросе о том, являются ли будущие события следствием божественного предзнания или же божественное предзнание является следствием открытости будущего Богу как всевременному существу, можно сойтись на том, что, поскольку для Бога нет прошлого и будущего и для него все присутствует сразу, божественное провидение определило будущее так, что заранее видело его; в вопросе об оправдании верой или делами можно сойтись на оправдании тем и другим, но не так, что отчасти оправдываемся верой, отчасти делами, а так, что то и другое является необходимым условием для нашего оправдания; в споре о пресуществлении евхаристических хлеба и вина можно сойтись на том, что при наличии веры Бог сам найдет возможность совершить пресуществление, и доискиваться до образа его действий нечестиво, а называть, чем являются хлеб и вино по отношению к божественной плоти и крови, можно по–разному (образом, типом), лишь бы не представлять все в виде «голых знаков»; в споре о возрасте крещения можно сойтись на необходимости избегать и крайностей позднего крещения (как в случае Константина Великого), и крайностей слишком раннего крещения не понимающих смысла младенцев, остановившись на обряде конфирмации в юном, но сознательном возрасте (251–266).Гл. 9. Опреодолении безрассудного, слепого, насильственного обращения с вещами (озверелой тупости, отчаявшегося безразличия и губительной неопытности) путем постепенного упражнения чувств и обращения к самом вещам, вместо мнений о вещах. Экскурс об искусственном, ребяческом характере античной (греческой) философии (266–269).Гл.10.Вся философия, религия и полития должны быть воссозданы совершенно заново, но по прадревним идеям божественной премудрости. Условия возрождения: полное очищение желанного блага от всякой примеси зла; полное устранение малейших причин смешения и беспорядка; полный отказ от принуждения и восстановление нестесненной свободы воли, познавшей свое благо; универсализм во всем; полное отсечение всего произвольного и случайного, сосредоточенность на «едином необходимом» (ср. одноименное сочинение Коменского); повсюду в мире должны быть очаги обновленной жизни — кафедра истины, алтарь единой религии, справедливый суд; полное изгнание призраков, химер, видимостей, для чего всякая теория должна иметь подкрепляющую ее практику; обеспечение и достоверность во всем (269–280).Гл. 11.Новая всеобщая философия будет состоять, во–первых, из всеобщей истории, естественной истории, истории искусств и истории нравственности; во–вторых, из упорядоченной системы всеобщих понятий, с описанием человеческих «инстинктов» (душевных движений) и способностей; в–третьих, из свода всех имеющихся в мире боговдохновенных писаний в точных переводах и с указателями. Философия будет отталкиваться от наблюдения бытия и продвигаться путем бесспорных («математических») доказательств. Вместе с тем даже эта новая христианская философия, которая, в отличие от перипатетической, не будет углубляться в далекие от жизни мелочи, останется лишь частью пансофии (глава не дописана) (280–285).Гл. 12.Новая полития приведет все народы земли к согласию и устранит самые причины войн, сделав верховным законом «Не делай другому то, чего не хочешь, чтобы делали тебе, и делай то, чего хотел бы себе». Образом правления обновленного мира будет сочетание аристократии, демократии и монархии (285–288).Гл. 13.Новая поистине кафолическая религия охватит собой всю полноту божественных откровений, повелений и обетований; она просветит все народы земли. Ее новизна не будет противоречить возврату к древнейшей религии, которую Бог внушил некогда патриархам, и к истинно понятым откровениям Нового завета. Немногочисленность догматов, простота обрядов, не препятствующий свободе порядок, полнота и истинность во всем сделают ее орудием учреждения царства Божия на земле через веру, любовь и надежду (288–294).Гл. 14.Новый всеобщий язык возвратит на земле прежнее райское единство общения и поможет быстрее распространить среди всех народов разумные познания, человечные нравы и настроения (294–297).Гл. 15.Учреждение трех высших судилищ, или трибуналов, закрепит новый счастливый порядок вещей. Это — Коллегия света, проводник божественного просвещения; Консистория святости, хранительница религии; Судилище мира, блюститель справедливости. Все три инстанции будут вполне единодушны (297–300).Гл. 16.Коллегия света, светильник мира, направит свое внимание на саму себя как собрание служителей света, на подлежащий распространению свет, на школы как мастерские просвещения, на школьных наставников как носителей света, на методы обучения, на книги, на типографии, на новый язык, на две другие высшие инстанции как на помощников в распространении просвещения и, наконец, на источник просвещения, Иисуса Христа (300–303).Гл. 17.Судилище мира будет следить за соблюдением всеми людьми благоразумия в управлении собой, сохраняя человеческое общество и все его отправления. Все земные государи подчинятся этому судилищу, так чтобы высшее господство в мире не принадлежало ни одному человеку, кроме Христа, «нового Адама» (304–306).Гл. 18.Экуменическая консистория, или Синедрион земли, восстановит первозданную чистоту мира (устранив, в частности, элементы язычества, наводнившие Церковь при Константине) и будет просвещать верных гармоническим разъяснением Писаний. Обращение лицемеров, неверных, еретиков, раскольников будет совершаться никоим образом не силой, а, наоборот, проявлением благосклонной человечности и искусства убеждения (306–310).Гл. 19.Напоминание о необходимости универсального подхода («всё — все — всесторонне») к преображению мира, с советами действовать благоразумно, серьезно, упорядоченно, настойчиво (310–314).Гл. 20.Всякое преображение мира человек должен начинать с самого себя, преодолев обычное людское пренебрежение к своему истинному благу. Постоянное внимание к себе, следование во всем поведении высокому образу, память о «едином необходимом» (блаженстве как цели земной жизни) — способы самоуправления. Как несчастен не преобразивший себя! Зато в преображенном зримо сияет образ Божий (314–318).Гл. 21.После себя необходимо приниматься за исправление, упорядочение семьи, ближних и домашних (каждый дом должен стать как бы школой, с беседами отца семейства за обеденным столом, утренним пением, чтением Писаний; как бы малой церковью; как бы государством со своим правителем, судьей, гражданами). Коменский рекомендует заводить в семьях письменные «законодательства» наподобие того, которое он сам ввел для своих домашних («пусть всякий в чистом сердце чтит Бога», «всякий относись к другому со вниманием», «из дома без причины и без разрешения старшего никто не выходи» и др.). В благополучной семье обитает добродетель, согласие и любовь Божия (318–321).Гл. 22.После устроения семьи исправление общества необходимо начать с заботы о школах. Они не для похвальбы ученостью, не для подготовки к занятию выгодных местечек, не для тонкого наслаждения словесностью и науками, а для воспитания молодого народа в духе веры и гражданственности. Хорошие книги, упрощенный и приближенный к вещам метод обучения, строгая дисциплина нравов, признание высшего авторитета только за Христом — вот способы борьбы против извращения школы. Экскурс о школьных книгах: языческих древних авторов надо изъять (кроме избранных изречений), потому что они писали не для детей, обращались не к нашему веку, для их чтения потребны особые занятия латинским языком, для их понимания требуется знание мелких подробностей современной им истории, а главное, они отвлекают от христианства; книги христианских авторов, выражающие слишком частное мнение их создателей, следует тоже изъять, оставив лишь «одни божественные воды, изливающиеся из Божьего источника», и лучшие книги с реальным, поучительным содержанием (исторические изложения, избранные мысли и др.). (322–330).Гл. 23.Реформированная церковь должна уподобиться школе с тремя классами: детей и необразованных простецов (начинающие), изучающих Писание (продвинувшихся) и сердечно усвоивших таинства веры (совершенных). Как в школах, так и в церкви надо отменить словесные состязания и диспуты, чтобы никто не говорил только от своего личного имени, чтобы все говорилось ради общей пользы и чтобы во всем царило не холодное любопытство, а стремление к поистине божественной жизни. Вместо диспутов пусть будут мирные собеседования и наблюдения силы Святого Духа. Ничто не мешает расписывать храмы орнаментом и символическими изображениями таинств веры, хотя, поскольку живописные изображения отвлекают, они допустимы для детей и в частных храмах, но не в общественных; а изображения невидимого божества, которое изображает только само себя своими деяниями в мире и церкви, вообще недопустимы. Ради большей вместимости архитектура храмов должна быть круглой или восьмигранной. В храмах допустимо пение не только псалмов, но и всевозможных, в том числе новоизобретенных духовных песен. Поскольку «всякое дыхание должно хвалить Господа», в храмах, помимо человеческого голоса, должны звучать и органы, и трубы, и всевозможные музыкальные инструменты, ради большего воспламенения любви в сердцах: «Прочь предрассудки! Прочь суровая мрачность!» Имущество Церкви либо отменяется, либо направляется на пользу бедных, нуждающихся и пришельцев. Монастырям Коменский уделяет роль школ, распространителей книжного просвещения и мест воспитания в духе благочестия и мудрости будущих государственных деятелей (330–349).Гл. 24.Реформа государства имеет первой целью отмену войн и разоружение; оружие можно сохранить разве что против диких зверей, а метательные снаряды можно перелить на колокола. Отменяются также массовые убийства и религиозные распри. Новое государство не потерпит обмана и насилия в судах, праздности среди своих граждан («кто не хочет работать, да не ест»), порнографических изображений, похотливых и грязных песен, выдуманных историй (наподобие «Амадиса Галльского»), трактиров и игорных домов, ростовщиков, монополий и олигополий. Однако мало устранить зло, если не заменить его позитивными, добрыми порядками, общественным миром, согласием и благочестием. Философы, политики, богословы реформированного государства постараются о том, чтобы храмы были не только местами богопочитания, но и приютами для сирот, бедных, стариков, больницами для недужных; чтобы повсюду были воздвигнуты школы для всех; чтобы в жизни семей и малых общин воцарилась дисциплина, хотя и не обязательно сразу лишать нарушителей ее жизни, а необходимо перевоспитывать их; чтобы по всей стране для облегчения более благоразумного пользования временем были установлены солнечные или автоматические часы; чтобы молодежь имела возможность странствовать по чужим землям, но не превращалась в бродяг, а возвращалась домой и делалась полезными гражданами и т. д. Холостяцкое состояние недопустимо: все способные должны вступать в брак и растить детей. Законы должны быть полными, всем доступными, судьи — свободными от каких–либо страстей, внимательными, нелицеприятными (349–360).Гл. 25.Экуменические советы, собрания епископов всех христианских земель станут инстанцией примирения всех религиозных споров (360–371).Гл. 26.Коменский рисует образ лучшего мира: истинная философия явит основания всех вещей, так что ни в малом, ни в большом не останется ничего неизвестного («Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным», Лук 8, 17); завеса спадет с глаз всех народов и все просветятся истинным божественным светом; все царства мира подчинятся царю Христу и вместо дьявольского принципа «Разделяй и властвуй» утвердится другой: «Объединяй и царствуй». После шести тысяч лет труда, страданий, войн, убийств начнется Суббота, седьмая эпоха мира, тысячелетие (которое можно понимать символически как полноту времен) счастливого покоя, предшествующее наступлению блаженной вечности. Всякая тварь возрадуется освобождению от рабства и суеты, и начнется непрекращающийся праздник. Если это сон и мечта, но лучше как мечтать, чем гибнуть в поисках мирского греховного и ненадежного счастья; а кроме того, лишь стремление к бесконечному и вечному способно утолить жажду человеческого ума (372–376).Гл. 27.В связи с приблизившимся или приближающимся блаженным состоянием мира — хвалебный гимн «Учителю учителей, Царю славы, Государю мира, Отцу всех» (376–378).

Часть седьмаяВселенского совета, Паннутесия (всепоощрение). Предисловие о необходимости подстегнуть увидевших свою задачу людей к началу всеобщего исправления (381–382).Гл. 1.Мало наблюдать болезнь, надо начать действовать — осторожно, настойчиво и без упущений (385–387).Гл. 2.Ответы на возражения сомневающихся: пускай до сих пор мы имели дело лишь с идеями исправления, но идея, замысел есть сильнейшая деятельная сила; пусть даже эти идеи пока еще несовершенны, но человек не Бог, он продвигается медленными шагами, и Альберт Великий потратил 30 лет на создание говорящей человеческим голосом статуи, а искусство книгопечатания, изобретенное то ли в 1440, то в 1450 г. Фаустом, Гутенбергом, Лаврентием из Гарлема или Янсонием Галлом, потребовало нескольких десятилетий для своего усовершенствования; пускай для своего преображения мир должен переродиться, но так или иначе «вся тварь совокупно стенает и мучится родами» (Рим 8, 22), и значит мир неизбежно должен возродиться в муках, подобно тому как невозможно задержать возрастание плода в материнском чреве (387–390).Гл. 3.Писание зовет нас начать исправление, свое и мира, скоро, мощно, благочестиво (390–392).Гл. 4.Автор начинает увещание с самого себя, пересиливая в себе самом сомнения и колебания и вознося моления о божественной помощи (392–396).Гл. 5.Автор обращается с увещанием к христианам как наиболее жаждущим оздоровления мира. Они могут содействовать делу всеобщего преображения, сердечно возжелав о нем, молясь о нем, мирно собеседуя о нем, начав преображать самих себя, отказавшись от вражды, взаимно примирившись, ведя безупречную жизнь, подавая всем пример, не отступая от принятого намерения (396–400).Гл. 6.Автор поощряет к работе исправления ученых, церковные и мирские власти (400–405).Гл.7. Особое обращение к «мужам света, мудрым и образованным». Они ищут философского камня, квадратуры круга, вечного двигателя, однако им предстоит дело более великое. Прежде всего от них требуется помощь в тщательной проверке «Вселенского совета»; и пусть они подробно разберут его, будучи благосклонными к сочинителю, но суровыми к сочинению. Впрочем, независимо от достоинств «Вселенского совета», ученые должны последовать примеру автора: по мере сил распространять свет, совершенствовать книги, улучшать школы, просвещать народы, и делать все это смиренно, щедро, скоро, мужественно, единодушно, мирно (405–411).Гл. 8.Обращение к людям церкви с призывом отбросить любовь к себе, оставить предрассудки, отказаться от упрямства и взаимных осуждений, начать дело преображения с самих себя (411–417).Гл. 9.Призыв к мирским властям не противодействовать «Вселенскому совету», не давать никому чинить препятствия исправлению человеческих дел, и больше того, самим на деле приняться за него — опять же начиная с самих себя. Если власть имущие не хотят прислушиваться к мирным советам, то пусть подумают о том, что приближается последний день мира, когда сгорят в огне небо и земля вместе со всеми их арсеналами, укрепленными замками и орудиями войны; так не лучше ли уже сейчас привести все на земле в согласие с вечными строем? (417–421).Гл. 10.Увещание к насмешникам, циникам, софистам, богохульникам и тиранам, мирским мудрецам, псевдобогословам; напрасно бороться против Божьих замыслов, глупо строить на песке; время тиранов прошло, победил Галилеянин, и ангел уже призвал небесных птиц «пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников» (Откр 19, 18) (421–425).Гл. 11.Обращение к героям, исправителям мира: к героям науки и знания, которые воссоединят и очистят истину, усовершенствуют «Вселенский совет» (ибо одному человеку такой труд не под силу), опрокинут все заблуждения; к героям Церкви, которые вооружатся огнем Божией ревности; к героям политики, которые проложат пути для грядущего века. Образы античных героев (425–431).Гл. 12.Особое обращение к европейцам, и прежде всего к государствам и республикам севера Европы. Их мореплавателям открыты все края мира, на их землях процветает изучение языков и философии, они знакомы с политической мудростью, им ведомы разнообразные науки и искусства; почему же не поспешить поделиться с другими своим благом? Некогда Коменский хотел посвятить свой труд государям североевропейских стран; позднее войны между ними и внутренние междоусобицы заставили его отказаться от этого намерения, и все же он продолжает ожидать от Севера гибели для «мирского Вавилона» и инициативы в деле созыва Экуменического совета (431–434).Гл. 13.«Увещевательное слово» к Экуменическому совету. Составленный из выдающихся представителей власти, церкви и науки, он явится живым образом небесного совета и началом нового, лучшего мира (глава не дописана) (434–436).

«Книга книг, карманная библиотека, или Реальный пансофический лексикон».

Предуведомление автора.Лексикон дает понятия всех вещей, о которых говорит «Пансофия». Он служит объединению всех отраслей пансофического знания в некую целость, связанную единой системой. Лексикон следует «Великому искусству» Раймунда Луллия в своем методе упорядоченного выведения производных понятий из основных. В лексиконе соблюдается параллелизм трех областей: бытия (реальных вещей), мысли (понятий) и языка (слов, обозначений). При его построении применяется синтез (синтетически выводятся определения, структуры, аксиомы), анализ (подразделение родов на виды) и синкризис (принцип параллелизма) (441–447). Собственно словарь (незавершен: большинство слов оставлено без толкований) (449–681).

Благоразумие(prudentia) — (1) умение заботиться о будущем, (2) навык правильно вести себя в сомнительных обстоятельствах (т. е. выбирать полезное и беречься от зла). Состоит из трех частей: (1) понимание цели и предвидение исхода, (2) отыскание средств для достижения цели, (3) умение их использовать.

Восприятие(perceptio) — претерпевание, вызванное в одной вещи прикосновением другой; совершаясь телесно, оно называется ощущением, душевно — познанием. Таким образом, здесь сходятся (1) действующий объект, (2) претерпевающий субъект, (3) взаимодействие обоих.

Воля(voluntas) — способность разумной души обращаться к вещам, в которых наш разум увидел добро, и отвращаться от зла. Состоит из (1) наклонности к добру, (2) факта выбора, причем (3) свободного, не вынужденного. Заметь: свобода — одной сущности с волей, ведь воля перестает быть волей, если воление недобровольно.Аксиомы.Воле присуще хотеть. Воле присуще хотеть только добра, будь оно действительным или мнимым. Воля не меняется в зависимости от предмета, даже когда речь идет о противоположностях (потому что хотеть в случае хотения и не хотеть в случае нехотения — дело одной и той же способности). К большому благу воля стремится больше; к малому — меньше; к настоящему ее стремление настоятельней; к отсутствующему — слабей; истинное добро предпочитают кажущемуся. Цельность воли сохраняется укреплением намерения продолжать начатое.

Воображение(imaginatio) — способ схватывать в душе образы вещей или существующих, или возможных, или желательных, или устрашающих.Аксиомы.Воображение разрастается до бесконечности. Образ не переходит в бытие, а остается в нашем уме, поскольку мы — не творцы вещей.

Государство(respublica) — сообщество свободного народа, соединенного узами законов и стремящегося к общему благу.

Гуманность(humanitas) — стремление никогда не оскорблять людей, а скорее во всем быть им полезным. При исполнении этого правила в душе его называют расположением, честностью, невинностью, в обращении — приветливостью, в речи — любезностью, в деле — услужливостью.Аксиома.Гуманность уместна для всех, хотя бы потому, что все — люди и с людьми вступают в отношения.

Знание(scientia) — достоверная осведомленность о достоверной вещи. Его недостаток — сомнение или незнание, его кажущееся присутствие — мнение, его противоположность — ошибка. Состоит из (1) истины вещи, (2) ее истинного отпечатления в душе, (3) достоверного ощущения ее истинности, при котором знающий знает, что он знает. Первая истина — от вещей, вторая — от органов чувств, от разума, от убедительных доказательств, третья — от их надлежащего подтверждения.Аксиомы.Знание есть знание, что знаешь, т. е. что твое знание истинно и безошибочно; такое знание может быть только обоснованным. Мудрому присуще желание знать постижимое и не знать непостижимого. Достоверное знание, что такие–то вещи там–то не могут быть достоверно познаны — добрая часть знания. Знание — не мнение, а именно знание. Лучше знать, чем держать на веру. Чем больше твердых оснований для знания, тем оно прочнее. Поскольку знание есть обоснованное знание, совершенное знание какой–либо вещи есть проникновение в ее причины, причем (1) все, (2) во всем, т. е. в целом и в частностях, и (3) всецело: истинно, надежно, реально.

Искусство(ars) — умение обращаться с вещами и с природой вещей, или разумом и опытом приобретенная способность действовать, направляющая произвольное действие.Аксиомы.Искусство подражает природе. Искусство совершенствует природу, а не извращает ее. Искусство против природы бессильно. Искусство может сделать то, что допускает природа. Искусство, не следующее природе, больше вредит, чем помогает. Сколько человеческих занятий, столько искусств (следовательно, без числа).

Истина(veritas) — сообразие вещей своему началу, или сущности вещи — самой вещи (сообразие вещи с идеей, мысли с вещью, слова с мыслью). Истина всех вещей вытекает из единства: оно порождает из себя благо. В самом деле, что–либо существующее истинно когда–то, где–то, настолько–то, и то, что истинно, является таким–то и таким–то: в силу этого оно действует, или претерпевает, или приводит что–либо в порядок, или приносит пользу, или удовольствие. Истина состоит (1) из того, с того, с чем сообразуются, (2) из того, что сообразуется, (3) из действия сообразования.Аксиомы.Истина какой–либо вещи, существуя, является ее сущностью. Сколько сущности, столько и истины. Все существующее существует постольку, поскольку истинно. Истина сама учит себе, сама судит. Истину надо всего больше искать там, где ее всего больше. Истинному охотней веришь.

Логика(logica) — искусство мыслить. Заметь: логика, какой учат в школах, собственно говоря, есть просто некая диалектика, которая учит способу выражать уже известное и бесполезное и болтать о неизвестном.Вопрос.Чем отличается метафизика от логики?Ответ.Метафизика есть, собственно, врожденный свет ума, несущий в себе и являющий собою число, меру и вес, согласно которым устроено все в мире. Истинная логика — руководство ума, искусство, приобретенное с помощью метафизического света мысли или наблюдений, прилагать к вещам эти абстрактные формы числа, меры и веса, чтобы можно было исследовать все, что скрыто в вещах, упорядочивать все беспорядочное или неправильное, прояснять все неопределенное и устанавливать все в его истине.

Метод(methodus). Слово «метод» страдает у тех, у кого оно возникло (у греков), двусмысленностью: оно означает искусную уловку в злых или добрых целях и равносильно в первом случае коварству, обману, интриге, во втором — стратегии. Но в особенном значении (оно уже стало самым употребительным) метод — пособие для преподавания, позволяющее учить и учиться быстрее, легче и надежней.Аксиомы.Метод служит предмету, не предмет методу. Синтетический метод помогает строить вещи, аналитический — их познавать, синкритический — то и другое.

Мудрость(sapientia) — умный свет души, в котором и с помощью которого мы созерцаем основания вещей. Ее модусы: природный свет — философия (Рим 1, 20), свет божественного откровенного откровения — теология (2 Кор 2, 6–7), свет совести — целомудрие (Иов 28, 28). Вершина мудрости — во всем смотреть, (1) что должно быть сделано, (2) какими средствами, (3) каким способом. При начале каждого дела хорошо обдумай цель: посмотри, какими средствами ты мог бы достичь этой цели; наконец, удостоверься в способе хорошо использовать средства. Если умеешь все это — ты уже мудр и будешь счастлив.

Мышление(cogitatio) — рассмотрение вещей в уме. Следовательно, здесь нужны, как и при внешнем рассмотрении, (1) внутреннее око, ум (2) какая–нибудь вещь, предмет, (3) свет, т. е. внутреннее ощущение, — сила воображения, предносящая уму то, что надлежит осмыслить. Как ночью внешнее видение не состоится из–за отсутствия света, так во сне или в обмороке мышления нет из–за отсутствия ощущений. Модусы мышления: (1) в присутствии вещи, ощущаемой внешним или внутренним чувством: (2) в отсутствии вещи, когда память возвращает ее воображению, причем здесь опять же два случая: при бодрствовании общего чувства — воспоминание, во сне — сновидение: (3) придумывание совершенно новой вещи, никогда не воспринимавшейся чувствами.Аксиомы.(1) Где ум, там какое–нибудь мышление. (2) Опять же, где мышление, там что–нибудь, о чем мыслят. (3) Во всякой мысли есть движение от одного к другому. (4) Все, что можно разумно помыслить, существует в вещах (Панавгия, V, 8).

Незнание(ignorantia) — недостаток знания в душе. Здесь три части: (1) ум, (2) знания, (3) недостаток, или отсутствие.Аксиома.Вещи суть то, что они суть, даже если не постигаются, как солнце есть солнце, даже если слепой его не видит. Есть незнание вредное и грубое, не понимающее даже вопроса; другое — знающее незнание, осведомленность человека о собственном незнании и о причинах, из которых оно вытекает.Аксиома.Незнание лучше мнимого знания. Незнание своего незнания делает безрассудным, дерзким, самонадеянным; сознание незнания — жаждущим знания, а здесь начало мудрости.

Опыт(experientia) — познание вещей собственными чувствами. Для этого нужны (1) чувственно ощущаемые вещи, (2) чувства, (3) внимание и старание, продолжающиеся вплоть до достижения полной достоверности, т. е. тщательная проверка.Аксиомы.Никто без опыта не знает вещи достаточно. Опыт требует частого повторения. Опыт — медленный путь к знанию, зато верный, если он не слепой. Опыт многих, приобретенный одинаковыми или разными способами, надежней. Однократному опыту доверяться нельзя. В свете опыта многое оказывается невероятным. Горький опыт хорошо учит (его назначение — достоверность знания). По распространенной поговорке («Глупый учится задним умом») выходит, что опыт — удел недалеких, однако он путь к мудрости («Не испытав, что человек знает?» — говорит Сирах). Но безрассудный и неблагоразумный опыт — действительно глупое дело.

Память(memoria) — способность души, вызывающая былое в воображении и снова предлагающая его для размышления. Требования к памяти: (1) легкое схватывание, (2) прочное удержание, (3) скорое воспроизведение.

Понимание(intellectus) — познание, какова внутренне вещь, воспринятая чувствами извне; это высшая способность души, видящая в ясном свете вещи, хорошо познанные рассуждением. Здесь совпадают: (1) вещь, замкнутая в себе, (2) вещь, раскрытая рассуждением, (3) ясный свет познания, без обманчивых представлений.Аксиомы.Понимание никогда не обманывает, если не было ошибки в предпосылках. Чего не может понять понимание, того не может создать природа вещей, — например, тело без места.

Речь(sermo) — явственное изображение вещей (отсутствующих или как бы отсутствующих) голосом, жестами (как делают немые или актеры) или письменными знаками. Для этого нужны (1) некое ощущение, которое один ум должен передать другому, (2) внешние знаки, замещающие представления мысли, (3) взаимопонимание, благодаря которому знаки воспринимаются в том же смысле, в каком передаются.Аксиома.Речь без мысли не речь, а личина речи: речь есть не что иное как образ мысли. Модусы: жест — чувственный, звук — слышимый, письмо — зримый. Речь бывает (1) прозаическая, свободно текущая, (2) связанная ритмом или размером, (3) модулированная пением.

Синкризис(syncrisis) — деятельность мысленного сопоставления вещи с вещью (Панавгия IX, 15). Синкризис трояк: (1) редукция, при которой вещь сопоставляется со своим началом (идеей), (2) дедукция, при которой вещь сопоставляется со смежными вещами (с другими воплощениями идей), (3) дидукция (diduction), при которой вещь сравнивается со своими частями или видами. Здесь раскрывается бездна для размышления: ведь все можно сравнивать со всем. Для синкризиса нужны (1) какая–нибудь вещь, (2) другая вещь (похожая на первую, или от нее отличающаяся, или ей противоположная), (3) их взаимосопоставление. Синкритический метод — это сосредоточение ума на всеобъемлющем, увлекательном и надежном познании, доказательстве и упорядочении одних вещей при помощи других. В самом деле, (1) таким путем удается освоить всего больше вещей, поскольку подобные вещи имеют подобное основание; (2) познание гармонии вещей в самостоятельном исследовании приносит нам высочайшее наслаждение; (3) синкритический метод, будучи хорошо поставлен, надежным путем дает полное познание, ясное подтверждение и неопровержимое доказательство истин. Это ключ к тайнам, подлинно нить Ариадны и указание, как пройти через все лабиринты и выбраться из них.

Синтез(synthesis) — составление частей в целое. Здесь необходимо знать, (1) какие части нужны для получения такого целого, (2) по какому порядку их надо расположить в одно целое, чтобы они не мешали, а помогали друг другу, (3) какими связями и какой силой их надо связать, чтобы при смещении одной вещи смещались все. Путь осуществления этого — (1) усмотрение идеи в мысли, (2) разработка ее в предварении, в зачаточной форме, (3) осуществление ее в реальном действии.

Учитель(doctor) — тот, кто умеет, хочет и может привить ученику свое учение. Требования: (1) задача учителя учить истине, (2) учить ясно, (3) учить мудро. Истина, о которой никто ничего не знает, бесполезна, туманная истина мало полезна, не имеющая надежного доказательства — сомнительно полезна, потому что не защищена от ошибок.Аксиомы.Кто не учит, напрасно имеет знания (как напрасен свет, который ничего не освещает, ведь задача света — освещение). Учит плохо, кто учит неясно (как тусклый свет). Мало научит, кто не приводит надежных доказательств.

Учить(docere) — делать так, чтобы известное кому–то одному узнал и другой. Здесь нужны три стороны: (1) обучаемый, ученик (который 1. способен учиться и 2. жаден до учения), (2) обучающий — учитель, который должен уметь, мочь и хотеть учить, (3) способ преподания учения, куда входят примеры, правила, упражнения.

Учиться(discere) — стараться узнать, чего не знаешь, или постигать какую–нибудь неизвестную вещь при помощи вещи известной. В изучении участвуют три стороны: (1) неизвестная вещь, (2) жажда познать эту вещь, (3) средство, путем которого мы достигаем познания, а именно что–либо известное. Изучение — некое движение, при котором что–то движущееся и покоившееся начинает двигаться от данного предела к другому, отдаленному. Заметь: то, что было с самого начала известно, называют исходной точкой познания.Аксиомы.Что нам не неизвестно, тому мы и не учимся (см. «Новейший метод языков», гл. X, 9). Учиться легче, чем отучиваться. Все, чему мы учимся, должно быть (1) единым (будь это что–нибудь короткое или длящееся), (2) истинным (истинно наполняющим чувства), (3) добрым (радостным или полезным).

Философия(philosophia) — (1) любовь к мудрости; (2) изучение той мудрости, при помощи которой человек может достичь совершенного познания вещей, доступных познанию, и, овладев им, пользоваться полученным знанием для сохранения жизни и здравия; (3) в особом значении — умственное изучение причин в вещах; (4) отсюда — раздумья человеческого ума над книгой природы.Аксиома.Философии поможет достичь совершенства теология.

Школа(schola) — (1) собрание учащих и учащихся полезным вещам. (2) Отсюда школа — это место, где люди должны приобщаться к свету мудрости. Виды школ: академия и гимназия. Школа складывается из учащихся, преподавателей и их работы.