Статьи и рецензии 1936–1941

Народ читает книги бережно и медленно. Будучи тружеником, он знает, сколько надо претворить, испытать и пережить действительности, чтобы произошла настоящая мысль и народилось точное, истинное слово. Поэтому уважение к книге и слову у трудящегося человека гораздо более высокое, чем у интеллигента дореволюционного образования. Новая, социалистическая интеллигенция, вышедшая из людей физического труда, сохраняет свое, так сказать, старопролетарское, благородное отношение к литературе. Нам приходилось видеть, как молодые инженеры, агрономы и лейтенанты–моряки, сплошь люди рабочего класса, по получасу читали небольшие стихотворения Пушкина, шепча каждое слово про себя — для лучшего, пластического усвоения произведения.

Серьезность их отношения к человеческому духу, к искусству столь же велика, как и к работе на подводной лодке, на самолете, у дизеля, — если не больше. Эти люди не нуждаются в рекомендации Гершензона — читать медленно, чтобы видеть растения поэзии, живущие под толстым льдом поверхностного, равнодушного внимания. Теперь читатель — сам творческий человек, и у каждого есть поле для воодушевленной, поэтической деятельности, ограниченное лишь мнимым горизонтом. Несущественно, что эта поэтическая деятельность заключается не в стихотворениях, а в стахановском движении, например. Существенно, что эта работа требует сердечного вдохновения, напряженного ума и общественной совести.

Сам Пушкин говорил, что без вдохновения нельзя хорошо работать ни в какой области, даже в геометрии. «Писать книги для денег, видит бог, не могу…» — сообщал Пушкин из Михайловского осенью 1835 года. Стаханов тоже не ради добавочной получки денег спустился в шахту в одну предосеннюю ночь 1935 года. Паровозные машинисты–кривоносовцы в начале своей работы следовали своему артистическому чувству машины, вовсе не заботясь о наградах или повышенной зарплате. Наоборот, и Стаханов, и Кривонос, и их последователи могли подвергнуться репрессиям, и некоторые стахановцы подвергались им, потому что враг, сознательный и бессознательный, темный и ясный, был вблизи стахановцев и посейчас еще есть.

Всегда можно очернить, опозорить передового, изобретательного человека. «Вы путь расшатаете, мы станем навеки!» — говорили отсталые железнодорожники кривоносовцам. «А вы содержите путь по–новому: под высокую скорость и тяжеловесную нагрузку, — как мы содержим паровозы!» — ответили кривоносовцы. Риск искусства художника любого рода оружия — от поэта до машиниста — всегда был. Задача социализма свести этот риск на нет, потому что творческий, изобретательный труд лежит в самом существе социализма. Риск Пушкина был особенно велик: как известно, он всю жизнь ходил «по тропинке бедствий», почти постоянно чувствовал себя накануне крепости или каторги. Горе предстоящего одиночества, забвения, лишения возможности писать отравляло сердце Пушкина.

Снова тучи надо мною

Собралися в тишине;

Рок завистливый бедою

Угрожает снова мне…

Но, предчувствуя разлуку,

Неизбежный, грозный час,

Сжать твою, мой ангел, руку

Я спешу в последний раз.

(«Предчувствие»)

Но это горе, возникнув, всегда преодолевалось творческим, универсальным, оптимистическим разумом Пушкина; это было видно и в предыдущем стихотворении («Сжать твою, мой ангел, руку») и особенно в следующем:

Гордись, гордись, певец; а ты, свирепый зверь,

Моей главой играй теперь:

Она в твоих когтях. Но слушай, знай, безбожный:

Ты все пигмей, пигмей ничтожный.

(«Андрей Шенье»)

И самый враг, «свирепый зверь» Пушкина — едкое самодержавие Николая, имевшее поэта постоянно на прицеле, — вызывал у Пушкина не один лишь гнев или отчаяние. Нет: пожалуй, еще больше он смеялся над своим врагом, удивлялся его безумию, потешался над его усилиями затомить народную жизнь или устроить ее впустую, безрезультатно, без исторического итога и эффекта. Зверство всегда имеет элемент комического; но иногда бывает, что зверскую, атакующую регрессивную силу нельзя победить враз и в лоб, как нельзя победить землетрясение, если просто не переждать его.

Понятно, что самодержавие внешне как будто мало походит на «землетрясение», но если 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь вышли одни дворяне, то, значит, самодержавие было еще непреоборимо: оно все же «землетрясение». Известно, кто в действительности справился с самодержавием, не оставив даже праха его.

До сих пор нельзя считать решенным, почему Пушкин не присутствовал на Сенатской площади. Выехав из деревни в Петербург, он вдруг возвратился обратно. Если б он доехал до Петербурга, он поспел бы ко времени события и, конечно, появился бы на площади, хотя бы из чувства товарищества, в силу своего храброго и благородного характера. Существуют доказательства, что декабристы сами не привлекали Пушкина к активной роли в движении, отчасти ради сохранения его великого поэтического дара, отчасти из понимания, что Пушкин не годится для их мужественной работы по особенностям своей личности. Это со стороны декабристов. А как думал Пушкин? Считал ли он декабристов — не только по их мировоззрению, но и по их объективному значению, по их связи с исторической судьбой русского народа — вполне подходящими для себя, вполне соответствующими его знанию и чувству исторической жизни России, наконец — отвечающими его, пусть неясной, социальной надежде? Личные отношения с декабристами здесь не в счет. Пушкин знал высокую цену декабристам, но он знал также, что личные качества не всегда служат измерением для исторической стоимости человека.

Это можно доказать на отношении Пушкина к Петру и — отчасти — к Борису Годунову и Пугачеву.

Мы хотим поставить вопрос, не обладал ли Пушкин более точным знанием и ощущением действительности, чем декабристы. И затем — не играл ли он пассивную политическую роль в декабрьском движении по собственному почину, а его друзья лишь отметили этот факт, поняли его и, объяснив его в соответствии со своим высоким отношением к поэту, вполне согласились с таким поведением Пушкина. Иначе следует допустить, что великий поэт, будучи человеком храбрым, несчастным и гениальным, отказался принять участие в улучшении своей и всеобщей судьбы, то есть оказался человеком, мягко говоря, недальновидным и легкомысленным. А мы знаем, что Пушкин применяет легкомыслие лишь в уместных случаях.

Попытаемся подойти к вопросу об отношении Пушкина к самодержавию и декабристам со стороны конкретного произведения. Возьмем «Медный Всадник».

А. В. Луначарский писал о «Медном Всаднике»:

«…Самодержавие в образе Петра… рисуется как организующее начало… начало глубоко общественное… Великий конфликт двух начал, который чувствовался во всей русской действительности, Пушкин брал для себя, для собственного своего успокоения, как конфликт организующей общественности и индивидуалистического анархизма… Конечно, в известный момент истории просвещенный абсолютизм царей играл отчасти положительную роль. Но она быстро превратилась в чисто отрицательную, задерживающую развитие страны…»

Если же внимательно прочитать «Медного Всадника», то станет видно, что суждение А. В. Луначарского объясняет его собственное мировоззрение, но не Пушкина. В поэме просто нет таких двух начал — организующей общественности и индивидуалистического анархизма; здесь и сама терминология не пушкинская и не поэтическая, — это уже публицистика новейшего времени.

В «Медном Всаднике» действует одно пушкинское начало, лишь разветвленное на два основных образа: на того, «Кто неподвижно возвышался Во мраке медною главой, Того, чьей волей роковой Под морем город основался», и на Евгения–Парашу. Вся же поэма трактована Пушкиным в духе равноценного, хотя и разного по внешним признакам, отношения к Медному Всаднику и Евгению. Вот в чем дело. Этого доказывать не нужно, для этого нужно просто читать поэму без всякой предвзятости, руководясь Пушкиным, а не собственными идеями; в противном случае нельзя понять объективное значение не только Пушкина, но и любого явления.

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит.

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо, как Россия,

Да умирится же с тобой

И побежденная стихия…

Это во вступлении к поэме. И далее, во второй, последней части поэмы, — про Медного Всадника, про Петра:

Ужасен он в окрестной мгле!

Какая дума на челе!

Какая сила в нем сокрыта!

А в сем коне какой огонь!

О мощный властелин Судьбы!

Не так ли ты над самой бездной,

На высоте, уздой железной

Россию поднял на дыбы?

И вслед за этим стихи про Евгения:

Кругом подножия кумира

Безумец бедный обошел.

Вскипела кровь. Он мрачен стал

Пред горделивым истуканом…

Но ведь это — состояние Евгения, а не Пушкина. Пушкин же совсем иначе ценил Петра и «его творенье». У Пушкина: «Он дум великих полн», а у Евгения — горделивый истукан.

Однако и Евгений для Пушкина — великий этический образ, может быть — не менее Петра. Вот кончина Евгения, после утраты Параши навсегда:

…Пустынный остров. Не взросло

Там ни былинки. Наводненье

Туда, играя, занесло

Домишко ветхой. Над водою

Остался он как черный куст.

Его прошедшею весною

Свезли на барке. Был он пуст

И весь разрушен. У порога

Нашли безумца моего,

И тут же хладный труп его

Похоронили ради бога.

Трудно написать печальнее и точнее про смерть несчастного человека.

Итак, по Пушкину, Петр — прекрасен, и автор его любит, а про Петербург сказано:

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром…

Евгений же изображен на протяжении всей повести–поэмы как натура любви, верности, человечности и как жертва Рока. Пушкин тоже любит его.

Больше того, Пушкин отдает и Петру, и Евгению одинаковую поэтическую силу, причем нравственная ценность обоих образов равна друг другу. Из глубины своего деятельного сердца, из истинного творческого воодушевления, из поэтического, человечного в конечном счете источника Петр создал свое чудное творение — Петербург и новую, европейскую Россию. И в глазах Пушкина предстало великое искусство, условно сосредоточенное в бронзовом памятнике Медному Всаднику, — поэт и истинный человек не мог не удивиться ему, не почувствовать в своей душе родства с Петром — по вдохновению жизни, по быстрому, влекущему стремлению к дальним целям истории… Но вот — Евгений. Бедный человек, чиновник. Его душа, тесно огражденная судьбою и общественным положением, могла отдать всю свою силу лишь в любовь к Параше, к дочери вдовы. Но эта такая частая и обычная человеческая страсть, взращенная в самых теснинах уединенного сердца и усиленная ими, — эта страсть не побеждается даже наводнением и гибелью Параши, даже Петром Первым, ничем, — человек уничтожается вместе со своей любовью. Это не победа Петра, но это — действительная трагедия. В преодолении низшего высшим никакой трагедии нет. Трагедия налицо лишь между равновеликими силами, причем гибель одной не увеличивает этического достоинства другой.

Евгений с содроганием прошел мимо Медного Всадника и даже погрозился ему: «Ужо тебе!», хотя и признал перед тем: «Добро, строитель чудотворный!»

Даже бедный Евгений понял кое–что: «…строитель чудотворный!» Словно на мгновение его посетил сам пушкинский разум и просветил его потрясенное, разрушенное сердце. Евгений тоже ведь «строитель чудотворный», — правда, в области, доступной каждому бедняку, но недоступной сверхчеловеку — в любви к другому человеку. В это мгновение прошло понимание и как бы примирение между Евгением и Медным Всадником.

В повести Пушкина нет предпочтения ни Петру перед Евгением, ни наоборот. Они, по существу, равносильны — они произошли из одного вдохновенного источника жизни, но они — незнакомые братья: один из них не узнал, что он победил, а другой не понял своего поражения.

Но что было бы, если бы Параша осталась жива? Евгений пошел бы к ней в «домишко ветхий», и мир ограничился бы этим грустным жилищем, где бездеятельная, бессильная бедность иссушила бы вскоре любящие сердца.

А Петр? Он бы весь мир превратил в чудесную бронзу, около которой дрожали бы разлученные, потерявшие друг друга люди.

Где же выход? — В образе самого Пушкина, в существе его поэзии, объединившей в этой своей «петербургской повести» обе ветви, оба главных направления для великой исторической работы, обе нужды человеческой души. Разъедините их: получатся одни «конфликты», получится, что Евгений — либо убожество, либо «демократия», противостоящая самодержавию, а Петр — либо гений чудотворный, либо истукан. Но ведь в поэме написано все иначе.

Видевший повсюду свежие следы деятельности Петра, Пушкин словно верил, что явление Петра еще раз повторится в русской истории, потому что дело Петра только начато, а вовсе не завершено. Ведь «народ безмолвствовал», — откуда же еще ждать спасения? А в дворян, в своих «соплеменников» Пушкин верил очень слабо: образа дворянина–декабриста поэт не создал, и не пытался его создать, он прославил декабристов лишь, так сказать, дидактически («Во глубине сибирских руд…» и другие стихотворения). Он знал, видимо, другую, свою, цену декабристам, отличную от нашей оценки их. Только в дали неопределенного будущего он предвидел, что декабристов помянут добрым словом — «и братья меч вам отдадут». Это исполнилось, но в гораздо более смелом и широком развороте истории. Пушкин вообще считал вперед довольно скромно: хорошие дороги с трактирами он предвидел, например, лишь лет через пятьсот. Он, конечно, сам грустно улыбался при такого рода предсказаниях (через пятьсот лет!): эти предсказания ведь равнозначны гаданиям о вечности, в которой все может случиться — что угодно. За такой срок можно даже предсказывать горы на месте волжского русла.

В близком родстве с «Медным Всадником» находится другая поэма — «Тазит». Евгений из «Медного Всадника» и Тазит — несомненно родные братья. Внутренняя тема обеих поэм — одинакова. В Тазите опять действует великое сердце человека.

Отец

Кого ты видел?

Сын (Тазит)

Супостата.

Отец

Кого? кого?

Сын

Убийцу брата.

Отец

Убийцу сына моего!..

Приди!.. где голова его?

Тазит!.. Мне череп этот нужен.

Дай нагляжусь!

Сын

Убийца был

Один, изранен, безоружен…

И к концу поэмы (где любовники — в противоположность «Медному Всаднику» — соединились в «домишке ветхом»):

Но между юношей один

Забав наездничьих не делит,

Верхом не мчится вдоль стремнин,

Из лука звонкого не целит.

И между девами одна

Молчит уныла и бледна.

Они в толпе четою странной

Стоят, не видя ничего,

И горе им: он сын изгнанный,

Она любовница его…

Если бы не наводнение в Петербурге, то Евгений и Параша могли бы окончить свою судьбу, как Тазит и его возлюбленная: «и горе им», — с тою лишь разницей, что горе Тазита от изгнания, а у Евгения от бедности. В остальном их горе одинаковое: горе души, переполненной одним чувством и обессиленной им, горе ограниченной жизни, которая ничего больше не берет для себя из действительности, не участвует в ней и никаких других «забав не делит». Вот что понимал Пушкин и показывал, чтоб понимали другие, и вот почему он любил Медного Всадника. Петр для Пушкина был направлением в обширный, деятельный мир, где, однако, тоже нельзя существовать без Тазита и Евгения, чтобы не получилась одна «бронза», чтобы Адмиралтейская игла не превратилась в подсвечник у гроба умершей (или погубленной) поэтической человеческой души. Сознание Пушкина, выраженное в мелодии стиха, во внутреннем качестве и смысле его поэзии, ясно подсказывает истинное решение темы: объединить Петра и Евгения — они одно; породнить снова навеки отца и изгнанного сына — Тазита. Но Пушкин не мог и не хотел идти на подобный сюжет для своих поэм: это было бы фантастическое, а не реалистическое решение темы; действительность не давала возможности на такой исход. И Пушкин решил истинные темы «Медного Всадника» и «Тазита» не логическим, сюжетным способом, а способом «второго смысла», где решение достигается не действием персонажей поэм, а всей музыкой, организацией произведения, — добавочной силой, создающей в читателе еще и образ автора, как главного героя сочинения. Другого способа для таких вещей не существует.

Едва ли столь глубокое отношение к Петру было свойственно декабристам: для этого требовалось иметь универсальный разум гения, не считая обязанности быть поэтом. Декабристы сами многому, и впервые, научились у Пушкина.

С печалью и жадностью Пушкин осматривался в окружающем его мире, ища те силы, которые зажгли бы «солнце святое» и потушили бы свечки. В такие минуты он согласен был стать даже декабристом, а в Кишиневе хотел, чтобы его нанял кто–нибудь подраться за себя.

Мы уже говорили, что Пушкин не верил в историческую силу дворянства: он хорошо знал своих «соседей». Евгений Онегин — может быть, прелесть, но не сила; а реальная аристократия и деревенские помещики — это материал для эпиграмм и для будущих повестей Гоголя.

Поэт ясно ощущал, что главная дорога истории началась где–то в стороне, и второй Петр Первый уже никогда не появится. Пушкин едет в оренбургские степи, где ходил «бушующий мужик–казак» Пугачев.

В ту же пору своей жизни он пишет «Повести Белкина». «Черный народ», мелкие служащие, смотрители почтовых станций, коменданты забытых крепостей, крестьяне, пугачевцы, придорожные кузнецы и мастеровые, обездоленные девушки становятся предметом изучения и творчества Пушкина. Как бы невзначай, непреднамеренно он начинает великую русскую прозу XIX и XX веков.

Известно (см. «А. С. Пушкин», 5 том, Гослитиздат, Москва, 1935 г.), что Пушкин в очень осторожной, иногда даже двусмысленной форме выразил свое сочувствие пугачевскому народному движению, хотя и не нашел в нем, и не мог найти, того, чего искал. И в этом «потустороннем» мире еще не было полной истины. Отношение Пушкина к Пугачеву в какой–то степени напоминает его отношение к декабристам. Правда доказать это трудно, потому что Пушкин был очень связан и ограничен специфическими условиями (цензором–царем, своим общественным положением и пр.), чтобы яснее сформулировать свое мнение о Пугачеве. И, наоборот, в отношении декабристов поэт был более свободным, и, кроме того, там имелись дружеские связи и родство по положению в обществе. Если снять эти коэффициенты на «удаленность», на социальную «потусторонность» Пугачева и на «приближенность» декабристов — величины хоть и реальные, но для нашей мысли несущественные, — то останется уважение Пушкина к обоим освободительным движениям и грустное разочарование в них. Причем в деле с декабристами поэт как бы заранее предчувствовал неудачу. Он видел точнее декабристов.

И Пушкин оказался прав, потому что время Петра — «известный момент… просвещенного абсолютизма царей, игравшего отчасти положительную роль» (А. В. Луначарский) — уже прошло, а никакой другой положительной исторической силы, в персонифицированном виде, еще не появилось, — даже ублюдочная, «промежуточная» русская буржуазия еще только нарождалась и пока что смирно, «по–коммерчески» вживалась в Россию, а до действительной силы истории — до рабочего класса — было вовсе далеко. Работали одни, так сказать, предварительные, вспомогательные силы (Пугачев) и декабристы. Ни те ни другие не могли удовлетворить Пушкина, хотя и заинтересовали его до глубины души. Он думал о более главном.

История существовала лишь в свернутой, в своей предысторической форме. Действительность была словно ненастоящей. И Пушкин ощущал это обстоятельство. Поэтому, читая его, иногда кажется, что поэт сам жил и работал будто не всерьез. Едва ли Пушкин шутил: эта шутка не забавна, утомительна и печальна. Конечно, мы говорим не о качестве стихов, а об их пессимистическом смысле в частых случаях. Евгений Онегин живет на свете из роковой и жалкой неизбежности: ему лишь бы отжиться как–нибудь, а чтоб вытерпеть эту нагрузку, он равнодушно занимается почти не действующими на него удовольствиями. Какая разница с другим Евгением — из «Медного Всадника» — и Тазитом! Последние были как бы менее историческими людьми, Онегин же вполне точный социальный тип.

В истории, в большой жизни будто стало нечего делать:

…Евгений

Наедине с своей душой

Был недоволен сам собой.

Онегин не был отрицательным, как теперь говорят, типом. Он был всего лишь несчастным человеком, но причины своего бедствия не понимал и даже не заботился о таком понимании. В другое время, при другом состоянии общества Онегин мог бы стать героем великой деятельности.

По адресу «света», то есть верхней части общества, из уст персонажей Пушкина нередко раздавалось глумление, издевательство, поднимавшееся до сатирического обобщения, до масштабов всей природы, до самых принципов общественного существования, — все же это было совершенно не то, что, продолжая эту частную пушкинскую линию, совершили затем Гоголь, позже Достоевский, Щедрин и другие. Мы еще вернемся к продолжателям дела Пушкина, столь в сущности непохожим на него.

Адресуясь определенным образом к «свету», Пушкин никогда не опорочил народа, даже когда, казалось, он был близок к этому. В стихотворении «Чернь» поэт (не Пушкин, а действующее лицо стихотворения) говорит:

Молчи, бессмысленный народ,

Поденщик, раб нужды, забот!

Несносен мне твой ропот дерзкий,

Ты червь земли, не сын небес.

А народ отвечает «поэту»:

Нет, если ты небес избранник,

Свой дар, божественный посланник,

Во благо нам употребляй:

Сердца собратьев исправляй…

Ты можешь, ближнего любя,

Давать нам смелые уроки,

А мы послушаем тебя.

Народ ответил терпеливо и благородно, а «поэт» говорил с ним как самонадеянный хвастун.

Но в чем же тайна произведений Пушкина? В том, что за его сочинениями — как будто ясными по форме и предельно глубокими, исчерпывающими по смыслу — остается нечто еще большее, что пока еще не сказано. Мы видим море, но за ним предчувствуем океан. Произведение кончается, и новые, еще большие темы рождаются из него сначала. Это семя, рождающее леса. Мы не ощущаем напряжения поэта, мы видим неистощимость его души, которая сама едва ли знает свою силу. Это чрезвычайно похоже на обыкновенную жизнь, на самого человека, на тайну его, скажем, сердцебиения. Пушкин — природа, непосредственно действующая самым редким своим способом: стихами. Поэтому правда, истина, прекрасное, глубина и тревога у него совпадают автоматически.

Пушкину никогда не удавалось исчерпать себя даже самым великим своим произведением, — и это оставшееся вдохновение, не превращенное прямым образом в данное произведение и все же ощущаемое читателем, действует на нас неотразимо. Истинный поэт после последней точки не падает замертво, а вновь стоит у начала своей работы. У Пушкина окончания произведений похожи на морские горизонты: достигнув их, опять видишь пред собою бесконечное пространство, ограниченное лишь мнимой чертою.

Универсальное творческое сознание Пушкина после него не перешло ни к кому. Эксплуатировались, так сказать, лишь отдельные элементы наследства Пушкина. Но поскольку у Пушкина эти элементы входили в его живую творческую гармонию, то, будучи примененными по отдельности, они, эти элементы, в некоторых произведениях послепушкинских писателей не имели полноценного художественного и общественного значения.

Сообщим вкратце про Гоголя и Щедрина.

Мы не касаемся всех их сочинений, а только некоторых, где родимая печать Пушкина наиболее ясна.

В «Мертвых душах» Гоголь изобразил толпу ничтожеств и диких уродов: пушкинский человек исчез.

Щедрин тоже отчасти воспользовался направлением Гоголя, обрабатывая свои темы еще более конкретно и беспощадно. Не в том дело, что губернаторы, помещики, купцы, генералы и чиновники — одичалые, фантастические дураки или прохвосты. Мы не о том жалеем.

А в том беда, что и простой, «убитый горем» народ, состоящий при этих господах, почти не лучше.

Во всяком случае, образ «простолюдина» и «господина» построен по одному и тому же принципу.

Особенно далеко отошел от Пушкина и впал в мучительное заблуждение Достоевский; он предельно надавил на жалобность, на фатальное несчастье, тщетность, бессилие человека, на мышиную возню всего человечества, на страдание всякого разума.

Какой можно сделать вывод из некоторых, главнейших, работ Достоевского? Вывод такой, что человек — это ничтожество, урод, дурак, тщетное, лживое, преступное существо, губящее природу и себя.

А дальше что, если судить по Достоевскому? А дальше, — так бей же, уничтожай этого смешного негодяя, опоганившего землю! Человек же ничто, это — «существо несуществующее»!

Нам кажется, Пушкин бы ужаснулся конечному результату кое–каких сочинений своих последователей, продолжателей дела русской литературы. Гоголь, например, и сам ужаснулся. Живые элементы пушкинского творчества, взятые отдельно, умерли и выделили яд. Еще все напоминало Пушкина, но на самом деле его уже не было. Великая по форме и по намерениям русская послепушкинская литература, вызывая тоску и голод в читателе, не могла все же его накормить, утешить и правильно направить в будущее.

Не желая быть неточно понятыми, мы сжато разъясним еще раз свою только что изложенную точку зрения. Во–первых, мы говоримне обо всехпроизведениях Гоголя и Щедрина, а лишь о тех, где сказалась интересующая нас тенденция. Во–вторых, Гоголь своей трагической судьбою сам доказал, что жить с мертвой душою, переселившейся из «внешнего» мира внутрь самого сердца писателя, — нельзя. Щедрин сыграл своей критикой старого общества огромную революционную роль, — никто не посмеет умалить достоинство великого классика. Но ведь и тогда жили люди, которым необходим был выход из закоснения, из нужды и печали немедленно, или, по крайней мере, им была нужна уверенность в ценности своей и общей жизни. Читая иные произведения Щедрина, наслаждаясь мощью его сатиры, его пером, действующим, как дробящий перфоратор, человек иногда теряет веру в свое достоинство и не знает — как же ему быть дальше в этом мире, «где сорным травам лишь место есть»? Ведь были же и тогда писатели, понимавшие свою задачу несколько иначе; например, Чернышевский.

Лишь позже появились более действительные преемники Пушкина, которые обратились к читателю–человеку с полноценным «хлебом насущным». Среди них первое место занимает Максим Горький. Нам теперь понятно, почему именно Горький, а не Достоевский имел полноценный, «неотравленный хлеб». Дело здесь не в таланте; дело в том, что хозяином истории стал действительный кормилец и утешитель человечества — пролетариат.

Чего же хотел Пушкин от жизни?.. Для большого нужно немного. Он хотел, чтобы ничто не мешало человеку изжить священную энергию своего сердца, чувства и ума. Изжить — и скончаться, «и пусть у гробового входа младая будет жизнь играть». Здесь нет пессимизма. Наоборот, здесь есть великодушие, здесь истинный оптимизм, полное доверие к будущей «младой» жизни, которая сыграет свой век не хуже нас. Пушкин никогда не боялся смерти, он не имел этого специфического эгоизма (в противоположность Л. Толстому); он считал, что краткая, обычная человеческая жизнь вполне достаточна для свершения всех мыслимых дел и для полного наслаждения всеми страстями. А кто не успевает, тот не успеет никогда, если даже станет бессмертным.

Пушкин, конечно, ясно понимал, что снять путы с истории и тем самым освободить вольнолюбивую душу человека — дело не простое. Он даже предполагал, что это — музыка далекого будущего. Неизвестно, думал ли Пушкин, насколько усилится и обновится «вольнолюбивая душа человека» при снятии пут с истории, — насколько человек оживет, повеселеет, воодушевится, приобщится к творчеству, превратит в поэзию даже работу отбойного молотка и бег паровоза, — насколько он, будущий для Пушкина человек, станет его же, пушкинским, человеком…

Разве не повеселел бы часто грустивший Пушкин, если бы узнал, что смысл его поэзии — универсальная, мудрая и мужественная человечность — совпадает с целью социализма, осуществленного на его же, Пушкина, родине. Он, мечтавший о повторении явления Петра, «строителя чудотворного», что бы он почувствовал теперь, когда вся петровская строительная программа выполняется каждый месяц (считая программу, конечно, чисто производственно — в тоннах, в кубометрах, в штуках, в рублях: в ценностном и количественном выражении)… Живи Пушкин теперь, его творчество стало бы источником всемирного социалистического воодушевления…

Да здравствует Пушкин — наш товарищ!

<Ноябрь — декабрь 1936 г.>

Сотни тысяч читателей знают и уважают Л. И. Гумилевского, автора нескольких превосходных научно–популярных книг, написанных пером художника. Но в художественной литературе это имя словно «не считается», или к нему, к этому автору, относятся как к писателю второго и третьего сорта. Такая оценка Л. Гумилевского основана на нашем невежестве, равнодушии и на старой, долгой памяти.

Известно, что в довольно отдаленном прошлом Л. Гумилевский писал плохую беллетристику (например, «Собачий переулок» и др.), и наша отчасти «злопамятность», а отчасти чистоплюйская щепетильность мешают относиться к новому творчеству Гумилевского справедливо, в полную меру его высокого достоинства. Равнодушие современной критики к работе Гумилевского доказывает ее, критики, низкую квалификацию, дурную «бесстрастность», желание работать лишь с «определившимися величинами». Не стоит говорить, как это принято, что все же наша критика имеет ряд несомненных заслуг. Наверно, она их имеет. Но не надо, зачиная одну мысль, сейчас же охлаждать, уничтожать ее другой, противоположной, мыслью, то есть отмечая недостатки, сейчас же искать достоинства, чтобы заглушить голос совести. Пусть совесть действует свободней, — она не повредит, если даже причинит боль… В отношении Гумилевского наша критика поступила подобно тому молодому человеку, который хотел однажды жениться на девушке, но жениху сказали, что этого делать не стоит, потому что несколько лет назад у невесты часто ворчало в желудке. И жених отказался думать о свадьбе: тщательный гигиенист, он враз «перестроил» свое сердце.

Мы такую «гигиену» не соблюдаем. Мы являемся последователями Горького, мы считаем Л. Гумилевского высокополезным писателем и художником в одной из труднейших областей прозы — в области научно–популярной литературы. Ведь еще недавно Μ. Горький писал: «В нашей литературе не должно быть резкого различия между художественной и научно–популярной литературой». И далее Горький открывает огромное пространство для творчества авторов научно–популярной литературы, — пространство, в котором сокрыты великие темы, могущие стать источниками создания целой классической литературы этого жанра. «Прежде всего, — говорит Горький, — наша книга о достижениях науки и техники должна давать не только конечные результаты человеческой мысли и опыта, но вводить читателя в самый процесс исследовательской работы, показывая постепенно преодоление трудностей и поиски верного метода. Науку и технику надо изображать не как склад готовых открытий и изобретений, а как арену борьбы, где конкретный живой человек преодолевает сопротивление материала и традиций».

Гумилевский один из немногих советских писателей, который пытается практически осуществить это указание Горького. В одной анкете Л. Гумилевский определяет свое отношение к научно–популярной литературе таким образом: «Ее значение огромно. Оно тем больше, чем теснее связывает человечество свою судьбу с достижениями науки и техники… Советская художественная литература революционизирует душу человека, советская научно–популярная литература должна революционизировать мышление человека. Художественная литература учит, как жить; научно–популярная литература учит, как мыслить».

И это свое положение, развитое из более общей мысли Горького, Гумилевский оправдал полностью своими научно–популярными книгами.

Его книга о Дизеле (вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей») представляет собой вовсе не статическое описание фактов, знакомящих читателя с историей изобретения великой машины — до сих пор непревзойденного в технике двигателя внутреннего сгорания. Гумилевский поступил иначе. Историей изобретения он пользуется как материалом для создания образа самого Рудольфа Дизеля как типа человека той эпохи, когда технику вела промышленная буржуазия. Но будет ошибкой, если мы образ великого техника ограничим и обездолим лишь временем его исторического проживания, то есть ограничим личность Дизеля пределами и возможностями самой буржуазии. На примерах из разных областей деятельности человека (Шекспир, Пушкин, Бетховен, Коперник, Дарвин, Дж. Бруно и мн. др.) мы знаем, что классы и эпохи проходят, а некоторые люди и их дела остаются. Если бы было иначе, то не существовало бы и самой истории, и каждый класс и эпоха представляли бы из себя безмолвные «острова уединения». Очень часто бывает, что командующая группа людей, государство, класс и просто задачи текущего современного производства предъявляют к творческому технику лишь, так сказать, частное, небольшое злободневное требование. Но техник, искренно занимаясь заданной работой, решает ее не по «условию», не по злобе дня, а универсально и исторически. Он, техник, можно сказать, безрасчетно (и нерасчетливо, так как для него такое дело почти всегда кончается бедой) преодолевает узкие границы своего предприятия и класса. Нетрудно доказать, что истинно великие изобретения, имеющие наиболее емкие и даже отдаленные перспективы своего применения и развития, совпадают с интересами принципиально другого, неклассового общественного устройства — с бесклассовым, «бессмертным» обществом. Мы сейчас являемся свидетелями, как некоторые, но зато наиболее драгоценные «предметы» нашего исторического наследства, добытые в прошлые эпохи, эксплуатируются в развернутом виде лишь теперь. Со времени своего создания это наследство лежало под спудом, в потенции, или использовалось крайне узко, с убогими результатами. Например, электротехника, механизация сельского хозяйства и другие дисциплины.

Нельзя сказать, что господствующие классы прошлого сами не понимали этого рокового обстоятельства. Они видели, что их наиболее одаренные работники, отдаваясь труду с полным напряжением, действовали точно впустую, либо производили для текущей нужды лишь небольшие и спорные ценности. В более ранние времена этих творческих работников ожидала расправа, в более поздние — дело кончалось личной трагедией и гибелью человека, причем трагедия эта создавалась со стороны «хозяев» как будто и непреднамеренно, но она создавалась обязательно. История открытий и изобретений не скрывает этой обычной грустной судьбы больших работников науки и техники.

Дизель, как известно, имел первоначальной целью создание двигателя, работающего на угольном порошке. В Германии есть уголь, в том числе много тощего, серого угля с низкой теплотворной способностью, но там нет нефти. Промышленность была кровно заинтересована в изобретении небольших по мощности, компактных и, главное, высокоэкономических двигателей, работающих обязательно на отечественном топливе, то есть на угле. Но Дизелю, несмотря на все его гениальные способности и на упорство, не удалось построить практически годного двигателя для угольного порошка. Он перевел машину на керосин, и — после долгой мучительной борьбы с жесткими условиями природы, с несовершенством современного ему машиностроительного производства — Дизель создал свою машину. Она явилась компромиссом между уровнем технической культуры того времени, природой, обществом и личными способностями Дизеля. Двигатель получился другим, чем его задумали вначале. Но нельзя победить, ничего не потеряв. Однако для тогдашней Германии, для надобностей «капитанов» промышленности керосиновый двигатель Дизеля был почти совсем не нужен. Один из Круппов, терпеливо финансировавший Дизеля, промолчал, когда узнал конечные результаты работы. Этот Крупп отлично понимал значение интенсивного технического прогресса, хотя бы ему, его времени и предприятию достались от развития техники лишь крохи, а в случае с Дизелем не очистилось в прибыль, вероятно, вовсе ничего. Не следует преуменьшать роли крупных организаторов промышленности, не все они были крохоборами. Понятно, что мы говорим о времени, когда буржуазия еще играла некоторую положительную историческую роль, а не о теперешнем ее предсмертном периоде. Однако вовсе не Крупп сыграл решающую роль в создании первых машин Дизеля, хотя и нес некоторое время главные расходы по финансированию экспериментальных работ. Главные заботы по обеспечению необходимых условий для Дизеля (лаборатории, мастерские, высококвалифицированная консультация) взял на себя Аугсбургский завод, особенно инженер Иоганн Лейстер, теперешний директор заводов МАИ (бывш. Аугсбургский). Огромную помощь Дизелю оказали также инженеры Цейнер, Линде, Шрёттер — блестящие специалисты, имена которых останутся в истории техники. Сейчас бы Дизель жил в эмиграции и, быть может, работал конструктором в Советском Союзе… Он был когда–то в старой России, — и именно в этой стране, богатой нефтью, двигатели Дизеля получили серьезное и притом разнообразное применение (не только в качестве стационарных машин, но и на судах — теплоходах и пр.). Инициативу постройки дизелей в России взял на себя промышленник, крупный капиталист Нобель; однако его намерениями руководил чистый расчет — Нобель хотел получать свою прибыль немедленно, а не завтра, как Крупп, и у Нобеля его дело вышло. Но ведь германской промышленности требовался двигатель не для жидкого топлива, а Дизель рассчитывал не на Россию и Нобеля!

Именно то, что внутренние полости цилиндров опытных двигателей, назначенных работать на порошкообразном угле, быстро засмаливались и работа поршней делалась невозможной, — именно это непреоборимое обстоятельство стало одной из начальных причин душевной трагедии Дизеля. Но, конечно, не только эта причина была главной. Проблема охлаждения машины, конструкция клапанов, принцип высокого сжатия, а особенно — трудности организации самого технологического процесса для изготовления высокоточного мотора, где допуски погрешностей в размерах деталей должны быть ничтожно малы, — все это вместе взятое подвергло творческий ум Дизеля многолетнему и часто страдальческому напряжению.

И вот Гумилевский удачно пытается создать принципиально новый литературный образ творческого, деятельного, технического человека, занятого иногда счастливым, а чаще мучительным борением с природой, бережно и надежно заключаемой в теснины машины, но все же снова освобождающейся оттуда через все неплотности механизма, через все погрешности сознания и рук человека. Стараясь держаться традиционной манеры «автобиографии» и простого делового очерка, Гумилевский перевыполняет свое намерение: он создает почти полноценный характер великого конструктора (несущественно, что образ Дизеля как обобщенный тип человека новейшей технической эпохи несколько раздроблен и разрознен среди специальных фактов, рисующих историю изобретения). Мы не будем здесь приводить, ради доказательства своих мыслей, цитат из общедоступной книги Гумилевского о Дизеле. Но нам очень редко приходилось читать книгу, где техника изображалась бы как глубокая страсть ума и сердца человека, столь же «инстинктивная» и естественная, как, допустим, чувство любви. Творческий труд здесь возводится в степень первой, страстной необходимости. К тому же художественная одаренность Л. Гумилевского позволяет ему излагать философию творческой техники, в связи с образом Дизеля, лапидарным, пластическим пером, полным спокойствия и достоинства даже в тех местах, где описываются трагические события и гибель Дизеля. Автор словно сознает, что трагедии такого рода — все же дело исторически–временное и преходящее.

Глубокое внедрение деятельного человеческого ума в природу неминуемо означает также и внедрение в современное общество, в его производственную и политическую организацию.

Объясним точнее. Несмотря на все свои теоретические и практические познания, человек еще никогда и нигде не исчерпал существа природы: природа во всяком труде, особенно в творческом и исследовательском, играет активную роль — посредством открытия своих неизвестных тайников. Эти неизвестные явления природы не всегда бывает возможно в короткий срок привести в соответствие с прежним опытом или предать этот опыт забвению, и тогда деятельное человеческое сознание переучивается на новых фактах, как бы искажается, мучается, а иногда и сламывается. Но другого пути к истине пока нет.

Дизель, живя в эпоху резкого разрыва между умственным и физическим трудом, недооценивал, конечно, значения физического труда, значения изучения действительности «вручную», «ощущением». Он не пользовался в полной мере кооперацией со своими помощниками — монтерами и рабочими. И это обстоятельство увеличивало трагедию Дизеля во время его очередных поражений со стороны «противодействующей» природы. Он не сразу мог ориентироваться в новой обстановке, не сразу понимал, почему теория иногда вдруг «отказывала». Такая чисто внешняя для Дизеля причина — разделение труда — создавала великому инженеру, человеку лишь умственного творчества, дополнительные страдания.

Конкурирующая, антагонистическая, волчья система капиталистического общества, населенного невеждами и междоусобными врагами, работала достаточно хорошо, чтобы затруднить и даже вовсе свести на нет изобретение Дизеля. Почти во все время работы Дизеля в технической литературе, а зачастую и в общей прессе, продолжалась кампания против Дизеля и его мотора. Машина еще не была окончательно завершена, а ей уже предсказывали полную неудачу. Целая влиятельная группа консервативных инженеров и ученых широко использовала частные ошибки Дизеля, не желая понимать, что ошибки бывают и ключами к истине и достижениям. Они видели один «шлак», одну «урановую руду», не веря, что в ее межмолекулярных щелях хранится радий. Лишь Крупп и небольшое число истинных техников (упомянутые выше Цейнер, Линде и др.) были на стороне Дизеля. Крупп понимал своей силой крупного хищника, что сразу улучшить втрое и вчетверо коэффициент полезного действия такой универсальной машины, как двигатель, означает сотни миллионов прибыли. Он хотел быть хотя бы косвенным соучастником великого события, равного по результатам делу Уатта. Крупное хищничество не обязательно связано со счастливой удачей и идиотизмом, и для дельца большого масштаба, уже насыщенного деньгами, бывает нужна и слава, и прочие, более тонкие, чем золотые, средства наслаждения. Скупо и экономно, пренебрегая «маленькой правдой» (копеечное хищничество), чтобы открыть большую правду (нажива миллионами, пусть лишь в будущем, слава терпеливого организатора и пр.), Гумилевский рисует второстепенный для его темы образ одного из Круппов, капитана уже империалистической индустрии, в некоторой степени ощущавшего будущее.

Высокое сжатие, замедленное, а не мгновенное сгорание топлива в среде с избытком воздуха (для данного количества топлива) — все это вещи, которые характеризуют Дизеля не только как техника, но и как человека, проникшего в действительную физическую «тайну вещей». Почему, например, наилучшее сгорание происходит в среде с избытком воздуха? Маленький инженер (и небольшой человек) обязательно бы точно рассчитал, сколько нужно воздуха для сжигания стольких–то граммов нефти, и убедился бы впоследствии на опыте, что топливо все же сгорает дурно и не полностью. Он не сумел бы вообразить всей игры природы в каждом отдельном случае, неравномерного распределения воздуха в каждом замкнутом (и незамкнутом) сосуде, всей индивидуальной, однократной жизни действительности, — он бы рассчитывал то, чего рассчитывать не нужно и нельзя, он использовал бы научную технику с излишним обобщением, он бы приписал ей силу большую, чем она имеет, и он бы упростил природу, вместо того, чтобы поучиться у нее.

Все это рассуждение мы привели лишь к примеру, ради характеристики образа Дизеля как человека, у которого воображающее сознание может совпадать с истинным ходом вещей. Число таких конкретных примеров можно умножить.

Гумилевский блестяще справляется с введением в литературу новых типов людей, подобных Дизелю, — для нас такие люди принципиально важны, потому что они состоят в родстве с советскими людьми. В прошлом эти люди почти неминуемо погибали под тяжестью двойной трагедии: «естественной» и общественной. «Естественная» состоит в коллизии между сознательным трудом человека — с одной стороны, и природой, вещественной действительностью — с другой. Общественная — между творческим, прогрессивным человеком и политическим, технологическим, нравственным уровнем общества. Дизель был сломлен этой двойной нагрузкой. Против «естественной» трагедии мы возражаем в Советском Союзе воодушевленным творческим трудом, а против общественной мы возразили революцией.

Кроме «Дизеля», Гумилевский написал книги о «Творцах паровых турбин» (причем о Лавале, первом практическом изобретателе современной паровой турбины, есть отдельная книга), о «Творцах первых двигателей», и вскоре выходит новая книга о локомотивах.

Среди многих персонажей этих книг мы особо должны отметить художественные достоинства образов Лаваля, Парсонса, Николая Отто и Сади Карно. Упоминая лишь про художественную ценность трудов Гумилевского, мы понимаем также и достоверность, точность и добросовестность его книг с биографической, технической и популяризаторской стороны дела. Кстати, и видные советские специалисты (например, А. А. Радциг и др.), и целые научно–технические учреждения — у нас и за границей — признали высокую ценность работы Л. Гумилевского и написали об этом в своих отзывах и в сочинениях на специальные темы.

Вот перед нами живой, стремительный, постоянно возбужденный собственным энтузиазмом Лаваль, человек переменного счастья и «синусоидальной» судьбы, то удачливый, то нет, и зачастую согреваемый лишь собственным сердцем среди всех бед, которые могли бы заморозить намертво менее воодушевленного человека. Этот человек делал и то, что требовалось для нужды его дня (сепараторы, позже — турбины), и проектировал или осуществлял в опытных установках то, что техника осваивает лишь теперь (котлы высокого давления, мощные районные гидравлические электростанции и др.). Сами предприятия для Лаваля были только опорными базами для экспериментов, и он их создавал и ликвидировал во множестве, вовсе не заботясь о прибылях и деловом достоинстве и думая лишь о новейшей технике во всех областях производства.

Большие скорости, высокие давления, минимум веса на единицу эффективной мощности, изыскание сверхпрочных материалов, автоматизация работы сложных агрегатов (например, парового котла высокого давления) — вот направление работы Лаваля. И самые трудные проблемы он осуществил (котел–автомат высокого давления, не говоря уже про турбину) или совершенно правильно наметил пути для их будущего осуществления.

В этой тематической устремленности Лаваля мы узнаем теперь общее направление всей современной творческой техники — соответствующих ее областей.

Глава Гумилевского о Сади Карно (в книге «Творцы первых двигателей»), одном из творцов термодинамики, сама по себе представляет образцовую биографическую новеллу. Сади Карно, инженер, любитель музыки, живописи, поэзии и театра, умерший почти юношей, сам был похож на предмет своих главных размышлений. Он думал об идеальном двигателе и теоретически изложил, как возможно этого достигнуть. Он сам был почти идеальным типом ученого, сумевшим единственным, небольшим сочинением, дошедшим до нас, навсегда остаться в памяти и в деятельности человечества.

В чем состоит новость, которую Гумилевский внес в советскую литературу своими книгами? В том, что он начал энергично осваивать еще не обжитые места человеческой души: инстинкты технического творчества, профессиональное чувство, технологическое ощущение природы. Для этого, прежде всего, самому автору пришлось серьезно переучиться, стать в некоторой мере инженером, открыть в своем сознании неизвестные дотоле силы новой привязанности к действительности. Ведь писателю не требуется учиться писать о любви, о бытовом состоянии людей, о психологическом процессе и т. п. Этот опыт, хотя и в разной степени, но обязательно приобретает каждый человек; само течение жизни наносит в душу писателя этот материал. Но для того чтобы написать как о душевной драме о том, что поршень заедается в цилиндре, для этого рядового «автоматического» житейского опыта недостаточно: требуется затратить еще добавочные, и немалые, усилия.

Гумилевский потратил эти усилия. Он сумел написать несколько повестей на тему творческого и профессионального отношения людей к действительности: не одним бытом, чувственностью и течением пассивного самосознания живет на свете человек.

Кроме того, нам достоверно известно, что отдельных книг и даже сколько–нибудь серьезных работ, специально посвященных Дизелю или Лавалю, не существует во всей мировой научно–популярной литературе. В этом отношении книги Гумилевского не имеют предтеч, и мы представляем себе, какой огромный труд затратил советский автор на сбор материала, рассеянного по многим европейским странам, не говоря уже про создание художественного образа Рудольфа Дизеля внутренними силами писателя.

Мы бы могли найти и несколько дефектов в прочитанных нами книгах Гумилевского. Но вместо указания на эти недостатки мы лучше обратимся к Л. И. Гумилевскому с читательской просьбой и советом.

Мы попросим его написать книги о социалистических творческих техниках. У нас они есть, имена их общеизвестны, а от прямой рекомендации мы воздержимся — тов. Гумилевский выберет лучше нас. Особенно же нас интересовал бы образ человека, совмещающий в одном лице и мастера исследовательской, конструкторской мысли, и мастера физического труда. У нас такие люди тоже есть. Тогда наша благодарность автору, сколь бы она ни была велика, никогда не смогла бы стать в уровень с его заслугами.

<Декабрь 1936 г.>

Прошло сто лет со времени кончины Пушкина. «Младая жизнь», которую Пушкин доверчиво оставил у своего «гробового входа», не обманула его, и Пушкин в ней «весь не умер»; он вошел навсегда, на долгое протяжение истории в священное и простое сокровище нашей земли, наравне со светом солнца, наравне с полем и лесом, наравне с любовью и русским народом. Что было до Пушкина лишь внешним явлением, отдельной действительностью, то после него стало для нас душою, чувством, привязанностью сердца и мыслью. В Пушкине народ получил свое собственное воодушевление и узнал истинную цену жизни, заключенную не только в идеальных вещах, но и в обыкновенных, не только в будущем, но и в настоящем. Это уже само по себе является облегчением жизненной участи рядового трудящегося, то есть единственно действительного человека, которому, кроме царства божия, не было тогда никакого обещания на земле. Пушкин угадал и поэтически выразил «тайну» народа, бережно хранимую им, может быть даже бессознательно, от своих многочисленных мучителей и злодеев. Тайна эта заключается в том, что бедному человеку — крепостному рабу, городскому простолюдину, мелкому служащему чиновнику, обездоленной женщине — нельзя жить на свете: и голодно, и болезненно, и безнадежно, и уныло, — но люди живут, обреченные не сдаются; больше того: массы людей, стушеванные фантасмагорическим, обманчивым покровом истории, то таинственное, безмолвное большинство человечества, которое терпеливо и серьезно исполняет свое существование, — все эти люди, оказывается, обнаруживают способность бесконечного жизненного развития. Общественное угнетение и личная, часто смертоносная, судьба заставляют людей искать и находить выход из их губительного положения. Не всегда, конечно, такой выход посилен для человека, но когда он осуществляется, то это имеет принципиальное и всеобщее значение. Кто думает обратное, то есть что драматическая ситуация жизни разрешается естественнее всего смертью, тот не имеет правильного представления о действительной возможности человеческого сердца, страсти и мысли, о прогрессивном начале всего человеческого существа.

Отношения Евгения Онегина и Татьяны Лариной приходят к печальному концу, — для счастья женщины и мужчины нет условий. Но Онегин видит, что девушка, некогда оставленная им в пренебрежении, и теперь, когда она стала для него драгоценной, все еще имеет для него открытое сердце, и счастье их возможно. Однако Татьяна произносит свой ответ Онегину:

…Вы должны,

Я вас прошу, меня оставить;

Я знаю: в вашем сердце есть

И гордость и прямая честь.

Я вас люблю(к чему лукавить?),

Но я другому отдана;

Я буду век ему верна.

Не разрушая своей любви к Онегину, даже не борясь с нею, не проявляя никакого неистовства, несколькими нежными, спокойными, простосердечными словами Татьяна Ларина изымает свою любовь из–под власти судьбы и бедствий (уже хорошо знакомых ей), даже из–под власти любимого человека. Чувство Татьяны очеловечивается, облагораживается до мыслимого предела, до нетленности, — она, Татьяна, походит здесь на одно таинственное существо из старой сказки, которое всю жизнь ползало по земле и ему перебили ноги, чтобы это существо погибло, — тогда оно нашло в себе крылья и взлетело над тем низким местом, где ему предназначалась смерть.

Нам всем понятно — из простого чтения поэмы Пушкина, — что Татьяна, пожелай только она, вполне могла бы подать руку Онегину — на всю жизнь и на всю любовь. Внешние препятствия — муж–старик, обычаи, свет, «но я другому отдана; я буду век ему верна» и прочие обстоятельства — перед силой любви Тани, конечно, ничто: эти препятствия одолимы; мы хорошо знаем характер Татьяны и особенно ее женственность, перед которой всякая мужественность лишь пустяки. Дело не в этом, не в «обычаях старины», и даже не в том, что «я другому отдана» (это ведь сказано для Онегина, как особое оправдание своего отказа, полное чистоты и уважения ко всему миру и к самой себе), — дело в личности, в натуре Татьяны и в качестве ее, осмелимся сказать, бессмертной, первоначальной и священной любви, которая не погибла раньше от холодности Онегина и не гибнет, а возвышается и теперь, когда Таня сама господствует и отказывает, когда ей в руки дается власть, — но для Татьяны эта власть никогда не была нужна.

В этом отношении Татьяна Ларина является противоположностью другой русской женщине — Анне Карениной.

Для нас важно здесь, что «бедный человек», Татьяна Ларина, которой жить печально, одиноко и душевно невозможно, — находит силу своего счастья и спасения в собственном жизненном развитии, ассимилирующем всякое горе, в естественной тайне своего человеческого сердца, в женственном чувстве, которое верно бережет другого человека, и до сих пор хранит, и сохранило, целое неистовое человечество — руками и сердцем многих Татьян Лариных, — человечество, много раз бывшее готовым пасть духом и склонить голову к земле, к могиле.

Но сила обездоленных людей не только в их внутренних качествах. Их сила, их жизнь находится повсюду; сама природа склоняется иногда им на помощь, принимая самый милый образ.

В «Кавказском пленнике» русский юноша, пойманный черкесами, — …слышит: загремели вдруг

Его закованные ноги…

Прости, священная свобода!

Он раб.

За саклями лежит

Он у колючего забора.

Свобода! он одной тебя

Еще искал в пустынном мире.

Но мир оказался вовсе не пустынным:

Очнулся русский. Перед ним,

С приветом нежным и немым,

Стоит черкешенка младая.

Он чуждых слов не понимает;

Но взор умильный, жар ланит,

Но голос нежный говорит:

Живи! и пленник оживает.

И далее:

За днями дни прошли как тень.

Когда же рог луны сребристой

Блеснет за мрачною горой,

Черкешенка, тропой тенистой,

Приносит пленнику вино,

Кумыс, и ульев сот душистый,

И белоснежное пшено.

Этот «природы голос нежный», действующий через человека, и белоснежное пшено, созревшее для всех голодных, — здесь точно весь мир идет на помощь тому, кто

…ждет, чтоб с сумрачной зарей

Погас печальной жизни пламень,

И жаждет сени гробовой.

Как человек действительности Пушкин понимал, что народ (в широком смысле: от Татьяны Лариной до цыган и нищих, поющих в ограде Святогорского монастыря) — народ живет особой, самостоятельной жизнью, связанный с «высшими» кругами, со «светом» лишь цепью своей неволи. Народ обладает своими скрытыми, «секретными» средствами для питания собственной души и для спасения жизни от истребления «высшими» людьми. Эти жизненные средства не имели ничего общего со средствами времяпрепровождения аристократического, элитного общества (хотя некоторые, лучшие представители этого общества в критическое время своей жизни обращаются именно к народу — в лице старой няни, крепостного человека и т. п.). В народе своя политика, своя поэзия, свое утешение и свое большое горе; все эти свойства в народе более истинные и органические, чем в паразитических классах, — просто потому, что трудящиеся люди имеют действительный, реальный и притом массовый опыт работы, нужды и борьбы со злодейским классом своих эксплуататоров. В «высшем» классе этот опыт почти сведен к нулю, и поэтому там не может иметь места реальная истина жизни — ее там не зарабатывают, а проживают и делают бессмысленной. Но великая поэзия и жизненное развитие человека как средство преодоления исторической судьбы и как счастье существования могут питаться лишь из источников действительности, из практики тесного, трудного ощущения мира, — в этом и есть разгадка народного происхождения истинного искусства. Пушкин не только понимал это обстоятельство, он сам жил не отводя ума и сердца от действительности, сама натура его была лишь наиболее экономным и энергичным выражением души нашего народа. Народ мог бы обойтись и без Пушкина, но на создание равноценной поэзии ему потребовалось бы сто — сто пятьдесят лет и огромный коллективный, притом разрозненный, почти стихийный труд, — посредством Пушкина это время ограничилось пятнадцатью — двадцатью годами и совершено всего одним человеком. Народ тоже себя напрасно тратить не любит, и, кроме того, его тоска бывает велика, ему ждать некогда, и он рождает и питает свой дар в отдельном, одном человеке, передоверяя ему на время свое живое существо.

Пушкин сознавал и свою ответственность перед народом, и, так сказать, заимообразность, зависимость своего поэтического дара от общей жизни России, от родины, понимаемой не патриотически, а органически. Он, Пушкин, явился ведь не от изобилия, не от избытка сил народа, а от его нужды, из крайней необходимости, почти как самозащита или как жертва. В этом заключается причина особой многозначительности, универсальности Пушкина и крайне напряженный и в то же время торжественный, свободный характер его творчества.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык.

И еще гораздо более важное:

…И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,…

Это из «Пророка». Как общепризнано, «Пророк» принадлежит к наиболее совершенным творениям Пушкина, и в этом же стихотворении до конца открылось нам поэтическое и человеческое самосознание Пушкина: истинная огненная сила входит в нас извне, из великого волшебного мира; «угль, пылающий огнем» зажжен не внутри одного, одинокого сердца человека, «угль» зажжен в общем мире: может быть, он собран по лучинке с каждой души и совмещен вместе, в один сосредоточенный, страшный жар.

А сам будущий пророк — лишь измученный человек, правда — измученный особой мукой, однако эта мука свойственна каждому человеку, и тому, кто не станет пророком:

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился…

Свет народа, возжженный в груди Пушкина, существовал и до поэта — пусть более рассеянно — и он будет светить и после Пушкина, потому что – Земля прекрасна

И жизнь мила–

и люди всегда движутся к своей лучшей участи, они понимают истинную цену жизни даже на бедной и скучной земле, и воодушевление никогда не покидает их сердце. Поэтому Пушкин, чувствуя окончание своего существования, доверчиво передал всей младой жизни, остающейся «играть» у его гробового входа, непогашенный «угль, пылающий огнем». Он знал, что смерть непобедима, но и жизнь ни в чем не обманула его — и Пушкин передал свою весть пророка в будущее, в юные руки незнакомого племени, ибо – Мне время тлеть, тебе цвести.

Но за всем этим отношением поэта к будущему, отношением, полным простого глубокого разума и сдержанной, невидимой грусти прощания навеки, отчетливо чувствуется пушкинское убеждение и пожелание: те радости и та скорбь, которые посещали его душу, вновь будут посещать человека, вновь будут жить в другой груди. И Пушкин в скромной тайне остается удовлетворенным от этого сознания, точно будущие поколения всего лишь его младшие братья, которые не оставят его памятью. Однако в отдаленном позднем будущем действительность приобретет и новые, поистине незнакомые черты, и грудь человека, возможно, будет взволнована тем чувством, которое Пушкину было неизвестно. Что же! — это лишь увеличивает значение жизни; история продолжается!

Но уже Пушкин не будет свидетелем нового человечества -

…не я

Увижу твой могучий поздний возраст.

Это сказано без огорчения; больше того, поэту достаточно простого воспоминания о нем:

…Но пусть мой внук

Веселых и приятных мыслей полон,

Пройдет… во мраке ночи

И обо мне вспомянет.

Пушкин был слишком скромен. Он несколько переоценил нас, будущие поколения. Его светильник, его нетленный пророческий «угль, пылающий огнем», завещанный всем нам, не сразу был перенят другим поэтом. Больше того, Пушкину и до сих пор нет еще вполне достойного преемника и продолжателя. Дух его, творческая торжествующая и оживляющая сила, заимствованная некогда у народа, после смерти поэта опять как бы получила тенденцию возвратиться в свою первородную сферу, в рассеяние безымянных душ, в «энтропию». Это беда, а не обогащение народа, потому что сам Пушкин был коллективным произведением народа, качеством, трудно превращенным из количества, — и вот Пушкин погиб, пылающий «угль» вновь как бы разделен на тлеющие лучинки.

Конечно, этого, то есть окончательного рассеяния, размена в мелочь пушкинского дара, быть полностью не могло; страна не опустела людьми. Пушкин «возжег» несколько своих преемников и последователей, но ни в ком из них не было той груди, в отверстое пространство которой вместился бы весь пушкинский свет. Последователи Пушкина зажгли из его горящего, завещанного огня лишь по лучине или по нескольку их. Это не то, что нам всем нужно: для нас мало света и тепла от лучины. Особенно теперь мало, когда почти половину человечества фашизм обрабатывает в труп, — притом в такой труп, который был бы словно живой, но по существу, по душе мертвый. Представим себе на мгновение две силы — Пушкин и фашизм. Разве есть что–либо более противоположное, более исключающее одно другое?.. Есть лишь одна сила, столь же противоположная, антагонистическая фашизму, как и Пушкин, это — коммунизм. Из одной этой краткой мысли видно, насколько для нас ценен Пушкин — не только как поэт, но и как человеческая натура, абсолютно не поддающаяся угнетению, натура, способная быть отравленной и даже погубленной, но сама не способная кого–либо отравить и унизить.

— Как труп в пустыне я лежал, — могло бы теперь, в наши дни, сказать о себе большинство человечества (Китай, Индия, Германия, Италия, Абиссиния, Польша и все народные, рядовые люди несоветских стран).

Как никогда, следовательно, сейчас есть смертная нужда, чтобы в мире появилась поэтическая вдохновляющая, оживляющая сила, равноценная Пушкину — и даже превосходящая его, потому что слишком велико всемирное бедствие. Мы хотим этим сказать, что коммунизм, усиленный точным чувством и поэзией, способен был бы быстрее овладевать массами человечества.

Понятно, не появись теперь почему–либо новый Пушкин, коммунизм все равно справится с фашизмом, потому что — пусть более рассеянно — во всех действительных, трудящихся людях есть нечто пушкинское и пророческое, но дело в том, что одна пушка все же сильнее многих тысяч кулаков, и в том, что без сосредоточенного, пылающего в одном раскаленном угле, выражения своего истинного существа народ (и решающее человечество) не может ощутить самого себя во всем своем качестве и достоинстве, он не будет воодушевленным и, следовательно, могущественным. Поэтому «новый Пушкин» неизбежен; он есть необходимая, а не только желательная сила коммунизма. Коммунизм, скажем прямо, без «Пушкина», некогда убитого, и его, быть может, еще не рожденного преемника — не может полностью состояться. Великая поэзия есть обязательная часть коммунизма.

Но что же стало после Пушкина, считая по течению времени — одного века?

Лермонтов, Гоголь, Гончаров, Чернышевский, Щедрин, Достоевский, Тургенев, Толстой, Чехов… Никто из них не заменил Пушкина целиком; каждый взял на себя лишь часть его «нагрузки», и все вместе они обязаны Пушкину своим художественным совершенством. Некоторые из них широко использовали «отходы» и «бросовые земли» Пушкина, и даже таким путем достигли огромного значения и достоинства. Известно, как Пушкин высоко ценил Гоголя, как нравились ему первые повести Гоголя, но Пушкину в такой же степени нравился ведь и «Юрий Милославский» Загоскина и еще ряд других произведений забытых теперь авторов. Он понимал, что это — хорошо, но далеко не то, что делает он сам, Пушкин, и не то, что действительно требуется, и Пушкин стал учить Гоголя, о чем и как надо писать. Он дал Гоголю темы «Мертвых душ» и «Ревизора». Мы не знаем в точности, каким образом совершалась передача этих тем, но знаем хорошо, что Гоголь не мог окончить и решить тему «Мертвых душ», потому что он был только гениальным учеником Пушкина и схватил тему учителя лишь за один ее конец; действительно окончить «Мертвые души» мог только сам Пушкин. Гоголь написал всего лишь большое введение к пушкинской теме мертвых душ человечества, потому что центр темы заключался в выходе из положения смерти, во взыскании погибших.

Гоголь констатировал «грустную Россию», а жить в ней было нельзя — не только Пушкину и Гоголю, но и крепостным крестьянам, и даже Татьяне Лариной, на судьбе которой отраженно, через Онегина, сказалась все та же «грустная Россия». Пушкин быстро почувствовал, что он переоценил Гоголя, иначе как понять его слова: «…с этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя» (П. В. Анненков, «Литературные воспоминания»). Но, конечно, «обобрать» Пушкина нельзя было: гений не может быть предметом для присвоения, а приблизительная имитация, хотя бы в темах, не передает намерения истинного автора и к добру не ведет…

Итак, после Пушкина появилась целая большая группа классических русских писателей, среди которых не было ни одного равного Пушкину. «Душа в заветной лире» еще жила, но сызнова играть на лире было некому.

Может быть, так изменились внешние условия, что русская литература вынуждена была пойти на некоторое обеднение? Эти условия действительности, правда, изменились, но при Пушкине они были, пожалуй, не менее трудны: политическая действительность просто убила Пушкина, но помешать ему появиться и прожить хоть краткую жизнь все же и эта убийственная сила не могла. Это обстоятельство внушает нам надежду, что если поэт пушкинского, пророческого размера дарования появится не у нас, а в среде народа, угнетенного фашизмом, то и тогда, быть может, заглушенный голос его прозвучит в мире, прежде чем поэт будет уничтожен. Нет и не может быть на свете таких условий, чтобы глубокая, необходимая нужда народа осталась надолго без удовлетворения, чтобы сердце его билось впустую и чтобы душа его могла кормиться камнями демагогии и тщетными надеждами.

Дальше. Большая группа русских классиков, не заменив целиком Пушкина, все же несла общими усилиями пушкинскую службу. Но история переменилась, то есть вместо феодально–дворянской цепи на народ была надета буржуазно–капиталистическая цепь; точнее говоря, эксплуатация людей усилилась, паразитический класс увеличился, народ, при росте внешних ложно–демократических форм общежития, на самом деле еще более, чем при феодализме, ушел в свою отдельную жизнь, в отчуждение от эксплуатирующего его «общества», в духовное одиночество. Но на самом деле народ не остался одиноким. Интеллигенция, в том числе и писатели, никогда в России не была занята обслуживанием лишь одних господствующих классов. Даже в эпоху полного рабства было несколько интеллигентов, которые служили всецело народу; достаточно назвать хотя бы А. Н. Радищева. Мы убеждены из фактов, что в русской истории всегда была небольшая группа интеллигенции, которую народ мог бы назвать своей, рабоче–крестьянской, интеллигенцией.

Но даже эта, истинная, интеллигенция была смущена, пала духом, когда из объективного исторического процесса стало ясно, что эксплуатация человека человеком имеет тенденцию возрастать, а не убывать. Для пессимизма появилась обильная питательная среда, созданная таким развитием общественных, производственных отношений. Уже Гоголь это чувствовал ясно: ведь его Чичиков, «предприниматель и организатор», более хищен и жесток, чем Собакевич, Петух, Коробочка, Ноздрев и даже Плюшкин (Плюшкин хоть и морил своих дворовых крестьян голодом, но и сам не ел). Достоевский показал разложение душ «бедных людей» под влиянием истощающего насилия «господ» всех рангов; он пытался доказать, что дело с человеческой жизнью на земле не получится: если она и была когда–то, при Иисусе Христе, то теперь пришел в мир Инквизитор, и его не выживет отсюда никто; больше того, он, Инквизитор, даже прав. Мы легко угадываем здесь глубокое предчувствие Достоевским фашизма; однако он не мог предугадать главного и решающего — пролетарской революции и коммунизма; а то, что Достоевский понимал под именем социализма, на самом деле не имеет с ним ничего общего. Щедрин увидел положение вещей с наибольшей точностью и ясностью, и он пришел в ярость. Он подверг русское паразитическое «общество», так сказать, идейному разрушению: лучше, дескать, ничего, чем эти пустяки, чем эти «игрушечного дела людишки», от которых неслышно плачут и погибают настоящие люди.

Можно умножить подобного рода примеры. Но пусть будет достаточно. Для нас важно выяснить, как сказалось в русской литературе появление в России капиталистических, буржуазных отношений. Русские классики поняли капитализм как пессимистическое, губительное склонение исторического развития. Это было правильное понимание, но не полное, и некая «великая существенность», именно — происхождение русского рабочего класса и родство его с обездоленным большинством крестьянства — осталось для многих русских писателей невидимым.

Но и тогда у народа была своя интеллигенция, которая понимала ход вещей в полном объеме: Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Некрасов, Успенский и другие. Эти писатели отказались в своем творчестве от пессимистической фантасмагории некоторых своих предшественников, то есть они сумели проницательнее вникнуть в действительность и в тенденции ее развития. (Правда и действительность стала к этому времени более «очевидной»: революция не только собиралась, скапливалась в глубине народа, но уже практически испытывала свою силу на врагах народа.).

Следовательно, то «пессимистическое склонение» русской истории, о котором мы сказали выше, сыграло в нашей литературе отрицательную роль — в том смысле, что литература стала утрачивать пушкинский пророческий дар, то ясновидение действительности, которое питало пушкинское творчество и делало его реалистической истиной. Литература же послепушкинской эпохи начала приобретать все более усиливающиеся элементы формального искусства; она в конце концов, накануне 1917 года, замкнулась сама на себя, накоротко, — в виде декадентства, модернизма, символизма, футуризма и пр. Но линия Пушкина все же не стушевалась, главное русло литературы не заглохло в забвении… Об этом — несколько ниже.

Как бы повел себя Пушкин, живи он полстолетием позже, когда русский капитализм, наряду с еще живой земельной аристократией, въедался в тело народа? Пушкин бы не пал духом, он разгадал бы природу новой истории и не поддался бы на искушение печали. Он бы остался Пушкиным же и проник в тот, пусть еще более удаленный, тайник народа, в котором хранится и действует прогрессивная, счастливая сила жизненного развития. Пушкин уже на своем веку занимался подобными делами: «История села Горюхина», работа над Пугачевым, глубокий интерес к фольклору и творческая трансформация его в виде сказок и пр.

Пушкин бы нас, рядовой народ, не оставил. Но вот его многие последователи и ученики иногда оставляли нас одних искать выход из исторической беды, словно народ — по мнению Инквизитора из легенды Достоевского — нуждается, как животное, лишь в покое и хлебе насущном; точно одним этим хлебным клейстером элементарной нужды можно склеить всемирное счастье…

А теперь представим себе сразу всю картину: был Пушкин — поэт пророческой силы, были писатели и поэты после него, так или иначе несшие его же, пушкинскую, службу; затем силы действительности как бы омрачили поэзию, стушевали ее и свели постепенно почти на нет — к Бальмонту, Игорю Северянину и прочим. Куда же делась та светоносная энергия народа, которая, в сущности, еще недавно, произвела Пушкина, — неужели эта энергия разделилась на тлеющие лучинки и обратилась в чадящую тьму? И где тогда находится истинная действительность: та, которая рожает Пушкина, или та, которая сводит на нет даже его слабосильных, отдаленных последователей? И еще одно: неужели возможна столь воодушевленная, пророческая, счастливая поэзия, как произведения Пушкина, и русская литература мирового значения после него — без влияния на ход исторического процесса? — ведь и сам Пушкин есть сигнал и знамя истории (иначе из какой же «пустоты» он явился?); наша последняя мысль заключается в следующем: зачем нужны пророческие произведения, если пророчество остается без свершения в действительной жизни, в фактах, — разве единственный смысл таких произведений лишь в том, чтобы вести литературу к дальнейшему совершенству? (Это хорошо — вести поэзию к совершенству, но если дело ограничивается лишь этим, тогда здесь есть признак отделения искусства от его службы реальной нужде человека, признак эстетского формализма и дурной бесконечности, когда усилие не оплачивается.) Пушкин не ради того писал стихи, чтобы кто–то после него, опираясь на его опыт, написал стихи немножко лучше Пушкина. Это ведь не главное.

Нет, теплотворная энергия народа не рассеялась в пустой и холодной тьме, Пушкин и рожденная им великая литература работали недаром, пророческие произведения предрекли действия и помогли им произойти в истории. Мы не отделяем поэзию, литературу вообще от политики народа, — революцию от души людей. Человеческое действенное воодушевление, направленное к улучшению жизненной участи, имеет в себе все эти силы, оно применяет все средства для своей цели — и поэзию, и политику, и долготерпение, и прямую революцию. И в зависимости от обстоятельств, от требований нужды, эти элементы человеческого прогресса проявляются с разной силой.

Если после Пушкина сто лет не было поэта равновеликой силы, очевидно, «угль, пылающий огнем» был вложен в другую грудь, чтобы пророчество поэзии сбылось, чтобы намерение народа осуществилось. Мы теперь все знаем, где горел этот угль и посейчас горит, — он был помещен в революцию и вспыхнул в груди Ленина. Народ никогда еще не иссякал до того, чтобы из его огня осталось одно тление. И то, что «угль» перенесен из литературы в революцию, доказывает лишь истинность Пушкина и великой русской литературы. Пушкин и его последователи работали не ради самих себя и своего искусства.

Однако и поэзия сама по себе, как некая начальная, первичная форма воодушевления народа, не должна и не может убывать; в противном случае убудет и сама революция — вообще движение человечества в истории. Одарив Ленина даром, так сказать, действующего пророка, народ, несомненно, и в поэзии не погасил своего света, наоборот…

Обратимся к развитию нашей прежней мысли.

Когда послепушкинская литература, заканчиваясь Толстым и Чеховым, стала после них вырождаться в декадентство, народ резко «вмешался» и родил Максима Горького — линия Пушкина сразу была восстановлена.

Горький начал собою третий период русской (советской теперь) литературы, — если первым периодом посчитать Пушкина, а вторым — всю большую послепушкинскую группу писателей.

В лице Горького спасена была великая литература от разъедания и разложения ее трупным ядом империализма.

Подобно Пушкину, Горький мог бы сказать про самого себя:

Погиб и кормщик и пловец! —

Лишь я, таинственный певец,

На берег выброшен грозою,

Я гимны прежние пою

И ризу влажную мою

Сушу на солнце под скалою.

Именно Максим Горький снова обратился к «прежним гимнам», то есть к пушкинским.

Докажем это. Сначала покажется, что между Пушкиным и Горьким, в сущности, мало родства. Тот и другой были великими писателями, но по некоторым признакам это как будто разные люди. Пушкин целиком артистическая душа, человек готического почерка, страстный, впечатлительный, веселый и грустный одновременно и — недолговечный. А Горький — это «Страсти–мордасти», это человек круглого замедленного письма, мастеровой с Волги, неуклюжий, добрый и угрюмый, но прочный и терпеливый.

Таковы их некоторые внешние черты. Но сравните, скажем, «Вакхическую песню» Пушкина и «Песню о Соколе» или «Буревестника» Горького. Что общего по форме в этих произведениях? Очень мало. Что общего по теме и духу? Все общее, одна и та же страсть и мысль.

Но мы вовсе не хотим идти по легчайшему пути — выискивать тематические подобия и считать их доказательствами равноценности двух писателей. Слава Пушкина не нуждается в увеличении ее именем Горького, а Горький не станет больше, если назвать его пролетарским Пушкиным. Горький — не Пушкин и не равноценен ему. Нас интересует более скромная проблема: насколько Горький являлся преемником и продолжателем творчества Пушкина, — не в формальном отношении, а по существу и по духу. Пушкин ведь служит эталоном для всех наших измерений и суждений в литературе, и мы вправе все явления относить к нему.

Прежде всего, исторически и естественно Горький был наследником не только Пушкина, но и всех русских классиков, работавших после Пушкина. А в послепушкинских писателях далеко не все было благотворно — по тем причинам, о которых мы говорили выше.

Народный, простой и чистый человек по натуре и происхождению, с прирожденным «пушкинским» отношением к жизни, Максим Горький вместе с тем глубоко усвоил русскую культуру, созданную в XIX веке, со всем ее добром и со всей отравой. И это обстоятельство объясняет нам долгий, многолетний конфликт в душе Горького, объясняет его некоторые литературные неудачи, а иногда и политические ошибки. Народное, пушкинское «да здравствует разум» стушевывалось у Горького иногда темной глубиной Достоевского.

В статье о В. И. Ленине Горький пишет про свои настроения в 1718–м годах: «Я плохо верю в разум масс вообще, в разум же крестьянской массы — в особенности». Здесь Горький ошибся в словах: сам же он ведь и был представителем того самого разума масс, в который он будто бы не верил.

Откуда же это шло? Горький объясняет сам: «Научная, техническая, — вообще квалифицированная интеллигенция, с моей точки зрения, революционна по существу своему». Мы теперь на опыте знаем, что это сказано неточно. Такой «механической» революционности на свете нет, и в данном случае как раз В. И. Ленин, а не Горький является носителем пушкинского начала, пушкинского понимания народа, то есть понимания, что именно народ имеет принципиальный приоритет перед интеллигенцией в разуме и революционности. И в том, что во время подготовки революции и во время самой революционной эпохи, когда власть переходит из рук эксплуататоров в руки трудящихся, народ пользуется разумом лучших интеллигентов старого общества, — нет противоречия положению о приоритете народа перед интеллигенцией. Ибо, во–первых, куда же может быть практически приложен разум лучшей интеллигенции, то есть действительно разумных людей, провидящих будущее, как не к устройству судьбы большинства человечества, к прогрессивному историческому творчеству. Во–вторых, состояние трудящегося народа, когда он вынужден «заимствовать» разум для своих целей из более или менее чуждой среды, — временное, преходящее состояние, потому что задачи истинно разумного человека, откуда бы он ни происходил, соединить свою силу с силой народа, задача народа — стать самому разумным, интеллигентным, то есть сделать понятия разума и народа совпадающими, единым понятием. В наше время эта задача решается и отчасти уже решена в Советском Союзе.

Горький — не всегда, но в некоторые годы своей жизни — верил в разум лишь конденсированный в интеллигенции, — словно физический народный труд не требует разума и его, этот труд, могут совершать и безумные существа, словно разум не находится как раз ближе всего к практике и будто люди, измученные угнетением, не размышляют о своей судьбе больше любого интеллигента; народ ведь никогда еще не передоверял кому–либо заботу о своей участи, и рабочая коммунистическая партия есть только часть народа, а не оторванная от него эманация чистого разума. Кроме того, не было никогда единой интеллигенции. Одно дело, скажем, Чернышевский и Добролюбов, и другое, допустим, Мережковский и Бунин. Интеллигенций столько же, сколько классов. А если говорить отдельно о научно–технической интеллигенции, которую в социализм ведет, дескать, сама ее профессия, автоматическая целесообразность инженерного труда, требующая всемирного плана и гармонического общества, то Горький, вероятно, имел в виду лишь редкие артистические натуры среди инженеров и ученых, типа Тимирязева, Эйнштейна и еще немногих. Это не отвечает мысли Горького. В социализм ведет историческая необходимость и живое разумное чувство; другого пути нет и для интеллигентов.

Но даже такого рода недоразумения Горького доказывают необыкновенное благородство его характера, потому что эти недоразумения происходили из доверия к образованному человеку, из убеждения в честности и серьезности всех сознательных людей, в разумном, хотя и скрытом до времени, величии мира. Присущее ему самому Горький распространял слишком на большой круг действительности. Такая обаятельная доверчивость души часто составляет обязательный элемент характера народного, рабочего человека, — это бывает не от неразвитости сознания, наоборот — от силы его. Такой человек, наблюдая сотворенную до него материальную и духовную культуру, исполняется к ней наибольшим уважением, потому что он по своему трудовому опыту знает, чего это стоит, как тяжко нужно было трудиться до него целым рабочим поколениям. Человек же, лишь «мысленно», а не опытно представляющий себе хотя бы историю создания городов, — этого не поймет.

И Горький с «набожностью», рожденной именно из этической чистоты его природы, преклонился перед всей культурой и разумом человечества, не всегда отделяя из культуры и разума то, что хитроумно содержится в них ради подавления людей, а не ради развития прекрасной жизни.

Это простодушие гиганта было свойственно не одному Горькому, но также и Толстому (в другом, правда, обратном качестве).

Пушкин же относился к разуму и культуре более обыкновенно: они входили чудесными, но рядовыми элементами в состав его души и мировоззрения. Пушкин имел более расширенное понятие жизни. Мы не можем сказать — лучше это или хуже, чем сосредоточенное понятие Горького. Но разница в душевном складе Пушкина и Горького проходит где–то здесь.

Нам кажется, что прирожденно–народное, пушкинское сознание жизни временами как бы искажалось в Горьком враждебными психическими силами прошлого, погибающего и погибшего общества. Мелкий, чужеродный, эгоистический человек въедался в грудь Горького, — Горький хватал его насмерть, и жестокое трение их борьбы было слышно во всем мире. Иногда Горький душил своего врага вконец, но тот, словно отдохнув в лоне смерти, вновь шел на Горького… Горький всегда был на передовой линии фронта борьбы за будущую пролетарскую участь, он одним из первых принимал на себя все атаки буржуазного, а затем фашистского противника. И естественно, что сознание Горького как бы «искажалось», потому что в бою и победитель получает раны. Здесь же бой происходил внутри человека, так как нужно было уничтожить врага в самом его духе и разуме, а для этого надо подпустить его чрезвычайно близко — в самого себя. Так что «искажения», «ошибки» и «неудачи» Горького, о которых он сам говорил много раз (преувеличивая их значение), вероятнее всего, есть лишь результаты долголетних битв с буржуазно–фашистским врагом рабочего человечества, — это есть раны, без которых, очевидно, было нельзя добиться сокрушения противника и победы. Вспомним, для примера, как Горький, допустив ошибку в оценке «монопольной» революционной роли интеллигенции, расправился с ней затем в лице Клима Самгина…

Во времена Пушкина не было, конечно, такой исторической ситуации, человечество тогда еще не подошло к своему критическому рубежу. А Горькому пришлось жить и действовать на шве двух принципиально отличных эпох, быть поэтическим провозвестником эпохи коммунизма, душить врага, проникающего в сердце народа и в собственную душу, и быть поэтому самому часто окровавленным. Иначе это была бы шуточная битва, а мы знаем, какие «шутники» наши противники.

Дело Горького заключалось в том, чтобы спасти и сохранить любимое им человеческое существо из–под обвалов буржуазного общества и вырастить человека для будущей, истинной жизни. Он ищет и находит людей будущего в том же единственном месте, где их находил и Пушкин, — в народе, зачумленном горем и нуждою, обессиленном каторжной работой и все же хранящем в себе тайну своего терпения и существования и свет того воодушевления, который Пушкин превратил некогда в «угль, пылающий огнем».

В чем же эта тайна — в ее конкретной отдельности? В рассказе «Страсти–мордасти» Горький изображает ребенка; мать его — нищая проститутка, а ребенок — хранитель жилища и даже в некотором смысле заведующий производством материнской «любви» (он зажигает и тушит лампу, когда нужно, заботится о доме и пр.). Этот ребенок, Ленька, является и свидетелем материнской «любви»; он сидит один впотьмах, и сердце его умирает от ужаса и тоски. Тогда он завел себе «зверильницу» в коробочках — в них жили паук, таракан, муха, жук. Во время материнских «страстей» ребенок, наверно, слушал, как шевелятся его «звери» в коробочках, и успокаивался — он был не один, он жил вместе и наравне с ними. Мало того, ребенок воодушевил насекомых, он сделал из них копию знакомого ему, близкого человечества: «Это — паучишко там сидит, подлец! Его зовут — Барабанщик. Хитрый!.. А тут — таракашка Анисим, хвастун, вроде солдата. Это — муха, Чиновница, сволочь, каких больше нет! Целый день жужжит, всех ругает, мамку даже за волосы таскала… А это — черный таракан, большущий — Хозяин; он — ничего, только пьяница и бесстыдник… Здесь — жук, дядя Никодим, я его на дворе сцапал, он — странник, из жуликов которые… мамка зовет его Дешевый; он тоже любовник ей».

Эти коробочки — «зверильница» — служат ребенку и утешением, и подсобным средством познания мира. И далее — в том же рассказе — Горький вдруг, словно отбрасывая все литературные беллетристические условности, идет напрямую: «Он (Ленька. —А. П.) обаятельно улыбался такой чарующей улыбкой, что хотелось зареветь, закричать на весь город от невыносимой, жгучей жалости к нему».

Здесь Горький скорее пророк, требующий преобразования жизни, чем писатель в обычном смысле, — и он нам от этого лишь неизмеримо дороже. Грозное и нежное напряжение рассказа, которое у Горького вдруг прорывается непосредственным, открытым гневом, призывом и пророчеством, — и в «Страсти–мордасти», и очень во многих других произведениях Горького, — роднит их по существу духа с тем же «Пророком» Пушкина, который не является лишь поэтическим шедевром, а особым словом, превращающимся в физическое движение сердца, в практическое действие, в политику… В «пустынном мире» Горький нашел ребенка, брошенного и забытого, как труп, поднял его к себе на руки, согрел и сам около него согрелся, — вот о чем написано в рассказе «Страсти–мордасти». Так писать, как написаны «Страсти–мордасти», писатели почти не могут, а так поступить, как поступил тезка Леньки — Алексей Максимович, — поступают лишь пророки или истинные учители человечества.

Около ребенка живет мать (тот же рассказ) — самая близкая родственница всех людей. Проследите за отношением матери и сына в этом рассказе. Она его родила, она его кормит и любит, а сын–ребенок уже хозяйственно помогает ей и, чутко обожая мать точным детским сердцем, относится к ней, однако, вполне здраво, разумно, с полным пониманием ее участи и даже пытается товарищески воспитывать мать, влиять на перемену ее жизни.

Что это такое? Здесь в очень свернутом виде, в маленькой модели, как «сквозь магический кристалл», намечается огромная тема — отношений матери и сына, вместе, как товарищи, действующих в жизни и не перестающих быть матерью и сыном.

Чувствовал ли Пушкин значение матери — как начала жизни и как поэтический образ?.. Он был фактически сирота (мать его не любила), но сироты сами находят себе матерей, они без них тоже не живут. Для Пушкина женщиной, заменяющей мать, была няня, Арина Родионовна. И он не только любил ее нежным чувством, как благодарный сын, он считал ее своим верным другом–товарищем. Пушкин так и называет ее:

Подруга дней моих суровых,

Голубка дряхлая моя.

В этих двух строках сразу дается отношение Пушкина к Арине Родионовне — как к товарищу: «Подруга…» и как к няне–матери: «Голубка дряхлая моя».

Няня–мать рассказывала сказки, а Пушкин сказки сам писал. Они и по «профессии» были товарищами — оба поэты.

И здесь, в глубине вековой давности, в работе Пушкина, который не оставил на свете почти ничего своим взором и чувством, — мы видим зарождение великой темы о матери, темы, которой почти никто из классиков до Горького всерьез и самой по себе не занимался. Горький развернул эту тему в роман всемирного, принципиального значения; в этом отношении он завершил дело, лишь намеченное Пушкиным. Арина Родионовна вынянчила первого поэта нашей земли, спела над его колыбелью песни русского народа и рассказала ему сказки, когда мальчик стал понимать слова, — и в дальнейшем Пушкин не переставал слушать ее, Арину Родионовну, свою поэтическую помощницу — няню, подругу и мать. И она осталась с ним в поэзии навсегда. Пелагея Ниловна Власова («Мать») родила и вынянчила сына Павла, обласкала его товарищей — целое поколение большевиков, вольно и невольно воспитала в сыне революционера и сама научилась у него, как нужно жить, вошла вслед за сыном в рабочее движение и была в нем не только ради своего сына, но и ради всех детей, пока ее не стали душить жандармы, но и тогда она не умерла.

У Горького тоже, как и у Пушкина, по существу не было матери. «Бросила тебя мать–то поверх земли, брат…» — говорит дед («Детство»). Зато у него была бабушка Акулина Ивановна (из «Детства») — «настоящая мать, как земля». Эта бабушка, похожая на весь русский народ и на Арину Родионовну, сыграла для Горького ту же роль, если не большую, что и Арина Родионовна для Пушкина. Но в этой повести — в «Детстве» — есть и физическая, живая мать Алексея Максимовича, и странно, что ее Горький изображает лишь как прекрасную женщину, а бабушку — как мать. Эта странность легко объяснима: именно через бабушку Горький увидел весь добрый, таинственный мир, с любовью склонившийся над ним для его защиты и радости…

«Детство», несомненно, является одним из самых лучших произведений о русском народе. Образ бабушки есть самое высшее, самое правдивое изображение женщины, — и разве что найдется еще в мировой литературе два–три равноценных образа старой женщины… Известная мысль, что женщины, пожалуй, более «главные» люди, чем мужчины, — более драгоценные, в сущности, и не потому только, что они детей могут рожать, — эта мысль получила в «Детстве» почти объективное доказательство.

Для бабушки Акулины Ивановны открыты все тайны жизни, вся грусть и надежда человеческих сердец. Она является фактической хозяйкой человеческого мира, окружающего ее, хотя явно и не господствует в нем, — но хозяйствовать ведь важнее, чем господствовать. Бабушка и с богом свой человек. Она и с ним говорит, как хозяйка жизни, и, сама не сознавая того, как сила, если не более главная, чем бог (в ее представлении), то более нужная и важная, чем он, потому что одной ей ведь — женщине — досталось и людей рожать, и хранить и радовать их, — ее дело серьезное, а бог и черти живут лишь для волшебства, для интересной таинственности мира.

Акулина Ивановна дает богу прямые руководящие указания:

«- Варваре–то улыбнулся бы радостью какой! Чем она тебя прогневала, чем грешней других? Что это: женщина молодая, здоровая, а в печали живет. И вспомяни, господи, Григорья… Ослепнет, — по миру пойдет, нехорошо!» — укоряет бабушка бога.

«- Что еще? — вслух вспоминает она, приморщив брови».

Как бы не забыть, дескать, чего–нибудь: бог недогадливый, он что–то вроде ее мужа–старика, все самой приходится помнить, чтоб жизнь в порядке держать.

Вспомните удивительный по конкретной, пластической силе рассказ бабушки о рае, об ангелах, о чертях, обыденно живущих около людей наравне с тараканами, ее спокойный, естественный героизм на пожаре, когда испугались и мужчины, и лошадь, — героизм, доказывающий, что она, Акулина Ивановна, есть истинная мать — хозяйка своего двора и своих близких людей, а при нужде и случае — всего мира. «Она была так же интересна, как и пожар», — говорит Горький про свою бабушку.

Образ Акулины Ивановны в «Детстве» — животворный, светлый и освещающий целый русский народ и его землю — всецело пушкинской природы. Мы говорим про сущность самого отношения Горького к бабушке; если же говорить о первичном, пушкинском образе «бабушки» — хотя для данного случая это не обязательно, — то это будет няня Татьяны из «Евгения Онегина». Но дело здесь не в подобии (его по фактуре этих двух произведений и нет), а в самом пушкинском отношении к женщине и к действительности.

В дедушке Василии Васильевиче дан образ нарастающего зверства, наследующего землю после женщин и матерей, — однако ему, этому зверству, не пришлось и никогда не придется унаследовать землю: дед Василий Васильевич теряет и то, что имел при бабушке, и погибает нищим, одичавшим человеком.

В этом оригинальном, совершенно реалистическом типе человека Горький следует тематической традиции некоторых послепушкинских писателей — об убывании человека под влиянием «темнеющей» действительности. Для деда эта действительность и правда темнела: его дети, кроме Варвары, были, говоря современным языком, этические по крайней мере фашисты (одному из сыновей, Михаилу, лишь случайно не удавалось убить отца), коммерческие дела его шли неровно — и он обанкротился и т. д. А когда–то, в начале своей жизни, в молодости, и дед был добрым, интересным, похожим на бабушку человеком.

«Расскажи другое!» — просит маленький Алексей одного рассказчика, когда ему надоедали рассказы про зверство и грусть. Алексей чувствовал, что в зверстве жить однообразно и неинтересно. А рассказчик, меняя тему, опять говорил про скучное. И в «Детстве», что касается линии деда, можно было бы сказать «другое», то есть пушкинское. Если бы был жив Максим Савватеич, отец Алексея, он бы взял просто деда на руки, как он брал некогда бабушку, — но уже не по любви, а по «скучному» делу, — и вытряс бы из него всю душу, или то, что в ней омертвело и стало шлаком: «злоба, что лед, до тепла живет».

И это «другое» говорится и делается бабушкой, Алексеем, Варварой, Максимом Савватеичем, Цыганком и еще некоторыми людьми. «Другое» — это и есть пушкинское «да здравствуют музы, да здравствует солнце». Агрессивная сила деда, в котором дана вся русская кулацко–буржуазная действительность, десятки лет боролась с бабушкой–музой и не победила ее, потому что бабушка — это сама волшебная жизнь, осознанная еще Пушкиным; бабушка обращает любых агрессивных чертей и бесов в тараканов, она воспитывает революцию в лице Алексея Пешкова. А все–таки «дед» с самого «Детства» упрямо грозил Горькому и временами пугал его, — пока в «Климе Самгине» Горький не победил его последних потомков. «Пушкинское» и «анти–пушкинское» (говоря, конечно, условно) всю жизнь боролись в душе и творчестве Горького: его задачей было преодолеть антипушкинское, неразумное в действительности и в себе, куда неразумное проникло из той же действительности. Эта титаническая борьба теперь закончилась; в результате борьбы появились новые шедевры мировой литературы и несколько произведений пророческого значения.

Но был ли Максим Горький писателем, равноценным Пушкину для молодого советского человечества? — Нет еще; не следует ставить творческим силам социализма никакого предельного совершенного образца, чтобы не связывать развитие этих сил. Горький был наиболее совершенным и оригинальным учеником Пушкина, ушедшим в гуманитарном понимании литературы дальше своего учителя. Он дошел до пророческих вершин искусства; он был воспитателем пролетариата, долгие годы согревая его теплом своего дыхания, утешая его в бедствиях, еще когда пролетариат был в подвале истории, в безвестном и безмолвном существовании. Он, Горький, сделал все возможное, чтобы новый Пушкин, Пушкин социализма, Пушкин всемирного света и пространства, сразу и безошибочно понял, что ему делать. И о Максиме Горьком сохранится вечная память, потому что у его гробового входа осталась младая жизнь, более счастливая и уверенная, чем она была у гробового входа Пушкина. Среди этой жизни, быть может, уже находится будущий «таинственный певец», который не обманет доверия ни Пушкина, ни Горького.

<Апрель — начало мая 1937 г.>

В трех книгах «Нового мира» (№ 11 и 12 за 1936 г. и № 1 за 1937 г.) напечатана первая часть повести К. Горбунова «Семья». Действие повести происходит на рабфаке, герои повести — советская молодежь, то есть люди, судьба и воспитание которых интересуют нас чрезвычайно, потому что это молодое человечество есть именно те кадры, которые решат коммунизм.

Наше мнение о повести К. Горбунова еще не может быть окончательным, поскольку опубликована лишь первая часть произведения. Но, быть может, тем более полезно будет заявить наше предварительное мнение именно теперь: возможно, что автор посчитается с нашим суждением и следующие части повести напишет лучше, чем первую часть. Это его, впрочем, дело, — наша здесь только просьба (просьба писать лучше).

В «Семье» — три семьи: деревенская отцовская семья главного человека повести Акима Добычина; товарищеский коллектив студентов–рабфаковцев, заменяющий семью для учащихся юношей и девушек, — и, наконец, некий зародыш будущей семьи в складывающихся любовных отношениях Добычина и Цецилии Штокман (хотя эти отношения пока что так и не сложились). В этих «трех семьях» и движется тема повести, вернее говоря, происходят разные нужные и ненужные, важные и пустяковые факты, потому что темы, как идеи, в первой части повести обнаружить нельзя. Надо, вероятно, считать темой самый характер Акима Добычина, сына крестьянина, не видевшего отца уже тринадцать лет и собравшегося, в конце концов, поехать к нему (но еще не уехавшего). Биографическое движение Акима Добычина, колебательное непостоянство его характера, зачастую непонятные и просто глупые действия этого молодого человека, должно быть, и составляют тему первой части «Семьи». Но на эту слабость мы нажимать не будем: возможно, что автор в первой части «Семьи» сделал только подготовку, введение к своей теме, которую он и разовьет в дальнейшем читателю. Мы пока потерпим.

А теперь обратимся к существу дела — к человеку, изображенному К. Горбуновым в разных лицах своих героев. Хорошая девушка Цецилия Штокман (хорошая до того, как она попала в руки автора), — эта девушка несколько неравнодушна к Акиму Добычину (неравнодушна, но вместе с тем и не влюблена: автор блестяще владеет способом описания несвершенных дел и тщетных намерений). «Девушка… покусывала губы, — они постоянно слегка шелушились у нее, будто опаляемые внутренним жаром. Низким, грудным голосом сказала…» Автор, очевидно, желает заинтересовать читателя в девушке «как в таковой», а не как в типе человека. Это допустимо, конечно: но пусть будет впоследствии, чтобы мы, читатели, хотя бы и сексуальным, так сказать, путем, добрались, в конце концов, до характера, до «центра» человека. Но даже с точки зрения «сексуальности» этот «низкий грудной голос» и шелушащиеся губы, опаляемые внутренним жаром, есть не вещь, а шаблонная условность. Оставляя в стороне вторую девушку — «полноватую» Соню Леушеву, обратимся к той же первой — Циле Штокман, потому что автор вскоре же показывает нам и душу ее. И вот что получается.

«- У них все так хорошо, — пробормотал Аким (у них — это у полноватой Сони и у ее, скажем, жениха, Алеши Трынова). — А у нас… — он безнадежно махнул рукой.

— Потому что ты не похож на Трынова, — сухо ответила Циля. — Он надежный, проверенный человек. Соне Леушевой не приходится грызть ногти и раздумывать: «Кто Трынов, что Трынов?..»

Аким горько вставил:

— А на меня, конечно, нельзя полагаться.

— И да, и нет».

Молодая советская девушка, выходит дело, не может как следует влюбиться в юношу: ей мешает «бдительность»; она завидует своей подруге, у которой партнер вполне проверенный парень, — ей же, бедной, приходится грызть ногти в мучительном недоверии к тайному политическому лицу своего возлюбленного. Если автор хотел здесь посеять подозрение в читателе к своему герою, Акиму Добычину, как скрытому врагу, то это еще целесообразно. Но для этой цели ему пришлось изобразить первоначальную любовь девушки в противоестественном виде, порочащем весь образ Цили Штокман. Аким Добычин как враг еще только в возможности, а Циля Штокман уже разрушена одной придуманной автором репликой. К. Горбунов сносит горы, чтобы сеять коноплю.

Фраза Цили: «И да, и нет» — сама по себе есть точное определение чуть ли не всей ситуации повести. Конечно, после этой фразы Аким «колебнулся», то есть просто опечалился (крестьянская натура Акима здесь ни при чем, горнорабочему тоже стало бы плохо), и он, Аким, опять пошел по старому пути автора, то есть — «Девушка влекла его загадочными складками темного платья на груди, — платье волнующе перехватывал над бедрами узкий зеленый ремешок; нравился низкий голос ее… нравилась привычка покусывать воспаленные губы. Самое же главное — Акима всегда притягивала непонятность Цили». Если с человеком так обращаться, как обращаются автор и Циля с Акимом, то из него нетрудно сделать действительного врага. Человек воспитан в детском доме, ему всего сейчас лет двадцать пять, отца, крестьянина–бедняка, он не видел тринадцать лет, а автор и подсобные, подручные персонажи повести третируют его с первых же страниц и во все очи подозревают в нем «врага». Почему? Потому что это нужно автору. Возможно, — но читателю не ясна эта необходимость, поэтому повесть, если бы даже она была написана хорошо, представляется читателю искусственной.

«- Но кто–то сидит в тебе, знаешь!.. Не разгадаю, кто! Кто–то темный», — говорит Циля Акиму.

И немного далее — она же:

«- Ты хочешь, чтобы я любила тебя, волосы гладила! Какое ты имеешь право? Где твои заслуги?»

«- Надо строже проверять себя. Хватит для нас жизни, любовь успеет постучать в сердце. А пока пусть она (любовь, очевидно. —А. П.)учит алгебру, летает по воздуху…»

Следовательно, чтобы жениться, человеку нужно стать приблизительно героем Советского Союза («Где твои заслуги?»), да и то бесполезно, потому что любовь должна идти не на жену, а в алгебру и в воздух. К счастью, Циля не выдержала долгого принуждения автора, она «коротко обняла и поцеловала горячими, сухими губами» Акима (воспаленными, шелушившимися и т. д.), «отрывисто прошептав: — Любить надо вот так, вот так».

И на этом мы благодарны. Мы ведь заранее подозревали в Циле хорошую девушку, — такую, что автор не справляется с ней и поэтому не в силах ее окончательно испортить.

Возьмем, однако, другой материал из повести. Может быть, там мы найдем положительные качества произведения. Три человека в повести — Таня, Закройщик (фамилия) и отец Акима — написаны почти хорошо. Правда, это жанровые, давно освоенные типы, которые изображать нетрудно, — в русской литературе есть огромный опыт по этой части, и для Тани, Закройщика и отца можно указать прототипы в прежней и современной литературе. И все же некоторое достижение автора здесь несомненно.

Будем исследовать дальше. Гулин до поступления на рабфак работал в ж. — д. депо; Гулин изобрел новый способ обточки паровозных бандажей (а не колес, как думает автор). Но инженер украл у Гулина его изобретение, потому что Гулин не умел изложить свою идею в чертежах.

«Деповец (Гулин) не унимался:

— Постой! На рабфак я шел… думал, чертежам этим научусь… Не успел. Как же теперь?»

««Даже Гулину известно, зачем он учится, а я не знаю», — все больше раздражался Аким».

Инженер, ворующий творческую идею у рабочего, — это возможный факт, но слабый и нетипичный. Знает ли автор современных, советских инженеров? Это ведь в большинстве обученные люди из того же рабочего класса. И далее, неужели Гулин, как думает Аким, учится лишь ради того, чтобы, научившись черчению, раз навсегда пресечь преступные намерения инженеров? Характеризовать пролетарского студента как подозрительного, ограниченного маниака — плохой способ письма, мягко говоря. И еще: почему сам Аким Добычин такой растерянный человек, что его мучит, отчего он не понимает, зачем учится (а учится он хорошо), что его тревожит? Ну в любви у него неудача (хотя тоже не вполне: вроде как иногда и удача), а еще что? — Неизвестно. Просто он крестьянин, сын мельчайшего стяжателя, — вот он и мечется, колеблется и единоличничает в душе, — это, конечно, предполагает автор, а не мы. Мы относимся к крестьянам, в том числе и к единоличникам, с меньшим упрощением. Мы не верим в «голос крови» и в родимые пятна.

«Зачем науки, если я не знаю, в чем и где применю их? — неотвязно стояло в голове» (Акима).

Это говорится в нашей стране и в наше время. Ни врага, ни идиота предполагать в Акиме, читая повесть, у нас нет достаточных данных. Но этот молодой человек, «единоличник» по далекому, полузабытому отцу, мучается. Что за темная глубина натуры?.. Кстати, отец Акима, может быть, уже давно в колхозе, — это мы узнаем, к сожалению, лишь во второй части повести.

«Темная глубина» Акима Добычина происходит не из его собственной природы, и она, эта «глубина», не объясняется условиями действительности, — нет, это просто намерение автора. Вообще, в повести много намерений — не только у автора, но и у его персонажей. К сожалению, эти намерения не сбываются или сбываются чуть–чуть: «и да, и нет». Это сочинение несвершенных дел, потому что скрытой темой его являются страдания и колебания юного «единоличника», — то есть тема явно ложная или по крайней мере юмористическая.

Наконец, видимо, и Акиму надоедает его собственное состояние. Он хорошо ведет себя на операции по поимке бандита в лесу (этот бандит является односельчанином Акима, — вероятно, тут есть какой–то темный сюжетный намек, а мы не будем мучиться отгадкой его). Но даже и пойманный бандит затем убегает: автор верен своему принципу несвершенных дел и стушевывания интриги. Однако Циля, как славная, в сущности, девушка, отмечает храбрость Акима. «Ты молодец, Аким!» — замечает она. Но Аким — «Он взглянул на нее рассеянно и недоумевающе». «Добычин сморщился». Через полторы страницы Аким уезжает в деревню, но тут уже Циля обиделась, — она не провожает Акима, и первая часть повести кончается.

Что же будет дальше? Судя по опубликованной части, Добычина и дальше будет «мутить», колебания и «распсиховка» его будут продолжаться. Если автор думает, что он рисует нам опасного врага, врага по «прирожденной натуре», он ошибается… Если объяснить душевное состояние Акима Добычина печатью тяжкого детства: отношением голодающего отца, отдачей Акима в детдом и пр., то в нашей действительности смываются и эти печати. Но единственным рациональным объяснением характера Акима служит именно вышеуказанное обстоятельство — впечатления его детства. И поэтому молодость его идет под знаком «мне отмщение, и аз воздам». Это все понятно, но это все фальшиво и далеко от истины нашего времени.

Повторяем, наше суждение носит лишь предварительный характер, потому что опубликована только первая часть повести. Мы способны надеяться на чудо, то есть, что вторая часть повести опровергнет нашу оценку; если это случится, мы почувствуем себя удовлетворенными.

Однако редакция «Нового мира» поступает неправильно, публикуя такие части сочинений, которые оставляют читателей лишь с одной надеждой на будущее чудо. Неужели целая бригада писателей, входящих в состав редколлегии журнала, не может достигнуть уровня понимания хотя бы среднего современного читателя?

<Начало июня 1937 г.>

В романе «Творчество», завершающем «Бруски», Ф. Панферов пишет: «Хорошо было то, что Арнольдов (художник, друг Кирилла Ждаркина. — А. П.) принес в художественный мир не только свои взгляды, но и картину «Перекоп», достоинств которой не могли не признать и его противники. Но около мастеров кисти всегда ютилась «свора борзых», как называл их Арнольдов. Они подняли шум, найдя в картине неполадки технического порядка. На одной из пушек было покошено колесо. Хотя оно и должно быть таким, потому что пушка стояла на грязной дороге, но к этому придрались, и началось улюлюканье, то самое улюлюканье, которое всегда и охотно подхватывает обыватель… И пошло. Арнольдова вдруг обвинили в том, что он не признает классиков, отвергает всю культуру прошлого, вообще не учится и не хочет учиться, что это «не художник, а маляр». За Арнольдова в печати вступился старый большевик, художник Евграфов, но на него напустили так называемых «шавок», и «шавки» закидали его вымышленными обвинениями…»

Мы не думаем, чтобы сам автор романа «Творчество» Ф. Панферов относился к критике подобно художнику Арнольдову, потому что Ф. Панферов, судя по его произведениям, человек ума и объективного наблюдения. Правда, ум писателя еще не настолько «усдоблен», то есть обогащен действительностью, чтобы он уже теперь мог творчески обращаться с человеческой душой читателя, но, несомненно, автор «доспеет» этого в будущем. Однако для того, чтобы «доспеть» в этом, нужно отказаться от самолюбивой, приторной теории Арнольдова и понять, что около «мастеров кисти» ютятся не только те «своры борзых», которые поднимают шум по поводу технических неполадок произведения, но и те, которые бодро, по–борзому льстят, затушевывают неполадки, чтобы впоследствии, когда произведение пойдет работать в народ, с ним, с произведением, случилась авария. Вторая порода «борзых» опаснее, хуже первой породы.

Из уважения к автору романа «Творчество» мы предупреждаем, что не собираемся здесь, в очень небольшой статье, дать исчерпывающее суждение об этом его произведении. Его роман заслуживает большой критической работы, и он будет иметь ее. Мы же коснемся здесь лишь некоторых эпизодов романа «Творчество» — тех, которые привели нас либо в недоумение, либо в радость. Обещаем, что «покошенного колеса одной из пушек» мы касаться не будем, равно и прочих «неполадок технического порядка» (например, баранки руля у гусеничного челябинского трактора: разве там рулевое управление осуществлено в виде «баранки»?). Странно еще, что под словом «техника» Панферов понимает, видимо, либо небрежность, либо нечто совсем второстепенное, забывая, что почти все персонажи его романа и все читатели–колхозники сплошь техники: люди, работающие посредством машин (они ведь придадут словам Ф. Панферова такое значение, которого он сам не хотел им придавать; следовательно, нужно выражать мысль точно — вот в чем «техника»; без этой техники выражения мысль останется лишь внутри одного автора, и то в качестве темного чувства).

Роман начинается с пробуждения Кирилла Ждаркина. Этот молодецкий человек почувствовал во всем своем теле «наливную бодрость» и проснулся: гож, дескать, действовать весь день до ночи. Далее он разглядывает жену Стешку и будит ее. «Хочу тебя испить», — говорил Кирилл. «Пей. Пей вволю, — сказала она». И далее: «Ох, слонушка мой». И еще: «Смотри, Кирилл. Соски назревают… и груди набухли. Значит, скоро». Речь идет о приближающихся родах женщины.

Вскоре после этого Кирилл Ждаркин садится на жеребца Угрюма, скачет на нем, кричит на ветру в свежем пространстве: «Ого–го–го! Ого–го–го! Черт возьми все на свете!», купается в реке с лошадью, дерется с нею, «жирует» и физически наслаждается жизнью.

В этих сценах Панферов рисует Стешку и Кирилла как физически могучих и прекрасных людей, в духе Рубенса и Микель–Анджело (последнего поминает и сам автор). Больше того, и жеребец Угрюм ведет себя подобно Ждаркину и даже похож кое в чем на него. Но жеребец благодаря такту или наблюдательности автора в этом случае лучше человека: Ждаркин, «сняв с жеребца седло, уздечку, ребром ладони наотмашь ударил его в бок. Жеребец икнул, очумело попятился, глаза у него налились кровью…». Ждаркин прикрикнул на жеребца, и конь успокоился, простил человека, первым ударившего его. А Кирилл бы не простил.

Зачем столь скульптурно и живописно Панферов изображает своих людей? — Ждаркин говорит жене: «В Италии я видел картину «Страшный суд». Ну, картина такая, знаешь ли, и художника звать чудновато — Микель–Анджело. Умер он давно. Он этих святых там разных рисовал так — для блезиру. Своих святых давал. Ты видела, как Христос нарисован в церквах? Беленький, с тоненькими руками, ножками… А тут, понимаешь ли, сидит парень такой… плечи у него… ручищи… силач». — «Как ты?» — спрашивает Стешка. «Угу. Грузчик», — ответил Кирилл. Тут же Стешка косвенно, а в глубине романа и явно, сравнивает себя с Евой (и Ева оказалась туловищем похуже Стешки).

Если у Микель–Анджело был, допустим, смысл работать для «блезиру», то есть под видом святых и в форме «ортодоксальных» тем изображать идеальных людей Возрождения, то зачем этот способ — «блезир» — нужен советскому автору? Возможно, что мы ошибаемся. Но как объяснить преобладание в натуре Ждаркина, Стешки и некоторых других персонажей романа элементов физиологии, сексуальности, прямого зверства, всякой давно известной и блестяще воспетой «роскоши естества» и прочих «призывных голосов природы»? Ведь Ждаркин — большевик, член ЦИКа, секретарь горкома, и — как мы узнаем из дальнейшего повествования — он отличный работник, организатор. Мы хотим сказать, что во «внутренней» натуре Ждаркина нет наиболее существенных, специфических, наиболее драгоценных для читателя черт человека–большевика. Во многом, и в самом человечном, в самом глубоком и трудном (как раз, где для пера большого писателя есть работа), во многом Ждаркин — большевик только для «блезира», он работает лишь во исполнение темы автора, а не ради истины действительности, которая всегда должна иметь родство с идеей художественного сочинения. Одной деловитостью, одной мужественностью и «страстностью» Ждаркина тут делу не поможешь; деловитым можно быть, и не будучи большевиком, а страстными бывают не только люди, но и животные. Нас, читателей, интересует прогресс человечности в человеческом существе, а поскольку этот прогресс, это развитие человека совершается в современной истории единственной силой большевизма, то никакого «блезира» не требуется, то есть не нужно обогащать образ нового человека всякими могучими силами «естества», чтобы он держался живым. Нужно, чтобы этот человек стоял на своих ногах, без подпорок, сделанных из «извечных» сил. Ну, — скажут нам, — так вы хотите рекомендовать художнику создать образ рахитика, святого, христианина или вариант маломочного скопца! Нет. Наоборот. Мы согласны, чтобы у Ждаркина осталось все его могучее естество, каким его снабдил, «усдобил» Панферов, — но мы не понимаем, как может Ждаркин вести за собой народ, если его самого, Ждаркина, зачастую ведет темная, не подчиненная ему сила сексуальной страсти, жажда наслаждения, буря волевой «жизнерадостности» и прочее? Мы не рекомендуем ликвидацию любви Ждаркина к Стешке, и даже дикого жеребца не стоило Ждаркину губить в неистовстве своей натуры, но мы хотели бы увидеть усилия автора, направленные к превозможению (но не к подавлению) некоторых «пережиточных» стихий, действующих в нем, — мы хотели бы увидеть в Панферове (и во всяком другом советском писателе) стремление к открытию нового центра внутри человека. Фаллос может и должен остаться средством жизни, но не следует пытаться делать из него мачту для знамени.

Если же думать иначе, то получается вот что: «Земля стонала, как стонет мать, утерявшая детей своих в огне — на пожарище, и стоны ее перекатывались через степи, через болота, через тундру, через таежную глушь. А люди все поднимались. С матерщиной, с остервенением рвали земную пуповину и, охнув, со всего плеча под корень рубили устои».

«Эх, перевернуть бы мир вверх тормашками, вцепиться бы обеими руками в сердце земли, стиснуть бы его в несусветной злобе, кровью его омыть себя…» «И надо — хошь не хошь, а вот так оттолкнуться всеми перстами, рвануться и бежать, куда глаза глядят, петь песни, скакать около костров…»

Что это такое? Это, оказывается, не дикая орда, это люди, строители первой пятилетки. Разве наши люди такие, товарищ Панферов? Разве когда–нибудь в революции «земля стонала, как стонет мать, утерявшая детей своих»? Каких она «детей» утеряла? Наоборот, не пришли ли к ней ее истинные дети, труженики–строители, после того как хищники были истреблены в огне революции… Вот куда нечаянно заводят автора его подспудные, нутряные «страсти–мордасти». Больше того, характеризуя в первый раз Павла Якунина, сейчас восемнадцатилетнего парня, а в близком будущем героя Советского Союза и высокоодаренного конструктора, автор не замечает своего легкомыслия: «А Павел Якунин… никогда ни над чем не задумывался, никогда не морщил лба, как его отец, а выходило все хорошо. Он вовсе не думал…» Не может быть, тов. Панферов! И сам тов. Панферов не верит этому: он ведь настоящий писатель и человек действительного ума. Егор Куваев (печник, с характеристикой: «Эй! Ши–ря! Куваев гуляет!») говорит своим односельчанам–бурдяшенцам: «Вы ведь кто? — Тля земная. Букашки!» — «А почему тля? Почему букашки?» — спрашивают его крестьяне. «Чтобы жемчуг достать, на дно моря… мыряют… и акул не боятся. А вы? Вы кроты; в землю лезете мурлом». — «Как кроты? Как мурлом?.. — И бурдяшенцы избили Егора до полусмерти». Здесь Панферов действовал точно, как истинный художник. В самом деле, легкий ферт, «удалой молодец» Куваев обзывает крестьян кротами, тлями земными лишь за то, что они трудятся и хлеб добывают из земли — для себя, для рабочих и даже для «фертов». Не избить здесь Куваева было невозможно.

Великолепна по простоте и прямодушию сцена, изображающая руководителей партии. «И они не хотят жить в вечном тупике и пойдут на нас с вилами, если мы им преградим путь», — говорит руководитель партии о передовых крестьянах. «Лучше теперь пролить пот, чем потом захлебнуться в море крови», — приводятся превосходные слова С. П. Подклетнова.

«Смятения кончились, — говорит далее руководитель партии. — Надо наступать и наступать без промедления».

О каких, однако, смятениях здесь идет речь? Их, как известно, никогда не было в действительности, — было терпение партии в отношении некоторых людей, вначале заколебавшихся, а потом изменивших рабочему классу, но вовсе не смятение. Недопустимо «художественно» изображать таким способом руководство партии.

Несколько ранее руководитель партии — в изложении Ф. Панферова — говорит своему помощнику: «Вот недавно у нас с тобой был Кирилл Ждаркин… Самородок. Выходец из низов. Разве для него является спорным — идти или не идти вперед? Идти вперед — значит жить… Попробуй остановить Кирилла Ждаркина, он тебе свернет шею».

За смелую попытку изобразить руководителя партии в художественном произведении мы должны быть благодарны тов. Панферову, но смелость вдвойне хороша, когда она кончается победой. А здесь мы имеем неудачу автора. Художнику никогда не следует пользоваться другой, более могущественной, чем его, силой, чтобы вынести свои трудности, — нужно обходиться своим горбом. С нашей точки зрения, нельзя защищать Кирилла Ждаркина авторитетом руководителя партии; до этого Ждаркин как тип человека и большевика еще далеко не дорос, и дорастет ли когда — из чтения романа не получаешь уверенности. Если уж автору обязательно нужно опереться на авторитет руководства партии, тогда следовало бы употребить имя Ждаркина в нарицательном смысле, а не в собственном: тогда бы это было терпимо и более правдиво. Читатель бы в этом случае ясно понял, что речь идет о том «Ждаркине», который действительно существует в Советском Союзе, который благородно овладевает «бешенством жизни», а не подчиняется ему, который интересуется другими людьми больше, чем собой, и заимствует от них свою силу и который мало похож на Ждаркина, созданного Ф. Панферовым.

Иногда Панферов пишет, видимо, вовсе безотчетно, либо упрощает события до их неощутимости. Например: «Все эти люди, как и Кирилл, непосредственно связанные с действительностью — директоры заводов, начальники новостроек, руководители совхозов, секретари крупных партийных организаций — …построение социализма в одной стране для них вовсе не дискуссионный вопрос, как не дискуссионный вопрос для голодного — садиться или не садиться за стол, уставленный яствами». Здесь большое упрощение дела: «стол с яствами» для себя народ должен сделать, прежде чем сесть за него, готовым он не дается; для народа этот вопрос действительно не дискуссионный, но такая ссылка на авторитет народа, чтобы автору романа сразу избавиться от художественной работы, дискуссионна.

И далее: виднейший работник партии С. П. Подклетнов представляет Ждаркина в кулуарах всесоюзного партсовещания крупным хозяйственникам, известным коммунистам. Ждаркин, пользуясь этими связями, хочет достать «по блату» материала на строительство. Подклетнов слегка журит его за это, а потом дает Ждаркину совет поступать именно так, как хочет Ждаркин: «- Так и валяй — коверкай из себя мужика: податливы наши главки на это. Мужичок, дескать: у ево карман богатый».

«Кирилл закружился… Одному строителю — на юг — он запродал несколько эшелонов соснового леса… тот, который уже стал гнить на корню. У другого забирал в обмен на уголь десять вагонов овчин».

Этот «блат» и безобразие происходят на всесоюзном партийном совещании за несколько минут до выступления тов. Сталина. А Ждаркин корчит из себя «мужичка» и орудует, точно он действительно среди большого собрания большевиков один человек «от земли», а остальные с неба! Разве среди большевиков, тов. Панферов, мало рабочих и крестьян, которые в одну минуту поймут «хитрость» Ждаркина и отгонят его прочь? Здесь, говоря его словами, автор явно «обмишулился», — его ум и знание действительности отказали ему на время служить. Ум же писателя должен работать безотказно, подобно мотору самолета над ледяными ропаками, где посадка опасна; художнику нельзя думать с перерывами в то время, когда он пишет.

«Свой» метод работы Кирилл Ждаркин применяет неоднократно. Кирилл «наплел» Наркомздраву, «что на площадке (строительства. — А. П.) свирепствует малярия и поэтому надо во что бы то ни стало уничтожить озеро. Наркомздрав отпустил средства. Кирилл очистил озеро и построил великолепный стадион». Вот и все — весь метод. «До его прихода на завод было только три столовых и те — замызганные. Он настоял — и на площадях построили восемнадцать столовых: чистых, с вкусными, но дешевыми блюдами». Все. У одного известного литературного героя была «легкость в мыслях необыкновенная». А здесь «лучше» — здесь необыкновенная легкость в труде, в действиях, в творчестве, в опрокидывании «всех и всяческих трудностей»: было три столовых, но он «настоял» — и стало восемнадцать, было озеро, но он «наплел» — и вырос великолепный стадион. «Настоять» и «наплести» — вот метод.

Но что же руководит людьми при строительстве социализма? Другими словами, какое в них живет и действует чувство в это время, чем горит их сердце, воодушевляя их зачастую на подвиг? «Анализ… Кирилл начал с себя, с Богданова и под конец пришел к такому выводу: если все станут работать так же, как работает Кирилл или Богданов, то нормы перекроются в несколько раз, и люди будут жить красивее… И он долго копался, искал это «что–то другое» и решил: это «что–то другое» и есть творчество. Вот волну творчества и надо поднять в народе»…

По нашему мнению, это не письмо, а отписка. Речь идет об основном чувстве, владеющем народом в эпоху строительства социализма, и формулировать его столь бегло, столь «алгебраически» (творчество) нельзя.

Но даже и это не страшно, если быть уверенным, что ждаркинский способ строительства и творчества не имеет ничего общего со способом литературной работы самого тов. Панферова. Эта уверенность у нас есть. Хорошо, простыми и действительными средствами дано вовлечение Егора Куваева в семью строителей. И совершенно превосходно описан эпизод по спасению плотины с электростанцией от плотов, которые подняла весенняя река. Нужно спустить плоты по очереди, помаленьку, но для этого следует поработать на «оживших» бревнах среди прямой смертельной опасности. «Кирилл ясно понимал всю опасность своего поступка и шел на это не сломя голову, не безрассудно: катастрофу надо было устранить, и Кирилл тут поступал так же, как если бы увидел на полотне железной дороги Аннушку (свою приемную дочь), играющую в песке, не замечающую того, что на нее мчится поезд. Кирилл непременно бы кинулся к ней, несмотря на то, что поезд грозил бы задавить и его».

Здесь действительно дано коммунистическое и одновременно органическое чувство Ждаркина. Жаль только, что он столь редко характеризуется таким образом.

Панферов отлично знает, когда хочет знать, материал своего романа. Второстепенные детали у него точны. Сравнивая гидравлический способ добычи торфа с фрезерным, он пишет: «Никакой мощи и красоты тут (в добыче торфа фрезерным способом) не было, но способ этот давал продукцию раза в два дешевле, нежели гидроторф, и, главное, был доступен каждому». Совершенно верно.

Но когда автор «принципиально» не желает изучать материал, то он его не знает. Описывая устами Ждаркина Париж, автор ограничивается кафе педерастов, проституцией, менее подробно касается безработицы — и все. Город великого труда, город революционного, артистического рабочего класса остался вне интереса автора. Здесь особо плохо то, что естественная социалистическая гордость, которая питается нашим общественным ростом и объективным пониманием хода вещей на Западе, заменяется «русским квасом».

Однако случай с Парижем большого значения для романа не имеет. Мы его поминаем потому, что он имеет значение для автора. Другой же факт из произведения Ф. Панферова имеет, к сожалению, огромное, действительно принципиальное значение — и мы его вынуждены привести. Стешка, крестьянка, бывшая колхозница, бывший рабочий человек — шофер, расстается с мужем — Кириллом Ждаркиным, берет с собою «Кирилла малого» и уезжает к матери в Широкий Буерак.

«Стешка села в жесткий вагон… Вагон был переполнен колхозниками, рабочими, женами, едущими с побывки от мужей, ребятишками. Вагон гудел людским говором, руганью, дымил махоркой, а на полу повсюду валялись клочки рваных газет, блестели отметки грязи, плевки. Первое движение Стешки было — все прибрать, вычистить… и она невольно вспомнила свою чистую, уютную, в шесть комнат квартиру, две кровати под карельскую березу, дубовый тяжелый комод, гардины на окнах, трюмо, кабинет Кирилла.

— Я тебя вытащил из ямы, — как–то в порыве гнева бросил ей Кирилл.

И вот теперь, войдя в прокуренный, грязный, переполненный пассажирами вагон, она вдруг увидела себя внизу, в той самой «яме», о которой говорил ей Кирилл, — и ей стало страшно. Она крепко сжала в руках малого Кирилла и присела рядом с деревенской женщиной… и ее что–то дернуло, что–то потянуло назад. Назад! Бежать назад, упасть на колени перед Кириллом и просить, молить его о том, чтоб он все забыл…»

Следовательно, для Ждаркина, для Стешки народ стал уже «низом», «ямой» — «и ей стало страшно» даже только находиться в вагоне, переполненном «колхозниками, рабочими, женами, едущими с побывки от мужей, ребятишками». Мы не против достатка в жизни, не против шестикомнатной квартиры, трюмо, кроватей, комода и прочей рухляди — мы против, в данном случае, Ждаркина и Стешки потому, что мы — за колхозников, за рабочих, за их жен и ребятишек, и нам с ними не страшно. Нам страшно стало за Стешку, ведь она все же наш человек… Одного этого эпизода достаточно, чтобы сломать весь роман.

В заключение скажем следующее. Мы не собирались писать статьи, и не написали ее, обо всем «комбинате романов», объединенных названием «Бруски», — мы написали лишь заметку по поводу одного «Творчества». Мы помним первые три книги «Брусков», и нам кажется, что они, особенно 3–я книга, были выше «Творчества» по художественному и идейному достоинству. Там чаще встречались страницы, исполненные простоты и глубины, народного, советского духа, истинного воодушевления больших масс людей творческой жизнью социализма.

«Творчество» охватывает решающие годы первой и второй пятилеток — годы побед, годы стахановского движения, время наибольшего народного воодушевления. Роман задуман, вероятно, как энциклопедия, как целый круг знаний о народе, ведущем вперед всемирную историю. В романе использован колоссальный материал о нашем времени: трудности колхозного строительства, головокружение от успехов, расцвет колхозов, изобилие, борьба с засухой, строительство крупнейших предприятий — металлургического и тракторного, торфяные работы, авиация, установление мирового рекорда беспосадочного перелета в 26 000 километров (автор работает с явным запасом на близкое будущее), мечта о стратосфере, борьба с оппозицией и разгром ее, благоустройство городов, реорганизация дворницкого дела, забота о людях, движение жен ответственных работников, вредительство и диверсия, установление рекордов урожайности, любовь старых и молодых людей, охота, технические изыскания, материнство и многое другое; есть даже искусственно–лысый журналист — вредитель Бах, нечто вроде Авербаха.

Осваивая такой обильный материал в своем романе, автор делает еще такое «допущение»: он приписывает инициативу некоторых начинаний всесоюзного значения своим героям, тогда как исторически существуют действительные инициаторы этих начинаний, которые не собирались служить героями у романиста. Тут нет ничего особого, никакой серьезной ошибки, кроме излишнего своеволия.

Не в этом главное дело. Дело в том, что умный, талантливый, работящий и наблюдательный писатель Ф. Панферов справился с той великой, энциклопедической темой, которую он себе поставил, лишь отчасти, лишь поверхностно. Однако и эта беда одолима: тема была грандиозна, жизнь глубока и сложна, а писатель еще молод — он успеет овладеть грандиозным. Мы подождем.

<Начало июля 1937 г.>

Чувство (или мысль) достигает высшей ценности, когда оно переходит в предчувствие, то есть в предвидение и, так сказать, в пророчество будущего. Мы говорим здесь о том чувстве, посредством которого действует писатель–художник, истинный инженер, то есть производитель новых будущих человеческих душ. Всякое искреннее, серьезное человеческое чувство всегда имеет в себе и предчувствие: например, распространенное чувство любви между мужчиной и женщиной, по убеждению самих любящих, «вечно», но если эта любовь достаточно глубока, то она же бывает и «грустна», потому что в ней же самой находится предчувствие ее окончания, хотя бы путем смерти. Этот пример — между прочим. Мы хотим сказать следующее: в современной советской литературе есть много чувства, изобразительной силы, живописи, даже мысль есть, но в ней еще мало предчувствия в указанном выше смысле, — того предчувствия, того ощущения будущего мира, которое питает разум и резко влияет на психологию и поведение человека.

Несомненно, что образ будущего социалистического человека в некоторой зачаточной форме существует уже сейчас, больше того — в скрытом и безвестном виде он существовал и в прошлом. Если бы дело обстояло иначе, то, во–первых, будущий, желательный нам, лучший человек вообще не мог бы произойти и, во–вторых, его нельзя было бы изобразить реалистическими средствами искусства (разве только мистическими, но искусство этих средств — пустое). Будущее находится в существующем, и чем более мы его, будущее, способны делать настоящим, тем будущее истиннее, действительнее, — тем исторический прогресс совершается выгоднее и скорее.

Обратимся к тем фактам, когда характер будущего человека проявлялся и проявляется в своей открытой деятельности. (Не надо думать, что будущее есть нечто совершенно несвойственное прошлому; если думать таким образом, то нет предмета для рассуждения и нет самого вопроса о будущем образе человека.).

В 1935 году, в Хиве, мы слышали сообщение об одной курдинке по имени Карагёз (по–русски: черные глаза — Черноокая). Ей было двадцать лет, когда она вышла замуж за китайца и уехала с ним через Синьцзян в южный, советский Китай как жена мужа, потому что ее супруг был оттуда родом. Карагез, говорят, была нежна и хороша собою: в хивинском оазисе ее помнили многие люди, — помнили не за то, что она ушла с мужем в Китай, а за то, что она была доброй, доверчивой, постоянно взволнованной собственным тайным воодушевлением: безмолвная, она походила на поющую, как говорил про нее узбек в чайхане.

Карагез сильно любила свою мать, уже умершую, и особенно бабушку Фатьму, прожившую около ста лет, которую Карагез в живых вовсе не видела, но она хорошо знала ее по рассказам матери и стариков. В Китае будто бы Карагез рассталась со своим мужем (что не в натуре Карагез и не в обычаях ее родины), служила нянею в приюте круглых сирот, оставшихся от красноармейцев, вышла снова замуж за многодетного вдовца и, по слухам, снова идет обратно на советскую родину — вместе с новым мужем, детьми, сиротами из приюта, стариками и старухами, со всеми бедняками того поселения, где жила Карагез, но она еще не дошла обратно — слишком далеко.

Душа ее движет ее жизнью, и Карагез действует без промедления, не себя приспосабливая к миру, но его к себе.

Бабушка Карагез, уже давно умершая, была человеком столь же драгоценным, как и ее внучка. Она родилась, вероятно, в начале девятнадцатого века и была в молодости наложницей (женой и рабыней) у одного богатого туркмена Сеида из–под Красноводска. Некоторые данные о биографии бабушки Карагез, Фатьмы, мы нашли у капитана Н. Н. Муравьева (брата декабриста А. Н. Муравьева), путешествовавшего в Туркмению и Хиву. Вот что он пишет: «На передовом верблюде сидела курдинка (то есть женщина из племени курдов). Фатьма, бывшая наложница отца Сеидова (Сеид — проводник Муравьева); она уже двенадцать лет была у него в неволе и, желая лучшей участи, просила хозяина своего продать ее в Хиву; но, получивши отказ, несчастная сия, подбежав к колодцу, сказала Сеиду, что, если он ее не продаст, то бросится в оный и что тогда за нее ни одного реала не получит. Отчаянный поступок сей заставил его согласиться на ее требование, и ее повезли. Что сия женщина переносила дорогой, почти невероятно; будучи едва прикрыта рубищем, она днем и ночью вела караван без сна и почти без пищи; на привалах же пасла, путала верблюдов и еще пекла в горячей золе хлеб для своих хозяев». О дальнейшей судьбе Фатьмы существует лишь устное предание. В Хиве она была продана баю и работала на него долгие годы до иссушения тела, пока ее не выкупил какой–то пришлый, пожилой курд, взяв ее второю женой. В поливной сезон Фатьме бай поручал самую тяжелую работу: она вращала тяжестью своего тела чигирь (водоподъемное колесо). Из Хивы Фатьма хотела уйти обратно под Красноводск: ее надежда, что в хивинском оазисе жизнь для рабыни будет немного легче, не оправдалась. Она много времени ожидала случая бежать из Хивы, но не знала куда. Фатьма хотела даже вернуться снова к Сеиду, однако его караван больше не пришел из Красноводска. Тогда Фатьма бежала из Хивы к Усть–Урту, на печальную и бесплодную возвышенность в северной части Кара–Кумов; там эта женщина жила некоторое время в земляной пещере, питаясь тем, что находила в природе готовым, преимущественно корнями камыша. Ее случайно нашли кочевые туркмены и почти насильно доставили в Хиву, потому что Фатьма была хотя и совершенно одинокой, ослабевшей, но не хотела снова знать рабства. В Хиве ее наказали, стали мучить разрушающей, вечной работой, — однако Фатьма не переменилась; она опять глядела глазами вдаль, слушаясь лишь своего инстинкта жизни, которая должна быть свободной и счастливой. Вышедши замуж за курда, бывшего раба, Фатьма едва ли узнала облегчение своей доли, потому что бывший раб — худший господин. Но все же как человек большого и глубокого сердца Фатьма полюбила своего мужа — другого выхода у нее не было: ведь мир вокруг нее был тьмою и пустыней и жизнь некуда было больше истратить, кроме семьи. Солнце будущего социализма еще не взошло, согреться человеку можно было лишь у домашнего очага, у этого слабого тепла. Фатьма рожала мужу детей до старости, и когда уже не могла рожать — еще терпеливо жила многие годы, словно томясь и ожидая чего–то, а затем умерла.

В судьбе покойной Фатьмы есть сила будущего человека: она хотела быть свободной, она хотела существовать как личный, отдельный человек. Как бы человек ни хотел применить свою жизнь, прежде всего ему необходимо обладание собственной жизнью, если же ею, его жизнью, владеют другие люди, то есть человек не свободен, то он бессилен не только применить свои силы с благородной целью, но и вообще как личность не существует: существуют те, кто владеет невольником. Но что же такое свобода? — Прозаически говоря, это полное отсутствие или наименьшая степень нормы эксплуатации. Определяя проще, это возможность употребления своих производительных, творческих сил на собственное развитие совместно с тем коллективом людей, с обществом и родиной, в котором живет человек.

Историю Советского Союза можно определить как прогрессивное, нарастающее освобождение человека, завершенное теперь новой Конституцией, фактически возлагающей всю ответственность за дальнейшую судьбу всемирной истории на свободного, социалистического человека. И поэтому в будущем — близком и далеком — чувство свободы останется признаком, мерой человека, непременной чертой его души, характера и поведения.

В истории жизни Фатьмы и ее внучки Карагез есть одно особое достоинство. Карагез, уже советская женщина, имея полную личную и общественную свободу (о чем почти сто лет тщетно томилась Фатьма), обратила свободу не на служение своему удовольствию или наслаждению, а на цели дальнейшей борьбы, объединения человечества и освобождения еще несвободных. Из хода событий, из течения истории жизни отдельных людей, таким образом, выясняется, что свобода — это общественное чувство, и она применяется вовсе не в эгоистических интересах.

На примере жизни Фатьмы мы могли заметить, как уже одна сильная воля к освобождению делает человека устойчивым, терпеливым, почти непреодолимым; может быть, и тайна ее долговечности, вопреки рабскому губительному труду, именно в этом. Свободная Карагез, наша современница, обладает не меньшей силой, хотя она лишь рядовая советская женщина, а ее бабушка была все же исключением. Такое свойство Фатьмы и Карагез — свойство быть свободным и освобождающим, свойство быть непобедимым даже рабской судьбой (история Фатьмы) — есть само по себе могучее вооружение современного человека против фашизма, и в то же время это резкая, характерная черта будущего человека, даже того, который будет жить после нас через тысячу лет. Дай ему бог, чтобы он, этот наш тысячелетний потомок, не прожил того морального наследства, которое нажила для него бедная Фатьма в безлюдных Кара–Кумах.

Мы хотим этим сказать, что мы любим образ будущего человека, обеспечиваем его совершенство своей работой и жизнью, но вместе с тем и понимаем его ответственность так же, как мы понимаем свою ответственность. Бесследно истлевшие кости рабыни Фатьмы для нас незабвенны; близкая историческая необходимость освобождения всех людей от классового и взаимного угнетения жила в этих костях в виде чистого, героического, пусть даже бессознательного, стремления к выходу из своего положения, в виде уверенности, что на свете есть такой выход или он может быть найден. Вот какое было предчувствие у этой давно скончавшейся рабыни, — хотя чувство ее жизни питалось действительностью, а действительностью ее было рабство и труд, об истощающей напряженности которого мы теперь уже не имеем представления…

Художественная литература имеет дело с силами и тенденциями человеческой истории, когда они уже находятся в человеке в качестве чувства или мысли. Однако это совсем не значит, что за изображение какой–либо исторической тенденции нельзя приниматься прежде, чем эта тенденция сама по себе не превратится во «внутреннее чувство». Наоборот, — можно и должно, потому что нет таких истинных исторических сил и тенденций, которые бы одновременно не содержались в качестве мысли, чувства или предчувствия внутри человека: в воздухе история не живет.

Мы осмеливаемся даже считать, что лучшая литература это та, которая еще не вполне ясные перспективы развития человека делает ясными и конкретными для всех, которая влечет человека вперед, а не только живописно изображает и констатирует его. В самой констатации, в статичной живописи очевидного еще нет выхода из положения и нет утешения для читателя. И далее — наверно, нетипичная для своего времени и для своего окружения Фатьма по существу есть типичный, классический образ освобождающейся женщины–рабыни. А ведь ее жизнь была основана не на всеобщей закономерности, не на «очевидном» факте, а всего–навсего на «предчувствии» необходимости свободы, только на этой тонкой и — для времени Фатьмы — непрочной «тенденции».

Существует такой совет или положение для художника: создавайте образы своих героев, которые были бы типичны и действовали бы в типичных обстоятельствах.

Это гениальное указание Энгельса у нас иногда толкуют натуралистически, но настоящий художник не может принять натурализм как руководство к творчеству. В действительности указание Энгельса разработано самим Энгельсом очень детально, и оно не что иное, как обоснование социалистического реализма; вкратце точку зрения Энгельса можно изложить следующим образом: типичное впоследствии — не бывает таковым вначале: типичное рождается из единичного, иногда из исключительного случая (но не из случайности), и не может быть для него поэтому еще и типичных обстоятельств.

Задача художника здесь в том, чтобы увидеть в редком и исключительном явлении будущий, имеющий историческую возможность распространиться, тип человека — и оценить встретившуюся, хотя бы и эффектную, случайность как пустяки. Возьмем один лишь пример из общей действительности. — Стаханов был вначале лишь исключительным человеком, теперь — это распространенный образ советского рабочего. Если бы художник задумал изобразить до Стаханова «типичного рабочего в типичных обстоятельствах», он бы ошибся еще прежде, чем его рукопись была бы окончена. И больше того, если он сейчас пожелает написать советского рабочего, основываясь на материале стахановского движения сегодняшнего дня, художник опять ошибется, потому что он не сумеет тогда опередить своим воображением творческий прогресс целого народа, — но именно такое усилие и требуется от воображения и жизненного опыта художника; только это усилие и даст наиболее благотворный результат.

Мы считаем, что положение о «типичном в типичных обстоятельствах» следует понимать таким образом: пусть писатели–художники создают типичное из нетипичного, из самой глубины действительности, и пусть их герои действуют в своеобразных, а не типичных, обстоятельствах. Конечно, здесь больше риска, но зато и больше надежды на создание образа будущего человека; ведь тогда, по мере жизни произведения, действительность станет проверять его своим параллельным ходом: и нетипичное превратится в типичное, и своеобразные обстоятельства обратятся тоже в типичные. Тут уже это определение будет иметь буквальный смысл и означать победу автора. Именно на таких путях стоит делать попытки открыть образ будущего, лучшего человека. Вспомним, сколько раз совершались современными писателями огромные усилия, чтобы изобразить досоветского интеллигента. И не вышло почти ничего, потому что они искали «типичного» там, где сам «тип» отсутствовал и не хотел находиться; точнее говоря, в этом «типе» уже не было исторической силы, а где ее нет, там искусство беспомощно. А между тем физически этот тип существовал, и он даже действовал в «типичных обстоятельствах».

Нет ничего легче, как создать фантазию о будущем человеке, изобразив его либо всемогущим технологическим существом, окруженным универсальными покорными машинами (со знаменитыми «кнопками управления»), либо существом, достигшим полного морального «совершенства» — после овладения элементарными природными стихиями, после некоего «всеобщего насыщения» и омоложения организма (путем, скажем, переливания крови или неизвестных пока методов ВИЭМ). Нет более скучного, более ненужного литературного героя, чем этот упомянутый. Но его все же следует описать в сатирическом произведении, чтобы раз навсегда умертвить этот тип «будущего человека» и заказать к нему дорогу другим.

Истинный будущий человек — это победитель мирового империализма и фашизма, и нужнее его сейчас никого нет и долго еще не будет… Этот человек не только будущий — он уже существующий, и он не нуждается в специальном литературном открытии. Но он нуждается еще во многом — для того чтобы победить фашизм. Мы говорим, в данном случае, не про материальное вооружение (хотя без него победить фашизм, конечно, нельзя). Мы говорим про утешение, про воодушевление, про воспитание такого человека, чтобы он мог держаться в жизни и бороться, пока не наступит время его победы. Мы имеем здесь в виду, главным образом, не советского человека, а жителя, трудящегося за рубежом. Враждебные, смертельно–угрожающие силы сделали его жизнь похожей на рост дерева в камне, где–нибудь на скале над пустынным и темным морем. Его рвет ветер и смывают штормовые волны, но дерево должно противостоять гибели и одновременно разрушать камень своими корнями, чтобы питаться из самой его скудости, расти и усиливаться — другого выхода ему нет. Оно должно преодолеть и ветер, и волны, и камень: оно единственно живое, а все остальное мертвое.

Будущий человек растет и вырастает самостоятельно; литература только может ему помочь в его работе, в накоплении им душевных и физических сил, — или не помочь. Но для того, чтобы открыть и написать образ будущего, высшего человека, — надо оказать ему содействие произойти в действительности. А содействовать происхождению нового человека невозможно, если писатель сам не будет иметь тех же сил, которые он закладывает в душу своего героя.

Раньше, вероятно, было легче быть писателем. Не знаем. Может быть, прежде не стоял вопрос о спасении самого человеческого рода, и ежедневно, в обыденном порядке, не гибли тысячами женщины, старики и дети.

Однако возникает вопрос — каким же именно, в своем конкретном виде, должен быть образ будущего человека, чтобы он способен был унаследовать социалистическую революцию и продолжить далее великую историю трудящегося человечества. Этот конкретный образ будущего человека поддается изображению только средствами искусства, в форме художественного произведения, а не в форме статьи.

<Середина 1937 г.>

Некогда Пушкин писал:

И, с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

Эту самооценку можно отнести почти к любому человеку прошлого времени, и менее всего к самому Пушкину, потому что Пушкин «прочел» свою жизнь с такой критикой, с таким отвращением, что сама жизнь его искупается и освящается этим самосознанием и этой печалью.

В наше время Н. А. Островский в романе «Как закалялась сталь» пишет:

«Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».

В чем здесь причина — почему Пушкин мучился и горько жаловался, а Н. Островский, изможденный, слепой, полуумерший, прожил жизнь так, что у него никогда не появилось желания проклясть свою участь? Мы сравниваем здесь Пушкина и Н. Островского лишь как представителей двух исторических эпох, а не как художников. Как у великого человека–поэта, у Пушкина была не менее, чем у Островского, священная и чистая натура, хотя она чаще всего проявлялась в другом качестве, чем у Островского, — не в биографии, а в поэзии; даже те стихи, которые мы привели в начале статьи, способен был написать лишь человек, обладающий высшим нравственным даром, не говоря о том, что он должен быть превосходным поэтом. Но почему же Пушкин «трепетал и проклинал», а Островский был убежден, что: «Счастье многогранно. В нашей стране и темная ночь может стать ярким солнечным утром. И я глубоко счастлив. Моя личная трагедия оттеснена изумительной, неповторимой радостью творчества и сознанием, что и твои руки кладут кирпичи для созидаемого нами прекрасного здания, имя которому — социализм». Причина этому, очевидно, в том, что сущность самого исторического времени переменилась. Тогда, при Пушкине, шла предыстория человечества; всеобщего исторического смысла жизни не было в сознании людей, или он, этот смысл, смутно предчувствовался лишь немногими: «заря пленительного счастья» была еще далеко за краем земли. Чем, например, жила Россия как государство (и не только Россия)? Судя по Пушкину, привычкой: «привычка — душа держав». Целые страны и народы двигались во времени, точно в сумраке, механически, будто в сновидении, меняя свои поколения, переживая и трагические периоды, и периоды относительного спокойствия, но ни разу — вплоть до социалистической революции — не испытавши коренного изменения своей судьбы. Тогда, при Пушкине, еще не было взаимного ощущения человека человеком, столь связанных общей целью и общей судьбой, как теперь, — народ был еще слаб в сознании своего родства; и само это родство еще не было обосновано и освящено общим и единым смыслом, как ныне оно освящено смыслом создания социализма. Одного общего языка, происхождения и обжитой земли еще мало для истинного единства, не говоря уже о том, что наличие классов господ и рабов ведет всякий народ к вырождению и к его конечному исчезновению из истории.

Неясность или неопределенность всеобщего исторического смысла существования и, следовательно, личной жизни может довести до печали не только отдельного человека, но даже целый народ. Даже Пушкин содрогался, трепеща и проклиная свою жизнь, хотя он сам был душою нашего народа и «солнцем земли русской» (Белинский). Для истинно воодушевленной, для целесообразной жизни народа нужна еще особая организующая сила в виде идеи всемирного значения, способной отвечать сокровенному желанию большинства народа, чтобы вести народ в действие — на труд и на подвиг, чтобы наполнить его сердце удовлетворением собственного развития и победы.

Лишь гораздо позже — в эпоху войн и революций, в эпоху классовых битв и классовых побед, в эпоху движения обездоленных масс человечества, сближенных войнами, революциями и промышленным трудом, — такая воодушевляющая идея овладела людьми; это была идея пролетарской революции и коммунизма. Осуществление этой идеи заново образовало советский народ, — народ без антагонизма внутри своего существа, народ не в качестве обожествленной самоцели, но в качестве объединенных, единодушных работников, в качестве первого слуги и помощника всего подневольного человечества. Этот народ знает себе цену, но, если потребуется, он не будет хранить себя во что бы то ни стало, он поступится многими своими интересами, чтобы не поступиться душой: он, наш народ, есть шахтер Стаханов и электромонтер Павел Корчагин, он — бригадир всего передового, прогрессивного человечества, и постольку он и существует как советский народ; неодушевленное же этнографическое понятие нам не дорого.

В эпоху Пушкина не было такого народного, идейного, осмысленного родства людей; силы отдельного человека рассеивались в одиночестве, а не приумножались в воодушевленном соревновании и взаимопомощи с другими людьми, — и вот почему гениальный Пушкин доходил иногда до отчаяния, а внешне полумертвый Островский был счастливым. И в этом, так сказать, «частном» случае мы видим подтверждение, что историческое развитие не только обещает нам «свет впереди», как надеялся Дон–Кихот, но что этот свет мы можем уже видеть теперь в образе своего товарища и современника Островского–Корчагина.

Мы далеки от убеждения, что Корчагин есть готовый, идеальный образец нового человека, — эту вредную и пустую лесть первым отверг бы сам Н. Островский, потому что она затормозила бы дальнейшую работу по открытию и созданию образа социалистического человека. Но мы уверены, что Павел Корчагин есть наиболее удавшаяся попытка (считая всю современную советскую и всемирную литературу) обрести наконец того человека, который, будучи воспитан революцией, превозмог в духовном качестве поколение своего века: на своей родине он стал примером для подражания всей молодежи, потому что советская молодежь воспитывается тою же революцией, и поэтому она, советская молодежь, и Корчагин — величины соизмеримые, а на Западе Корчагин служит лишь предметом удивления, но, что крайне жалко, о нем там до сих пор не имеют истинного представления, там его считают исключительным явлением, вроде святого подвижника. (Однако как раз для них, для зарубежного рабочего и демократического читателя, правильно понятый образ Павла Корчагина мог бы дать очень много, и Корчагин сумел бы помочь им преодолеть душевную тревогу, вызванную давлением фашистских сил; ведь достаточно понять, что образ Корчагина — «необратимый», — то есть Корчагин мог произойти только из материнской силы пролетарской революции и существовать только вместе с нею, — при капитализме Корчагин как духовный образ невозможен, а без Корчагиных ничего нельзя сделать на земле действительно серьезного и существенного; пусть несколько позже, но все равно западноевропейский демократический читатель обратится к помощи Островского–Корчагина, потому что западная художественная мысль, дезорганизуемая подготовкой к войне, снедаемая фашизмом, не в состоянии создать в ближайшем будущем что–либо равноценное Корчагину, что–либо столь же «питательное». Но в дальнейшем и в Западной Европе появятся свои Корчагины как реальные люди, — уже сейчас они там есть в скрытом или зачаточном состоянии среди антифашистов, а в пролетарскую революцию они обнаружатся для всех как герои.)

И вот открываются страницы простого и наиболее человечного романа нашего времени… Много есть в советской литературе произведений, написанных искуснее, но нет ни одного более прекрасного, более отвечающего нужде народной души, чем «Как закалялась сталь». В этом романе обнаружился конечный результат долголетних, могучих усилий социалистической революции — новый, лучший человек: наиболее сложная и наиболее необходимая «продукция» советского народа, оправдывающая все его жертвы, всю его борьбу, труд и терпение. Ведь главное и высшее назначение советского народа как раз и заключается в том, чтобы рождать Корчагиных; любая женщина, обручившись с мужчиной, может родить ребенка, но лишь от народа зависит — будет ли этот ребенок в своей дальнейшей судьбе жалким существом или прекрасным человеком.

Уже с первых страниц романа мы входим в жизнь, в ощущение своего народа. Нам ничего еще не известно, но уже мы чувствуем те таинственные добрые и жестокие силы, которые постепенно образуют в мальчике Павке сердце будущего, высшего человека. Вот простодушная, очаровательная курносая костромичка Фрося, — она как старшая добрая сестра отнеслась к несчастному ребенку — рабочему Павке; она была необыкновенно трудолюбива, доверчива, весела и скромна, и все же ее обманули, осрамили, изувечили и бросили; если бы Фрося родилась немного позже, чтобы революция ее застала не изношенным, запуганным человеком, ее судьба была бы славной: при ее душе и при ее золотых руках Фрося могла бы стать тем, кем она только захотела. И в этом — для романа преходящем — образе мы угадываем глубокое внутреннее родство Фроси с Павлом Корчагиным: во Фросе тоже есть благородство трудящегося человека, но это благородство, вероятно, затоптали насмерть, прежде чем наступила пора для его применения и развития — революция. Вообще — с начала и до конца романа — Павел Корчагин окружен родственными по духу и по рабочей плоти людьми, и они являются источниками его растущего разума и будущего нравственного могущества; он уже никогда, до самой смерти, не покинет их рядов, не выйдет из строя борцов и работников. Благодаря этому тесному окружению родным народом главного героя романа, получается убедительное доказательство, что сам Павел Корчагин вовсе не является особой, исключительной и, следовательно, случайной личностью, — таким, как он, способны быть многие люди (в известной степени и Фрося подобна ему); больше того, в романе есть другие герои, равноценные Павлу Корчагину и даже превосходящие его, — иначе и быть не могло под пером столь благородного писателя, как Н. А. Островский. Ниже мы постараемся показать это читателю. Но рядом с Павлом Корчагиным и теми, кто живет с ним заодно, в романе изображена целая длинная серия врагов и паразитов народа, начиная с официантов станционного буфета, где начал работать Павка, и кончая троцкистами. ««Сволочь проклятая! — думал он (Павел про официантов). — Вот Артем, слесарь первой руки, а получает сорок восемь рублей, а я десять; они гребут в сутки столько — и за что? Поднесет — унесет. Пропивают и проигрывают». Считал их Павка, так же как хозяев, чужими, враждебными. «Они здесь, подлюги, лакеями ходят, а жены да сыночки по городам живут, как богатые»». Один из этих официантов обманул и опоганил Фросю: он ее продал офицеру на ночь, а деньги, без малого, все взял себе. Фрося ушла с работы, и мальчик заскучал по ней, но горе его и горе Фроси уже было накануне своего отмщения: вскоре Павел Корчагин, наряду с другими людьми, пойдет с оружием в руках против всех «официантов» и их хозяев, отчаяние народа перейдет в действие, в победу и в утешение.

Фрося ушла, стало печальней, но земля не была пустой. По–новому, не только как старшего брата, но и как друга–защитника, Павка узнает Артема, дочь каменотеса Галочку, затем Жухрая и многих других. Вот Булгаков, командир красногвардейского отряда; красногвардейцы оставляют город, но в крестьянском сарае остаются двадцать тысяч штук винтовок, дарить их немцам нельзя, их нужно сжечь. И Булгаков обсуждает: «Только поджигать–то опасно: сарай стоит на краю города, среди бедняцких дворов. Могут загореться крестьянские постройки». И оружие решено раздать населению. Война — войной, но добро и интересы бедняцкого народа превыше всего, и родина должна сохраниться неповрежденной. Этот эпизод из романа напоминает по духу некоторые пункты из нового устава Красной Армии — об уничтожении врага в том месте, откуда он явился, чтобы сберечь советскую землю неприкосновенной.

Павка, еще подросток по летам, но уже полноправный участник общей серьезной и трудной жизни бедняков, с детства окружен превосходными, очень часто героическими людьми своего класса. И эти люди пролетарского класса явились отцом и матерью, коллективным воспитателем Павла Корчагина, ибо как бы ни была хороша и благородна по своим возможностям натура пролетарского мальчика, эта натура не может вырасти в истинного, возвышенного человека, если она не будет воодушевлена другими людьми и революционным действием. И не надо думать, что человеческая, прогрессивная сила пролетарских людей не производит впечатления на другие классы общества. В романе есть несколько эпизодов, касающихся Тони Тумановой, девушки из зажиточного класса. Сначала Павел ее интересует лишь как умелый, храбрый драчун, но вскоре она замечает в Павле иное, более драгоценное качество — и увлекается юношей. «Сколько в нем огня и упорства! — думала Тоня. — И он совсем не такой грубиян, как мне казалось… Его можно приручить… и это будет интересная дружба». Приручить Павла не удалось, но сама Тоня была покорена им. И хотя эти эпизоды даются в романе как зарождение первой человеческой любви, значение их, однако, не в прелести любви, а в нечаянной и непреднамеренной победе молодого кочегара надо всеми буржуазными юношами, окружавшими буржуазную девушку Тоню. И эта победа обоснована исключительно внутренними, человеческими качествами Павла Корчагина, объективно оцененными Тоней. Здесь почти во всю силу сказался огромный такт и объективность самого Островского как писателя. Именно чаще и скорее всего влиянию человечной силы пролетариата поддаются из других классов неудачники, обиженные, особо одаренные или люди, не защищенные привычками и обычаями, не успевшие укорениться на свете и в обществе; к последним принадлежит и девушка Тоня. Женщина чаще и точнее видит преимущество одного человека перед другим, потому что если она даже не труженица, то она хоть роженица, и уже одним этим она стоит ближе к действительности, к истине и тягости жизни, чем ее супруг, какой–нибудь чистый буржуа, паразит–наслажденец… Однако люди, подобные Павлу Корчагину, даже за обычное счастье человеческой молодости платят двойной и тройной ценой, — их жизнь никогда никого не умаляет и не истощает. Когда Павлу понравилась Тоня, ему понадобилось чище одеваться, постричь волосы и прочее, то есть потребовались деньги; но у него есть мать, а брат Артем к тому же был в отсутствии и семье не помогал: любовь Павла, следовательно, может пойти за счет матери, за счет ухудшения условий ее существования. Тогда Павел находит самый простой выход — он берется за добавочную работу на лесопилке; днем он работает раскладчиком досок, а ночью — на электростанции. Он трудится почти круглые сутки, до изнеможения, потому что ему нужно приодеться ради Тони, но этот лишний расход не должен отозваться на жизни матери. И вот Павел приносит матери получку: «Отдавая их (деньги), он смущенно потоптался и наконец попросил: — Знаешь, мама, купи мне сатинетовую рубашку, синюю, — помнишь, как у меня в прошлом году была. На это половина денег пойдет, а я еще заработаю, не бойся, а то у меня вот эта уже старая, — оправдывался он, как бы извиняясь за свою просьбу».

Как бы извиняясь за свою просьбу, — повторим мы, потому что в таких вещах, как личное счастье, надо быть чрезвычайно осторожным, иначе незаметно можно принести горе многим близким: личное любовное счастье почти всегда уединяет человека, делает его небрежным и равнодушным ко всему, что непосредственно не касается источника его счастья; ведь та энергия внимания, которая прежде распространялась на многих людей, во время любви сосредоточивается лишь на одном человеке. Так бывает часто и обычно, но у Павла Корчагина так не было. Мы видим, как во время его любви к Тоне энергия его сердца не убыла в отношении прочих людей и его чувство не превратилось в эгоистический центр мира. Именно во время своей любви к Тоне Павел Корчагин отбивает Жухрая у белогвардейцев и впервые попадает под смерть; любовь у Павла Корчагина, следовательно, сочеталась с самым человечным и общественным поведением, а вовсе не с эгоизмом. Вместо того чтобы инстинктивно хранить себя для будущего любовного наслаждения, как делали почти все любовники мира до Корчагина, Павел подвел себя к гибели ради старшего товарища.

Но мы уже говорили выше, что Корчагин — не исключение в рабочем народе. Есть много людей (и их должно быть еще больше), подобных Павлу Корчагину. Вот атлет–кузнец Наум крошит головы петлюровцев, защищая свою жену от насилия — один против целой черной сотни. Вот мальчик Сережа Брузжак (столь же драгоценный человек, что и Корчагин–Островский). Для характеристики Сережи Брузжака достаточно привести один небольшой эпизод: «Взмахивая руками, в длиннополом, заплатанном сюртуке, без шапки, с помертвелым от ужаса лицом, задыхаясь, бежал старик–еврей. Сзади, быстро нагоняя, изогнувшись для удара, летел на сером коне петлюровец. Слыша цокот лошади за спиной, старик поднял руки, как бы защищаясь. Сережа рванулся на дорогу, бросился к лошади, загородил собой старика: — Не тронь, бандит, собака! — Не желая удерживать удара сабли, конник полоснул плашмя по юной белокурой головке». Последняя фраза, между прочим, есть шедевр литературного искусства: «Не желая удерживать удара сабли…» Это означает, что петлюровский бандит, в сущности, равнодушен, как мертвый, и мертвый желает убить живого. Отвратительна бывает жестокость диких врагов, но страшно нападение трупов. Однако трупы на свете долго не живут, но истинный человек может существовать даже в окружении трупов.

Крестьянская девушка Христина сидит в подвале вместе с Корчагиным. Павел попал в предсмертное заключение за освобождение Жухрая, а Христина за то, что ее брат Грицко стал красногвардейцем (а в сущности, потому, что она понравилась белому коменданту как женщина).

«Не спит он (Корчагин), мечется ночами. Жалко, ой, как жалко Христине его, но у нее свое горе: не может забыть она страшные слова коменданта: «Я с тобой завтра расправлюсь. Не хочешь со мной — в караулку пойдешь. Казаки не откажутся. Выбирай». «Ой, как тяжело и неоткуда пощады ждать!.. Ой, як на свити тяжко жити!»… Что он, Павел, мог сказать этой девчине?.. И, чтобы хоть чуть приласкать эту горем отравленную девушку, нежно по руке погладил. Рыданья девушки стихли… Не понял, когда крепко обняли руки и притянули к себе. — Слухай, голубе, — шепчут горячие губы, — мени все равно пропадать: як не офицер, так те замучат. Бери мене, хлопчику милый, щоб не та собака дивочисть забрала. — Что ты говоришь, Христина? — произносит Павел. — Но крепкие руки не отпускали… Вдруг вспомнилась Тоня. «Как можно было ее забыть?.. Чудные, родные глаза». Хватило сил оторваться… Руки Христины нашли его. — Чего же ты? — Сколько чувства в этом вопросе!.. — Я не могу, Христина… — Днем пришел комендант, и казаки увели Христину. Она попрощалась глазами с Павлом. В них был укор».

Мы понимаем, что верность любимой девушке имеет большую ценность. Но разве в данном случае дело походило на измену по отношению к Тоне или на что–либо подобное? Ведь этот эпизод происходит в белогвардейской тюрьме, накануне казни, расправы, насилия, и здесь действуют люди, отравленные горем… И Павел Корчагин действительно изменил — не только Тоне, но и всем нам, всему человечному в людях, отказавшись прийти на помощь Христине. (Пусть эта помощь должна выразиться в чувственной форме — здесь дело не в наслаждении, а именно в помощи друг другу беспомощными, в самозащите жизни, обездоленной и обреченной; здесь нас Островский довел до наиболее глубокого открытия человеческой души, но этого открытия он не свершил, заставив Павла Корчагина поступить обычно–благородным способом, а это «обычно–благородное» в данном случае превратилось в свою противоположность.).

Христина показала себя человеком не только равноценным Корчагину, но способной и превозмочь его в своей душевной силе. На прощанье она только посмотрела на Павла с укором. В положении узников трудно помочь друг другу, а Христина хотела помочь себе и Корчагину тем, что и на вольной свободе не даром лежит. Мы ведь не можем помочь друг другу чем–нибудь непосредственно драгоценным, не касаясь тела друг друга, не даря пищи или обычных вещей. «Высшее» может быть произведено лишь из «низшего». Христина это понимала точно, а Корчагин в данном событии романа этого не понял, — и девушка досталась на поругание врагу, который отравил и разрушил ее душу, возможно, окончательно. Какое жалкое, ничтожное и лживое слово «измена» в применении к Христине и к тем обстоятельствам, при которых Христина предлагала Корчагину свое девичество!..

Мы должны быть навсегда благодарны Островскому за создание этого образа простой крестьянской девушки, сестры красногвардейца. Но мы не понимаем, почему автор написал Христину за счет некоторого снижения образа своего главного героя. По ходу действия и по его смыслу этого вовсе не требовалось, наоборот — для Корчагина естественней было бы поступить иначе, чем он поступил, и тогда бы Павел приобрел себе новую этическую силу там, где он, по воле автора, ее на время утратил. Нам кажется, что здесь повинны редакторы романа; они должны были заметить ошибку в одной из наиболее глубоких и блестящих глав романа; хотя, быть может, они, редакторы, эту ошибку и «организовали», путем восторга вместо критики, посредством «благородства» вместо помощи. Как жаль, что особое, так сказать, душевное соревнование двух лучших представителей народа — Павла и Христины — кончилось явным превосходством Христины, тогда как это соревнование можно было окончить взаимным ростом и победой обоих.

И Христину увели, Фроси давно нет, уже много мертвых, потерянных и забытых, а несчастными, отравленными вечной печалью были почти все люди — и Павел Корчагин мчится с красноармейской саблей по равнинам и слободам Украины на одноухом Гнедке, чтобы навсегда истребить врага нового, бедняцкого и великого человеческого рода. Нет другого выхода из страшной, губительной судьбы, кроме смерти всех, несущих нам смерть. И Павел с оружием в руках, сквозь тело врага, пробивается к будущему, к вечному миру и свету. Этот мир и свет не есть лишь надежда, они уже реально существуют внутри его самого, Корчагина, и его товарищей, — для счастья достаточно будет, если удастся отбить навеки те черные, злодейские руки, которые тушат свет и нарушают мир. Но самое дорогое в борьбе — это сохранить друг друга, потому что социализм в гражданскую войну весь еще в возможности, а возможность эта находится в людях.

Когда убили начдива Летунова, старшего товарища, учителя смелости, «дикая ярость охватила Павла. Полоснув тупым концом сабли измученного, с окровавленными удилами Гнедка, помчал в самую гущу схватки. — Руби гадов! Руби их! Бей польскую шляхту! Летунова убили! — И сослепа, не видя жертвы, рубанул фигуру в зеленом мундире. Охваченные безумной злобой за смерть начдива, эскадронцы изрубили взвод легионеров». Здесь слова «дикая ярость» или «охваченные безумной злобой» неточно передают действительность. На самом деле речь идет о другом — об одном из самых священных качеств Павла Корчагина и его многих товарищей. В конце романа есть характеристика Павла, данная ЦК комсомола Украины; там сказано, между прочим, — «в исключительно редких случаях вспыльчив до потери самообладания… Виной этому — тяжелое поражение нервной системы». Последнее — о поражении нервов — неверно: Корчагин был «вспыльчив» много раз и до поражения нервной системы.

Речь идет вот о чем. Бывают такие факты и события, когда человек действительно теряет ощущение самого себя, словно жизнь на время оставляет его. Смертельный враг, жестокость в отношении невинного, увеченье ребенка или женщины — мало ли что может быть таким фактом, который вызовет в свидетеле то самое священное состояние, когда собственная жизнь вдруг не оставит в нем ни единого личного чувства; весь человек в это время точно переходит изнутри вовне: в действие борьбы, в сокрушение зла и противника, в победу. Человек экономит свою природу, он выключает даже свое сознание, чтобы превратить его в силу внешнего удара или поступка, — так мы спим, не помня себя, чтобы приобрести лучшую силу сознания наутро. Но нельзя сказать, что чувство и самообладание, оставив нас на время борьбы, превратили тем самым нас в пустых или ничтожных существ; нет, человек исполняется тем легким вдохновением, которое все целиком переходит в жизненное творчество добра, не оставляя впоследствии в нас даже следов могущественного напряжения, которое на самом деле имело место. Эту священную черту характера Павла Корчагина назвать «яростной злобой» или потерей самообладания можно лишь очень условно. Это нечто другое, и в наше время такое состояние людей не редкость, но вызывается оно уже иными причинами, чем в эпоху гражданской войны, например — социалистическим соревнованием, необходимостью подвига, любовью к родине, и называется оно героизмом.

Окончилась гражданская война. Вернулся домой Павел, вернулся его брат Артем. «Что же вы делать теперь будете?» — спросила их мать. «Опять за подшипники примемся, мамаша! — ответил Артем». Не для личной карьеры или славы проделал рабочий человек гражданскую войну, но для того чтобы ходили на подшипниках паровозы, вагоны или тракторы, чтобы можно было пахать землю, сеять мирный хлеб и ездить в путешествия или друг к другу в гости.

Жизнь постепенно была повернута на мир, на труд и на социализм. Павел встречает Риту Устинович, созерцательную девушку–комсомолку, которая, однако, способна на любой труд и на любой подвиг, не превращаясь при этом в подвижницу и ни в чем не поступаясь как трогательная женщина. И еще раз, в последний, Корчагин встречает Тоню Туманову; она замужем за инженером–путейцем, она стала дамой, ее жизнь теперь точно остановилась. Они стоят друг против друга. Корчагин в оборванной одежде, он с лопатой и наганом, в одной калоше на обмороженной ноге, а Тоня в пышной шубке, эффектная женщина. «Неужели ты у власти ничего не заслужил лучшего, чем рыться в земле?» — спрашивает она его. «Как это неудачно у тебя жизнь сложилась», — констатирует далее Тоня, не понимая, что перед ней находится один из лучших людей на земле. И они расстались навсегда.

Павел в это время работал на постройке подъездной ветки к лесоразработкам, чтобы можно было вывезти оттуда дрова и согреть мерзнущий город. Глава романа о постройке лесной узкоколейки — лучшее, что есть в советской литературе о социалистическом труде и героизме советской молодежи. Там, на постройке подъездного пути, и закалялась молодая сталь большевизма и росли люди, которым нет и не может быть цены. Это было ведь одно из первых строительств в советской стране, но во многом оно стало прообразом всех будущих гигантских построек. Написана глава о строительстве таким образом, что она является одним из самых высоких произведений человеческого духа нашего времени, — не в смысле литературного уменья, а в смысле существа дела, в смысле открытия внутренней механики создания нового человеческого общества. Еще в свернутом, так сказать, виде, но уже как действующие, активные силы в Павле Корчагине и в его товарищах (и в Рите Устинович) уже существуют те начала, которые в будущем времени создадут Стаханова, Кривоноса, Демченко, Котельникова, Нину Камневу — весь цвет позднейшего социализма. «Еще далеко до рассвета Корчагин тихо, никого не будя, поднялся и, едва передвигая одеревеневшие на холодном полу ноги, направился в кухню. Вскипятив в баке воду для чая, вернулся и разбудил всю свою группу». «Видал, Митяй (сказал Панкратов), Павка свою братву чуть свет на ноги поднял. Поди, саженей десять уже проложили. Ребята говорят, что он своих из главмастерских так навинтил, что те решили двадцать пятого закончить свой участок. Щелкнуть хочет он нас всех по носу. Но это, я извиняюсь, мы еще посмотрим!» Так началось соревнование труда в Боярках. Рита пишет в своем дневнике: «20 декабря. Полоса вьюг. Снег и ветер. Боярцы были почти у цели, но морозы и вьюга остановили их. Утопают в снегу. Рыть мерзлую землю трудно… Токарев сообщает: на стройке появился тиф, трое заболело».

Но в Боярке люди одинокими не оставлены. Руководители города, такие большевики, как Жухрай и другие, заботятся о них из последнего, комсомолки и советские женщины болеют о них сердцем и шьют им теплую одежду.

«Заветные дрова уже близки, но к ним продвигались томительно медленно: каждый день тиф вырывал десятки нужных рук.

Шатаясь, как пьяный, на подгибающихся ногах, возвращался к станции Корчагин. Он уже давно ходил с повышенной температурой, но сегодня охвативший его жар чувствовался сильнее обычного.

Брюшной тиф, обескровивший отряд, подобрался и к Павлу. Но крепкое его тело сопротивлялось, и пять дней он находил силы подниматься с устланного соломой бетонного пола и идти вместе со всеми на работу».

Но — «тиф не убил Корчагина. Павел перевалил четвертый раз смертный рубеж». Еще не знал тогда Корчагин, сколько раз ему впоследствии придется преодолевать смертные рубежи, а плясал он в жизни всего три раза, больше не успел.

Немедленно после выздоровления, даже еще не оправившись окончательно, Павел вновь возвращается электромонтером в мастерские, снова в строй рабочего класса.

В губкоме комсомола и в комсомольской организации мастерских Корчагин встречает Туфту и Цветаева, людей совсем иного склада, чем Корчагин, людей, которые не способны «терять самообладание» ни на войне, ни в труде, ни в подвиге, но которые первыми окунают свою большую ложку в горшок с еще негустой пищей, заработанной народом, — будущих троцкистов, врагов народа. И здесь, в мастерских, Павел работает до самозабвения — не только отверткой и шлямбуром электромонтера, но и душой большевика…

После мастерских Корчагин работает в пограничном районе, — и всюду, где бы он ни был, вокруг него оживают, подымаются настоящие люди, смиряются ничтожные и падают враги. Та высшая, одушевленная сила, которой одарен сам Корчагин, всегда соединена с действительностью, душа его не таится в темноте его существа, но действует и сама беспрерывно усиливается среди людей и революции.

Будучи органически рабочим человеком, Корчагин, где бы он ни был, постоянно тоскует по своей железнодорожной родине. Однажды он попадает к брату Артему в депо и «жадно втянул носом угольный дым… Сколько месяцев не слышал паровозного крика, и как моряка волнует бирюзовая синь бескрайнего моря каждый раз после долгой разлуки, так и сейчас кочегара и монтера звала к себе родная стихия».

Так кто же такой был Корчагин–Островский? Его любили все женщины, которые живут и проходят в романе, его полюбил теперь весь наш советский народ, к нему обратятся за помощью и другие народы, когда узнают его. Он был самым нежным, мужественным и верным сыном рабочего народа. И в наши годы, когда фашизм стремится отравить весь мир ложью, шпионажем, предательством, разобщить людей в одиночестве, чтобы обессилить и поработить их, чтобы навсегда был «слезами залит мир безбрежный», — в наши решающие годы Корчагин есть доказательство, что жизнь священна и неугасима, что заря прогресса человечества еще только занимается на небосклоне истории и не следует утренние длинные тени принимать за сумерки ночи. Мы еще не знаем всего, что скрыто в нашем человеческом существе, и Корчагин открыл нам тайну нашей силы. Мы помним, как это было. Когда у Корчагина–Островского умерло почти все его тело, он не сдал своей жизни — он превратил ее в счастливый дух и в действие литературного гения и остался работником, не поддавшись отчаянию гибели. И с «малым телом», оказалось, можно исполнить большую жизнь. Ведь если нельзя жить своим телом, если оно разбито, изувечено борьбой за освобождение рабочего класса, то надо (и оказалось, что — можно) превратиться даже в дух, но жизни никогда не сдавать, иначе она достанется врагу.

Литературный секретарь говорит Корчагину: «Чего вы хмуритесь, товарищ Корчагин? Ведь написано же хорошо!» «Нет, Галя, плохо», — отвечает Корчагин.

Написано хорошо, товарищ Островский. И мы вам навеки благодарны, что вы жили вместе с нами на свете, потому что, если бы вас не существовало, мы все, ваши читатели, были бы хуже, чем мы есть.

<Лето — начало сентября 1937 г.>

По известному правилу народной экономической жизни — хлеб является хозяином всех рыночных цен, иначе говоря — стоимость хлеба, как основной человеческой пищи, влияет на стоимость всех других продуктов; даже качество промышленных товаров, оказывается, находится в некоторой зависимости от количества хлеба и цены его.

Авиация является для всей современной промышленности приблизительно тем же, чем хлеб для народной экономики. Именно авиационная промышленность ведет за собой все народное хозяйство и определяет его качественное развитие и глубокий конструктивный прогресс. Можно сказать, что если улучшаются авиационные моторы, то на другом «конце» промышленности также улучшаются и удешевляются, к примеру, утюги и штопальные иглы, потому что общественная промышленность имеет смежную организацию, и если совершенствуется, допустим, качественная сталь, то эта сталь подтягивает за собой всю гигантскую кооперацию современной промышленности; ведь качественная сталь производится не только на самом сталелитейном предприятии, но и всеми смежниками, обслуживающими сталелитейный завод, в конечном счете — всеми силами общества. Мало того, такая резко прогрессирующая, высококультурная область промышленности, как авиационная, не только тянет вверх всю промышленность, — она образовывает новые отрасли промышленности. Сначала какое–либо специальное изделие или материал требуются и производятся лишь для своеобразных нужд авиации, затем новые материалы, изделия, приборы и механизмы распространяются и на другие, неавиационные области народного хозяйства, облагораживая их продукцию, меняя и совершенствуя их технологическую культуру. Поэтому символическим образом всего современного народного хозяйства могло бы быть тяжелое тело, поддерживаемое в воздушном пространстве тянущим усилием винта; одновременно этот образ дает точную картину наиболее напряженной работы механизма и человека нашего времени.

Но что же это за человек, работающий на машине в воздухе, на машине, которая ведет за собой всю современную технику? Нет ли и в человеке–летчике некоторых новых черт, которые устойчиво перейдут затем в характер будущего человека? Ведь почти все советские граждане, получившие звание Героев Советского Союза, — это летчики или люди, близко связанные с летной профессией.

В книге Героя Советского Союза Г. Ф. Байдукова «Из дневника пилота» отчасти есть ответы на интересующие нас вопросы.

Прежде всего, откуда происходят наши лучшие летчики? Г. Ф. Байдуков говорит об этом сам: «Я усадил мать в кресло, начал объяснять по карте трассу перелета, а сам украдкой вглядывался в седую прядь ее волос,в лицо, испещренное морщинами — следы тяжелого труда в молодости и преждевременных переживаний в зрелости…»(подчеркнуто автором этой заметки). И немного далее: «Не буду подробно рассказывать о том, как я работал чернорабочим и кровельщиком на многих станциях Омской дороги… На мое счастье советы снимали подростков с тяжелой работы и отправляли их учиться… Я учился неплохо. Однако озорной мой характер туго поддавался перевоспитанию». Картина ясна. Что касается озорства, то оно здесь — лишь избыточная сила талантливой натуры, еще не нашедшей своего достойного, то есть артистического, творческого применения.

В детстве Байдуков был человеком, предоставленным самому себе. Поэтому он «смотрит в сознательном возрасте на жизнь своеобразно. Такой человек самоуверен, не привык слушать чужого совета, решение принимает самостоятельно, а окриков вообще не переносит. Таким был и я». Это хорошо лишь наполовину. Но не беда, — общая одаренность пролетарского юноши достаточно велика, чтобы в будущем преодолеть эгоистические недостатки своего характера, приобретенные в беспризорном детстве.

Однако летчик из сырого человека получается не вдруг, хотя бы в нем и лежало благородное, родоначальное зерно своего народа. Еще проходит порядочное время, прежде чем будущий герой советского народа начинает понимать, что авиационная наука и практика, что коллективный опыт и труд многих тысяч рабочих и конструкторов сильнее любых способностей отдельного летчика и что работа в воздухе требует совсем другого режима жизни и сознания человека: самолету нужен человек высокого качества во всех отношениях.

До того же, как стать мастером авиации, Байдукову пришлось испытать много приключений, причину которых надо искать, выразимся так, в излишней энергии его еще «неотрегулированного» сердца и воодушевления, в безрасчетном увлечении чистым искусством полета. Однажды на бреющем полете (точнее — бегущем: самолет задевал колесами траву) пилот отбил шасси, и тогда ему осталось только посадить самолет брюхом на землю. После того летчика отправили в медицинскую комиссию; врач осмотрел аварийного пилота и сказал ему, «что он здоров, как бык, и что болезнь его называется хулиганством», а лечат подобные болезни обычно не врачи, а командование. Рассказ, излагающий эту историю («На Каче»), в литературном отношении превосходен; в рассказе живой, движущийся, чистый язык, юмор, увлечение воздушной работой и безрассудность человеческой юности, когда жизнь идет, но не убывает, и сама смерть кажется лишь недоказанной гипотезой. В авиационном, практическом, так сказать, отношении этот рассказ тоже неплох: покалечив машину, летчик серьезно овладел самим собой; ему дали для «овладения собою» время: пятнадцать суток гауптвахты.

Один из корней всего авиационного дела и отличие летчика от всякого другого труженика находится в том, что человек на воздушной, чрезвычайно напряженно работающей машине должен целесообразно обладать своими чувствами и мыслями, держа их не в подавлении или угнетении, а, наоборот, в совершенстве. В наземной жизни, — движении на тихих скоростях, в работе на малооборотных машинах с большими запасами прочности, — тоже, конечно, нежелательно, чтобы человек имел несовершенное или прерывающееся сознание, чтобы им овладевали смутные или слабые силы, но, по крайней мере, на земле это безопасно. В воздухе же подобное состояние человека вовсе недопустимо. (В скобках заявим, что авиация подтягивает к своему качественному уровню и всю наземную, «тяжелую» промышленность; поэтому «наземные» машины и «наземный» человек работают теперь все более точно и ответственно, все более искусно, режим работы на земле все более напоминает режим работы воздушных машин: разница между летчиком и человеком наземного труда преодолевается.)

В рассказе «За орлом», написанном по ходу времени после событий «На Каче», Байдуков уже другой человек. Летчик–инструктор решил пошалить в воздухе с орлом; в конце концов он подбил орла, налетев на него своей машиной, но от удара в большую птицу у биплана вылетела стойка, скрепляющая крылья самолета, машина утратила регулировку, упала на землю и превратилась в груду обломков. Летчик–инструктор остался живым, но Байдуков потерял к нему всякое уважение. Вместе с Байдуковым, рядом с ним, растут и другие работники авиации высшего класса. Перо Героя Советского Союза объективно, и автор книги понимает, что написать свою рабочую автобиографию — это значит написать биографию всего коллектива, в котором работаешь, — невозможно создать автопортрет, уединенный, изолированный от общества сродных людей. И Байдуков изображает замечательного бортмеханика Языкова (рассказ «Необыкновенный случай»), отпилившего лед, намерзший на пароотводной трубке радиатора. Для этого Языкову пришлось вылезти наружу, добраться через крыло к одному из моторов винтомоторной группы и работать во время зимнего полета почти на весу, обморозив себе лицо…

Подобно Джимми Коллинзу, Байдуков владеет искусством краткого, точного и живописного изложения самого технологического процесса полета, благодаря чему даже несведущий читатель вовлекается в артистическую, трудную профессию пилота.

Однако излишняя скромность автора книги несколько мешает читателю оценить полностью образ первоклассного летчика. «Меня перевели в истребительское звено Анисимова, пилота наивысшей категории, — пишет Г. Ф. Байдуков. — В этом же звене работает и молчаливый Валерий Чкалов… Я среди них, отважных истребителей, кажусь птенцом. Только постепенно я схожусь с Чкаловым, затем с Анисимовым. Время берет свое, и они признают меня летчиком». Не только время взяло свое, — взяли свое и личные, выдающиеся, качества Г. Ф. Байдукова как работника и человека, взяла свое также вся советская страна, воспитывающая своих летчиков в атмосфере любви народа, дающая им в руки раз от разу все более превосходные самолеты…

Рассказ «Двое упрямых» одною чертою дает живое представление о летных и боевых качествах еще одного Героя Советского Союза — В. П. Чкалова. Байдуков и Чкалов встретились в учебном бою «на встречном курсе». Механики, наблюдавшие за двумя машинами с земли, рассказывали потом, «что наши самолеты, подойдя друг к другу в лоб, одновременно полезли вверх, идя вертикально. Все ближе и ближе сходились их колеса. Казалось, вот–вот они пожмут друг другу лапы. И только затем самолеты иммельманами разошлись в разные стороны». После посадки Чкалов сказал Байдукову: «Дурак, так убьют тебя!» «По–моему, и ты не из умных, если лезешь на рожон!» — ответил Байдуков. «Вместо ответа он (Чкалов) показал мне кукиш и, отойдя на два шага, буркнул: — У тебя такой же упрямый характер, как и у меня. Мы с тобой обязательно столкнемся. Лучше ты, Байдук, сворачивай первый, а то так по глупости и гробанемся. Я понял чкаловскую тактику и решил, что на своих летчиках ее применять не следует. Лучше уж я оставлю ее для настоящей драки с настоящим врагом. То же посоветовал и Валерию».

Слова Чкалова — «лучше ты сворачивай первый» — могут быть обращены всерьез к любому будущему настоящему противнику, потому что мы сворачивать и отклоняться от противника никогда не станем, пока его не «гробанем». Здесь Байдукову удалось — в своем лице и в лице Чкалова — нарисовать образ боевого советского летчика.

Но, зная истинное, высокое качество советского летчика, Байдуков чужд духа самообольщения. Автор понимает, что «рука смерти» иногда близко касается летчика, иногда она его «не отпускает до последнего момента» (рассказ «Чекарев»); изредка бывают почти неотвратимые, трагические случаи («На параллельном курсе»); бывает и небрежность или вредительство («Сверло»). Однако Г. Ф. Байдуков отлично сознает, что трагические случаи вовсе не заложены в самой природе авиации и смерть для летчика не подруга. «Конструкторы еще не всегда могут предсказать поведение нового самолета в воздухе; поэтому иногда бывает, что летчик–испытатель ценою своей жизни вносит поправки в теорию. Завтра эта теория будет лучше, машины будут совершеннее, отважным нашим летчикам–испытателям будет гораздо легче делать свое героическое дело во имя расцвета и укрепления оборонной мощи нашего пролетарского государства». Не только «завтра», уже сегодня риск человеческой жизнью в авиации должен быть сведен на нет. За безопасностью летной работы у нас следит сам тов. Сталин. В рассказе «Я видел Сталина» Байдуков излагает это следующим образом: И. В. Сталин «начинал спокойно, но весьма внушительно доказывать, что самолет, опасный для жизни, не есть советский самолет, что его нужно выбросить или переделать так, чтобы люди, самый ценный капитал в мире, были окружены максимальными удобствами. В авиации нет мелочей. Из–за мелочей часто гибнут люди. Этого мы не может допускать». Ту же мысль тов. Сталина Байдуков повторяет и в другом рассказе («В гостях у Сталина»). «Лучше построить тысячи новых самолетов, чем губить летчика!» — говорит Сталин. Естественно, что при таком отношении народа к летчику наша авиация является наилучшей в мире и дальнейший прогресс наших воздушных сил необозрим…

В книге Байдукова собрано двадцать шесть небольших рассказов; в каждом из них есть мысль, факт, наблюдение, движение живой идеи, иногда целый развитой и законченный сюжет. «Пустого», то есть бесцельного, рассказа нет ни одного. Но цель у всех рассказов одна — показать, хотя бы скупыми чертами, образ наиболее искусного, наиболее отважного и совершенного труженика нашего времени — образ летчика. И эта цель достигнута, хотя автор пользовался самыми скромными литературными средствами. Это обстоятельство еще раз подтверждает нашу мысль, изложенную выше, что хороший летчик имеет в себе признаки будущего типа человека; в первую очередь летчик должен быть глубоко культурным человеком — и не только в том смысле, что он превосходный техник своего дела, но и в том, например, что он умеет писать книги. Уменье писать — это не особое, исключительное свойство одного Г. Ф. Байдукова. Вспомним Μ. Водопьянова и В. Чкалова — они тоже умеют хорошо писать. Воздушное искусство, оказывается, включает в себя многие другие «далекие» способности, в том числе и литературную способность. Интересно обратное: смогут ли наши хорошие писатели, когда потребуется, хотя бы удовлетворительно водить самолеты?..

Не так давно Джимми Коллинз написал книжку «Я мертв» — и он действительно погиб. Свою же книгу Г. Ф. Байдуков мог бы назвать «Я счастлив», потому что, как сказал однажды Водопьянов, Сталин у нас никогда не бросит человека и не даст ему погибнуть.

<Начало октября 1937 г.>

В сатирическом сочинении Евгения Федорова «Шадринский гусь — или повесть о шадринском писаришке Епишке» нет той единой яростной или, наоборот, пленительной идеи, которая необходима для сатирического и всякого другого художественного произведения. Сюжет сатиры, как сообщает автор, основан на «историческом анекдоте» — «как гусь шадринский, благодаря курьезному стечению обстоятельств, стал предметом экспорта в Англию». «Ряд положений сатиры условен, персонажи носят черты собирательные, наиболее типические». — Хорошо, но мы это проверим.

Забавность, смехотворность, потеха сами по себе не могут являться смыслом сатирического произведения: нужна еще исторически истинная мысль и, скажем прямо, просвечивание идеала или намерения сатирика сквозь кажущуюся суету анекдотических пустяков.

Салтыков–Щедрин отлично понимал это обстоятельство. В «Осьмом письме» к тетеньке он писал: «Ах, ведь и мрачное хлевное хрюканье — потеха; и трубное пустозвонство ошалевшего от торжества дармоеда — тоже потеха. Все это явления случайные, призрачные, преходящие, которые несомненно не оставят ни в истории, ни в жизни народа ни малейшего следа».

Сколь ни туманен был хаос общественной жизни во времена Салтыкова, но и он предвидел, что этот хаос должен в конце концов образовать звезду будущего, и Салтыков яростно работал, чтобы общественный человек либо «опомнился», то есть достиг бы чего–либо путного в своей исторической жизни, либо исчез вовсе из действительности, — но в межеумочном состоянии он быть не может и не должен быть.

Бывают и такие художественные произведения, которые критикуют общество не в ярости ума и не в осмеянии подлого человека, а в тишине и в слезах. Например, «Старосветские помещики» Н. Гоголя. В этом сочинении есть фигура приказчика старосветских помещиков (тот, который выводит столетние дубки почти на глазах у старосветских стариков); этот приказчик, по сравнению с помещиками, конечно, представляет некоторую «силу будущего», — он из породы родоначальников «господ ташкентцев» того же Щедрина, он хищник и предприниматель, один из основоположников русской буржуазии. В данном своем произведении Гоголь не устремлял своего взора поверх головы этого «приказчика» — в поисках исторического искупления или оправдания жизни своих стариков; автор только сравнил, между прочим, старосветских поэтических супругов с трезвым, энергичным вором (вскоре, после первичного накопления, он станет организатором собственной торговли и промышленности уже на «законных» основаниях). Выморочная работа истории, изображенная в «Старосветских помещиках» в эпизоде с приказчиком, осуждена и оплакана Гоголем в этой его повести. Гоголь ясно понимал, что старосветская, феодальная эпоха ушла, но на смену ей идет эпоха хищников — время порубщиков чужих лесов, время грабежа народа и истощения природы, господство «ташкентцев». И Гоголь видел, что эпоха «приказчиков» не лучше эпохи феодалов: нужно ли тогда, чтобы двигалось вперед историческое время? Этим вопросом, в сущности, и кончается повесть Гоголя. Но в таком вопросе содержится и ответ на него: необходимо, чтобы движение истории совершалось тем более энергично, раз сменяющие один другого общественные классы не дают истинного смысла человеческой жизни.

Мы хотим сказать, что если вообще для художественной прозы необходима, по давнему указанию Пушкина, прежде всего мысль, то для сатирической прозы мысль нужна вдвойне, без всяких живописных пустот в тексте. Сатира — это исключительно искусство идеи и мысли, причем сама художественная, изобразительная способность сатирика служит лишь подсобным средством для его работы, и этой способностью он должен обладать в превосходной степени. То, что достаточно для художника–несатирика, для сатирика является только вспомогательным, хотя и необходимым, оружием. Вот приблизительно какова требуется подготовка для писателя–сатирика; одной прелести слова, либо остроумного анекдота, либо умелого сюжета, либо мастерства в создании типов и характеров — для сатиры еще мало, это лишь детали для нее; главное в сатирическом произведении — это глубокая, могучая мысль, проникающая общественное явление до дна, до истины, и подчиняющая себе все остальное — и прелесть слова, и движение сюжета, и характеры героев. Но поставить на службу сатирической идее всю художественную аргументацию произведения не означает сломать, обеднить или пристругать к общественной идее художественное искусство; нет, это означает необходимость владеть искусством, как собственной плотью, чтобы оно не слишком отягощало руку писателя и не уводило его в сторону, в «красоту», в самое себя, ибо искусство в самом себе равносильно его уничтожению.

В «Шадринском гусе» мы имеем нечто противоположное сатире; точнее говоря, по форме это сочинение напоминает сатиру, а по духу это «потеха» и суета пустяков, имеющих лишь формальное значение «остроумия». Дело в следующем: «…половина града Шадринска выгорела дотла и с пожитками… Того ради Правительствующему Сенату представляю: не повелено ли будет жителям пожитки свои выбрать, а оставшуюся половину града зажечь, дабы не загорелся град не вовремя и пожитки бы все не пожрал пламень…» — Так сообщил шадринский воевода Андрюшка Голиков Сенату. Царица Екатерина, прочтя сей доклад, начертала на нем: «Любопытно видеть сего шадринского гуся. Каков!» Резолюцию Екатерины обсуждает Сенат (о том, что у сенаторов «бездумные головушки», написано давно и со смертельной силой классиками русской сатиры; Е. Федоров написал об этом слишком поздно и, главное, хуже классиков); затем резолюция возвращается к воеводе Андрюшке, который, используя разум своего писца Епишки, организует транспорт гусей в столицу, во главе с тем же Епишкой. После многих препятствий, преодоленных хитроумием и терпением тела Епишки, гуси доставляются в столицу, а сам Епишка нахально, самовольно видит царицу. Последняя гонит его прочь. Епишка получает розги, но Екатерина, благодаря Епишке, вспоминает смешной рапорт шадринского воеводы. При случае Екатерина — в ответ на похвалу английского посла относительно обеденного гуся — похвасталась: «Такой птицы у нас на Урале — премножество…» В результате англичане заинтересовались «дивной птицей». Екатерина это учла и вспомнила про «шадринского мужчину» Епишку. Епишка получил офицерский чин, вернулся ко двору, стал купцом и быстро пошел в гору, то есть обирал крестьян прямым жульничеством и богател на скупке–продаже гусей. Впоследствии Епишка попал в руки пугачевцам и был ими казнен, как мироед, посредством все тех же гусей: пугачевцы закормили Епишку гусями насмерть.

Все это потешно, но в сатирическом, в литературном отношении малоценно. Подобное сочинение можно отнести к особому развлекательно–утешительному жанру, а не к сатирическому. Все персонажи «Шадринского гуся» в определенном качестве равноценны между собою, потому что автор одинаково искал в них лишь потешно–утешительного, утробно–смешного. Никто из героев сатиры Е. Федорова не вызывает — не то что ненависти, — но хотя бы печали или содрогания. Забавен обжора, вор и лодырь Андрюшка Голиков, хитер, ловок и деловит Епишка, неглупа барыня–царица, глупы и сонливы сенаторы и т. п. Но все они вызывают некоторое расположение у читателя. Даже пугачевцы терпеливы и наивны по отношению к заведомому злодею народа — Епишке, и казнят его «смешным» способом, заставляя обожраться. Зла нет на свете, все можно покрыть равнодушным осмеянием, — вот что получилось у Е. Федорова. А в действительности, зло было и есть на свете, и Епишки до сих пор еще бродят по земле. И сатира должна обладать зубами и когтями, ее плуг должен глубоко пахать почву, чтобы на ней вырос впоследствии хлеб нашей жизни, а не гладить бурьян по поверхности. Сатира должна остаться великим искусством ума и гневного сердца, любовью к истинному человеку и защитой его. А потеха и трубное пустозвонство, или утробно–утешительное, равнодушное посмешище, подобно сочинению о «Шадринском гусе», не являются сатирическими трудами.

Салтыков–Щедрин в своем сочинении «За рубежом» изложил, между прочим, точку зрения одного сельского батюшки на «освобождение» крестьян: «С горных высот раздался глас: рабы да возвеселятся, помещики же да радуются! Размыслим же о сем, любезные слушатели, и для сего предложим себе два вопроса: первое, что сие означает? и второе, что сим достигается?»

Сатирическое сознание автора «Шадринского гуся» соответствует сознанию сельского батюшки — в том смысле, что тогда как одни персонажи у него веселятся, другие тоже радуются. Например, воевода Андрюшка Голиков. Он лежебок, чревоугодник, нечист на руку и т. д. Но ведь вокруг него одни купцы–мошенники, чиновники, Епишки и прочий крупный и мелкий люд, захребетник невидимого (в повести) крестьянства. Как же, спрашивается, и жить Голикову иначе? — И читатель не видит в Голикове зла, он видит потеху и «безвредный» идиотизм старинной, уездной жизни. Раза два или три в повести обнаруживают себя крестьяне, обиженные и обокраденные, но по существу они не являются действующими лицами, тема слагается помимо них; пугачевцы тоже привлечены в повесть лишь для обоснования смешной смерти Епишки.

Отдельные удачные (в словесном смысле) места повести можно поставить в заслугу автора, но при этом придется допустить излишнюю снисходительность. Своими частными удачами автор обязан материалу, организованному задолго до создания «Шадринского гуся» в виде архивных документов, и старорусскому обильному языку, который легко поддается использованию и сам по себе заменяет художественную силу автора.

К сожалению, одного материала, как бы он ни был значителен и подготовлен для целей сатирического произведения, еще мало. Главный «материал» всегда лежит в самом авторе, в виде его отношения к действительности. Этого «материала», судя по «Шадринскому гусю», в тов. Е. Федорове не оказалось; он решил свою задачу как средний прозаик–живописец, способный еще раз равнодушно осмеять то, что уже давно уничтожено революцией.

<Ноябрь 1937 г.>

Это — повесть о Колымском крае, составленная из 17 очерков, написанных на основе фактического знакомства автора с Колымским краем, его людьми и работой этих людей.

Автор книги — очень способный, талантливый журналист. Доказательства этому начинаются уже на первых страницах его книги, которую всю можно прочитать не отрываясь, в один присест. Однако увлекательный способ описания не всегда означает, что мы имеем перед собой глубокий, творческий труд автора. Наша могущественная, советская современность, будучи честно запечатленной хотя бы и рукой не очень умелого писателя, уже представит собою воодушевляющую читателя картину. Это сделать тем более легко, что сам наш читатель — участник и действующее лицо изображаемой картины: он невольно дополнит своей силой руку художника в те моменты, когда она ослабеет.

Есть ведь у нас такие писатели, которые подобны кораблям, имеющим небольшую парусную оснастку, — и все же эти корабли имеют большую скорость хода, а писатели — славу и хождение в народе. Дело здесь в том, что ветер, напор нашей действительности (иначе говоря — сила всенародного социалистического творчества) настолько велики, что корабль иного художника способен идти даже вовсе без парусов: давлением ветра в одни голые мачты.

Приведенное рассуждение относится к автору «Золотой Колымы» лишь в очень небольшой степени. Именно тогда, когда тов. Гехтман даже изображать не хочет (а ведь от всякого автора требуется еще и собственное размышление, и творческая критика, то есть отбор явлений действительности). Например: «Профессор Дальневосточного института геофизики П. Колосков разработал интересный проект изменения климата всего северо–восточного побережья Тихого океана». Далее — еще несколько строк, и заключение: «Проект этот вполне реален и не требует особенных технических усилий». Возможно, конечно, но автор оставил здесь своего читателя голодным. Читатель по доброте своей может кое–что сделать в помощь небрежно или слишком бегло работающему автору, но далеко не все.

Через несколько страниц: «На корме… излюбленное место парочек. Как хорошо смотреть в светящуюся звездную дорожку и мечтать!.. Впереди — радостное, полное надежд и уверенности будущее… Вот парочка: молодой гидробиолог Васильев держит за руку девушку–строительницу с московского метро. У обоих светятся счастьем глаза. Жизнь — чертовски интересная штука!» Все это верно, однако ни один писатель не должен дублировать другого: если не в смысле тем, то хотя бы в смысле исполнения. А ведь мы можем поручиться, что почти каждый читатель уже читал в других произведениях слова, подобные приведенным выше. Но главное наше возражение не в этом. Мы возражаем против «парочки», которая желает пройтись по жизни, как по «миру приключений», где, дескать, хотя и есть опасности, но гораздо более имеется наслаждений, зрелищ и забав. «Знаешь что, — говорит тот же Васильев, — приедем с Колымы, поедем с тобою в Туркестан, в Ферганскую долину. Там, говорят, радиевые рудники очень интересные (радиевые рудники, а Васильев — гидробиолог. — А. П.). Я в Туркестане никогда не был. Едем? — Едем, — шепчет девушка, теснее прижимаясь к другу».

Связь этой «парочки» между собой не требует особых художественных доказательств. Требуется доказать внутреннюю, органическую связь «парочки» с советским народом, ибо в изложении автора получается, что этой связью является лишь профессия персонажей (гидробиолог и строительница), а через одну страницу и эта связь уничтожается: гидробиолог согласен работать где попало (даже на радиевых рудниках), его подруга тоже, лишь бы упиться жизнью в «волшебной» Ферганской долине. «С ним она поедет, конечно, всюду», — говорит автор. Верим, потому что они любят друг друга. Возможны ли, однако, такие же герои в другой стране и у другого автора? — Вполне возможны: здесь и заключается ошибка автора в отношении Васильева и его славной подруги. Правило каждого советского писателя состоит в том, чтобы из двух способов характеристики людей всегда выбирать труднейший. Автор же поступил наоборот: он изобразил любовь двух молодых, хороших людей, — это в смысле техники письма пустяки, давно наезженная дорога; но автор не открыл нам, что любовь людей может быть одновременно не только путем к сближению их друг с другом, но и средством для высокого, героического отношения к «внешней» действительности, новой привязанностью к своему социалистическому народу. Это и было бы истинной характеристикой молодых советских людей; поверхностная же характеристика автором своих героев (притом, очевидно, конкретных людей) похожа скорее на компрометацию их.

Главные персонажи книги — Бориска, Сафи, разведчик Раковский, учитель Варрен, Килланах — написаны если не глубоко, то живописно и увлекательно. Но опять–таки это достигается необыкновенно благодарным, обильным материалом, — эти люди подобны золотоносной руде, в которой уже до авторской «промывки» содержится 90% чистого золота. Однако даже имея в самой действительности готовое золото больших народных характеров, писатель обязан превратить его в еще более драгоценное изделие.

Сведения о «железном старике» Килланахе — что у него сто лет рабочего стажа, что он отвозил некогда по Якутскому тракту, будучи ямщиком, в ссылку Н. Г. Чернышевского и т. п. — эти сведения хороши сами по себе, но такой материал является лишь основанием для создания полноценного образа великого рабочего человека, поводом для писательской работы, а не вся работа. Короче говоря, люди, изображенные в книге «Золотая Колыма», достойны того, чтобы о них было написано лучше.

Очерк «Король» написан в литературном отношении очень хорошо, местами с блестящим остроумием, но не в укор, а ради справки мы должны указать, что аналогичное по материалу и способу изложения произведение уже было написано несколько раньше («История одной жизни» Μ. Зощенко).

Очевидно, что сила автора «Золотой Колымы» не столько в глубоком художественном творчестве человеческих характеров, сколько в публицистическом описании страны будущего — Колымского края. В наши дни это уже не только страна будущего — она уже страна настоящего. «Зырянка, Лабуя, Оротукан, Ягодный, Столбовая, Ларюковая, Спорный, Стрелка. Мало еще кто в стране слышал эти названия, их нет ни на одной географической карте, кроме карт Дальстроя. Между тем каждый из этих пунктов — небольшой, но культурный центр, а в будущем город. В большинстве из них уже имеются клубы, электростанции и радиостанции, телеграф, телефон, рабочие поселки. А два–три года назад здесь еще бродили медведи и кругом стояла непроходимая тайга».

«Угрюмое» море, «непроходимая» тайга, «темная» тундра, где тысячи лет бродит лишь ветер, — все эти понятия оказались неверными. Колыма, как и весь наш Север, Камчатка и Дальний Восток — на самом деле могут быть (и во многих отношениях уже стали) столь же прекрасными, гостеприимными обителями для советских народов, как, допустим, Кубань или Северный Кавказ. Но понятно, что гостеприимные, обильные страны сами по себе не создаются — их творит все тот же человеческий труд, исполненный воли и сознания.

Каков же этот труд в его конкретной форме — труд, создающий целые страны? Автор приводит превосходный пример: «В кабинет инженера входит… бригадир стахановского звена Ахмеджанов, один из старейших и лучших ударников дороги. Он показывает инженеру обыкновенное дорожное кайло — примитивный инструмент, который с самых доисторических времен вряд ли, пожалуй, подвергался каким–либо изменениям. Трудно придумать что–либо новое для усовершенствования такого орудия. (Попробуйте, скажем, улучшить или изобрести заново ведро или стакан. — А. П.) Однако Ахмеджанов — полуграмотный казанский татарин — придумал: он оттянул кайло, сделал его круглым и подобрал особенной формы ручку. В результате Ахмеджанов вместе со своим звеном ударников, работающих этим кайлом, изо дня в день дает 250 процентов нормы. Сейчас он опять пришел со своим кайлом. Ему кажется, что если ручку снова изменить, то из кайла можно выжать еще процентов 20 производительности… Ахмеджанов не одинок… Такие же, как и он, рядовые рабочие придумали ледяные дорожки, на которых установили вместо тачек однополозные легкие санки, разработали механические клинья для разрыва скал, приделали крючья к валенкам, чтобы удобнее было взбираться на ледяные скаты».

Где ж и образоваться, где развернуться социалистическому человеку, помимо великого труда по созданию новых стран, дорог, городов и самого себя, — плечом друг к другу, грудью против природы и своих врагов!

Колыма зачастую оживает под пером тов. Гехтмана, она влечет читателя — уехать туда на работу… Интерес к родине у советского читателя настолько велик, что он легко простит автору встречающуюся на страницах книги беглую и поверхностную работу, и, вероятно, положительно оценит труд тов. Гехтмана.

Но как было бы хорошо, если бы Золотая Колыма и ее героические рабочие люди получили в книге свое полное, глубокое, воодушевленное изображение, равноценное их истинным высоким качествам!

<Декабрь 1937 г.>

Для ясного понимания наших мыслей по поводу книги «Творчество народов СССР», изданной редакцией «Правды», требуется вначале договориться, что мы представляем себе под именем критики (не в общем смысле, а в специальном — литературном). Критика, в сущности, есть дальнейшая разработка той идеи, или того человеческого характера, или события, которые открыты и описаны пером автора–художника. Критика является как бы «довыработкой» драгоценных недр, обнаруженных автором, ибо, как правило, за исключением великих художников и народного творчества, в недрах действительности, выработанных первым работником — автором, много еще остается драгоценного материала, оставленного втуне, и этот остаточный материал истинный критик обязан донести до читателя, в дополнение к основному произведению автора. Такую «довыработку» можно понимать и как дальнейшее совершенствование, облагораживание идей первого автора, использование открытых им богатств до конца. Следовательно, в условном смысле, критик представляет из себя как бы второго автора, соавтора, разрабатываемого им произведения. В истории литературной критики бывали примеры, когда именно критик совершал большую работу, чем основной автор, но это случалось потому, что художник не обладал уменьем популярно открыть основную ценность своего произведения, и за него произведение «дописывалось», трактовалось критиком.

Выше мы сказали, что такое применение критики невозможно к народному творчеству и великим писателям. В отношении великих писателей это было бы вполне верно, если бы не существовало также и великих критиков. Возьмем в пример Белинского. Без него многое для нас, читателей, в Пушкине, в Гоголе, в Лермонтове, в Кольцове и в других классиках осталось бы скрытым, неосвоенным, навсегда утраченным. Представив себе всю работу Белинского, мы сразу согласимся, что он, Белинский, есть необходимый, обязательный сотрудник многих русских классиков, их «соавтор». Как известно, Белинский занимался не одним «разъяснением» какого–либо художественного образа (например, няни или Татьяны Пушкина), он этот образ выводил иногда за пределы, начертанные автором, — выводил уже ради своих целей, ради общественного блага, как оно понималось критиком. И это было творческим совершенствованием Пушкина, распространением его мыслей и образов как народного добра, а не ухудшением и не «утилизационной» вульгаризацией поэта.

Работая с недоброкачественным или специально замаскированным произведением (например, с целью пропаганды антинародных идей), настоящий критик, если он подойдет к материалу как творец, способный присущими ему средствами соревноваться с автором, быстро поймет, с чем он имеет дело. Потому что мертвый, мнимый или ложный образ, человек, меняющий лишь кожу, чтоб обмануть всех относительно своей действительной «сущности», — такой образ не поддается дальнейшему критическому творчеству, расширению его до пределов действительности, ради возвратного обогащения ее, но зато ложный образ отлично поддается обратному превращению его в первичное, исходное вещество — в хлам и дурное, злостное намерение. В этом смысле критика, если она работает в квалифицированных руках, может быть превосходным орудием политической проницательности.

В отношении истинного народного творчества — очень часто критика (в том смысле, в каком мы ее определили в начале статьи) не требуется вовсе, ибо народное творчество вырабатывает действительность, выбирает из нее все целесообразное и драгоценное начисто: в рудниках жизни после него не остается ничего для превращения в искусство, — народное творчество очень редко нуждается в добавочном критике — «соавторе». Далее мы объясним причину этого явления, а сейчас обратимся непосредственно к Книге Творчества Народов СССР.

Хотя книга составлена из разнообразных произведений, принадлежащих многим советским народам (в том числе и отдельным советским поэтам, песни которых стали народными), но читать книгу следует с начала и до конца как цельное, единое произведение. Композиция книги — чередование отдельных произведений и целых разделов (Ленин, Сталин, Гражданская война, Красная Армия, Страна Советская) — благоприятствует такому чтению.

Уже самое первое произведение в книге — ойротская легенда «Зажглась заря золотая» — представляет собою поэтический шедевр, где в немногих лицах изображается движение судьбы целого народа. — Жил–был бедный охотник Анчи.

Он имел одну лошаденку

Да одну коровенку,

И одет он был в ветошь, в худое рванье…

Он, Анчи, двух детишек кормил и жену.

И не только кормил он семью одну, —

Нет, когда на охоте удача бывала,

Он богатого бая кормил до отвала,

И, согнувшись пред ним в три дуги,

Без задержки ему он платил все долги,

В сроки подати также вносил он зайсану

И давал неизменно подарки шаману.

Прочтя лишь эти строки, мы видим, что у бедного ойрота охотника Анчи был родственник — русский крестьянин Прокл Севастьяныч (см. Некрасов, «Мороз, Красный нос», часть первая «Смерть крестьянина»):

…«Благодушен ты был,

Жил честно, а главное: в сроки,

Уж как тебя бог выручал,

Платил господину оброки

И подать царю представлял!»

И еще, и немало можно найти в этой большой книге внутреннего родства людей разных народов — родства бедных и трудящихся, — потому что они не по одному имени, а по всей прошлой судьбе и по будущему счастью есть истинные братья. Они даже говорят одним языком — языком нужды и надежды.

Разве следующие строки (из того же произведения) не равноценны соответствующим строкам русских классиков и лучшим русским народным песням? — Я — бедняк, — потрясенный Анчи дал ответ. —

Себя черным трудом, бедняки, мы увечим.

Я трудился всю жизнь от младенческих лет,

А прикрыть свои голые плечи мне нечем, —

Одеяния нет.

А желудок мой пуст, накормиться мне нечем, —

Пропитания нет.

Вся добыча моя, все, что я ни достану,

Сразу баю идет и лихому зайсану.

Может, ты не оставишь меня без подмоги

И поможешь таким же, как я, беднякам?

И тот, к кому был обращен этот вопрос Анчи, не оставил его без подмоги. Это был Ленин, который сравнивается в произведении с солнцем. И далее (та же народная легенда):

С солнцем рядом, над высями гор

Появилося солнце второе.

Пролилися живые, двойные лучи

На смертельно усталое тело Анчи,

И почувствовал он: жизнь к нему возвращается…

Исключительно хороша по простоте и проникновенности народного чувства повесть «Гость», записанная со слов В. П. Малафьевой и А. А. Ашмарина, крестьян, а ныне колхозников из Волоколамского района. Когда В. И. Ленин приехал к ним в деревню Кашино, то крестьяне собрали Владимиру Ильичу угощенье, и студенька, приготовленного В. П. Малафьевой, поднесли. А Ленин: «Велик, — говорит, — кусок–то!» Достаточно двух этих слов («Велик кусок–то!»), чтобы понять и В. И. Ленина, и отношение к нему народа, запомнившего навсегда эти слова; так экономно достигается высшее искусство изображения великого человека и великого народа. Народу не жалко большого куска для большого человека за его дело, но кто из других «больших» людей, до Ленина руководивших странами, говорил таким образом? Никто. Против большого куска всегда говорили — дай еще побольше, и всегда было мало. Дело здесь не в том, что речь шла за столом во время угощения, — народ понял Ленина философски и почувствовал его принципиальное отличие ото всех других, ложных «вождей» человечества. Ленин парой слов посоветовал крестьянам беречь кусок для них же, изложив этим одну из главных целей большевизма.

Кончается повесть «Гость» народным предчувствием появления Сталина. — Ленин умер. «А кулацкие подсумки и тут лезут со своей провокацией: «Ох да ох, как бы теперь советская власть не колтыхнулася». Ну, тут народ на них шибко ощерился: «Врете, гады паразитные! Не будет такой возможности, чтобы советская власть колтыхнулася. Ленин помер — верный человек ему заступит». Мы еще не знали тогда, как следовает, товарища Сталина. Чуяли только, что обязательно есть такой человек. — Ну, и вышло без перемежки, хотя палок в колеса совали много. Все–таки без перемежки вышло, и пошло, и пошло! На колхозную дорогу вышли. Теперь у нас более ста тракторов, да молотилки, да трепалки, да мялки… Коров–то породистых завели… Ему тогда и показать–то нечего было, кроме электрического света. А теперь — куда там!»

Без Ленина народ уже не мог жить; ему был необходим верный человек, который заступил бы место Ленина. «Чуяли только, что обязательно есть такой человек», — и предчувствие народа сбылось с точностью. Поэтому прав ребенок, просто произносящий в стихотворении «Из Москвы пришел вестник»:

Дядя Ленин умер.

Я не верю!

В песне «Клятва» (перевод с осетинского) с прямой, непосредственной силой дается образ Сталина над гробом Ленина:

Нам Ленин оставил свое тепло.

Он, умирая, другу и брату–Сталину — нашу судьбу поручил:

«Брат мой, храни бедняков от богатых,

Жизнь переделай, как я учил».

Сталин от горестных мыслей очнулся,

Слезы сдержал ради тысяч людей.

К сердцу учителя он прикоснулся

И успокоил клятвой своей.

В туркменском произведении «Я песню народа пою» говорится:

Товарищ Сталин, вовеки будь наших побед творцом,

Работники всей необъятной земли называют тебя отцом!

Тема Ленина и Сталина как учителей, старших братьев и отцов всех трудящихся людей на земле — есть истинная тема всей этой большой, монументальной книги. Ленин и Сталин воспеваются и определяются советским народом как священное и притом совершенно реальное начало высокой, человеческой, истинной жизни. Если кто–нибудь из заграничных интеллигентов, дружественно расположенных к нам, способен видеть в любви народа к Сталину некоторые мистические элементы, то это объясняется плохим знакомством с нашей страной и с нашим народом. Советский народ любит Сталиназа дело,за добро, материально ощущаемое всеми, за воодушевление разумом и силой каждого простого человека, отчего этот человек впервые реально познает ценность и славу своей личности. Сталин — это не обещание, а полностью сбывшаяся всемирная надежда на социализм. Сталина любят за то, что «он желает нам доброй удачи», и за то, что все лучшие желания людей при его помощи исполняются. Двадцатилетняя девушка Анна Антоновна Пьянова это знает, и она поет на своем саамском языке песню благодарности, доведенную до простоты дыхания:

Поет девушка Анна Антоновна:

Будь здоров, до свиданья, Сталин!

Вся песня Анны Антоновны по своей искренности и девственности принадлежит к совершенным поэтическим произведениям. Правда, чтобы оценить ее, эту песню, вполне, нужно самому стоять на уровне советского народа, а этот уровень находится не рядом с тобою, а над тобою.

Так почему же книга «Творчество народов СССР» не поддается обычной, даже очень искусной критике, как вообще почти не поддается ей истинное народное творчество? — Объяснение в том, что критик, какой бы он ни был, имеет лишь ограниченный жизненный опыт, тогда как народное творчество, будучи работой миллионов, имеет жизненный опыт безграничный. Что не вполне удалось одному человеку, другой восполнит, а третий доведет до совершенной простоты и глубины, потому что народ охватывает всю действительность не только в ежедневном труде, в борьбе и в пространстве, но и в памяти своих поколений и во времени — народ бессмертен. Отдельные гениальные художники отлично знали это свойство, присущее лишь народу, — создавать совершенные художественные произведения, — свойство, обусловленное массовым опытом народа и способностью его копить в себе сокровище своей души. Великий музыкант Глинка прямо говорил, что на долю композитора остается лишь аранжировка музыки, сотворенной в первоисточнике народом…

Мы не собирались здесь, и нам это не по силам, давать подробное рассмотрение Книги Творчества Народов. Позволим лишь себе оценить ее как великое произведение духа современных советских народов, написанное на наиболее глубокую этическую и художественную тему нашего века — тему происхождения нового мира из живого, человечного, отцовского начала, причем отец является в то же время лишь самым старшим братом и товарищем.

Кроме ее содержания, издание книги, в полиграфическом отношении, представляет из себя большое произведение технического печатного искусства. Но нужно найти средства, чтобы, не снижая внешнего, полиграфического качества книги, сделать ее массовой и общедоступной.

В заключение следует выразить благодарность всем лицам, участвовавшим в составлении и изготовлении Книги Творчества Народов СССР.

<Декабрь 1937 г. — январь 1938 г.>

А. Грин — известный писатель, начавший работать в литературе еще задолго до революции; теперь он, к сожалению, уже умерший, но многие произведения его издаются и поныне, и их надо издавать и впредь, потому что они имеют высокие формальные, художественные достоинства.

Эти достоинства проявляются, главным образом, в изображении свободной, могущественной, доброй и злой природы. — «Но эти дни норда выманивали Лонгрена из его маленького теплого дома чаще, чем солнце… Лонгрен выходил на мостик, настланный по длинным рядам свай, где, на самом конце этого дощатого мола, подолгу курил раздуваемую ветром трубку, смотря, как обнаженное у берегов дно дымилось седой пеной, еле поспевающей за валами, грохочущий бег которых к черному, штормовому горизонту наполнял пространство стадами фантастических гривастых существ, несущихся в разнузданном, свирепом отчаянии к далекому утешению. Стоны и шумы, завывающая пальба огромных взлетов воды и, казалось, видимая струя ветра, полосующего окрестность, — так силен был ровный пробег — давали измученной душе Лонгрена ту притупленность, оглушенность, которая, низводя горе к смутной печали, равна действием глубокому сну» («Алые паруса»).

Как известно каждому человеку, читавшему А. Грина, во всех его произведениях действие происходит в некоторой условной, так сказать — синтетической стране, лежащей на юге, на берегу океана: посреди мира и человечества. Это обстоятельство, само по себе, не имеет ни особых преимуществ, ни дефектов — можно создавать глубокие, реалистические произведения, пользуясь именем Ассоль вместо Ольги и Лонгреном или Греем вместо Ивана и Сергея. Но делать это нарочно, ради игры или блажи поэтического ума, не стоит. И Грин придумывает целые страны, города, проливы, моря, имена людей и самих людей, не ради пустой игры, не ради освобождения своего перенапряженного поэзией воображения. Гринунеобходимо,чтобы его люди жили в «специальной» стране, омываемой вечным океаном, освещенной полуденным солнцем, потому что автор, обремененный заботами о характеристике своих оригинальных героев, должен освободить их от всякойскверны конкретностиокружающего мира. Поэтому Грин оставляет для своего мира лишь главные элементы реальной вселенной: солнце, океан, юг, прямолинейно действующее человеческое сердце, а «второстепенные» элементы автор устраняет за границу своего мира, в пренебрежение. Ради объективности допустим на минуту, что девушка Ассоль (из «Алых парусов») живет не в деревне Каперне, одетой «покрывалами воздушного золота», а в Моршанске. Если при этом сохранить гриновскую характеристику Ассоль и вообще не прикоснуться к ее судьбе (то есть в точности соблюдая тему и сюжет рассказа), тогда необходимо было бы потратить на создание образа «моршанской» Ассоль в несколько раз более поэтической энергии, чем ее потратил Грин. И поэтому автор поступает правильно, помещая Ассоль в Каперну — под «покрывало воздушного золота» своего воображения; здесь есть расчет художественной экономии. Однако, истратив во много раз больше художественных средств, ради того чтобы создать образ Ассоль не «среди мира и человечества», а среди «скверны конкретности», мы все равно не получили бы гриновской Ассоль, а получили бы Ассоль с другим лицом и с другою душой. Это бы случилось неизбежно, потому что конкретность, «обыденность», «Моршанск» есть столь же могучая сила, как и гриновский океан, и эта реальная «второстепенная» сила, — сила дрожащих, нуждающихся, не абсолютно прекрасных человеческих сердец, — внесла бы в образ Ассоль коренные изменения. Лучше было бы это или хуже — сейчас выясним.

«Алые паруса» это поэтически написанная феерия — на тему об идеальной и естественной любви Грея к Ассоль. Артур Грей «родился капитаном, хотел быть им и стал им» — судьба его пряма, и Грей ощутил ее с детства. Автор немедленно снимает с пути своего героя все препятствия, которые могли бы помешать его цели. События развиваются в идеально–благотворной для Грея обстановке, в «чистоте» счастливой жизни. «Огромный дом, в котором родился Грей, был мрачен внутри и величествен снаружи… Лучшие сорта тюльпанов — серебристо–голубых, фиолетовых и черных с розовой тенью — извивались в газоне линиями прихотливо брошенных ожерелий. Старые деревья парка дремали… Ограда замка, так как это был настоящий замок» — и т. д. Мы имеем дело с очень богатыми людьми, и Артур Грей — их сын. Половина, по крайней мере, трудностей жизни для Грея снята заранее — он может делать на земле что хочет, или ничего не делать. Художественная задача Грина этим фактом греевского богатства также облегчается наполовину: автор теперь может делать со своим героем, что пожелает, ибо судьбу Грея не тормозит, не искажает никакая низкая скверна, в виде нужды, работы, долга, обязанностей и т. п. Герой рассказа отныне всецело в руках автора, а это отнюдь не должно облегчать положения истинного художника. (Мы даже склонны считать, что лучшее состояние для художника бывает тогда, когда герои его находятся у него в руках настолько же, насколько он сам находится в их руках, — абсолютная же свобода обращения автора со своими персонажами к добру, к созданию глубокого произведения, не ведет.) Этот Артур Грей имеет поэтическую, «странную» душу — моряка, скитальца, расточителя отцовского наследства. Он обучается морскому делу в качестве простого матроса, чем подтверждается положение автора о «странности» натуры своего героя и подготовительно мотивируется его будущая страстная и счастливая судьба. Обучившись морскому делу, Грей (за счет отца) приобретает себе корабль, набирает команду и уходит в торговое плавание. Однако это плавание не носит серьезного коммерческого характера: капитан Грей любит возить лишь фрукты, кофе, чай, фарфор, пряности, шелк, животных и т. п., но никто не мог уговорить его везти мыло, гвозди, части машин и другое, «что мрачно молчит в трюмах, вызывая безжизненные представления о скучной необходимости». — «Все это отвечало аристократизму его (Грея) воображения, создавая живописную атмосферу; неудивительно, что команда «Секрета» (корабля)… посматривала несколько свысока на все иные суда, окутанные дымом плоской наживы». Конечно: на тех судах люди работали всерьез, а на «Секрете» занимались аристократической поэзией за счет капитана–богача. Больше того, корабль часто плавал с одним балластом — без всякого полезного груза, служа вместе с командой средством для эстетического удовлетворения своего капитана–аристократа. В одно из таких бесцельных путешествий по морям Грей встречает спящую на берегу Ассоль, девушку, дочь моряка — «сезонника». Ассоль по разным обстоятельствам, которых мы здесь разбирать не будем, считалась на деревне «тронутой», то есть она была существом непрактичным, поэтическим, ожидающим своего естественного счастья в жизни всем открытым, доверчивым сердцем юного, невинного человека. В детстве ей было предсказано, что ради нее придет из морской дали корабль с алыми парусами.

Итак, Грей встречает Ассоль. Автор кратко мотивирует это событие: «Так, — случайно, как говорят люди, умеющие читать и писать, — Грей и Ассоль нашли друг друга утром летнего дня, полного неизбежности». Мотивировка достаточная, но вскользь брошенное обвинение всем прозаическим людям, «умеющим читать и писать», людям нужды и действительности, — обосновано недостаточно.

Затем Грей собирает в прибрежной деревне полные сведения о спавшей девушке — и ему остается сделать уже немного для свадьбы с любимой Ассоль. Он покупает две тысячи метров алого шелка для парусов, нанимает музыкантов и отправляется на свое судно. Вскоре Грей прибывает к земле, где живет Ассоль, на корабле под алыми парусами.

Когда корабль Грея показался в виду берегов, его заметили все земляки Ассоль. — «Мужчины, женщины, дети впопыхах мчались к берегу, кто в чем был; жители перекликались со двора в двор, наскакивали друг на друга, вопили и падали. Скоро у воды образовалась толпа, и в толпу эту стремительно вбежала Ассоль. Пока ее не было, ее имя перелетало среди людей с нервной и угрюмой тревогой, с злобным испугом. Больше говорили мужчины; сдавленно, змеиным шипением всхлипывали остолбеневшие женщины, но если уже которая начинала трещать—яд забирался в голову. Как только появилась Ассоль, все смолкли, все со страхом отошли от нее, и она осталась одна среди пустоты знойного песка, растерянная, пристыженная, счастливая, с лицом не менее алым, чем ее чудо, беспомощно протянув руки к высокому кораблю».

Бедный народ деревни увидел образ плывущего счастья, в виде корабля под алыми парусами. Но деревенские люди знали — это счастье плывет не за ними.

И действительно, лодка с корабля взяла к себе одну Ассоль. Народ по–прежнему остался на берегу, и на берегу же осталась большая, может быть даже великая, тема художественного произведения, которое не захотел или не смог написать А. Грин.

Смысл «Алых парусов» в том, что при благоприятных обстоятельствах (богатство одного, юность и сродство поэтически настроенных, «странных» душ обоих) человек может стать источником и средством собственного счастья. Это верно и давно известно. Но для этого ему требуется отделиться ото всех людей, предоставив их «вечной», жалкой судьбе, а самому упиться наслаждением среди солнечного океана. Задача легкая и посильная для всех слабых, точнее говоря — малоценных душ. Из опыта истории известно, что истинное человеческое счастье заключается в том, когда человек сумеет стать средством для счастья других, многих людей, а не в том, когда он замыкается сам на себя — для личного наслаждения. И даже любовное счастье пары людей невозможно или оно приобретает пошлую, животную форму, если любящие люди не соединены с большой действительностью, с общим движением народа к его высшей судьбе.

Уйдя на корабле в открытое море своего взаимного, двойного одиночества, Грей и Ассоль, в сущности, не открывают нам секрета человеческого счастья, — автор оставляет его за горизонтом океана, куда отбыли влюбленные, и на этом повесть заканчивается. Повторяем, что на самом деле, в истинном значении, свое счастье Грей и Ассоль могли бы обрести лишь в каком–то конкретном отношении к людям из деревни Каперны, но они поступили обратно — они оставили народ одиноким на берегу. Если Грей, и особенно Ассоль, представляют из себя, как хотел этого автор, ценные человеческие характеры, то их действия порочны. По замыслу Грина Ассоль и Грей — люди особого, лучшего качества; в них есть высшая, страстная поэтическая сила, почти неприсущая прочим людям. Но какое значение имеет эта их сила для действительности? И еще вопрос, — покинув Каперну, некое все же реальное место мира, где родилась и выросла во всем своем своеобразии Ассоль, — спрашивается, не расточат ли влюбленные свое счастье в самое краткое время, поскольку у них для этого счастья теперь ничего не осталось, кроме собственного сердца и одиночества? Из чтения повести мы убедились, что высшая натура Ассоль сложилась из реальных, «низких» элементов — из бедной, несчастной судьбы ее отца, ранней потери матери, сиротства, отчуждения детских подруг и т. п. Но ведь и «высшее» быстро расходуется, если оно беспрерывно не питается «низшим», реальным. А чем питаться Ассоль и Грею в пустынном море и в своей любви, замкнутой лишь самое на себя? — Нет, тот народ, оставленный на берегу, единственно и мог быть помощником в счастье Ассоль и Грея. Повесть написана как бы наоборот: против художественной, этической правды. Может быть, именно поэтому автору приходится пользоваться языком большой поэтической энергии, чтобы отстоять и защитить свой искусственный замысел, и эта поэтическая энергия сама по себе есть большая ценность. — «Влажные цветы выглядели как дети, насильно умытые холодной водой. Зеленый мир дышал бесчисленностью крошечных ртов, мешая проходить Грею среди своей ликующей тесноты».

К бесспорным достоинствам «Алых парусов» относятся почти все второстепенные персонажи феерии — отец Ассоль, угольщик Филипп, Пантен, Летика и др. Это — люди реального мира, у них другой путь в свое счастье, — более медленный и труднее осуществимый, но зато менее феерический и более прочный.

К тому же типу произведений, что и «Алые паруса», принадлежат «Пролив бурь», «Колония Ланфиер» и некоторые другие. Лучшие рассказы в сборнике — «Комендант порта» и «Гнев отца», где Грин отходит от своей общей, любимой темы; в этих рассказах те персонажи, которые у него обычно бывают «второстепенными», изображены как главные, то есть они — люди действительности.

Какая же общая, любимая тема, разрабатываемая А. Грином в большинстве его произведений? — Это — тема похищения человеческого счастья. Поскольку мир устроен, по мнению автора, роскошно, обильно, фантастически — речь идет именно о похищении кем–то уготованного нам счастья, а не о практическом, реальном добывании его в труде, нужде и борьбе.

Но ведь мир устроен иначе, чем видит его Грин в своем воображении, и поэтому сочинения Грина способны доставить читателю удовольствие, но не способны дать той глубокой радости, которая равноценна помощи в жизни.

Удовольствие, которое приобретает читатель от чтения Грина, заключено в поэтическом языке автора, в светлой энергии его стиля, в воодушевленной фантазии. И за одно это качество автор должен быть высоко почитаем. Но было бы гораздо лучше, если бы поэтическая сила Грина была применена для изображения реального мира, а не сновидения, — для создания искусства, а не искусственности.

<Начало января 1938 г.>

1

«В пятьдесят пять лет мне стало худо, — рассказывает Джамбул. — От старости и тяжелых условий я стал сутул, как старый беркут, глаза померкли, а голос ослаб. Вместо домбры у меня в руках — палка. Вместо широкой степи — узкая постель.Яугасал, бессильный петь хорошие песни».

В таком подавленном, болезненном состоянии поэт, очевидно, пребывал довольно долго — пятнадцать лет, до самой Великой Октябрьской революции.

«Когда мне исполнилось семьдесят лет, — говорит Джамбул, — я увидел зарю новой жизни. На землю пришла правда для всех живых существ. Я услышал имя батыра (богатыря) Ленина и был свидетелем победного шествия Красной Армии. Вокруг меня закипела такая жизнь, о которой я пел в лучших песнях, как о золотом сне».

К сожалению, мы пока не знаем дореволюционных песен Джамбула — они сейчас записываются и, как нам известно, в скором времени будут переведены на русский язык и опубликованы. Но в предисловии к одной книге поэта приведены два небольших отрывка из стихотворений Джамбула, которые дают нам некоторое представление о прежнем характере творчества Джамбула:

Семьдесят лет я сквозь слезы пел

В юртах дырявых, в голодной толпе,

В холодных зимовках и в нищих аулах

О жизни тяжелой, как груз саксаула,

О жизни крутой, как оленья гора,

Пела надтреснутая домбра…

И еще — в «Песне о Сталине»:

Я ходил по степям, я бродил между скал —

Загорелый, обветренный и седой —

Девяносто лет я солнца искал,

И солнце предстало передо мной.

Джамбул увидел перед собою солнце человечества, и поэтическая энергия воскресла в нем снова, многолетняя пауза печали и молчания миновала, — пауза, начатая еще тогда, когда поэт сказал про себя: «Я угасал, бессильный петь хорошие песни».

Этот перерыв в творческой деятельности Джамбула имеет сам по себе глубокое и поучительное значение. Джамбул, как всякий большой народный поэт, заключает в себе вместе с тем и мудреца, и одного из самых образованных людей Казахстана и Советского Союза (образование мы здесь понимаем не в школьном смысле). Вульгарное представление о народном поэте вообще как о поэте упрощенном, широком, но недостаточно глубоко разрабатывающем свои темы — ради их общедоступности, — такое представление раз навсегда должно быть осуждено и оставлено как противоречащее действительности, как оскорбляющее народ. То, что принимается народом, не может быть ни мелким, ни упрощенным, ни пошлым, ибо эти ложные качества противоречат массовому жизненному опыту народа, всесторонне охватывающему реальный мир, — поэтому народ, именно благодаря своему практическому, повседневному и массовому познанию действительности, находится всегда наиболее близко к реальной и наиболее глубокой, объективной истине жизни. Как же он, народ, мог бы высоко оценить того поэта, творчество которого не соответствовало бы народному чувству и познанию действительности?..

В лице Джамбула мы имеем сложного и глубокого поэта, человека, живущего на земле почти целый век, умудренного не только своим гением, но и опытом долгой личной жизни, прожитой неразлучно с казахским народом. Изучение творчества Джамбула должно производиться с той же ответственностью и серьезностью, с какой мы изучаем произведения классиков мировой литературы, — старый поэт этого заслуживает.

Выше мы сказали, что у Джамбула был перерыв в его творческой деятельности. Для поэта такого мощного воодушевления, как Джамбул, даже кратковременное прекращение поэтической работы должно иметь принципиальное, особое значение. Капиталистическое и колониальное рабство сжимало насмерть казахский народ, оно душило и Джамбула. Энергия его тела и сердца угасала, он становился бессильным как человек и как поэт. Большое значение в этом медленном уничтожении казахского народа и его поэта играли голод, холод, бесправие, распространение болезней, — так сказать, прямые физические причины. Но в отношении Джамбула дело не только в этих причинах. Дело в том, что «семьдесят лет я сквозь слезы пел… в холодных зимовках и в нищих аулах о жизни тяжелой… пела надтреснутая домбра». — Петь десятки лет сквозь слезы, обозначать лишь всеобщую печаль своего народа как его единственное достояние и не знать ни времени, ни возможности освобождения, — это равно, по существу, утрате смысла поэзии, сколь бы она ни была прелестна по форме; утрачивается даже не только смысл поэтического творчества, но и ценность самой человеческой жизни, поскольку она заключается в рабстве, в постепенном умерщвлении человека. Не в том даже дело, что сын бедного казаха–кочевника Джабая поэт Джамбул сам ходит по своей родине полуголодный, униженный, в дырявом чапане, а в том, что он ничем не может помочь своему народу, кроме своих песен, оплакивающих его. Но даже самый обездоленный народ в мире нуждается не только в слезах и в печали; точнее говоря — народу необходимо знать свою участь, тем более поэтически выраженную, но еще более ему необходимо знать выход из своей участи. Если же слишком долго петь «сквозь слезы», а народу позволять обливаться слезами, то можно достигнуть того, что слезы исчезнут в угнетенном народе, но лишь потому, что некому будет плакать — все умрут. Большой поэт должен быть человеком великой чести: Джамбул именно есть такой человек. Он понял в пятидесятипятилетнем возрасте, что солнце жизни еще не взошло, а про тьму он уже спел достаточно песен. Им овладело то, что неточно называется творческим кризисом, который у истинных поэтов сам имеет огромное творческое значение. Душа и тело Джамбула на время обессилели, он отложил от себя надтреснутую домбру. Вовремя отложить домбру или перо иногда бывает для поэта важнее, чем повторить старую песнь.

В новых песнях Джамбула, напечатанных в книге «Песни и поэмы», он изредка возвращается к своим старым песням, но здесь это делается для того, чтобы яснее показать весь великий путь, пройденный его народом, — от рабства к освобождению. — В поэме «Моя родина» Джамбул поет:

Эй, скажи мне, судьба–великан,

Чем же вспомню я сум–заман?

На сердце оставили черный след

Семьдесят горьких лет.

Был хан Аблай. Как голодный шакал,

Он по аулам добычу искал.

Память открыла мне повесть одну…

Любимому сыну вез хан жену.

Красавица ехала на коне,

Рабыни усталые шли за ней,

Судьба им хомут тяжелый дала —

Дешевле овцы их жизнь была.

И далее — из поэмы «Утеген–батыр»:

Где родной твой казахский народ

Земли, воды и счастье найдет?

Запах трав, Утеген, ты вдохни,

От скитаний своих отдохни…

Утеген не хотел отдыхать.

Слез с коня он и начал искать.

Он искал сорок дней и ночей

Трав, пригодных для корма коней.

Степь от края до края прошел —

Только трав этих он не нашел.

Что за ценность стране, если в ней

Нет травы для казахских коней?

Ведь казах без степного коня,

Как осенний костер без огня.

И заплакал в степи Утеген,

Как герой, заарканенный в плен,

Как в песках раскаленных седок,

Конь которого рухнул, издох.

Обступила его темнота.

Умирала в батыре мечта.

И пошел Утеген в темноту

Хоронить золотую мечту…

Так кончилась жизнь Утегена, казахского младшего брата Автандила из «Витязя в тигровой шкуре». И такова была судьба не только Утегена: в другой обстановке, соответствующей их исторической, национальной особенности, погибали и русские, и украинцы, однако их обреченное положение вполне было подобно положению угнетенного казаха. Вот русская песня, родственная по теме и по горю приведенным выше стихам из поэмы «Утеген–батыр»:

Вы поля, вы поля, вы, широки луга, —

Почему в вас, поля, урожая нема?

Только есть урожай — кучерява верба разукрашенная…

Как под той под вербой солдат битый лежал,

Он убит — не прибит, сильно раненый был:

Голова у него вся посрубленная,

Бела грудь у него вся посеченная.

Как на той на груди золотой крест лежал,

В головах у него вороной конь стоял.

Уж, ты, конь, ты мой конь, — будь ты братец ты мой, —

Ты лети–ка, мой конь, по дороге столбовой,

По дороге столбовой — к отцу, к матери родной, —

К отцу, к матери родной и к жене молодой.

Ты не сказывай, конь, что я битый лежу,

А скажи–ка, мой конь, что женатый хожу.

Оженила меня пуля быстрая,

Первенчала меня шашка вострая,

А во двор приняла мать сырая земля.

(Записано тов. В. Боковым в с. Красный Кисляй Воронежской обл.)

Тема исчерпана до конца — жизнь завершена гибелью: на русской земле «урожая нема» — и лежит «битый» солдат под вербою; на казахской земле Утеген ищет пригодных трав — их нет, «и пошел Утеген в темноту». Но ведь народ — ни казахский, ни русский — не может пойти в темноту могилы, даже если туда уже ушел любимый герой. Наоборот: народ не может смириться, пока не будет на земле урожая хлеба и травы. И наибольший смысл этих песен был бы в том, если бы их могли слышать те люди, которые в них воспеты. Джамбул это понимает с полной ясностью, — он поет:

…Утеген, Утеген! Где же ты!

Отзовись из немой темноты!..

Если б мог из могилы ты встать

И сейчас Джетысу увидать.

Но мертвые не чувствуют нашей любви к ним. И все же без них — без наших отцов, героев и учителей — наша жизнь была бы невозможна, ни в физическом, ни в духовном, историческом смысле. Поэтому правильное, этическое отношение к нашим предкам и предшественникам, вечная память о них, имеет глубокое прогрессивное значение. Без связи с ними (в смысле продолжения их исторического дела), без живой памяти о них — люди могли бы заблудиться на протяжении одного текущего века и озвереть; человеческий, коммунистический мир может быть построен лишь союзом многих поколений. Могила Утегена священна в глазах казахского народа, могила Ленина священна в глазах всего истинного, трудящегося человечества.

В мужественной глубокой песне «В мавзолее Ленина» Джамбул обращается к скончавшемуся учителю:

Стал мавзолей твой сердцем земли.

Волны народов к нему потекли.

Потоком бескрайним, как годы.

…Ты каждый день живешь, говоришь

С родным своим народом!

…Когда я смотрел на звезды Кремля,

Я видел — в них блещет жизнь твоя

И твой завет последний.

Я слышу — в Кремле твое сердце бьет,

Там твой любимый орел живет —

Великий твой наследник.

Могила, мавзолей Ленина, стала основанием нового мира, «сердцем земли». Это означает, прозаически говоря, что ленинизм стал высшей всенародной наукой, всемирным средством воодушевления всех угнетенных, обеспечением их победы и счастья.

2

До семидесяти лет, до заката жизни Джамбул жил бедняком и певцом печали своего народа, разделяя с ним его судьбу. Он, конечно, и тогда уже был знаменит в Казахстане, и если бы он окончил свою поэтическую деятельность на грустных песнях, то и тогда казахский народ сохранил бы навсегда или надолго благодарность к Джамбулу, потому что печаль уменьшается в человеке, когда она разделяется с другом–поэтом. Однако задача всякого человека по отношению к другому человеку, и поэта в особенности, не только уменьшить горе и нужду страдающего человека, но и в том, чтобы открыть ему жизненное, реально доступное счастье. В этом именно и есть высшее назначение человеческой деятельности. Если же такая деятельность почему–либо (по внешним, непреодолимым пока условиям, например) невозможна, тогда всякое другое дело является лишь подготовкой, предисловием к настоящей работе и томительным выжиданием ее. Джамбул начал свой поэтический путь с двенадцати — четырнадцати лет, и, естественно, к шестидесяти годам он, не достигнув цели своей жизни и цели поэзии — освобождения и счастья казахского народа, — изнемог; изнемог не только поэт, но и вся его степная родина, доведенная исторически нарастающим угнетением до вымирания, технически безоружная и беспомощная перед лицом природы. Неизвестно было — успеет ли счастье застать народ в живых. И Джамбул содрогнулся.

Но поэзия и жизнь, по слову одного старого французского писателя, зарождаются на солнце, прежде чем заставить биться человеческие сердца. В Октябрьскую революцию это солнце старого Джамбула и его народа взошло в Петербурге. Немного позже его свет дошел и до Казахстана. Кочевая, полуфеодальная, замирающая родина Джамбула вошла в семейство советских народов, судьбу Казахстана взяли в свои руки бывшие байские батраки, пастухи и рабочие.

Смертная, горькая действительность сама превратилась в поэтическое явление, хотя и не была еще выражена Джамбулом, и в этой действительности уже с первых дней революции находилось в зачатье всенародное счастье. Та самая земля, на которой все песни становились все более печальными, а жизнь утрачивала свой даже самый жалкий смысл, — эта земля теперь словно воскресла, заново вспаханная и орошенная руками бедняцких батыров, объединившихся вокруг Ленина и Сталина. Мир, дотоле бывший точно отдаленным и чуждым, сразу приблизился к сердцу старого поэта, и поэт, почувствовав смысл великой жизни, опять узнал в себе силу юности и вдохновение песни. — Когда перешло мне за семьдесят лет,

Ленин, Сталин открыли мне свет.

Труб золотых разносился зов —

Армия вечных рабынь и рабов,

Сильная, грозная армия шла,

Дворцы захватила и троны снесла…

Тогда над степями, ярко горя,

Взошла моего народа заря!

Верных коней казахи седлали,

На гребнях гор костры зажигали,

Чтоб родная Москва увидала…

Я в песнях прославил тот смелый год.

С ним вместе родился и мой народ.

Источники жизни забили в нем,

Смел и велик он в движенье своем!

С тем годом воскресла моя душа,

Я счастье нашел, и бодр мой шаг.

Поэт был воскрешен революцией; он получил от нее ту тему, в которой нуждается для своего расцвета вся мировая поэзия. Долгое бедствие казахского народа преждевременно породило в Джамбуле старость и слабость, но счастливая революция возвратила ему энергию жизни и песни. Осмелимся даже сказать, что, быть может, благодаря возможности петь новые песни, воодушевляющие народ на завоевание им своей высокой, счастливой судьбы (а не только, как прежде, утешающие его в беспросветной печали), и благодаря тому, что эти песни сбываются, а не остаются лишь сладостными звуками, — может быть, именно благодаря этому Джамбул поборол свою старость, и почти в столетнем возрасте он живет и видит мир с воодушевлением юноши. Ведь в лице Джамбула мы имеем необыкновенно органический дар поэта; точнее говоря, песня у него тесно сочетается с сердцем, с душою и телом, и сама жизнь в некоторой части зависит от поэтической песни и является ее функцией.

Кто подумает, что Джамбул в этом случае является исключением, тот грубо ошибется. Необязательно, чтобы возрождение человека шло через поэзию, — нет, здесь существует почти столько же средств, сколько есть людей. Профессор Образцов (железнодорожник), академик Бах, академик Губкин, машинист–орденоносец Яблонский и многие другие пожилые люди работают в иных областях. Молодых же, творчески одаренных людей, известных всей стране, можно назвать чрезвычайно много. Дело здесь не в возрасте, а в социалистической революции, которая равно одухотворяет старого и молодого человека, и если человек стар, то революция «поправляет» ему и возраст. И наоборот, в рабском обществе, где человек живет механически, молодость не во многом отличается от старости, и дряхлость, усиленная равнодушием, рано овладевает людьми.

Одухотворение, которое почувствовал Джамбул от революции, было не просто возрождением в нем поэта и человека, но и развитием, совершенством его разума и творческого чувства. В «Песне Солнцу» (1937 г.) — одной из самых напряженных, радостных и искусных песен во всем сборнике — Джамбул говорит:

…Народ мой из нор вековых и берлог,

Из вечных могил, из холодных берлог,

Вышел за Лениным в Октябре

На самую солнечную из дорог…

В глубоких ущельях деревья растут,

Жемчужные реки в долинах бегут,

А гордые горы над Алма–Ата,

Как слава и сила народа, встают…

Солнце, скажи, что душою Джамбул

В Киргизии, там, где поет Алымкул,

И в Грузии солнечной, и в Кабарде,

И там, где Мадрид, как батырский аул!

Цвети моей Родины радостный сад,

Лети, соловей, в мой чарующий сад,

Песню о радости, как соловей,

Пой, кто душою и сердцем богат!

О, солнце, ты песню Джамбула разлей,

Ты песню великих народов разлей,

Повсюду, где праздника майского ждут,

Повсюду, где люди живут на земле!

Пусть счастье сияет и радость горит.

Пусть беркут победы над миром парит,

Пусть с нашею песнею шар земной

Голосом радости заговорит!

В этой песне–стихотворении передано истинное, точное чувство любви к своей родине и интернационализм поэта. Вначале воспет Казахстан, — любимый, но не единственный, не отгороженный от мира ради своего национального блага. Ревнивое, узкое чувство любви лишь к своей стране, так сказать, в ее «административных границах», приводит патриотизм к истощению, и само по себе такое чувство бедно и элементарно. В чувство родины Джамбул включает и Киргизию, и Грузию — весь Советский Союз, и не только его: «Душою Джамбул… и там, где Мадрид, как батырский аул!» Шире того: «Пусть беркут победы над миром парит, пусть с нашею песнею шар земной голосом радости заговорит!» Еще не повсюду на земле наша родина, но если мы хотим, чтоб она была повсюду, то лишь для того, чтобы на всей земле люди заговорили голосом радости. Желание поэта здесь полностью совпадает со смыслом социализма.

По энергии этой песни, по ясности и прелести ее мы угадываем, что на родном языке Джамбула она представляет из себя шедевр литературного искусства. Жаль, однако, что поэт, в котором есть гений, почти никогда не может иметь для себя равносильного переводчика, ибо трудно найти такого человека, который был бы одновременно и гением искусства, и гением скромности, потому что, если он будет мастером искусства, для него самого тогда потребуются переводчики на многие языки. Выходом из положения является лишь сближение и дружба больших поэтов разных национальностей, тогда они будут переводить друг друга.

3

Джамбул — певец Сталина. Он является создателем самого разработанного поэтического образа учителя человечества. В большинстве песен и поэм сборника трактуется, в сущности, как тема, один великий образ. И это обусловило богатство и многообразие песен и поэм сборника, так как, изображая Сталина, поэт изображает весь мир — его счастье и его борьбу за счастье, его историю и будущую судьбу, его труд и его надежды. Деятельность Сталина имеет всемирное, всечеловеческое значение, и, естественно, что, сосредоточив свое творчество на создании образа Сталина, Джамбул изображает нам мир и историю (включая и будущие века) в одном человеке. Это в высшей степени художественно экономно, но в такой же степени и трудно. В одном лишь случае можно себе представить, что такая задача будет приблизительно выполнимой. Это если появится художественный гений великой одухотворенности, который хотя бы в отдаленной, но все же соизмеримой степени являл собою литературный эквивалент поэтически создаваемого образа вождя человечества. Появление поэта подобной силы мы представляем себе с трудом. Вероятнее всего, что образ Ленина и образ Сталина в литературе будут создаваться коллективными усилиями многих высокоодаренных поэтов, и лишь из сочетания их произведений у будущих читателей возникнут образы преобразователей земли и истории человечества.

Именно к таким высокоодаренным поэтам, которые несут свою часть работы в смысле создания поэтического образа Сталина, мы относим и Джамбула. За ним есть преимущество в первенстве: Джамбул первый или один из самых первых поэтов советских стран попытался воспеть Сталина. Он сделал это с полным отчетом в своих силах и с необыкновенно мудрым решением своей задачи. — Сталин! Ты крепость врагов сокрушил!

Любимый! Ты житель моей души!..

И с солнцем хотел я тебя сравнить,

Не мог тебя я и с солнцем сравнить!

Может и солнце порой изменить —

Светит оно лишь в ясные дни.

Сталин! Сравнений не знает старик…

Сталин, как вечный огонь горит.

С родной домброй по степям я прорду,

Сокровище слов в народе найду.

Я песни посею в пылких сердцах,

И вырастут песни степного певца.

В песнях этих найдут поколенья

Достойное Сталина сравненье!

В последних шести строках Джамбул находит единственно, пожалуй, возможное решение темы: он хочет обратиться за новым сокровищем слов к народу, затем из этого сокровища образовать другие, лучшие песни о Сталине, — но и тогда поэт еще не останется удовлетворенным. Он желает свои новые песни «посеять в пылких сердцах», чтобы они, эти новые песни поэта, умножась на вдохновение многих пылких сердец, лишь впоследствии выросли бы и дали свои полноценные поэтические плоды. Свою же творческую работу Джамбул, очевидно, рассматривает только как подготовительную, свои песни — как «плодотворные семена» будущих, более прекрасных цветов. Это мудро и скромно.

Любовь поэта к Сталину выражается в непосредственных, простых и естественных народных словах. Сталин является душою, разумом, волей и сосредоточенной силой движения народа в великие будущие времена его всемирной торжественной судьбы. Но эта любовь не есть лишь результат поэтического настроения: она у Джамбула, как и у всего советского народа, имеет глубокое, несокрушимое, рациональное обоснование. Сталина любят за уничтожение бесправия, голода и преждевременной смерти людей, за то, что он бережет детей и обеспечил покоем старость, за то, что через его разум темные дотоле массы человечества узнали тайны вселенной и своего счастья. — …Я в старости вызнал все тайны вселенной,

Красу ее, прелесть и смысл сокровенный,

И выси хребтов, и пространство степей,

И недра земли, и глубины морей.

Мы были слепыми, но зрячими стали,

Глаза нам открыл на вселенную Сталин.

И за такой закон любят Сталина, — …по которому едут учиться

Дети аульные в школы столицы. —

И за свое, уже практически достигнутое, счастье любит народ Сталина. И эта любовь в дальнейшем времени может лишь возрастать, потому что счастье всех советских народов увеличивается; оно увеличивается благодаря всеобщему труду, благодаря науке и разуму, распространенным Сталиным среди всех ранее угнетенных, честных людей, благодаря росту самого разума в советском человеке.

Старый казах Джамбул видел Казахстан рабским и теперь видит его социалистическим. Он сам ходил в нищей одежде раба, а сейчас он великий народный поэт Советского Союза. Его любовь к Сталину и поэтическая энергия питаются такими мощными источниками, которые убудут в Джамбуле только вместе с жизнью поэта. Но сама жизнь Джамбула и не должна скоро убыть, поскольку она согревается вниманием и любовью к поэту со стороны всего советского народа.

Джамбул видит теперь Казахстан богатый, промышленный, освещенный электричеством, согретый и накормленный, он знает свой обновленный народ, все более овладевающий культурой, все более заслуживающий славу подвигами и трудом.

Меня окружили, как семь сыновей,

Семь мужественных белозубых друзей,

Семь славных, бывавших в Кремле, чабанов,

Имеющих семь орденов.

И недалеко то время, когда ранее малоизвестный бедный пастушеский народ станет одним из самых богатых, культурных и благородных народов земли; и почему же этому не быть, если:

Все наше — и воздух, и пенье воды,

Джайляу, просторы полей и сады.

При жизни такой смеется, поет,

Талантами блещет народ.

Это верно, — и сам Джамбул, как сын казахского народа, как одно из высших доказательств его культуры и одаренности, уже является залогом необозримого прогресса своей родной страны и всего Советского Союза.

<Конец января — начало февраля 1938 г.>

Тема романа тов. Савчука «Так начиналась жизнь» — это судьба рабочей семьи (паровозного машиниста), показанная в ходе истории — от начала империалистической войны до победы над интервентами на Дальнем Востоке — и на протяжении пространства — от Варшавы и до Забайкалья. В судьбе этой семьи, естественно, благодаря искусному подбору фактов, отражается трудный и решающий поворот истории — от войны империалистической к войне гражданской.

Подобно роману Николая Островского «Как закалялась сталь», произведение Савчука имеет автобиографический характер. Нам трудно судить, где пережитый материал дается, так сказать, в чистоте и где он более или менее превращен в художественную беллетристику. При более внимательном исследовании можно, однако, обнаружить и эту разницу: там, где материал беллетризован, там у автора получаются более слабые страницы. Мы не хотим этим сказать, что беллетристика вредна, — наоборот, мы хотим лишь скромно указать молодому автору, что даже над наилучшим материалом писатель должен быть полным и беспристрастным хозяином и не давать ему тяготеть над собой, то есть надо лучше и смелее пользоваться беллетристическим искусством. Самые поразительные факты, переданные в сыром виде, конечно, имеют большую силу, но эта сила их имеет значение частного случая, но не долговечную, всеобщую силу искусства. Кроме того, роман с сильным автобиографическим элементом имеет особую трудность: читатель желает от него либо документальной прямолинейной честности, либо он согласится на то, чтобы автобиография была возведена в полноценную художественную прозу, — в последнем случае мемуарную сторону читатель воспринимает как своеобразный, но оправданный авторский прием и уже не ощущает условности последнего. Можно вспомнить много классических и современных произведений, где повествование ведется от первого лица и автобиографический элемент вполне ясен, но где самое «я» представляет собой лишь скрытое имя героя, хотя и выбранное автором для усиления искренности сочинения, но далеко не во всем идентичное автору. Мы хотим сказать, что промежуточный жанр — смесь мемуаров и художественной прозы — бывает опасен, потому что он портит мемуары и не вырастает в истинную прозу.

К счастью для нас и для себя, тов. Савчук в большинстве эпизодов своего произведения избежал этой опасности: он редко пользуется «промежуточным» жанром и часто возводит материал действительности в силу художественной прозы.

Таков образ одного из главных героев романа — отца Саши — машиниста Яхно. Создание этого образа — большая заслуга тов. Савчука. Мы не помним, чтобы кто–нибудь до тов. Савчука так детально изобразил пожилого высококвалифицированного рабочего, со всеми противоречиями его души и социального положения, живущего на рубеже истории накануне победы своего класса.

Далее мы остановимся на образе машиниста Яхно более подробно, а сейчас вкратце изложим сущность романа. Рабочая семья живет и нищает, хотя ее кормилец — относительно хорошо оплачиваемый рабочий. Семья переживает гнет растущей эксплуатации рабочего класса, тяжело ощущавшийся и до войны, затем войну, беженство, голод и болезни.

От гнета нищеты, от зверства мужа–машиниста преждевременно умирает мать мальчика Саши. В семье появляется мачеха. Вскоре вся семья эвакуируется из прифронтовой полосы на восток и после огромных бедствий достигает Нижнеудинска, где и обосновывается на жительство. Но город только что оставили большевики, и там белогвардейская власть. Начинаются издевательства чужой власти, побирушничество, разложение рабочей семьи, причем дети ее гибнут морально или физически — и в конце концов спасается один Саша Яхно, подросток, он сближается с большевиками, вступает после изгнания белых в комсомол и затем героически участвует в гражданской войне, ликвидировавшей белых и интервентов.

Возвращаемся к образу отца, машиниста Яхно, разработанному автором наиболее глубоко и вокруг которого устойчиво держится весь роман. Благодаря особенностям своей личности, мещанской среде и отчасти квалифицированной профессии (ее индивидуалистическому оттенку) Яхно находится как бы посреди общественных классов. Он хочет выбиться в «высшие» круги общества, — на первых порах хотя бы в зажиточное мещанство, — но это ему не удается. Он делает смешные, унизительные для себя попытки водиться с заводчиком Мюллером, он стыдится своего рабочего, бедного состояния, своей оборванной, многодетной семьи и до времени не сознает славы того класса, к которому он принадлежит. Для Яхно мир устроен в виде вертикальной лестницы, нижние ступени которой беспрерывно погружаются вниз, в бедствие, в могилу — под тяжестью идущих вверх. Яхно видит спасение не в разделении участи рабочего класса до конца, не в сознательном соединении с ним, а в бегстве от него.

Поставив себя в такое межеумочное положение, но будучи человеком сильного, страстного характера, машинист Яхно с двойной остротой переживает драму своего существования. Чувствуя ложь, он долго не понимает, где ее причина, — и Яхно превращает в трагедию свою жизнь и жизнь своей семьи. Он издевается над женой, доводит ее до чахотки и до смерти, он постоянно избивает детей, пьянствует, ищет утешения у ничтожной, тщеславной Анны Григорьевны («и вот у нас в Швейцарии» — обычно хвасталась она) и т. д. Он мучает всех близких и терзается сам. В чем здесь дело? В том, в конце концов, что угнетенное, нищенское, позорное существование такого одаренного, сильного человека, как Яхно, приводит его в ярость, но он не знает, куда следует рационально применить эту ярость, и она у него изживается как энергия отчаяния и злобы, как истерический невроз, губящий дорогих ему людей.

И все же машинист Яхно человек замечательный. И этим своим качеством, находящимся лишь в скрытом, сжатом виде, он всецело обязан тому классу, к которому он принадлежит и из которого желает исчезнуть, — пролетариату. Он в точности угадывает инстинктом то, что еще не совсем понимает разумом.

У Яхно был сосед — еврей–часовщик Бронштейн. Чтобы отвести от себя карающую руку народа за поражения на фронте, царская власть организовала в Варшаве еврейские погромы, обвиняя бедняков в шпионаже. «Возбужденная… толпа, тяжело дыша, страшно, беспорядочно двинулась на часовщика. Беспомощный, с круглыми, перепуганными глазами, еврей вырвался из рук, что–то крикнул, рванулся всем туловищем назад, упал, потянув за собой мужчину в шляпе. И больше я не видел ни еврея, ни черносотенца. Минуту метался страшный, пронзительный крик часовщика. Потом все стихло.

…На улицу, через разбитое окно, летели круглые стенные часы, футляры, стулья, разлетающиеся вдребезги стеклянные колпаки. На мостовой доламывали вещи, топтали их ногами. Тяжело поднялся с тротуара часовщик и, покачиваясь, скользя по стене рукой, медленно побрел к воротам. Черный, длинный халат его был изорван на мелкие, свисающие у ног лохмотья; борода всклокочена; через изорванную на спине одежду обнаружилось дряблое, худое тело… Я почувствовал, как кто–то сильно, до хруста в суставах, сжал мою руку… Я обернулся: рядом со мной стоял отец, сосредоточенный, прямой, бледный, с посиневшими, туго сжатыми губами… Он щелкнул курками и охрипшим голосом закричал: — Стой! Мать вашу! Стой! Постреляю мерзавцев! И тогда в квартире все остановилось».

Через некоторое время, когда Яхно придавило на постройке и семья сидела без хлеба, к нему пришел часовщик: «Пусть пан Яхно не сердится, если я одолжу ему немного денег. Я знаю, что пану Яхно сейчас очень трудно. Когда пан Яхно будет работать, он мне отдаст, а теперь старый Бронштейн обязан помочь своему соседу».

Позже, уже в Нижнеудинске, старый машинист отказался водить белогвардейский бронепоезд и ушел в тайгу. Там его встретил и повел в контрразведку белый офицер, ранее того совративший его дочь Симу. Машинист на глазах сына задушил офицера — не за дочь, он не знал ничего про отношения дочери и офицера, — а как врага.

История работала словно для прояснения сознания Яхно. В Варшаве он видел, как терзали страну зарубежные враги и свои подрядчики, капиталисты, черносотенцы. В Сибири, когда только что создавалась в России рабочая власть, машинист опять увидел, как начали грызть и уничтожать добро советской земли чехи, русские белогвардейцы, японцы, англичане. И изболевшееся сердце старого рабочего раскрылось для революции. «Сынок, красные!» — радостно кричит он, когда видит красную конницу, наступающую против чехов.

После установления советской власти отец опять сел на паровоз и начал водить бронепоезд «За власть советов». «Отец ожил, стал шутлив и весел, чего уже давно мы не замечали в нем… Отцу выдают хороший красноармейский паек». Старый машинист стал на ноги, он обрел, наконец, свой класс и свою родину. И притом это ведь был такой человек, для которого потребовались и война империалистическая, и разруха, и гражданская война, чтобы ему стала ясна единственно правильная линия жизни рабочего человека. Это тяжелая цена, но есть такие вещи, за которые приходится много платить, пока их не приобретешь.

Сын машиниста, мальчик Саша, по замыслу автора, главный герой романа. В некоторых своих чертах, но не в самых существенных, он напоминает Павла Корчагина из «Как закалялась сталь». Саша, подобно Павлу, работает с детства в помощь семье; он переживает горе, бедствия, чрезмерный труд и нежные, трогательные истории детства и ранней юности. Перед Сашей проходят десятки таких же, как он, угнетенных, забитых, но по человеческим качествам прекрасных людей. Образы этих второстепенных персонажей романа часто удаются автору во всей их реальной, народной прелести. Вот одинокая, тоскующая о своем Иване–солдате Марина, с которой живет ее свекор Петр Афанасьевич. Марина подзывала к себе детей и спрашивала у них то, на что ей никто не мог ответить: «Грицько, Грицько, колы Иван прыйдэ?» Вот Дуся–работница, затем Борис, старый большевик Алексей Иванович Улин, командир Бекреев и много других. Странно, что у некоторых хороших советских писателей, — к ним мы относим и Ал. Савчука, — «второстепенные» герои выходят зачастую лучше «главных». Этому можно найти объяснение, но здесь оно уведет нас в сторону.

Лишенный многого во внешнем мире (даже самого необходимого, например: достаточной пищи), мальчик Саша находит для себя компенсацию в быстром росте своего внутреннего мира, в удовлетворении себя воображением, в раннем развитии чувства и самостоятельной мысли, — что часто бывает с пролетарскими детьми. В дальнейшей, более зрелой жизни такие условия воспитания могут обратиться и в достоинства, и в недостатки. У Н. Островского они обратились в достоинства: вспомним отношение Корчагина к матери, к девушке, которую он воспитал, чуть ли не вынянчил, чтобы сделать ее затем подругой жизни, к брату Артему, — он, Корчагин, сам шел с революцией и всех, кого знал, кого любил, всех увлекал за собою. У Ал. Савчука подобные же обстоятельства изображены несколько иначе. У Саши Яхно есть три сестры — Сима, Женя и Лиза, и брат Володя. Володю Саша не любил. Он говорит про него: «Я никогда не чувствовал к нему жалости. Я избивал его до крови, всячески обижал. Я ненавидел его за то, что он мочился в постель, за то, что ябедничал на меня отцу. Никогда я не жил с ним дружно. А тут вдруг мне стало жаль его: я испытывал какой–то необыкновенный прилив нежности».

Сима, старшая сестра Саши, ушла из дома на заработки еще задолго до отъезда Саши на фронт: она была горничной и официанткой, стала потом офицерской проституткой, вышла замуж за негодяя Адольфа Зарембо, полюбила его и застрелилась, потому что, когда в единственный раз ее душа нашла себе питание, в этом питании ей было отказано. Женя вышла замуж по крайней нужде, Володя и Лиза остались жить неустроенно, — один только Саша ушел в комсомол, затем на фронт, где в геройских подвигах добыл себе славу и будущую лучшую жизнь.

Однако Сима, судя по изложению ее судьбы автором, представляется нам более высоким образом человека, чем «главный» герой повествования Саша; ведь именно Сима тянула всю семью из нужды, помогала ей хлебом и любовью, пока не погибла. Отец делал нечто подобное, с тою лишь большой разницей, что он одновременно хотел полностью удовлетворить свою натуру, ни в чем не мог отказать себе. Володя жил молча, неспособный, быть может, на помощь семье и другим людям, но нетребовательный и молчаливый: пролетарий в пролетарской семье. Женя, почти еще ребенок, избавила всех от заботы о себе, протянув руку тому, кто ей первый подал свою руку, не считаясь с будущим личным счастьем и не думая вовсе о нем.

А Саша? Он один (не считая отца) полностью воспользовался счастьем революции и проявил в ней себя героем своего класса.

Для совершенства произведения Ал. Савчука недостает именно того, к чему мы клоним: одновременной и тесно ощущаемой заботы о своем классе и своей покинутой семье. Ведь рабочая семья — это часть пролетариата; нельзя хорошо чувствовать свой класс, если ты не можешь чувствовать своих близких.

<Начало февраля 1938 г.>

1

Роман Олдингтона кончается словами главного героя произведения Кристофера Хейлина: «Попытаюсь начать вновь». То есть Кристофер (Крис) решает начать вновь свою жизнь и свои попытки открыть или построить новый мир. Крис сознался, что все его усилия, направленные к тому, чтобы открыть или создать общественную и личную истину жизни, оказались тщетными. Из конфликта с действительностью он не вышел победителем: наоборот — почти побежденным, потому что перед тем, как принять решение «попытаюсь начать вновь», он стоит на краю обрыва над «всепоглощающим морем», чтобы броситься вниз, на острые камни, и уничтожить в себе то, что в нем уже изнемогло, и то, что еще не начало жить. «Одним шагом я могу навсегда оборвать одну нить в этой огромной пряди жизни, которая прялась тысячу миллионов лет. Как могла знать амеба, что она приведет ко мне? Как могу я знать, к чему приведу я?.. Буду ли я презреннейшим изменником, предам ли я самую идею жизни? Зачем мне позволять этим сутенерам смерти губить мою энергию и мою способность переживать жизненный опыт? Им погибать, ибо они безжизненны; мне жить и бороться, чтобы жизнь продолжалась. Они стоят у конца, а я у начала…»

Человек стоит у начала, и этим кончается роман. Говоря конкретно, остается неясным, что же именно вновь начнет делать Крис за пределами романа. Желание полностью исчерпать свою участь жизни, сравнение себя с амебой, которая тоже терпела свою участь, бессознательно предчувствуя появление в будущем человека, уже хранимого в ней, в возможностях ее развития, пацифистская угроза «сутенерам смерти», — все это еще не может составить определенной программы действий будущего, обновленного Криса. Неясно даже, в чем тут обновление, — ведь Крисом владел и раньше этот же круг идей, еще прежде его общефилософского рассуждения над морским обрывом, ранее его пантеистического жеста, обращенного «к морю и солнцу, этим творцам жизни», — и однако, видимо, этих идей оказалось недостаточно для преобразования человека, поскольку Крис дошел до края своей могилы. И это заключительное обращение «к морю и солнцу», к последним арбитрам человеческой жизни, написанное автором с патетическим оптимизмом, не содержит ли в себе скрытого отчаяния? — Не превратилось ли подавленное желание самоубийства в эту мысль о море и солнце, — в мысль, которая родственна по безнадежности самоубийству?

Море и солнце — вечные, практически неизменные силы для человека. Не от них страдал Крис, и не они (море и солнце) непосредственно дадут ему смысл и глубину существования. Весь вопрос, вся трудность заключается в том, что находится между Крисом и «морем и солнцем», — в человечестве, ибо Крису предстоит жить, как и прежде, среди людей, а не в море и не в прямом содружестве с солнцем. Природа нас не рассудит, у нее другое назначение, и обращаться к ней для решения наших, сугубо человеческих дел не только бессмысленно, но и печально, потому что предполагается, что Крису больше не к кому обратиться среди двухмиллиардного человечества: ни одна другая душа ему не помощница.

Отчаяние продолжает владеть Крисом, хотя он и отказался кончать свою жизнь самоубийством, и с этим отчаянием он уходит «назад к маленькому городу». — «И если все это кончится неудачей (речь идет о всей человеческой истории. — А. П.) у нас останется по крайней мере великая радость самой попытки», — думает Крис. Рассуждать таким образом можно, только пребывая всю жизнь в глубоком, принципиально индивидуалистическом одиночестве и никогда не выходя из него. Крис (и, может быть, Олдингтон) не предполагает, насколько чуждо большим человеческим массам такое спортсменско–эстетское отношение к своей жизни и к истории. Люди живут не в шутку, чтобы допустить неудачу своих надежд и усилий; если даже неудачи бывают, то человечество, теряя великие жертвы, ищет и находит выход к удаче, оно обеспечивает свой успех такими серьезными гарантиями, о которых одинокий, юный Крис пока не имеет представления. Нельзя смешивать своей раздраженной мысли с рассудком трудящегося, честного человечества. С такою мыслью можно было и не отходить от морского обрыва.

2

«Сущий рай» — роман о потомках «погибшего поколения» империалистической войны. Многие представители этого «погибшего поколения», как мы увидим далее, погибли, к сожалению, не окончательно, и нашли применение остаткам своих сил в современности.

Преподаватель колледжа Святого Духа, мистер Чепстон, у которого учился некоторое время Крис, есть один из таких людей «погибшего поколения». Главная его задача как учителя заключается, в сущности, в том, чтобы погубить еще одно поколение, следующее за ним, — во всяком случае ничему его не научить из того, что действительно необходимо человеку. «Да в вашем возрасте люди моего поколения несли весь мир на штыках», — говорит Чепстон Крису. — «И посмотрите, куда они его принесли…» — парирует Крис. Он знает цену своему «учителю», и все же — других у него нет. Чепстон дает Крису последние наставления:

«Держитесь идеалов, которые мы старались вам привить, — берегитесь вульгарности — материализма — бесчестных поступков — и, превыше всего, женщин!»

Крис презирает этого старого педанта и идиота, но все–таки он не столь резко разнится от него, как он сам думает. К некоторым вещам Крис относится с такой же холодной, равнодушной враждебностью, что и «специалист по античной литературе» Чепстон, для которого жизнь сочетается из надежного, перестрахованного всеми силами государства, иезуитского эгоизма и классической учености.

Возвращаясь домой к разорившимся родителям, Крис видит из окна вагона «недавно превращенный в дом призрения величественный особняк»; на особняке, на плакате объявлялось, что «он кормит, одевает и пестует с колыбели до могилы слабоумных детей слабоумных родителей, и властно требовал пожертвований на это замечательное патриотическое начинание». — Видимо, по мнению Криса, «слабоумных» родителей следовало бы стерилизовать, чтобы не занимать под дом призрения «величественный особняк». На молодой впечатлительной душе Криса сказывается, к нашему сожалению и к его несчастью, классическое образование, полученное им через руки Чепстона в колледже. Странно, но изучение античной литературы и древностей привило Крису некоторое человеконенавистничество. Античная Греция здесь, понятно, ни при чем, зато вполне повинны здесь колледж Святого Духа, Чепстон и сам Крис; они повинны в том, что утратили глубокое понимание современности (или только ищут его, как Крис) и не имеют даже приблизительного представления о великом античном мире. Они создали себе понимание об античном мире как о прекрасных руинах, лежащих на дне истории, тогда как на самом деле античное искусство есть оружие человеческого развития, действующее и до сих пор. Еще Маркс выражал свое изумление этой силе античного искусства, возникшего в рабском обществе, но способного воодушевлять человека девятнадцатого и двадцатого веков. Вопрос, однако, может быть понят и решен. — Где и когда бы ни возникло искусство, и культура вообще, но если эта культура обращена своим лицом вперед, если она действительно прогрессивная сила, то такая культура связана с породившим ее обществом и эпохой лишь тем, что она указывает выход из своего общества и времени, — поэтому античное искусство и прогрессивно, и поэтому же его ценили и понимали, и будут еще понимать в течение долгих будущих веков все истинно прогрессивные люди. Греческая скульптура, в сущности, трактует не о своих современниках, — она изображает людей, которые могут быть порождены из современников, потому что даже в античном рабе есть возможность такого развития в истинного человека; — эта возможность, еще не реализованная, но ощущаемая каждым человеком, делает античное искусство вместе с тем глубоко реалистическим.

Для отдельного человека и для целого народа нет преимущества жить в том или другом веке, — теперь или две тысячи лет назад. Но есть преимущество и абсолютная ценность в том, куда человек или исторически решающая часть народа обратит фронт своих сил: если в правильно понятое будущее, то такой народ (и даже отдельный человек) останется современником, товарищем и собеседником всего человечества — на все время существования последнего на земле. Забудутся лишь те, кто пытался прервать или бросил во тьму лабиринта «нить Ариадны», кто хотел оставить нас амебой и шел в этом даже против амебы, потому что и амеба не желала остаться сама собой, эволюционируя в другие, высшие существа, — тем более не хочет и не будет оставаться человек самим собой, на уровне своего времени и происхождения; — он чувствует отчетливей, чем амеба, что путь его вперед яснее и счастливее, чем у амебы: животные не напрасно жили, чтоб подготовить человека, и мы должны им быть благодарными.

Прервать нить Ариадны–Истории или не прервать ее, — вот в чем вопрос для Запада в наши дни. Правда, надо в точности знать, кто имеет право (проще говоря, возможность) прервать эту нить и кто не имеет этого права. Эта нить не дана готовой — она ткется руками трудящегося человечества, и прервать или продолжать дальше нить своей судьбы имеет возможность только тот, кто делает, ткет своими руками эту нить, а не те, кто держится руками за руки ткущих…

Короче, грубее говоря, ни Чепстон, ни Крис не имеют даже права говорить об изменении человеческой истории, раз они не принимают реального, действенного участия в ее осуществлении. Ведь Чепстон сидит в своем благополучии, в своем немного ироническом спокойствии, как в бутылке, залитой сургучом, а Крис — молодой, чуткий и умный человек, на которого возложены людьми Запада большие надежды, — разве он не понимает, что его циническое остроумие есть лишь изящная форма выражения презрения к людям? Он это хорошо понимает. В глубине «сущего рая» он объясняет сам себя: «Ну, а кто я такой, чтоб изощряться в остроумии на их счет? В самом деле, кто? Вспомним, как это поется в песенке: «Их семя — мое семя; мое семя — их семя… Мы счастливы вместе, и счастье — одно…» Или, может быть, я дважды ублюдок, оборотень, найденыш, младенец, выращенный в бутылке, психологический урод, не восприимчивый к наследственности и воспитанию? Чепуха! Я двойник ничтожества; бичуя их, я бичую свою собственную плоть».

Верно. Крис бичует не их, вторых людей, но себя, первого среди них. Он действительно не что иное, как продолжение плоти «погибшего поколения», ублюдок ублюдков (это не мы, а он сам себя так рекомендует).

3

Роман продолжается. Крис приезжает в обанкротившуюся семью своих родителей (в финансовом отношении, в нравственном, человеческом смысле семья обанкротилась уже давно). Крис узнает, что его сестра, Жюльетта, выходит замуж за богатого пивовара–баронета, — молодая свинка лезет, так сказать, в постель опытного борова, отказав в руке бедному дантисту, хотя последний ее искренно, скромно любил, и она его тоже любила. Родители Криса, вконец проституированные средние буржуа, безрукие люди, бездельники даже с точки зрения буржуазии, оплошали и впали в нужду.

Мать Криса, лживое, жалкое, эгоистическое существо, в разоренном доме, среди бедствия, пьет коньяк. «Крис задумчиво смотрел, как его мать маленькими глотками отпивает коньяк, уверяя всех, что коньяк им теперь не по средствам и что, во всяком случае, она терпеть его не может». И далее: «Ей (матери) незачем напоминать им (детям), какая это жуткая, какая ужасающая трагедия (банкротство семьи). Без денег невозможно жить сколько–нибудь прилично: вы опускаетесь до уровня рабочих». Характеристика отца и матери ясна для читателя, а Крис ожидал нечто подобное и раньше, еще до приезда домой.

Дома гостит друг матери и сестры — «одна из тех кудрявых гравированных блондинок, которые могут быть кем угодно, от обнищавших герцогинь до состоятельных машинисток», Гвен Мильфесс. Гвен первая женщина, с которой близко сходится Крис в романе (в свободные промежутки времени — свободные от размышления над проектируемой «постройкой нового мира» — такие вещи необходимы; можно их заменить еще пьянством или кое–чем похуже, о чем мы скажем дальше). Перед тем как поцеловаться с Гвен, Крис произносит перед ней философскую, социологическую речь в нескольких монологах; например, Гвен спрашивает: «Неужто вы не верите в любовь?» — Он отвечает вопросом: «Что вы называете «любовью»?» — Она: «Вы отлично знаете, о чем я говорю!» (Она права и скромна по сравнению с ним.) Он: «В том–то и дело, что нет. Это одно из самых двусмысленных слов. Меня поучают любить господа бога, любить ближнего, как самого себя, любить родителей и родных…» — и так далее. Крис говорит все, кроме того, о чем ведет свою робкую, тактичную речь Гвен. Он продолжает эту линию поведения с женщинами на всем протяжении романа: он обхаживает женщин худшим, наиболее обманчивым и лицемерным способом, — посредством демонстрации своего ума. «Вы говорите неприличные вещи, — с мягким упреком сказала Гвен, — и мне хотелось бы, чтобы вы относились ко всему не так цинично». Но Крис уже вошел в свою игру и, ничего не понимая, продолжает: «- Я не считаю пол ни чем–то «возвышенным», ни чем–то «низменным». Пол есть пол; и это все». Вконец забитая, расстроенная этим умником Гвен возражает ему: «- Но ведь существует же платоническая любовь?» «- Платон был гомосексуалистом», — четко отвечает ей Крис. Вскоре Крис доводит Гвен до рыданий, а если бы она была похрабрее и более прямодушной, то Крис мог бы рисковать получить от нее пощечину. Но все обошлось к концу главы благополучно: они поцеловались сначала один раз, потом — множество; «он привлек к себе соблазнительное и совершенно несопротивляющееся женское тело» — и так далее. Видимо, в поцелуях и любви Крис обнаружил немалое уменье, а до того говорил, что любовь — одно из самых двусмысленных понятий. Но целовать сразу в уста — есть ли это двусмысленность и возможна ли тут ошибка?

Кто–то, очень давно, уже говорил таким же способом с женщинами и даже с мужчинами. Тот прямо сообщал все сведения про сперматозоидов, про кишки и про хлеб насущный, добываемый в поте лица из почвы крестьянами–пахарями в то самое время, когда среди действующих лиц, тогдашней интеллигенции и буржуазии, назревают любовь и поцелуи. Но тот персонаж (нигилист из русской классической литературы, изображенный Тургеневым) был честнее, прямодушнее своего английского подобия, описанного Олдингтоном, и, главное, тот знал довольно точно, что ему нужно делать в жизни, и он действовал в соответствии со своим мировоззрением. Тургенев отчетливо определял ценность таких своих героев: он их немного уважал, потому что допускал, что в них есть некий зародыш чего–то путного для будущего, и немного улыбался над ними, подчеркивая их практическую несостоятельность (причем эта ироничная улыбка автора временами была гораздо серьезнее, чем исполненная преднамеренной ненависти ирония Достоевского — в соответствующих его произведениях).

Крис же, в противоположность старорусским нигилистам, действует мало, почти не действует (или действует лишь в интимных областях жизни), он рассуждает: «- Мы строим скучную и шумную тюрьму и называем ее цивилизацией, тогда как уже теперь мы в силах сделать жизнь богаче и разумнее, как то и не снилось нашим предкам… Ужасна трагедия лишних и никчемных, этой огромной армии труда, которая гниет и ржавеет, в то время как армии убийства растут и растут, готовясь защищать бессмысленный мир и слепо разрушать надежду на мир лучший, на поколение более прекрасное, чем ныне…»

Олдингтон трактует Криса совершенно всерьез, лишь изредка допуская в отношении него добродушную шутку, как к младшему брату, отнюдь не делая усилий понять Криса не как своего любимого героя, а как объективную, реальную личность, существующую сейчас в Англии в возрасте двадцати с лишним лет.

Кто же это поколение, «более прекрасное, чем ныне», как не Крис и его ровесники? Ведь именно людям в возрасте от двадцати до тридцати лет принадлежит сейчас близкое будущее, от их коллективного решения зависит, быть или не быть войне, и если ей быть, то куда из войны следует выйти. Мы не собираемся здесь давать советы и подсказывать решения; наша задача ограничивается пределами одного романа Олдингтона. Но нам, говоря откровенно, стало страшно за судьбу молодого английского человека, если Крис представляет среди современной интеллигентской и мелкобуржуазной молодежи Англии типичное явление. Наше беспокойство за эту судьбу сильно уменьшается тем, что Крис — не рабочий человек, но мы бы хотели и среди малородственных нам и даже враждебных классов иметь своих союзников. Сейчас время большое, и каждый лишний понимающий человек — огромная ценность, если этот человек стоит на стороне пролетарского преобразования мира. А Крис только говорит, что все уже готово для времени, «более прекрасного, чем ныне», но что из того, если он не работает для превращения готового, возможного в существующее? Не есть ли это пустозвонство «мыслящих личностей» прошлого? По ходу романа это наше предположение подтверждается. Подумав о «более прекрасном», Крис идет к Анне (девушке, вроде его невесты). Сидя у Анны, он размышляет: «Почему не ухаживать при помощи словесных бомб в наш век, обезумевший от милитаризма?» Такое ухаживание вполне допустимо, но недопустимо заглушать в себе тоску от несвершенных дел легкой любовью, или, скажем, вином (к Крису это, впрочем, не относится), или циничным остроумием. У Криса же постоянно получается, что более прекрасный мир — это слова про себя, а дела заключаются в любви, в пустой кратковременной службе библиотекарем у богача Риплсмира и в суете, понимаемой как подготовка к великой научной деятельности. Деятельность же эта должна заключаться в создании новой всеобъемлющей историографии человечества, чтобы, опираясь на эту историографию, современные поколения могли найти концы той нити, утраченной в эпоху империализма, ухватившись за которую, они могли бы найти истинное направление исторической жизни и тем спастись от внутренней гибели в сомнениях своего духа и физической, окончательной, в близкой мировой войне. Погибать придется все равно, даже если, вопреки всем общеизвестным фактам, вторая мировая война не наступит. В этом случае придется погибать в агонии выродившегося западно–капиталистического общества, в долгих, смертельных болезнях тлеющих душ и сердец. Крис это знает и хочет найти выход в создании некоей истинной истории человечества, из которой автоматически последует ответ — что делать дальше и как нужно жить. Спросить о том, правильно и посильно ли его намерение, Крису не у кого; его окружает общество идиотов, авантюристов, снобов и доказанных подлецов. Женщины, с которыми он говорил о научной цели своей жизни, оказались тоже дурами на этот счет. (Женщины в скрытой, почти безмолвной форме, собственно, единодушно отвергли всемирно–исторические притязания Криса; дальше мы этого немного коснемся.)

Теперь мы ответим Крису и Олдингтону. Намерение Криса произвести такую научную работу — намерение честное, но необыкновенно наивное и даже невежественное. Во–первых, в этом гигантском предприятии должна участвовать всего одна голова Криса (лондонская библиотека творчески в труде Криса участвовать не может: ведь история полна иллюзий, и в книгах Крис найдет тоже лишь отображение этих иллюзий, а его задача заключается как раз в возрождении или открытии всего реального и в подавлении всего иллюзорного, приведшего почти весь мир к предсмертным мукам новой войны); затевать такое дело, имея всего одну голову, даже более лучшую, чем у Криса, есть намерение самонадеянное и авантюрное. Такие попытки уже были (например, Г. Уэллс, «Краткая история мира»), и эти попытки лишь увеличили фонд юмористической литературы. Стоит ли тратить жизнь на создание нового юмористического рассказа, хотя и написанного в слезах тоски по истине всемирной жизни? Переворачиватель мира — единоличник — не кандидат ли он в тираны? И затем, что за злостное желание — снабдить добром и благом всех, как будто все остальные люди, кроме Криса, совершенно не способны ни подумать, ни позаботиться о себе, точно они — сплошное собрание кретинов! Ведь кретины все равно извергнут из себя добро, вложенное в них руками Криса. Во–вторых. — В нашу эпоху такая работа, о которой мечтает Крис, ведется всемирным рабочим классом и, в особенности, его передовым отрядом — советским народом. И до того как пролетариат стал решающей силой всемирной истории, эта работа уже велась предшественниками рабочего класса. Под «работой» мы понимаем не только учение, изложенное в книгах, но все современное прогрессивное творчество народов земли, освобождающее людей, говоря словами Криса, от ужаса, рока, нищеты, бесплодия и страха. Это творчество — разными средствами — ведется в СССР, в республиканской Испании, в Китае; в более скрытой форме творчество истинной истории производится и там, где живет Крис, но Крис этого не замечает: он живет в своей среде, в границах своего класса, как в железной скорлупе, а настоящий, более реальный мир начинается как раз за пределами той сферы, в которую, волею случая и обстоятельств, погружен Крис. Это творчество, о котором мы говорим, действует универсально: оно одушевляет сердца, которые дотоле были измождены и ограблены бедствиями, оно стреляет из пушек во всемирную рептилию фашизма, оно строит дома, плуги и дороги, оно бережет ребенка, лежащего в колыбели в тени детского сада, и напевает над ним поэтическую песню младенчества… Нить Ариадны, выводящая нас из лабиринта прошлого, из склепа современного Запада, ткется миллиардом рук, и только таким образом она может быть прочно соткана и правильно направлена в будущее, а не привести нас в новый, еще более страшный лабиринт, где нас ожидает судьба скелетов. И разве возможно общую работу прогрессивного человечества, — выбивающегося вперед, все дальше от «амебы», душащего змею фашизма и глистов в этой змее, — заменить деятельностью одного человека, разве возможно быть «автором» такой работы? Невозможно: обязательно получится заблуждение, но не прожектор, освещающий путь в будущее. Зато вполне возможно стать «соавтором», участником этой работы: прибавить свое сердце и руки к тому миллиарду сердец, которые уже заняты творчеством новой истории.

В–третьих. — Создание универсального научного исследования о всемирном прошлом, с тем чтобы найти выход из современного отчаянного исторического положения, — есть уже осуществленное намерение. Это — все тот же осмысленный труд и влечение сдавленной угнетением человеческой души, — это мысль, нужда, инстинкты и чувства нескольких миллиардов людей, живущих и живших на протяжении примерно двух последних веков, но их общая мысль теперь приведена в состояние науки и изложена в нескольких книгах. Мы имеем в виду книги Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Эти произведения — не только сочинения для чтения: они, как известно, есть руководство к действию, они проект нового мира, и этот новый мир уже осуществлен под именем СССР. Истина пролетарского учения, марксизма–ленинизма, не может быть оспорена или опровергнута, потому что это учение стало явлением действительности — новым миром, населенным почти двумястами миллионами людей, живущими принципиально иначе, чем где бы то ни было в другом месте Земли.

Четверо людей, которых мы назвали, которых не может не уважать Олдингтон, достигли успеха, потому что они сумели выбрать из запутанного клубка истории ту нить, которая единственно ведет в будущее, которая продолжает истинное дело всего исторического человечества. Этой нити следовали до них и другие, наиболее честные и разумные люди, но именно Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин с наибольшей ясностью поняли значение последовательности, преемственности исторической работы, они учились у всех и друг у друга, не помышляя стать авторами всемирной истории и более других завоевавшие право называться ими. Суть нашего положения заключается в нескольких словах Сталина: «Мы победили потому, что остались верны ленинизму», то есть, применяя фразу Сталина к нашей теме, — мы победили потому, что остались верными продолжателями дела исторического, прогрессивного человечества, — дела, выраженного в нашу эпоху учением Ленина.

4

Выше мы стремились доказать, что основная цель жизни Криса Хейл ина — ложная. Он и сам это чувствует, хотя до времени, до конца романа, оберегает себя от окончательного саморазоблачения. По частному случаю (любовная неудача с Анной), Крис вдруг говорит: «Поистине, единственный выход для меня — стать новым Аттилой». Он ни в чем еще не уверен, и от молодой неопытности бестолков, многоречив и просто не осведомлен в общеизвестных вещах. Он не знает, что по одному Лондону ходят, по крайней мере, несколько десятков кандидатов в Аттилы, а в Западной Европе они уже действуют.

Крис совершенно не понимает женщин, а они его — отлично понимают. Он говорит про женщин: «У них у всех помешательство: дай мне детей или я умру. И мы умираем, давая».

Женщинам той среды, в которой живет Крис, больше ничего и не остается. Пусть не совсем сознательно, инстинктивно, но они правы, что хотят рожать, желают поскорее изжить, выбраковать своих партнеров–мужчин: в детях все же есть загадка и надежда, а что есть в молодых и пожилых мужчинах того общественного слоя современной Англии, который изображает Олдингтон? Перечислим этих мужчин: педераст и ученый кретин Чепстон; муж Жюли, Джеральд, миллионер, болеющий сифилисом, из снобизма летающий на аэроплане в Африку охотиться на тамошних зверей; отец Криса — «погибшее поколение»; второй миллионер, эстетствующий невежда, кулак и ханжа, лондонский потомок Собакевича — лорд Риплсмир; некий сутенер, вымогающий деньги у Гвен; сам Крис и еще несколько фигур, остающихся в тени романа. Из этих оставшихся в тени наиболее благоприятный человек — юрист Ротберг, остальные типы мужчин еле намечены.

Трудно здесь женщине не только всерьез полюбить кого–либо, даже Криса, но даже зачать ребенка почти не от кого. Дело тут не в морали и в духе, тут и простой физики не хватает. Относительно лучше других — Крис. Но что он делает? Он живет по очереди с целой серией женщин. Это не беда, — беда, что он вообще не знает человека, а женщин в особенности, и жить с ними не умеет; он их лишь бесплодно мучает.

Было это в намерении Олдингтона или нет, но женщин он изобразил в романе как людей, гораздо более благородных и возвышенных, чем мужчины. Наиболее прекрасная из них, это — Гвен. Она предлагает Крису свои деньги, чтобы он закончил колледж. Крис в ответ болтает, благородничает, мутит воду в луже с жестом моряка, — занимается своим обычным спортом уязвления себя и других, в котором очень часто ничего нет, кроме интеллектуального кокетства. Гвен его просто любит; она хочет приобрести в нем обыкновенного мужа для себя; измученная его поведением, Гвен говорит ему: «Вы ничего не соглашаетесь брать от жизни, а если соглашаетесь, то только на поставленных вами условиях, и вы хотите все диктовать сами. И вы презираете всех, у кого мозги не так хороши, как у вас». — «Нет, нет! — протестовал Крис». — «Да, да! Вы нас всех считаете глупцами. Может быть, вы и правы, но ведь мы — те люди, с которыми вам придется жить». Разве Гвен здесь не превосходна и разве не ничтожно жалок претенциозный Крис? Гвен, сделав лишь небольшое, деликатное усилие со своей стороны, сразу поставила Криса в ряд обычных смертных, но надутых самомнением более обычного.

Крис оставляет Гвен душевно беспомощной, отказав ей не только в своей любви, но даже в продолжении дружбы (до этого, впрочем, Крис уже успел широко воспользоваться и любовью Гвен, и ее хлебом и вином, и гостеприимством), — и все это сделано ради подготовки себя к пресловутому «научному подвигу» на благо обремененного страданием человечества. Когда только мир избавится от этой массы кандидатов на звание фюреров, которые, в конечном счете, сознательно или нет, желают лишь подчинить себе вначале хотя бы малую часть человечества, с целью духовного и материального угнетения своих современников?

Оставшись совершенно одинокой, но нуждаясь хоть в каком–нибудь близком человеке, Гвен попадает в руки шантажиста и затем с трудом, при помощи Криса и его товарища, освобождается от авантюриста, и — снова остается одинокой, до следующего несчастного случая. В отношении Гвен поведение Криса носит провоцирующий характер невмешательства, отдающего женщину, с душою Гвен, в гибельные обстоятельства.

Отказавшись от Гвен, Крис встречает Марту, девушку, отличающуюся от Криса тем, что она носит юбку и не собирается до основания перестраивать мир, но те немногие терпимые качества, которые есть в Крисе, в Марте повторены. Они в общем соответствуют друг другу; кроме того, Крис к этому времени потерял службу, сестру его, Жюли, муж заразил сифилисом, и Крис покрепче прилепился к Марте, заботясь о своем самосохранении и в первый раз слегка почувствовав, что такое действительная нужда и одиночество.

Перед тем как в первый раз интимно сблизиться с Мартой, происходит необыкновенно комическая сцена (жаль, что этого комизма не понимает сам Олдингтон, трактующий сцену совершенно всерьез, все время держа сторону Криса, тогда как его поведение сплошь идиотическое). — Марта сидит перед Крисом в одном купальном халате, вышедши из ванны. А Крис произносит перед ней философский и морально–социологический трактат. — «Прежде всего признаем, — говорит Крис, — что влечение, соединяющее нас, — половое влечение». И далее: «Я буду вести себя как разумное человеческое существо, а не как ослепленный инстинктом сентименталист». — «Вы заставляете меня робеть», — говорит Марта. — Крис: «Тот факт, что вы женщина, не внушает мне никакого отвращения, но, с другой стороны…» — и тому подобное. — «О, Крис, Крис, — сказала Марта со смехом. — А дальше что вы скажете?» Еще далее: «- Нет! Я еще не собираюсь целовать вас! — вскричал он». И наконец: «Так удивительно сбросить с себя одиночество».

В этой сцене автору было бы естественней умалить Криса, разоблачить его мнимые достоинства, но он этого не сделал, — тем хуже, конечно, потому что читатель это сделает вместо автора, хотя и более кустарно, может быть. Женщина, понятно, побеждает: «Ибо Марта раскрыла перед ним объятия». Но как трудно, видимо, приходится английской женщине крисовского круга! Ей надо постоянно преодолевать в мужчинах пошлость, лживую патетику, цинизм, смехотворные потуги на великие дела, бесплодие и прочее, и притом делать это с огромным тактом и терпением, чтобы мужская «слабосильная команда» не обиделась и не утратила (или не приберегла из скупости) последних остатков своего физического достоинства.

Если не разум, то инстинкт ведет олдингтоновских женщин верно: «погибшее поколение» и его потомков можно победить, только сменив его новым поколением. Беда, конечно, что следующее поколение должно народиться от «погибших», но других мужей у олдингтоновских женщин нету. И двойная беда, что личная жизнь такой женщины будет заключена лишь в надежде на свое потомство, но что ей делать? Эта судьба современной западной женщины определенного общественного круга могла бы стать темой отдельного большого романа, в котором гораздо полнее и откровеннее можно было бы открыть тайну современного старо–капиталистического общества, чем этого достиг Олдингтон в «Сущем рае».

Во время счастливого общения с Мартой, Криса навещает сестра Жюльетта. Муж ее заразил сифилисом. Крис пишет страшное письмо отцу; он обвиняет его в «грехах» и свойствах, которые совершенно естественны в буржуазном человеке, в том числе и в самом Крисе. Отец прочел письмо сына, и нечто действительно человеческое, видимо, воскресло в нем: он умер. Вся вина отца заключалась в том, что он хотел выдать дочь замуж за богатого человека, и выдал ее за него. Отец умер, а непосредственной причиной его смерти было письмо сына.

В этих событиях есть доказательство, что у «погибшего поколения» не все погибло, а у еще не погибшего (Крис) мало что приобретено.

Отец сумел умереть, почувствовав свою вину за судьбу дочери, а сын его не умеет жить иначе, как только размножая вокруг себя бедствия.

Обладающий некоторой, небольшой, критической способностью, направленной на капиталистическое общество, Крис не обладает способностью устроить положительно жизнь хотя бы одного человека. Крис может возразить — в его обществе это сделать принципиально невозможно. Но мы говорим сейчас не о всемирном переустройстве, а, например, о продолжении дружбы с Гвен, чтобы ее не постигла судьба Жюльетты в каком–либо варианте.

5

Ни разу в романе не появляется человек другой среды, другого класса, чем тот, к которому принадлежит сам Крис, если не считать бегло и небрежно написанного образа одного коммуниста–студента. И Крису в голову не приходит выбраться из тюрьмы своего класса, по образу которого он построил себе представление о всем сущем мире. Такая ограниченность для современного английского молодого интеллигента, по нашему мнению, не обязательна.

И тюрьма собственного, тесного, уединенного и паразитического класса грозит Крису погребением. Крис уже ощущает его, родной класс, как свою могилу, но он думает, что все другие общественные классы столь же однообразные могилы, и нет радости из одной ямы перелезать в другую. Это, конечно, лишь идиотизм в активной форме, умноженный на бешеный эгоцентризм. Спорить здесь не о чем.

В чем же, однако, интерес Криса как человеческого типа? У него есть достаточно искреннее желание улучшить человеческое общество и сознание абсолютной необходимости в этой работе. Но эта правильная, страстная идея живет в плохой человеческой натуре, созданной калечащим воспитанием, а сама его натура существует в отвратительной общественной среде (не считая большинства женщин, которые все же скрашивают даже и эту среду). Благородная идея этими обстоятельствами искажается, ищет своей реализации в ложном направлении, уродует своего носителя и существует в постоянном конфликте с характером и натурой Криса, — конфликте, который превратил жизнь человека в агонию. Что же победит — натура или идея, чем же это кончится?

После смерти отца Крис уезжает с Чепстоном в путешествие по Европе. Чепстон, говоривший в начале романа «годы летят без толку», теперь нашел для себя «толк»: «Дисциплина, — говорит он, — вот что нужно миру, дисциплина!» Короче говоря, этот старик обратился в форменного фашиста, что с ним и должно было случиться. Крис спорит с Чепстоном. Спор, конечно, бесплоден. Чепстон требует к себе уважения со стороны всех «щенков» за то, что он вшивел на Сомме, а Крис возражает ему вопросом: «Удивляюсь, почему вы не дезертировали?.. Вы пацифист, вы должны всячески превозносить дезертира… Собственно, следовало бы воздвигать памятники Неизвестным Дезертирам». Перессорившись окончательно, Чепстон и Крис разлучаются среди пути, — один убежденный фашист, созревший из циничного оппортунизма, другой — бедный юноша с неустроенной душой. Крис остается вовсе один в португальской деревушке; он раздумывает над своей и всеобщей участью и по–прежнему понимает трагедию современности, не находя ей искупления. — «Беспомощная Европа была в руках кровожадных фанатиков, которые губили пламенные надежды и медленные достижения многих столетий. От проповеди насилия как средства чего–то добиться они перешли к применению насилия во имя него самого и хвастаются теперь этим возвратом к средневековью как вершиной цивилизации. Прикрываясь исторической необходимостью, они цинично унизили власть, заставив ее служить честолюбию шайки разбойников… Крис порывистым жестом закрыл лицо руками и зарыдал в припадке отчаяния».

Все мысль и мысль, где же хоть один поступок, исполняющий ее? Ведь Крис много раз говорил о своей жажде к действию, но сколько он упустил случаев к деятельности! Неужели действие — это слезы и попытка самоубийства? Мы понимаем состояние Криса и уважаем его горе, однако горевал и жаждал действия и Чепстон («годы летят без толка»), но выход из печали к действию не всегда может открыть истинный путь.

Роман кончается возвращением Криса назад к жизни, «к маленькому городу», чтобы попытаться «начать вновь» переделать сущий ад действительности в терпимый мир. Жизнь Криса до этого момента прошла зря, он в этом сознался. Но есть ли гарантия, что новая попытка Криса будет успешной? Такой гарантии нет. От морского обрыва он ушел потрясенным, но что в нем изменилось? Какое действительно принципиально новое открытие он сделал, перевооружившее его сознание, которое изменит завтра его жизненный путь? Он не сделал такого открытия, он обогатился лишь впечатлением от собственного ложно–предсмертного переживания, но это — заживет и забудется.

Куда же теперь пойдет Крис? — По своей прежней дороге, по пути агонии? Та вещь, о которой плакал Крис, — освобождение человечества от фашизма, строительство нового мира, — не изобретается в одной, даже прекрасной душе, как бы она ни болела и ни напрягалась. Свобода и коммунизм (понятия совершенно неотделимые одно от другого) открыты массам тружеников на протяжении десятилетий борьбы, труда, войн, бедствий и революций. Эти же труженики и могут помочь Крису, если возьмут его руку и вложат ее в свою руку, поскольку он сам, видимо, сделать этого не в состоянии. Либо Криса ожидает школа потруднее — новая мировая военная катастрофа. Без внешнего воздействия Крис спасен быть вообще не может.

Если же Крис по–прежнему будет мучительно эксплуатировать свое светлое намерение об изменении судьбы человечества, — эксплуатировать свою бедную голову, с целью изобрести наконец способ и рецепт спасения мира, то он, несомненно, изобретет этот способ. Этих «способов» достаточно много, и они поддаются искусственному производству силами одного человека. Возможно, что новый, крисовский, способ будет называться не расовой теорией, не нео–христианством, не «Дорогой Императора», а иначе, например, — «Путем Героических Сердец», «Битвой Умов» и т. п., — но это обязательно будет разновидностью фашизма, ибо самодельно изобрести в самом себе что–нибудь на тему «спасения» человечества можно только одно — фашизм. Для участия в прогрессе человечества нужно стать учеником той части человечества, которая обеспечивает его историческое развитие и тем самым спасает от вырождения и гибели.

Крис может вначале и не заметить, как он станет одним из «аттил», тем более, что он, наконец–то, получит возможность предаться пылкой суетливой деятельности по «реконструкции» мира, и освобождающаяся, затомившая его энергия доставит ему чувство удовольствия…

Мы вовсе не хотим, чтобы Крис стал на этот фашистский путь; мы будем глубоко огорчены, если Крис погибнет в фашизме. Мы для того и написали эту статью и перебрали все возможные варианты облегчения участи Криса, чтобы хоть один некий «Крис» мог этим воспользоваться.

А к Ричарду Олдингтону мы обратимся с просьбой — не чувствовать себя удовлетворенным от осуществленной попытки написать роман «Сущий рай». Искусство — дело не менее серьезное, чем жизнь, но кто живет в виде попытки? Если жизнь не удастся, ее невозможно исправить, прожив заново вторично. Книги тоже следует писать — каждую как единственную, не оставляя надежды в читателе, что новую, будущую книгу автор напишет лучше.

<Март — начало апреля 1938 г.>

Из Америки к себе домой, в Чехию, в деревню Кривую возвращается крестьянин Юрай Гордубал, пробывший в «отходе» за океаном восемь лет. Все восемь лет Гордубал провел на шахтах, на подземной работе, — там тяжело, но зато можно больше подзаработать долларов. Смысл заработка для Гордубала пока что не в том, чтобы проживать свою временную американскую жизнь с удовольствиями, а в том, чтобы наладить и обогатить свой крестьянский двор в деревне Кривой за счет накопленных в Америке долларов. Единственное удовольствие американской жизни Гордубала состояло в частых переводах денег в Кривую, где у крестьянина–шахтера остались в ожидании жена Полана и дочь Хафия.

И вот Гордубал уже едет в поезде по земле родины. Всю дорогу от Америки — и через океан, и в Европе — он едет «четвертым» классом, а если бы был пятый класс, он поехал бы и в нем: для большей экономии. Спутники в поезде спрашивают Гордубала: «А писала вам когда–нибудь жена?» — «Нет, не писала. Неграмотная она». — «Ну, а вы ей?» — «Нет», — говорит Гордубал (он тоже неграмотный). «Но вы хоть телеграфировали ей, что едете?» — «Ну, вот еще, вот еще, жалко же на это денег». — «Наверное, она думает, что вы померли, пан Гордубал?» — «Помер? Такой детина, как я, и помер?.. Полана умная. Полана знает, что я вернусь… Было ей двадцать три года, когда я уехал, и крепкая она, сэр, крепкая, как ремень, — вы не знаете Поланы. С этими деньгами, с этими долларами, что я ей посылал, да чтобы ей плохо жилось! Но, сенк ю».

Юрай идет с чемоданом–сундучком (отходник, пролетарий и крестьянин, — интернациональная фигура, даже по внешнему виду, как матросы торгового мореплавания). Юрай уже вблизи своей деревни. «А здесь ли еще тот крест, что стоял на повороте дороги? Слава богу, вот он навис над прежней дорогой, мягкой и теплой от пыли, с запахом скота, соломы и жита».

Гордубал входит в ворота своего двора. «Разве это гордубалова деревянная изба, деревянный хлев и бревенчатый амбар? Это же целая усадьба, каменный дом с черепицей, на дворе колодезь с железным насосом, плуг и бороны. Усадьба, да и только». «На крыльцо выходит Полана и, задохнувшись, замирает, как изваяние. Она прижимает руки к груди и глядит на мужа расширенными глазами». Мать зовет дочку Хафию, но девочка уже не узнает отца: она отвыкла от него, забыла за восемь лет.

Вместо радости свидания с семьей Гордубал чувствует стеснение, и Полана ведет с ним себя осторожно, словно застенчиво, — ну, это понятное дело, ничего, обойдется, потом они опять привыкнут друг к другу «Гордубал вдруг чует старый–старый, с детства знакомый запах. Он принюхивается долго, с наслаждением. — Дрова! Смолистое благоухание дров, запах сосновых полен на солнце. Поленница тянет к себе Юрая… Гордубал, — добро пожаловать! — снимает пиджак и вставляет полено в козлы. Потный и счастливый, он долго пилит дрова на зиму».

Так вернулся Гордубал на родину, в свой заново нажитый двор.

Вдруг во двор «врывается запряжка». Ею, стоя, по–мадьярски, правит парень. «От ворот идет Полана, бледная и решительная. — Это Степан, Юрай. Степан Манья. …В батраках у меня, — добавляет Полана твердо и отчетливо».

Ночью «тихо–тихо лезет Юрай на чердак. Экая тьма! Полана, где же ты, слышу, как стучит твое сердце. — Полана, Полана! — шепчет Гордубал и шарит в потемках. — Уходи, уходи! — жалобно, почти как стон, раздается в темноте. — Я не хочу тебя, прошу тебя, Юрай, прошу тебя, прошу… — Я ничего, Полана, — пугается Гордубал».

За время отсутствия Юрая экономическая структура его хозяйства переменилась — из хлебородного, пахотного оно стало коннозаводческим, производящим лошадей на продажу, — под влиянием батрака Степана Маньи.

Гордубал не одобряет такого переустройства своего двора, превращенного из производящего вечный человеческий хлеб — в конюшню для воспитания любительских лошадей, и связанного с этим изменения всего своего крестьянского мировоззрения. Юрай сомневается в принципах реформы, совершенной без него: «Что? Не доходны корова и поле? Мало ли что; может, и не доходны, зато свое молоко и хлеб. Так–то!» — «…запрячь коров в телегу — и в поле, урожай свозить. Шагаешь, шагаешь, рука на ярме. Пошел! Торопиться некуда, в ногу с коровами».

Что давно негодно и просто убыточно для советского крестьянина — мелкое единоличное хозяйство, — то для западного землевладельца все еще служит источником жизни и чувства своей хотя бы очень относительной свободы.

Во всех городах Европы и Америки — кризис, безработица; люди и труд не нужны; в американском поселке при шахтах Юрай тратил два доллара в день на харчи и пять долларов в неделю на ночлег. А если уволят с работы?.. А тут, в Кривой, свой хлеб и свое молоко, что бы там ни шло в «постороннем» мире. Лошади — другое дело: чтобы их выгодно продать, надо стать в зависимость от рынка, то есть опять–таки от всего мира с его кризисом, с его пренебрежением к человеку и его труду. А здесь — ешь свой хлеб, живи с женой на своем дворе, — есть хоть куда спрятаться от равнодушного человечества, которому еле хватает сил на междоусобную борьбу за пищу и минимум жизни и почти не хватает сил на внимание друг к другу. В избе же, за огорожею, можно просто лечь на печь, а днем жить «в ногу с коровами». Может, это и плохо, но в Америке, где жил Юрай, еще хуже — там просто «всех увольняют с работы» и спрятаться некуда: своих дворов с землей и коровами у шахтеров нет.

Кто из этого подумает, что Гордубал просто убежденный единоличник, тот ошибется. Во–первых, дело происходит в современной Западной Европе, где стремление крестьянина укрыться от смертельных бед кризиса у своего очага если и не может быть оправдано (с точки зрения его же собственных интересов) и не спасительно в конце концов для него же самого, то оно, это стремление, во всяком случае может быть понято. Во–вторых, Гордубал восемь лет был рабочим; по природе и по жизненному опыту он — общественный человек. Он говорит замечательные по истинно–общественному чувству слова: «Совестно что–нибудь делать только себе на радость, точно ты сам для себя игрушка. А для другого — плюнешь на руки и пошло».

Жена чуждается Юрая; он медленно догадывается — почему (Полана живет с батраком Степаном и любит его); тогда он разговаривает с коровами. Он сам любит Полану и не может забыть потрясающих подробностей их прежней совместной жизни. «Помнишь, Полана, как ты кормила Хафию? Только поведешь, бывало, плечом — и грудь опять прячется под рубашку. Одиннадцать лет прошло». «Гордубал глядит на звезды. Господи, сколько их! Наверно, прибавилось за эти годы!.. Все равно, все равно, все отваливается, как шелуха, одно за другим. Была Америка, был возврат домой… А теперь — ничего. Все равно. Слава богу, отлегло от сердца».

От сердца отлегло, потому что оно стало другим, чем прежде, — из мужского оно превратилось в человеческое. Какая работа «низких» страстей и сил потребовалась для этого! Была страстная сексуальная любовь Гордубала к Полане, была сдавленная ревность Гордубала, не только знавшего о любви Поланы и Степана, но и наблюдавшего их любовную связь воочию, — и все это не прошло, не уничтожилось бесследно, и не погубило Гордубала, — наоборот, эта обычная жизнь, обычные, нередкие драматические обстоятельства человеческого существования превратились в нем в высшую особенность человека; гниющая почва обратилась в цветущее растение, хотя самому этому «растению», Гордубалу, и неизвестно, что он украшает мир и обеззараживает его от эгоизма.

Гордубал составляет завещание на случай своей смерти, в котором отказывает Полане все имущество и деньги — «за любовь ее и верность супружескую». Он поручает пастуху Мише распространять по деревне слух о супружеской верности Поланы; он обручает свою дочь Хафию с любовником жены, чтобы узаконить его состояние в крестьянском дворе и оградить Полану от сплетен, и он, Гордубал, не может ничего забыть из прошлого — «поведет плечом — и грудь опять в рубашке». Но разница Гордубала с другими любовниками, описанными прочими писателями, в том, что это несколько сексуальное представление («поведет плечом…») у него превращается не в зверство, а в человечность. Но и человеческое, оказывается, не может существовать без некоторого минимума «животной» материи: оно, человеческое, не только питается из «животного» источника, оно и сохраняется последним в физическом мире. Слишком интенсивное превращение животного начала в духовное — любовной страсти в чистое сердце — бывает опасным и даже гибельным.

Гордубал тает в своем зажиточном, заработанном в Америке, хозяйстве. Он заболевает и вскоре уже последний раз видит свою «душеньку» на свете, Полану: за несколько минут до естественной смерти Гордубала закалывает шилом в сердце Степан Манья. Степан, конечно, не знал, что Юрай умрет и сам по себе.

На образе Поланы мы подробно не останавливаемся потому, что у Поланы есть русская предшественница — «Леди Макбет Мценского уезда» Н. С. Лескова. Полана тот же человек «неподвижной» страсти, что и «леди Макбет», — то есть ее сексуальная любовь всегда равна самой себе — она не превращается ни во что специфически–человеческое, она, так сказать, монументальна, а не прогрессивна, — совсем не то, что любовь ее мужа, Юрая. Напрасно думать, что самой Полане благодаря этой своей особенности легче живется; но у нее нет внутренних сил и внешних причин, достаточно сокрушительных, чтобы измениться. Полана столь поглощена своей единственной страстью, что это, в сущности, образ сомнамбулы. Таких сомнамбул, и женщин и мужчин, мы знаем достаточно много в мировой литературе (например, мужской образ — в лице героя романа Флобера «Мадам Бовари»).

Все другие образы людей в повести Чапека — в разной степени оригинальные, но все живые и воодушевленные. Нет ни одного, даже самого второстепенного, «мимолетного» персонажа, который бы не мог стать главным героем другого произведения, если заняться судьбой этого персонажа. Искусство не терпит пустоты, — это положение блестяще доказал Чапек в своей повести; его произведение заполнено жизнью и людьми, как поле травой.

Чапек превосходно владеет диалогом, служащим сразу средством для разносторонних целей — и для создания образа данного человека, и для развития всей ситуации повести, и для некоторой критики буржуазного общественного строя. Жандармы Бигл и Гельнай ведут следствие по делу об убийстве Гордубала. «Все у вас выходит так просто», — говорит Биглу старый Гельнай, и продолжает: «…Но все–таки, по–моему, Карлуша, было бы еще проще, если бы Гордубал скончался по воле божией. Воспаление легких — и аминь. Вдова бы вышла за Степана, и у них родился бы ребеночек… Но вам не улыбается такой простой случай, Карлуша. — Нет. Мне хочется раскрыть правду. Это, Гельнай, — благородная миссия. — Гельнай задумчиво моргает. — А вы уверены, Карлуша, что вы ее нашли, эту настоящую правду? — Эх, если бы еще найти шило!» — произносит Бигл, предполагая, что методом одного жандармского следствия можно открыть правду жизни, развития и гибели человеческих характеров.

Для того чтобы правда жизни не губила человеческое сердце, — для этого нужно очень много. В первую очередь — совсем другие общественные отношения, чем те, в которых жил и томился крестьянин–шахтер Гордубал.

В том же мире, где прожил жизнь Гордубал, замертво потерять свое сердце тем легче, чем лучше и благороднее человек.

<Начало апреля 1938 г.>

Репортер Джин, гражданин Соединенных Штатов, остался без работы. Он и не мог ее долго иметь в условиях плутократического общества, потому что никогда не мог понять прямой связи между наличием денег и имущества и человеческим сознанием. Он часто видел, что дело обстоит наоборот — именно, что бедняк бывает возвышенным человеком, а богатый — ничтожеством. Джин не умел быть подхалимом, то есть превращать в газете жестокую действительность кризисного капитализма в некую аллегорию почти блаженного существования, ради устойчивости положения империалистических «хозяев жизни».

«Мое поколение, — пишет автор от лица молодого Джина, — не было «погибшим поколением» (то есть поколением юных интеллигентов, прошедших через мировую войну. — А. П.). Мои ровесники так и не нашли самих себя… Мои друзья принадлежали к погибшему поколению, и я не совсем понимал их… Сколько помню, я всегда был способен смеяться над вещами, вроде «спасения мира для демократии»… И так как они дорогой ценой спасли мир для многого, как, например, Хемингуэй и аморальность, мне не было нужды впадать в те же крайности…»

Действительно, вовсе нет нужды впадать в крайность убийства себя и других на войне, чтобы в ее результате появились, к примеру, такие реальные «ценности», как погибшее поколение, поколение, совсем не нашедшее себя, и аморальность. Эти ценности можно приобрести более дешевым способом, чем на войне, — просто в кабаках, в разгуле, в философии цинизма и принципиальной опустошенности и в прочих вещах, требующих, однако, свободных средств к жизни и свободного времени. Беднякам же из интеллигентов для приобретения этих вещей пришлось пережить войну, чтобы освободить себя от иллюзий веры в положительный идеал жизни, а иногда и от сознания своего и чужого человеческого достоинства.

Джин был случайно более счастливым: во–первых, он был моложе пресловутого «погибшего поколения»; во–вторых, в нем, с юности безработном, ничего еще не образовалось столь ценного из опыта жизни и труда, что могло бы погибнуть и о чем можно было бы жалеть и плакаться весь остаток дней, как это делают «погибшие»; и, в–третьих, Джин хотел приобрести личным участием в современной действительности, как бы она ни была жестока, все, чего он не имел и чего еще не знал; это последнее — наиболее благородное намерение.

У Джина есть красивая невеста Эйлин, зарабатывающая себе на пудру и чулки тем, что она позирует для различных рекламных объявлений. Она пытается буквально зарабатывать себе на жизнь зубами, показывая их ради какой–нибудь зубной пасты. Эйлин искренно любит Джина и готова на всякую жертву, лишь бы жить с Джином совместной семейной жизнью. Но брак этих двух юных людей не состоялся и, наверное, не состоится никогда…

Джин не мог жить нахлебником ни у Эйлин, ни, тем более, у ее замужней сестры, хотя муж сестры был его товарищем по профессии, тоже журналистом, личным другом и добрым, порядочным парнем. Поэтому Джин взял свой узелок и ушел в пучину Нью–Йорка.

Началась одиссея безработного человека, написанная честным, свободным и остроумным пером. Джин обошел все общественные помещения, где можно было бы отдохнуть, но его отовсюду выгнали — спать нигде не разрешалось. И в первую ночь он не выдержал: снял комнату на сутки за последние деньги.

Но дальше Джин начал привыкать к своей судьбе, хотя тоже не сразу. Попав в ночлежку, он в три часа ночи собирается из нее выходить: ему не понравился спертый воздух, и он раздавил подбородком на подушке клопа.

«- Черт бы взял эту ночлежку, — сказал я громко…» «- Что с вами такое?» — спросил в прихожей один из дежурных служащих. «- Обстановка у вас мне не нравится». «- Ему нужно помещение окнами на юг. — Там в спальне рвет одного. Подите посмотрите, что с ним случилось. — Не все ему жрать, пускай и вырвет для перемены, — сказал первый. — Взяточники, паразиты, сукины дети! — сказал я».

После ряда приключений, единственным положительным результатом которых было, что Джин еще не умер с голоду, герой книги попадает в «Рваный Город», иначе Гувервиль (то есть город имени Гувера, названный так в насмешку над этим президентом, ничем не помогшим ни безработным, ни работающим).

Рваный Город в данном случае представлял собой несколько лачуг на пустыре по берегу Ист–Ривер. В этом «городе» и устроился Джин на жительство с одним товарищем. Здесь Джин впервые знакомится с коммунистом, организатором безработных, Чоком Эндором. Джин спросил у Чока, «какие у него планы на будущее, и он ответил: — Укреплять партию. Я сказал: — Твои личные планы. — Он ответил: — Вот именно». Далее Джин сказал: «- Я ни разу не видел, чтобы ты отдыхал хоть двадцать минут подряд. Как это ты можешь выносить такое сверхъестественное напряжение? — Для меня оно не сверхъестественное, — сказал Чок». Этот эпизод превосходен, и весь образ Чока, намеченный здесь и развитый автором в последующем изложении, дает читателю пластическое, благородное представление об американском рядовом коммунисте. Как хорошо, что над образом Чока Эндора работал настоящий, глубокий художник Эдуард Ньюхаус! «Дружить с ним (с Чоком), — говорит Джин, — значило работать вместе и думать о задачах рабочего движения. Некоторые видят здесь доказательство душевной черствости коммунистов. Это неверно. Такая близость, по–моему, гораздо теплей и крепче, чем дружба в студенческих общежитиях, на футбольном поле или в кабачке за бутылкой виски. Она создает глубокое взаимное понимание».

Чок Эндор вовлекает почти всех безработных жителей Рваного Города в рабочее движение, и для многих оно, в том числе и для Джина, делается единственным и самым серьезным смыслом жизни. Чок был не только здравым организатором безработных людей, — он был их помощником и утешителем, именно потому он и был хорошим организатором. «Чок пошел помогать Хопкинсу, который поправлял хибарку Смитти» — и подобных эпизодов много в этой книге. Чок помогал безработным прямой, личной работой, чтобы немедленно облегчить им их тяжелую судьбу. Для него не было «малых» или недостойных его дел.

Посетив как–то свою невесту Эйлин, Джин вдруг задумался около своей возлюбленной. Эйлин это не понравилось, и она сказала: «…ты думаешь не обо мне. О чем ты думал?» Джин ответил: «- Об Анджело Херндоне… Это негр, которого присудили к восемнадцати или двадцати годам каторжных работ за то, что он организовал мирную демонстрацию безработных… Кто–то интервьюировал его, и почти все пятнадцать минут, которые ему дали, он говорил о том, как он рад освобождению Георгия Димитрова. — А кто это такой? — Георгий Димитров — один из самых убедительных доводов в пользу того, что стоит жить на свете. — Я хотела бы быть для тебя таким доводом», — говорит Эйлин.

Но нет. Эйлин как довод в пользу жизни, конечно, существует для Джина, но у него есть теперь и другие доводы, глубокие и потрясающие, запечатлевшиеся в нем в Рваном Городе безработных.

Однако пожить в Рваном Городе Джину пришлось недолго. Представители Торговой Палаты предложили безработным — в «интересах» коммерции, благонравия, пожарной безопасности и прочего оставить Рваный Город, хотя жители его были, во всех смыслах, самые аккуратные и скромные жители района, может быть, правда, мало выгодные для лавочников как покупатели. Безработные, естественно, отказались: куда же им было деваться? Неужели терять даже сон под крышей? — Тогда советники коммерции подкупают одного разложившегося типа, тот поджигает хибарку, где спал больной безработный Лейт, и Лейт погибает в огне. Но зато пожарная «опасность» Рваного Города — налицо. В это же время Джин получает работу в газете, но уже не успевает пойти туда: он не может отойти от своих товарищей и оторваться от событий.

По предложению Джина группа безработных запирается в одном жилище, приготовившись к сопротивлению против полицейских и всех прочих властей Нью–Йорка. Полиция и пожарные, прибывшие в огромном количестве, вытравляют из домика Джина и его товарищей слезоточивым газом. Выскочив из домика в бессознательном состоянии, Джин дает затрещину какому–то полицейскому лейтенанту.

Спустя время Джин приходит в сознание; он в больнице, на руках у него наручники, он уже арестант и не увидит ни свободы, ни Эйлин, но зато он приобрел то, чего не сумели приобрести его предшественники по возрасту — «погибшее поколение». Джин разделил судьбу рабочего класса и разделит его великое всемирно–историческое будущее.

Книга закончена, но одиссея угнетенного американского рабочего класса далеко еще не завершена.

Общую оценку произведения Эдуарда Ньюхауса можно сделать словами самого автора: для этой книги не напрасно была истрачена бумага, «ради которой люди рубят деревья, полные соков и жизни».

<Начало мая 1938 г.>

1

В редакционном предисловии к русскому переводу романа К. Чапека приводятся слова самого автора по поводу его нового произведения: «Сегодня я кончил последнюю главу своего утопического романа. Герой этой главы — национализм. Действие весьма просто: гибель мира и людей. Это отвратительная глава, основанная только на логике. Да, это должно так кончиться…» И еще несколько слов: «Писать сатиру: самое плохое, что можно сказать людям, — это не обвинять их, а только делать выводы из их современной действительности и мышления».

Автор сказал нам этим следующее: он изучил современную действительность цивилизованного человечества и самый способ мышления и поведения современного человека, сделал из этого все логические, по мнению автора, выводы и пришел к необходимому, единственно возможному результату — человечество должно физически и духовно погибнуть. Во всяком случае, если из осторожности смягчить этот жестокий результат, погибнуть должно человечество в его современном виде, но возможно, что какие–нибудь жалкие, одичавшие орды людей останутся кое–где в ущельях и складках земли, чтобы потом, по прошествии тысячелетий, опять начать крутить шарманку цивилизации, подобно своим забытым, погибшим предкам.

Оставляя пока в стороне вопрос о литературном, конкретном воплощении Чапеком темы о «гибели мира и людей», скажем несколько слов о самой этой теме.

В самые последние годы на Западе появилась целая серия романов, написанных на одну и ту же мучительную тему — о возможности и даже неизбежности гибели человеческого рода. Некоторые западные авторы разрабатывали эту тему условно, удаляясь от гнетущей европейской действительности, которая набухает гноем фашизма; другие писатели прямо, непосредственно, публицистически вели дело из этой действительности.

Сообщим на память несколько примеров. Джемс Джойс в романе «Улисс» пытался доказать, что, строго говоря, человека вообще не существует, поэтому вся проблема о жизни или гибели человеческого рода не имеет смысла и содержания. Джойс подверг, так сказать, сверхточному, крайне детальному исследованию человеческий характер в лице дублинца Блума, автор совершил медленное путешествие по этой человеческой душе и обнаружил ее несостоятельность; вернее, Джойс ничего там не открыл, — никакой ценности или хотя бы потенциального смысла существования человека, тех вещей, которые имеют абсолютное значение. Жизнь сведена Джойсом к течению событий, величиною с атом, — к потоку пустяков, слегка раздражающих человека, и это раздражение, собственно, и составляет жизненный процесс. Но, во–первых, если действительность и состоит из атомов, то человеческий опыт никогда не имеет дела с каждым атомом в отдельности, но всегда лишь с большими соединениями их. Во–вторых, в романе Джойса мы видим не реального человека, а человека, искаженного экспериментирующим пером автора романа, перетертого в его опытной реторте в прах, превращенного в собственные экскременты. Свой исследовательский механизм Джойс использовал как машину для разрушения. Но нельзя вести анализ с таким истирающим насквозь усердием, чтобы живое разлагалось в мертвое, если хочешь понять живое, — и поэтому вольная или невольная дискредитация человеческого существа, которая получилась у Джойса в его романе, неубедительна. У одного малоизвестного западноевропейского писателя есть рассказ под названием «Познание сущности»; в этом рассказе изображается любовь юноши к девушке, причем юноша, обожая свою прекрасную невесту, томится над вопросом — почему его возлюбленная столь красива, почему она беспрерывно дает ему чувство счастья, прелесть вечно взволнованной жизни? — Может быть, в самой душе и в теле его возлюбленной есть нечто таинственное, отсутствующее во всех других людях? До времени это остается неизвестным. Но вскоре девушка умирает, вследствие непонятного, неестественного, дурного в конечном счете, отношения к ней возлюбленного; и тогда вся мучительная, потрясенная любовь юноши обращается в странное, мучительное желание разгадать тайну очарования умершей. Он, пользуясь лабораторией отца, инженера–химика, и сам будучи начинающим биологом, превращает холодное тело своей невесты, путем его обработки реактивами, в разные продукты. Эти продукты были известны и обыкновенны, их можно было бы добыть еще больше, скажем, из туловища коровы. Осиротевший любовник делает из добытых таким образом веществ светильник — фитиль и жидкое горючее масло, и зажигает огонь. Светильник загорелся, из фитиля пошла копоть, смутное серое пламя осветило комнату испытателя таинственной сущности любви. Затем масло в светильнике выгорело, стало темно, юноша положил голову на стол, где недавно лежал труп его возлюбленной, и умер. Если погибшую невесту представить себе символом действительности, то пытливый юноша, ищущий в трупе источник жизни, будет синонимом писателей, подобных Джойсу. Истинное решение темы изложенного выше рассказа находится как раз в обратном: в сбережении невесты, а не в бессознательном умерщвлении ее ради страстного, темного и невежественного желания — получить возможность экспериментировать над ее трупом.

К тому же ряду писателей, что и Джойс, относится Марсель Пруст («В поисках за утраченным временем»). Люди Пруста, не говоря уже о том, что они паразиты народа, — они обнаруживают, так сказать, метафизическую несостоятельность человека вообще (по крайней мере, автор пытается доказать это положение); смысл или содержание жизни для персонажей Пруста заключается в комбинации прирожденных, «первоначальных» инстинктов и впечатлений, причем всякая связь с действительным миром должна быть принципиально нарушена. Человек остается круглым сиротой, в котором лишь дрожат остатки чувств и мыслей, некогда и кем–то (может быть, предками) заработанные в опыте реальной жизни, а теперь все более тающие, ослабленные, превращающиеся в сновидения и в смерть. Прустовский человек подобен травяной былинке с засохшим корнем; былинка еще может немного пожить вне земной почвы, питаясь запасом своих внутренних соков, но это уже будет ее умирание.

Ни Джойс, ни Пруст не поминают слова «фашизм», но дискредитация человека, разрушение его образа, больше того — попытка ликвидировать самые принципы и всякое оправдание человеческого существования (даже с точки зрения его собственных, единоличных интересов), — все это ведет к такому умалению человека, к такой моральной, философской и физической профанации его, что, выходит дело, он заслуживает лишь казни, и если сам человек бессилен будет осудить себя на смерть и выполнить свой приговор, то более «мужественные» посторонние люди будут правомочны это сделать за него. Мы теперь знаем имя этих «мужественных» посторонних людей.

Романы Джойса и Пруста, не говоря прямо о фашизме, создавали для него моральную обстановку (едва ли сознательно, но это все равно).

Другие, по времени более поздние, авторы пришли к теме об уничтожении человека и человеческого рода уже не через предвидение, предчувствие или «анализ», а путем прямого наблюдения факта уничтожения человека в действительности: эти авторы — современники, свидетели, а иногда и жертвы фашизма.

Такие авторы работают зачастую почти публицистическим пером; они желают создать произведения, обозначающие одновременно вопль и пророчество. Некоторые из них (Луи Селин, «Путешествие на край ночи») ограничиваются лишь воплем и признанием себя и человека вообще «мерзавцем собственной жизни», подлежащим истреблению (заметим здесь опасность и лживость такого, довольно частого в западной литературе, сознания себя «мерзавцем»: как бы эти «мерзавцы» прежде себя не уничтожили несколько миллионов других, вовсе не сознающих себя мерзавцами! — ведь сознательным «мерзавцам» жить скучно, не найдут ли они для себя спорта и утешения в истреблении других, а себя отсрочат в последнюю очередь?). Другие писатели подвергают современность исследованию, с целью открыть «логическим путем» средство для спасения человечества и этим совершить пророчество. К последним писателям мы причисляем Р. Олдингтона и К. Чапека. Об Олдингтоне уже была наша предыдущая статья, теперь мы обратимся к Чапеку, написавшему роман на общую тему для многих современных крупнейших западноевропейских писателей, — о гибели человечества и о спасении его.

2

Капитан дальнего плавания ван–Тох обнаружил, будучи сильно пьяным, на побережье тропического моря очаровательных топтыжек. Эти топтыжки были разновидностью морских ящериц или саламандр. Саламандры ходили, топтались на задних лапках и шевелили передними, как детскими ручками, — неумело, беспомощно, но тем более привлекательно для сердца старого, бездетного капитана. Он их довольно долго наблюдал, он их обучил открывать ножом раковины устриц, которыми питались саламандры, а они сами тут же догадались открывать эти раковины любой скорлупкой. Далее капитан увидел, что саламандры самостоятельно могут строить плотины и дамбы, подобно бобрам. Наиболее способных саламандр ван–Тох вооружил стальными ножами, и саламандры, дотоле беззащитные, стали убивать своих смертельных врагов — акул; он подарил саламандрам железные тачки для более способной работы по постройке жизненно необходимых для этих животных гидротехнических сооружений и кое–какие другие материалы и инструменты. В обмен за эти свои услуги капитан получал от саламандр жемчуг, так что общение с ними представляло деловой интерес.

Прибыв на родину, капитан ван–Тох предлагает капиталисту Г. Х. Бонди организовать жемчужный промысел, — путем устройства саламандровых ферм, снабжения саламандр инструментом для работы и обороны и подкармливания их.

Почти одновременно с ван–Тохом, или немного позже его, одаренных саламандр открывают в другом районе тропического мира. Путешествующие на яхте молодые богатые бездельники, нечто вроде начинающих киноартисток и бейсболистов, случайно вступают в контакт с саламандрами в одной лагуне. При этом выясняется, что саламандры могут разумно произносить человеческие слова; так, они попросили у одной девицы нож, в чем сказалась, вероятно, их прежняя выучка у капитана ван–Тоха. Точнее говоря, здесь обнаружилась крайняя восприимчивость саламандр к полезным знаниям, ибо эти саламандры, встреченные молодыми путешественниками, были не те, которых обучал ван–Тох; однако первоисточником человеческих знаний, пропагандистами их были именно ван–тоховские саламандры.

Но ван–Тох был не единственным учителем саламандр. В лондонском зоологическом саду одна саламандра, наслушавшись людей, заговорила сама. Своей болтовней она мешала работать сторожу–уборщику и надоедала ему, тогда он научил ее читать газеты вслух, чтобы самому не тратить усилий на чтение их.

Мышление саламандр, имевшее до сих пор инстинктивную, рефлекторную или какую–либо другую специфически животную форму, теперь, овладев человеческим языком, получив первое представление о комплекте человеческих понятий, быстро очеловечилось и само. Причем сознание саламандр обнаружило тенденцию к большему, чем у людей, здравому смыслу и рациональности, хотя оно, это сознание животных, и копировало на первых порах весь бред и абсурд человеческих отношений западного, позднего капитализма. Вот небольшая сцена беседы ученых людей с саламандрой, сцена довольно высокого сатирического уровня. — Ученый. — Как вас зовут?

Саламандра. — Эндрью Шейхцер.

У. — Сколько вам лет?

С. — Не знаю. «Хотите иметь моложавый вид? Носите корсаж Либелла».

У. — Какой сегодня день?

С. — Понедельник. Отличная погода, сэр. В эту субботу на скачках в Ипсоме будет бежать Гибралтар.

У. — Сколько будет трижды пять?

С. — Для чего это?

У. — Считать умеете?

С. — Да, сэр. Сколько будет двадцать девять на семнадцать?

У. — Предоставьте нам спрашивать, Эндрью. Назовите нам английские реки.

С. — Темза.

У. — А еще?

С. — Темза.

У. — Других не знаете? Кто царствует в Англии?

С. — Король Георг. Да хранит его бог!

У. — Хорошо, Энди! Кто величайший английский писатель?

С. — Киплинг.

У. — Очень хорошо. Вы читали что–нибудь из его произведений?

С. — Нет. Как вам нравится Мэй Уэст?

У. — Лучше мы будем спрашивать вас, Энди. Что вы знаете из английской истории?

С. — Генриха Восьмого.

У. — Что вы о нем знаете?

С. — Наилучший фильм последних лет. Сказочная постановка. Изумительное зрелище.

У. — Вы видели этот фильм?

С. — Нет, не видел. Хотите познакомиться с Англией? Купите себе форд–малютку.

У. — Что вы больше всего хотели бы видеть, Энди?

С. — Гребные гонки Кембридж — Оксфорд, сэр.

У. — Сколько есть частей света?

С. — Пять.

У — Очень хорошо. Назовите их.

С. — Англия и остальные.

У . — Назовите остальные.

С. — Это немцы. И Италия.

У. — Где находятся острова Джильберта?

С. — В Англии. Англия не станет связывать себе руки на континенте. Англии необходимы десять тысяч самолетов. Посетите южный берег Англии.

У . — Можно ли осмотреть ваш язык, Энди?

С. — Да, сэр. Чистите зубы пастой Флит. Экономно расходуется. Наилучшая из всех. Английская продукция. Хотите, чтобы у вас хорошо пахло изо рта? Пользуйтесь пастой Флит.

У — Спасибо. Хватит…

В сущности, автор в ответах саламандры изобразил нам мышление распространенного на Западе человеческого типа, — мышление, в котором постоянно ассоциируются образы и понятия пропаганды, предрассудков, рекламы, шовинизма и невежества, мышление, почти разрушенное, раздробленное различными идеологическими «воздействиями» эксплуататорского общества… В некоторых местах беседы саламандра, однако, уже проявляет более значительный разум, чем ее ученый собеседник. Например: «- Сколько будет трижды пять?» «- Для чего это?» — переспрашивает саламандра: вопрос ученого слишком элементарен, этим вопросом нельзя проверить умственных способностей саламандры, и она отомщает ученому: «Сколько будет двадцать девять на семнадцать?» — это действительно требует напряжения сообразительности для ответа. «Предоставьте нам спрашивать», — тушуется ученый.

В протоколе беседы ученые записывают: «Не следует переоценивать ее (саламандры) интеллигентность, так как она ни в чем не превосходит интеллигентности среднего человека наших дней».

Любое животное было бы на первых порах удовлетворено такой оценкой своей интеллигентности.

Капитан ван–Тох, духовный отец саламандр, скончался. Промышленник Г. Х. Бонди преобразует скромную Тихоокеанскую экспортную компанию во всемирный Саламандровый синдикат. Бонди защищает свой проект синдиката перед акционерами–учредителями: «Жемчуг никогда не может быть предметом самодовлеющего, вертикально и горизонтально разветвленного предприятия. Лично для меня это дело с жемчугом (основной товарный продукт Тихоокеанской компании, добываемый саламандрами. — А. П.) служило только небольшим развлечением… Вопрос в том: что же теперь?.. Посоветуйте, что нам делать через три года с пятнадцатью миллиардами саламандр?.. В настоящий момент двенадцать тысяч саламандр заняты в сайгонском порту на работах по сооружению новых доков, пристаней и молов… Это — первый опыт в большом масштабе. Этот опыт, господа, дал в высшей степени удовлетворительные результаты. Сейчас уже не приходится сомневаться в будущности саламандр… Этим далеко еще не исчерпываются задачи Саламандрового синдиката. Синдикат будет выискивать на всем земном шаре работу для миллионов саламандр. Он будет представлять проекты и общие планы покорения моря. Будет пропагандировать утопию и грандиозные мечты. Будет представлять проекты новых берегов и каналов, плотин, связывающих между собою целые континенты, искусственных островов для трансокеанской авиации, новых материков, воздвигаемых среди океана. В этом — будущее человечества… Мы, господа, дадим миру тружеников моря… Я хотел бы, чтобы мы мыслили в масштабах миллиардов саламандр, десятков миллионов рабочих рук, преобразований земной коры, нового сотворения мира и новых геологических эпох. Мы можем теперь говорить о будущих Атлантидах, о все большем и большем расширении старых континентов за счет мирового океана, о новых материках, которые создает само человечество…»

Г. Х. Бонди, будучи лишь предпринимателем, хотя и всемирного размаха и аппетита, тоже ошибся: он недооценил значение своего Саламандрового синдиката. В этот синдикат, судя по дальнейшему ходу романа, объединилось почти все человечество — сначала ради эксплуатации саламандр и обогащения за счет их труда, а затем — для борьбы с ними. Синдикат начал собою целую Саламандровую эпоху человечества.

Кроткие, трудолюбивые, понятливые животные, питаясь дешевым кормом, доставляемым синдикатом, в кратчайшие сроки строили грандиозные сооружения, на которые потребовались бы десятилетия человеческого, массового труда и миллиардные вложения, если вообще допустить, что создание гигантских сооружений под силу для эпохи загнивающего империализма. Саламандры же работали почти бесплатно, точно труд был их жизненной необходимостью, причем плодовитость саламандр была настолько велика, что морские и океанские отмели стали походить на некий суп с головизной или головастиками. Счет рабочих саламандр шел уже на миллиарды; помет их (потомство) синдикат мог продавать почти тоннами.

Усердная работоспособность саламандр, помноженная на их обильную плодовитость детьми, которые быстро вступали в ряды работающих родителей, создали необыкновенно высокую производительность труда, неизвестную ранее человечеству. Те работы материкового, геологического масштаба, о которых мечтал Г. Х. Бонди, реализовались саламандрами в натуре.

Но и этой превосходной производительности труда животных оказалось недостаточно. Уже с самого начала эксплуатации саламандр в их труд были положены принципы рационального человеческого труда. Саламандры были разбиты на категории по степени их подготовки к работе, умелости и признакам квалификации. Саламандрам, в интересах продуктивности труда, стало необходимым передать технические знания, а также и связанные с ними гуманитарные дисциплины. Ханжество и святошество в лице старых буржуазных дев помогли тут саламандрам. Благодаря «неостывающему пылу» некоей мадам Циммерман для саламандр были учреждены классические гимназии. Миллионеры покупали за большие деньги ученых саламандр, «бегло говорящих на девяти языках». Саламандры быстро поднимались по всем ступеням человеческой цивилизации; среди них уже появились собственные доктора соответствующих наук, защитившие диссертации перед человеческими научными учреждениями; ради них сочинялись специальные философско–религиозные учения (правда, саламандры так и не поняли, зачем им нужен бог: в этом их интеллигентность, несомненно, превышала человеческую); обсуждался вопрос о возможности смешанных браков между людьми и саламандрами (если бы это было анатомически возможно, то люди, конечно, пошли бы на такие браки); наконец, в человеческом обществе появился саламандровый культ, — люди сами стали поклоняться Великой Саламандре, неизвестной самим саламандрам, и подражать животным в звуках, в движении и в танцах (подражать саламандрам в здравом, атеистическом рассудке люди, очевидно, не могли), — но позже, как говорит автор, саламандры приняли какую–то иную религию, поклоняясь исполинской саламандре с человеческой головой; наверное, человеческая авторитарная мистика въелась даже в животных, но, скорее всего, к тому появилась у саламандр административная, общественная необходимость.

Увеличивать производительность своего труда и для самих саламандр стало жестокой необходимостью, поскольку они обладали чудовищной способностью к размножению. Для новых саламандровых поколений требовалась прирезка новых «территорий», поскольку старые районы уже были заселены вплотную. Дело в том, что для жизни саламандр необходимы отмели, лагуны и как можно более развитая конфигурация берегов. Новые поколения саламандр могут размещаться лишь при условии, если предпринять гигантскую реконструкцию всех материков планеты и засыпать, скажем, материалом британских островов океанские пучины (саламандры не могут жить на слишком глубоких местах). Овладев всей суммой человеческих знаний, саламандры, конечно, легче и способней выполнят необходимые для них работы, и они это поняли.

Автор здесь предлагает нам, в сатирическом плане, еще и свою оценку всего комплекса человеческих знаний и культуры: так ли он глубок и велик, этот комплекс, чтобы его не могли, почти шутя, освоить способные животные, подгоняемые необходимостью выжить?

Далее автор предлагает читателю еще несколько вопросов. Например: «Разве цивилизация не есть просто–напросто умение пользоваться тем, что придумал кто–то другой? И если у саламандр нет, допустим, собственных идей, то у них все же вполне могут быть собственные знания. Пусть у них нет своей музыки или литературы, но они прекрасно обходятся и без них. И люди начинают приходить к выводу, что это замечательно современно… Как видно, и человек может кое–чему поучиться у саламандр, и в этом нет ничего удивительного: разве не достигают саламандры огромнейших успехов?.. Вместе с саламандрами в мир пришел колоссальный прогресс и идеал, имя которому — Количество… Саламандры — это просто–напросто Множество; они создают эпоху именно тем, что их так много… словом, наступила великая эпоха. Так чего же еще не хватает, чтобы действительно настал счастливый новый век всеобщей удовлетворенности и процветания?.. Честное слово, ничего!» — немного иронически и довольно серьезно отвечает автор романа.

Где–то мы, однако, уже слышали все эти слова. Культура и Цивилизация, Творчество и Техника, История и Природа, Однократная Неповторимая Оригинальность и Стандарт, Качество и Количество — это уже противополагалось. Одним из авторов подобного «учения» был Освальд Шпенглер (главное его сочинение «Закат Европы», вероятно, хорошо известно К. Чапеку, так как он, несколько иносказательно, упоминает Шпенглера в своем романе). Предшественниками Шпенглера были русские реакционные мистики К. Леонтьев и Н. Данилевский, а последователями всех их в России являлись Бердяев, Франк, Степун и др.

Разделяя, по–видимому, точку зрения Шпенглера (в отношении внутреннего, душевного устройства саламандр), Чапек пишет, не замечая никакого противоречия: «У саламандр есть свои подводные и подземные города. У них есть столицы в пучине, свои Эссены и Бирмингамы на дне морском… у них есть свои перенаселенные фабричные кварталы, гавани, транспортные магистрали и миллионные скопления населения; словом, у них есть свой мир… по–видимому, высокопрогрессивный в техническом отношении… Источником энергии является для них море со своим приливом и отливом, со своими подводными течениями и разницей температур» — и т. д.

Вопрос, который мы сейчас обсудим, имеет принципиально важное значение, потому что, очевидно, даже лучшие передовые писатели Запада вольно или невольно разделяют кое в чем «учение» Шпенглера. Чапек, в соответствии с этим «учением», допускает, что можно построить свои столицы в морской пучине, свои Эссены и Бирмингамы, использовать энергию моря и т. п. — и одновременно все это может быть проделано абсолютно «бездушными», хотя и цивилизованными существами, — животными, саламандрами; иначе говоря, Чапек убежден в противоположности Искусства и Техники или — Культуры и Цивилизации, принимая, что второе произошло из первого, как старец из юноши.

Современный фашизм широко пользуется книгами Шпенглера как философией господ и идеологией фюреров, как средством подавления трудящихся, как орудием их прогрессивной эксплуатации, доводящей людей до духовной и физической гибели.

Неужели столь одаренный, проницательный, сатирический писатель, как Чапек, не понимает, что ныне большинство трудящегося человечества это техники, потому что всякий современный труд связан с использованием машин и технических приспособлений? — и что означает противоположение Культуры и Цивилизации, иначе говоря — Творчества и Техники?

Оно, это противоположение, означает круглое невежество людей, разделяющих такую точку зрения, их неосведомленность ни в культуре, ни в технике, если за всем этим не скрывается простого, злостного, утилитарно–политического намерения. Мы это постараемся доказать, но вначале оговоримся, что нам печально наблюдать в людях, сознательная деятельность которых посвящена борьбе с фашизмом, скрытые, может быть, невнятные для них самих элементы того же самого фашизма. Просим нас извинить за эту резкую, прямую формулировку, но мы вынуждены были ее здесь применить, потому что вопрос идет об одной из основ мировоззрения современного западноевропейского человека, и мы хотим не столько осудить заблуждающихся, сколько помочь им преодолеть свое заблуждение.

«Мы, люди Саламандрового века, — это говорилось с чувством законной гордости; так в какую же дверь мог толкнуться Человеческий век со своей медлительной, мелочной и кропотливой возней, которая именовалась культурой, искусством, чистой наукой или как–то там еще!» — пишет Чапек в романе. Сатирическая интонация здесь налицо, но тут есть и другая вещь, тоже налицо. Саламандровый век, животная жизнь, дела, дескать, несносные, гнетущие, но что же делать, раз саламандры сильнее нас: не лучше ли, чем тосковать и скулить впустую, открыто признать торжество своего врага, покориться ему и мужественно испить свою тяжкую судьбу до конца, сохраняя гордое, спокойное лицо? — Чапек здесь опять лишь повторяет Шпенглера, предлагавшего людям культуры остаться на своем посту до конца, как солдатам, которых забыли сменить, и пасть мертвыми на жесткую, сухую землю «цивилизации», отчетливо понимая, что так и быть должно, что другого исхода нет, что — «идущие на смерть тебя приветствуют». Фашизм подобрал у Шпенглера это сентиментально–дилетантское, невежественное «учение», потому что фашизму нужна покорная гибель людей, фашизму необходимо создать в людях внутреннюю блаженную и сладострастную настроенность, направленную к самоуничтожению во имя славы и эгоизма фюреров, во имя господства цезарей империализма, — но зачем такую «теорию» потребовалось Чапеку трактовать в своем романе — то грустно, то испуганно, то иронически (а чаще с отчаянием и скрытой печалью), вместо того чтобы раздробить стальным сатирическим пером темную голову взбесившегося глупца и указать великое пространство будущего, лишь временно покрытое тенью очередного, хотя и самого беспощадного врага человеческого рода — фашизма? Не следует писателю содрогание собственного сердца принимать за подземные толчки приближающейся всемирной катастрофы. Человечество (в целом) еще не видело добра в исторической жизни, оно, по словам Маркса, переживает лишь свою предысторию, — не означают ли поэтому все попытки «приговорить» человечество к ликвидации, к смерти, к поглощению его «саламандрами» только вариации того же фашистского невежества (невежества, служащего, однако, вполне сознательным инструментом подавления и угнетения в руках класса господ), — невежества и еще страха? Но невежество и страх — ведь это лучшие гарантии сверхэксплуататорского режима! Зачем же антифашисту К. Чапеку потребовалось впасть в своем романе в столь грустное для него заблуждение? Допускаем, что это вышло у автора почти бессознательно, благодаря трагическому (а иногда комическому) течению событий в современной Западной Европе, но истинный писатель ни при каком ходе вещей не должен утрачивать своего сознания, ибо тогда за него будет «сознавать» и «соображать» уже совсем другой человек, комендант из имперского застенка или концлагеря.

Итак, по Чапеку, саламандры — это существа техники, механического труда, стандарта, количества, размножения. Усвоив от людей их техническую цивилизацию, построив подводные и подземные Бирмингамы, столицы и великие пути сообщения, саламандры все же не приобрели человеческого гения или воодушевления, они остались прежними почти неодушевленными животными.

Следовательно, техника и духовная культура, по Шпенглеру и по Чапеку, вовсе не обязательно должны совмещаться, наоборот — они могут быть антагонистами.

Схема здесь такова: некое культурное, оригинально творящее человеческое начало образует как бы оазисом во времени определенный исторический мир; затем творческое начало изживает себя, и тогда результаты, плоды бывшего творчества начинают эксплуатировать последние представители угасающей исторической культуры — наступает период техники, цивилизации, склероза творческих сил.

Эта теория имеет явно мистический характер. Что такое культурное «творческое начало» и откуда оно происходит? Свой дар знаний, свою способность к работе и творчеству всякий человек получает из двух источников: исторического опыта прежних поколений и личного отношения к действительности, посредством труда; последнее — личный труд — идет в конце концов в общую историческую сокровищницу, обогащая наших потомков добавочным опытом и познанием действительности, пусть даже этот наш вклад будет невелик. Правда, есть один вид «труда», который лишь проживает и расхищает историческое наследство — и в духовном, и в материальном отношении, — это деятельность эксплуататоров.

Что служит вообще источником и средством для создания культуры? Это, конечно, работа человека в реальном мире — пусть такая работа в ее высшей или своеобразной форме называется творчеством. Но, как мы выше говорили, современная работа человека всегда связана с использованием технических орудий: техника и труд теперь неотделимы, техника стала универсальным средством человеческой работы и отчасти заменой ее. Материальное же благо, равно как духовное (в смысле приобретения новых знаний, притом всяких знаний — производственных и нравственных), невозможно себе представить иначе, как только нажитым в общественном труде, в практическом отношении к действительности. Следовательно, технический труд, то, что является источником по крайней мере современной европейской культуры (или цивилизации: мы здесь не будем рассматривать казуистическую разницу этих понятий), — техника (и труд) объявляются «неодушевленными предметами», знаменующими собою эпоху упадка западной культуры.

Иначе говоря, что является создателем человеческой души, то считается, наоборот, ее разрушителем: техникой могут владеть и бездушные животные, саламандры. Именно оттого саламандры и освоили технику столь превосходно, что они «без души», а первичные изобретатели техники — люди — обречены на гибель.

Скучно бывает копаться в этом абсурде, но мы здесь обязаны рассмотреть и абсурд, потому что работаем не ради себя.

Реальная человеческая история — и теперь, и две тысячи с лишним лет назад, в античную эпоху, — совершается, конечно, совсем иначе, чем полагает Шпенглер или кто–либо другой, подобный ему. Техника есть именно признак сознательного, воодушевленного, творческого труда, и она лежит в начале всякой культуры, а не в конце ее (в античную эпоху тоже была, между прочим, техника).

Если под техникой К. Чапек понимает более узкое понятие «машинизма», который внешне как будто не требует творческого напряжения работника, то и это представление можно легко опровергнуть. К. Чапек, наверно, слышал про отбойный молоток Стаханова и про паровоз Кривоноса. В отбойном молотке и паровозе нет ничего нового, но всем известно, какое новое, чисто творческое применение дали этим машинам двое знаменитых советских рабочих (а вслед за ними и еще сотни тысяч рабочих на самых различных механизмах — от обувной машины до простой мотыги). Как раз этот технический, творческий акт вначале лишь двух рабочих стал одним из главных источников для новой всемирной культуры человечества — коммунизма.

Для чего это совершено? Для того чтобы в мире было как можно более хлеба, одежды, жилищ, как можно более глубокой музыки, литературы и мысли, чтобы обеспечить для будущего гораздо более успешный и быстрый прогресс человечества, чем мы его имеем теперь. И в результате советского стахановского движения культура сразу же получила новое развитие: доказательством этого служат новые школы, библиотеки, театры, дворцы и т. п. Мы здесь лишь напоминаем про эти общеизвестные факты.

Видимо, ход истории совершается совсем не теми силами и не в том направлении, как предполагают некоторые мыслители и писатели на Западе. Рассуждая о технике, они, на самом деле, не имеют о ней представления, кроме того, которое выработало их идеалистическое, спекулятивное мышление. Они легко «перевешивают» трудовой опыт и сознание сотен миллионов людей одной своей головной, литературной «догадкой»; говоря предосудительно о «технике», которая производит великое количество всевозможных продуктов, они не могут указать хотя бы одну такую страну, где был бы накормлен хлебом весь народ до одного человека (СССР Чапек в своем романе не поминает вовсе, может быть именно потому, что эта страна своей практикой опровергает всю его концепцию). Где же тут крайнее, даже «удручающее» развитие техники? Скорее, она находится лишь в начале своего прогресса, стиснутая в каменеющем скелете капитализма. Болтовня о Количестве, в которое будто бы благодаря технике превратилось Качество, есть темное недоразумение. Неужели автор романа думает, что так просто редкое, вновь открытое, оригинальное превратить в массовое, общедоступное? Пусть кто–нибудь из критиков техники это попробует… Пусть они сделают общедоступными хотя бы хлеб, одежду и работу, — это ведь тоже элементы культуры.

Разгадка изложенного выше отношения к культуре, к технике и к судьбе целого человечества заключается в том, что погибающий класс вырабатывает в себе трупный яд еще прежде своей исторической смерти, и этим ядом он заражает не только своих коренных представителей, но и людей «по соседству» — из других общественных групп, — даже тех людей, которые желают быть в оппозиции к костенеющему классу господ. У таких людей общественное, гибельное состояние господствующего класса может иногда превращаться в индивидуально–своеобразное ощущение, обманывающее прежде всего их самих.

В силу индукции, «прямой наводки» из чуждого им паразитического общества, впечатлительным и талантливым интеллигентам кажется, что они сами тоже должны погибнуть, а умирающие бывают убеждены, что жизнь без них на земле больше не состоится.

Они, эти люди, подобны трогательным детям, играющим на чужом поле битвы — и первыми попадающим под пулеметный огонь.

5

Обратимся к дальнейшей судьбе саламандр и определим, кого же автор имел в виду под этими условно–фантастическими животными.

Туземцы на Цейлоне убили несколько саламандр. Саламандры в ответ «напали на какую–то деревню». Хищническое судно «Монроз» прибыло на Кокосовые острова для охоты на саламандр. Саламандры отогнали людей, после чего одна большая саламандра явилась перед капитаном и сказала: «Отправляйтесь обратно!» Капитан спросил: «Я хочу знать, что вы сделали с моими людьми» (до того напавшими на саламандр). — «Они не должны были нападать на нас, — сказала саламандра, — возвращайтесь на свое судно, сэр!» «Капитан… помолчал немного, а потом совершенно спокойно говорит: — Ну, ладно. Стреляйте, Дженкинс! — И механик Дженкинс начал стрелять в саламандр из пулемета». «И они (саламандры) падали, как скошенные колосья. Некоторые из них стреляли из своих револьверов в мистера Линдлея (капитана), но он стоял со скрещенными на груди руками и даже не пошевельнулся».

«Через несколько недель к Кокосовым островам подошла канонерка его британского величества «Файрболл»… из моря вышли саламандры, уселись на песке в большой круг и начали свой торжественный танец. Тогда канонерка его величества пустила в них первую шрапнель».

Так началась война человечества с саламандрами, — очевидно по вине представителей человечества. Государства Европы, испугавшись саламандр, стали готовиться к войне, — но не с саламандрами, а прежде всего одно с другим: «Крепость на английской стороне была занята двумя дивизиями тяжелых саламандр и приблизительно тридцатью тысячами работающих саламандр, на французской — тремя дивизиями первоклассных военных саламандр».

То есть, вступив в конфликт с саламандрами, европейские страны хотели напасть прежде всего одна на другую посредством тех же саламандр.

Саламандры поняли эту игру, затеянную не из расчета, а из безумия людей, — и ударили по всему европейскому человечеству, ударили так, как только могли ударить двадцать миллиардов саламандр, вооруженных всей «заимствованной» человеческой цивилизацией, помноженной на их трудоспособность и количество…

А что же им было делать другое? Ведь саламандры теперь уже убедились, что человечество им не нужно и опасно: люди на них нападают и расстреливают их из пулеметов; все, что было ценного и достойного в цивилизации, саламандры уже освоили; для естественного размножения им нужна реконструкция планеты, новое распределение океанов и континентов, а на континентах живут люди.

Конечно, думает автор романа в лице своих персонажей, во всем виноваты сами люди. «Это сделали все люди. Это сделали правительства, это сделал капитал… Все хотели иметь побольше этих саламандр. Все хотели на них заработать. Мы тоже посылали им оружие и всякое такое… Мы все в этом виноваты…»

И далее автор говорит уже от своего имени: «Я не политик и не экономист; я не мог их (людей) переубедить; что делать, по–видимому, мир погибнет и потонет; по крайней мере, это будет осуществлено с помощью науки, техники и общественного мнения, причем будет пущена в ход вся человеческая изобретательность! Никакой космической катастрофы, но исключительно лишь государственные, хозяйственные и прочие тому подобные соображения… Против этого ничего не поделаешь».

Так что же, саламандры, следовательно, дети людей, потому что в самих людях есть, очевидно, саламандровое начало, приводящее их к гибели: «все в этом виноваты». Люди есть «саламандры», и притом больше, чем им кажется, ибо именно люди из жалких, безвестных и редких животных воспитали могучую армию победителей человечества. «Знаешь, — спрашивает автор у самого себя, — кто одалживает саламандрам деньги, кто финансирует этот конец света, весь этот новый всемирный потоп?» «Знаю, — отвечает его внутренний собеседник. — Все наши промышленные предприятия. Все наши банки. Все наши правительства».

И автор кончает свой роман утешительным легкомыслием: «Все мировые океаны будут зачумлены. Море будет заражено искусственно культивированной лягушечьей чумой. А это, брат, конец. Саламандры погибнут». «- Все?» «- Все до единой. Это будет вымерший род… А потом континенты постепенно опять начнут расти благодаря речным наносам… и все опять придет в такой же вид, как было прежде. Возникнет новый миф о всемирном потопе…» «- А потом?» «- Этого я уж не знаю…»

Чапек полагает, что саламандры не способны победить лягушечью чуму, хотя они и способны победить человечество. В соответствии с воззрением Чапека на технику это возможно, поскольку саламандры, будучи техниками, не способны к изобретательству и творчеству; в соответствии с истинным значением и содержанием техники — это пустяки, и саламандры легко найдут возможность обеззаразить мировые водоемы от лягушечьей чумы.

Завершается роман вопросом: «А потом?» и ответом: «Не знаю». Самая существенная часть романа, ради которой и стоило бы его весь писать, состояла бы как раз в положительном ответе на заданный вопрос; но эта часть романа не написана, и роман обрывается словно над пустотой, художественно эффектной, но бесплодной и нищей. Наиболее интересным и необходимым для нас является именно то, что будет «потом», после победы людей над саламандрами, — новый человеческий мир, — если согласиться с автором, что саламандры это суть фашистообразные существа.

Но не будет ли эта победа мнимой, ибо, по Чапеку, саламандры вооружились всем от людей, в том числе животные переняли от представителей человечества и свой фашистский, агрессивный характер? Вспомним, кто первый напал на саламандр и привил им чувство и технику войны… Следовательно, если говорить последовательно, победа над чапековскими саламандрами еще не избавит мир от фашизма — пусть даже все эти животные будут истреблены. Некий фашистский зародыш останется внутри самих людей, в их капиталистическом способе хозяйства, в их отношениях друг с другом, — там же, где этот зародыш был и до появления саламандр.

Так в чем же выход, в чем состоит действительная, принципиальная и абсолютная победа над фашизмом? Автор всерьез не отвечает на этот вопрос; он делает усилие над собой и неубедительно произносит: мы погубим саламандр лягушечьей чумой.

В более полном тексте романа, подготовляемом к изданию отдельной книгой, автор допускает повторение, точное копирование саламандрами современной истории капиталистического человечества, доведение «животными», вместо людей, этой истории до конца, завершение ее. Автор рассуждает таким образом: на Востоке, в Лемурии, «еще живут топтыжки капитана ван–Тоха, исконные, тихоокеанские, полудикие саламандры», над ними владычествует King Salamander (король саламандр), ветхий, «отсталый» саламандра–старичок. И есть другие саламандры, освоившие другую область — Атлантику. Эта область «цивилизованная, объевропеившаяся и американизировавшаяся, достигшая полной зрелости с точки зрения техники и духа времени… Там теперь диктаторствует Chief Salamander — великий завоеватель, техник и солдат, Чингис–хан саламандр и взломщик континентов». Он человек, а не саламандра. «Его настоящее имя — Андреас Шульце, а во время мировой войны он был где–то фельдфебелем».

«- Ах, вот оно как!..» «- Ну, да, конечно. То–то и оно. Ну, так значит, Атлантида и Лемурия… — Лозунг гласит «Лемурия — лемурам! Долой инородцев!» и тому подобное. Между атлантами и лемурами растет пропасть взаимного недоверия и наследственной вражды не на жизнь, а на смерть. Атланты презирают лемуров и называют их «грязными дикарями», а лемуры фантастически ненавидят атлантских саламандр» — и так далее. «Дело дойдет до мировой войны саламандр против саламандр… Лозунг будет — «Мы или они!»» И тогда «более прогрессивные, европейски образованные атланты отравят лемурские моря химическими ядами и культурами смертоносных бактерий, и притом с таким успехом, что будут зачумлены все мировые океаны». В этом отравленном, зачумленном мире, очевидно, погибнут и лемуры, и атланты.

Здесь автор, по нашему мнению, работал не в полную силу и способность своего таланта. Ход последних событий находится в антагонистическом противоречии с причинами, породившими эти события. Попробуем за автора наметить те события, которыми можно было бы без особых противоречий «закончить» его роман, подчиняясь в этом случае духу и замыслу всего романа. Столь способные существа, как саламандры, конечно, предвидели бы, что в результате отравления морей, они и сами погибнут все целиком (даже многие миллионы людей сейчас предвидят последствия будущей мировой войны, а саламандры ведь более одарены, чем люди, потому что саламандры на всех поприщах, не только на военном, победили людей; пусть автор с этим не согласен, но и мы с ним не согласны, — по причинам, изложенным выше).

Далее. На всякий яд, на всякую «чуму» и «химию» наследниками человеческой цивилизации было бы почти немедленно изобретено противоядие.

Больше того. И атланты, и лемуры стали бы пользоваться почти одним и тем же оружием войны, несмотря на разницу в культуре и технической квалификации между атлантами и лемурами. Это произошло бы неминуемо, поскольку, по Чапеку, саламандры унаследовали от людей не один лишь их разум, но и все их безумие, шовинизм и предательство; в силу этих последних «способностей», многие саламандры–атланты перешли бы на сторону лемуров и передали бы лемурам высокие военные знания атлантов. Кроме того, лемуры наняли бы среди атлантов шпионов и послали бы к атлантам своих разведчиков. Благодаря этим обстоятельствам военные силы «передовых» и «отсталых» саламандр скоро уравновесились бы и началась бы долгая война на взаимное истощение: резкий перевес одной стороны над другой стал бы невозможен. Химия, отрава и «лягушечья чума», которыми аргументирует автор, это суть разновидности старинной «божественной машины»; в реальной истории, в реальном мире эта машина действовать не будет.

Фантастика же автора есть тоже реальность, хотя она и приведена к сокращенному алгебраическому выражению.

Итак, идет мировая война саламандр: история человечества продолжается «руками животных». Саламандры постепенно тают в смерти и изнеможении; они близки если не к полному исчезновению, то к оцепенению, к обратному превращению в беспомощных животных со смутным разумом, к беспамятству в недрах природы. Тогда на сцену истории появляются, допустим, деловитые муравьи (вот кому к лицу «цивилизация», если понимать ее по Чапеку), и эти муравьи поедают миллиарды саламандр, павших на полях битвы, и заодно облепливают туловища тех саламандр, которые еще движутся в сражениях или работают в тылу, объедая их до скелетов и растаскивая кости их по частям в свои «кучи–государства». Вмешательством муравьев и кончается война саламандр. Муравьи наследуют эпоху «саламандризма» и, через нее, человечества. Такой конец романа не противоречил бы духу романа Чапека, и автор мог бы обойтись тогда без «божественной машины», предполагаемым действием которой он завершил роман. Продолжим еще немного наш вариант окончания чужого произведения, чтобы не ответить, подобно автору, на вопрос «А что будет после муравьев? — Не знаю». Пожрав миллиарды саламандр, муравьи стали тучными и поверглись в долгое дремотное состояние «блаженства». Во время такого состояния их умертвили травяные вши — тли, — которые, как известно, служат для муравьев дойными коровами и отчасти рабами. Каждая тля после того уползла на свободу — в траву и цветы. На свободе все тли погибли в цветах–паразитах, которые питаются насекомыми (здесь можно было бы привлечь на помощь ботаническую и энтомологическую терминологию). И далее автор попал бы в бесконечное коловращение обмена веществ в природе; в действие романа вошли бы даже минералы, магнитные токи и космические лучи, — роман бы не мог быть закончен.

Причина дурной бесконечности такого романа в тех порочных, исторически ошибочных принципах, которые автор положил в основание своего произведения; именно, что человечество, в силу своих внутренних качеств и отчасти внешних условий, идет к своей ликвидации. Если это так, то роман Чапека можно окончить либо появлением «божественной машины», либо «коловращением веществ», то есть произведение вообще нельзя будет закончить. Автор предпочел первое, — может быть, он и прав, потому что это короче. Нам же такой выбор автора позволяет догадываться, что Карел Чапек, вероятно, обладает некоторым пониманием того, что если человечеству действительно угрожает ликвидация, то преодолеть эту ликвидацию можно лишь начертанием плана выхода из этого угрожаемого состояния и соответствующим революционным действием, а не пассивным предвидением «неминуемого» будущего, ожидающего всех нас, в виде участия в обмене веществ природы.

Выход, открытый для всего человечества советским, испанским и китайским народами, для Чапека (в этом романе) не существует. Прогрессивные народы об этом пожалеют, но они обойдутся и без Чапека, — ведь он, автор романа, тоже обошелся в своем произведении без них, без людей, сокрушающих фашизм на поле брани и творчества.

Теперь выясним, почему же это все так получилось в романе; откроем последнюю и, пожалуй, главную тайну произведения К. Чапека. Что такое «саламандры», если снять с них условную, символическую фантастику и найти для них реальный эквивалент в человеческом образе? — В предыдущем изложении мы дали представление о характере и судьбе этих «животных». Будучи в начале своей, так сказать, исторической жизни кроткими, рабочими, понятливыми существами, саламандры затем быстро прогрессируют, перенимая от человеческого мира и его разум, и его безумие. Саламандры сперва целиком подчинены человечеству, они служат ему как рабочий класс и обладают многими признаками рабочего класса, как мы могли убедиться из чтения романа. Затем неосторожное, безумное, буржуазно–паразитическое человечество прививает своим рабам–саламандрам свои собственные агрессивно–фашистские качества, — и тогда между саламандрами и людьми происходит конфликт, результатом которого может быть полная ликвидация человеческого рода.

Расшифровывая всю фантастическую символику романа, мы убеждаемся, что «саламандры» это трудящиеся люди в широком понимании слова, заражаемые постепенно лягушечьей чумой фашизма из паразитического «человечества». То, что Чапек лишает «саламандр» дара гения и самостоятельного творчества, — это он не сам открыл, этому он научился у того «человечества», единственным (и то временным) «даром творчества» которого является способность эксплуатировать «саламандр».

В образе «саламандры» Чапек соединил душу трудящегося человека и бесплодно–механическую «душу» фашизма, — и у автора, естественно, получилось фантастическое чудовище, потому что между этими двумя душами нет никакой валентности, их невозможно представить слившимися в одном существе, даже в чудовищной «саламандре».

Мы люди свободного суждения и большой терпимости, однако нам кажется, что искусственное соединение признаков угнетенного, трудящегося человека и признаков фашизма в один литературный образ есть большое надругательство над священным для нас понятием рабочего человека и верная услуга фашизму. Ведь фашизм страстно ищет такого «соединения», чтобы присвоить не принадлежащее и непонятное ему — тайну творческой жизни трудящегося человека, — присвоить не для того, чтобы уподобиться человеку труда, но для того, чтобы вплотную использовать для себя и истощить чужую способность. Но рабочему человеку вовсе не требуется как–либо «соединяться» с глистообразным фашистским существом: он не хочет и не может быть сотрапезником животного.

В последнем нашем замечании скажем про «ликвидацию» человечества — одну из распространенных идей среди западной интеллигенции, в том числе и среди антифашистской интеллигенции. Идея эта — почти ровесница человечеству; в ней заключается «скрытое» желание угнетателей использовать угнетенных до смерти, до уничтожения последних, и одновременно в этой идее есть страх и опасение угнетателей, что, ликвидировав чрезмерной эксплуатацией и войнами трудящихся людей, угнетатели потеряют источник и смысл своего существования и сами исчезнут с лица земли.

Происхождение идеи ликвидации человеческого рода и ее авторы нам хорошо известны.

Но есть другая, несравненно более истинная идея. Это — ликвидация «ликвидаторов» человечества. Мы приглашаем Карела Чапека к ней присоединиться.

<Май — июнь 1938 г.>

В 4, 5 и 6 книгах «Нового мира» и одновременно в тринадцатом томе альманаха «Год XXI» напечатан роман Леонида Соловьева «Высокое давление».

В этой своей рецензии на произведение советского писателя мы ограничимся лишь перечислением тех ошибок и погрешностей в романе, которые несомненны и поддаются объективному доказательству, а общую оценку произведения дадим очень кратко, не желая свой вкус навязывать читателю, потому что вкус иного читателя может быть более точным, чем наш.

Помощник паровозного машиниста Михаил Озеров «долго раздумывал о смысле жизни, о своем будущем». И вслед за этим дается как вывод из раздумий молодого человека: «Уже давно его томили и тревожили неясные мечты о славе, о подвигах». Желая пробиться к славе, Михаил пишет киносценарий. «Это был героический сценарий, прославлявший красного моряка Ивана Буревого, победителя всех князей, баронов и генералов. Роль самого Ивана Буревого Михаил предназначал себе». Картину «Чапаев» Михаил смотрел одиннадцать раз, стихи в местной газете печатал дважды, в драмкружке ему поручали самые ответственные роли, поэтому «Михаил вдруг почувствовал себя необычайно сильным, способным сделать все — и сразу поверил в это, потому что сомнения — печальная привилегия зрелости… сомнений в его душевной описи не значилось». Сомнений пусть не значится, но хорошо было бы и точнее соответствовало действительности, если бы в «душевной описи» советского молодого человека, изображаемого Л. Соловьевым, значилась человеческая, народная, советская глубина… Будем продолжать наше изучение, а пока что в образе юноши, пытающегося пробиться к славе через кинематограф, нет ничего истинно глубокого, социалистического, что бы отличало его от молодых людей, пробивающихся к славе, скажем, в Голливуде и других местах. «Он мог бы перенести любые испытания». «Чтобы проверить свою выдержку, он простоял однажды целый час с вытянутыми вперед руками». «Если бы он слышал когда–нибудь о геральдике, то нарисовал бы для себя герб… «Сделай или умри!»».

Черты характера Михаила изображены отчетливо, но эти черты могут представлять абсолютную ценность лишь в соединении с другими качествами человека, а не сами по себе. Сами по себе такие особенности означают только повышенное самолюбие, желание отличиться во что бы то ни стало, и отличиться довольно избитым или вульгарным путем — через кино: на восхищение девушкам. Такая характеристика советского юноши слаба и недостаточна: в ней отсутствует главное — чем отличается Михаил, к примеру, от американского юноши (по своим внутренним качествам).

Михаил любит Клавдию, работницу депо, и пользуется ее взаимной любовью. При этом любовь Клавдии, в прошлом сироты, попавшей в воровскую компанию, перенесшей лагеря, гораздо глубже, прямодушнее и искреннее любви Михаила. «Даже недостатки его казались Клавдии достоинствами — нетерпеливость, вспыльчивость, особенно властность, которую она бессознательно поощряла: ей нравилось быть покорной и послушной ему». Конечно, воля автора изображать девушку, вытерпевшую столько горя, почти готовой рабыней и даже аргументировать это свое положение, но его аргументация действует обратно: Клавдия выигрывает в чистоте и естественности своего образа, а Михаил проигрывает. — «Она (Клавдия) не понимала, что для нее эта жизнь была уже достигнутой высотой, а для него (Михаила) — только началом подъема; она завоевала эту жизнь, а он получил как будто в подарок». Понятно, токарем легче быть, чем заключенным, а насчет «достигнутой высоты» сказано просто в защиту главного героя — Михаила. Зачем? — Пусть он сам защищается. «Клавдия смотрела больше вниз, в прошлое… а Михаил за неимением прошлого смотрел вверх, в будущее и тосковал по высоте». Одним словом, у Клавдии есть большой жизненный опыт, заработанный в тяжких испытаниях характер, здравая оценка блага свободной жизни, а у Михаила есть только киносценарий и «тоска по высоте».

Но кто из них более вооружен и подготовлен для действительного завоевания высоты жизни? Конечно, Клавдия. Именно потому, что у нее есть прошлое, есть пережитые и преодоленные бедствия, есть настоящая закалка, а не комические упражнения с «вытянутыми руками». Автор же хочет почему–то снизить образ Клавдии и доказать, что Михаил более подготовлен для «высот»: «В ней текла мирная, честная кровь заботливой хозяйки». Ну и что же? Разве эта кровь хуже, чем кровь рвущегося вперед честолюбца, человека без прошлого, не имеющего серьезного жизненного опыта, получившего все в подарок одним случаем своего рождения в счастливой стране?..

В конторе депо служит счетоводом некий Чижов. Он ухаживает за Клавдией. Автор сразу изображает Чижова как отвратительного человека — и с лица, и с души: «в желтых немигающих глазах… было что–то неуловимое, — этакий слабый, необъяснимый и неприятный запах его души». Несколько дальше: «Особенно мучился он (Чижов) в дни составления полумесячных ведомостей на зарплату, когда против фамилий начальника депо, инженеров и машинистов писал цифры от пятисот и выше, а против своей фамилии — девяносто. Он завидовал пассажирам спальных пульмановских вагонов, прохожим в новых костюмах» и т. д. Тип, может быть, неприятный, но понятный: он просто материально бедный человек. Но сколь художественно дешево и литературно бестактно выбирать для отрицательного образа такой персонаж. Ведь это в точности по Хенкину: в его репертуаре была такая фраза–характеристика: «Ну он же бухгалтер, ну — дурак, вы понимаете?» Л. Соловьев избрал для роли подлеца счетовода. Мы не смеем предлагать счетоводов в качестве исходных персонажей для создания высоко–положительных образов современности (хотя нечто подобное было бы чрезвычайно интересно), но укажем, что художественно и политически обездоливать уже «обездоленных» «счетоводов» дело слишком легкое и — для настоящего художника — ложное. Гоголь в «Шинели» поступил совсем иначе, хотя там ведь тоже был «счетовод». Задумав образ Чижова «по Хенкину», автор осуществил его отчасти «по Зощенко» (например, фраза Чижова: «Довольно стыдно и даже нахально приводить жену в такую комнату»), а уже закончил судьбу Чижова по–своему, превратив его в фашиста–диверсанта.

Чижов одержим манией — разбогатеть, стать независимым, значительным человеком, — если бы возможно, он стал бы хозяином небольшого завода томатных консервов. У Чижова есть и самолюбие, пусть худосочное. Он хранит фотографии, привезенные с курорта, с собственными надписями: «Я, садящийся в лодку», «Я, гуляющий в парке». Но его одного трудно осудить за такое себялюбие, потому что Михаил тоже снялся в двенадцати видах для своего сценария, в котором он собирается сыграть роль Ивана Буревого.

Чижов встречается с крупным вором, по фамилии Катульский–Гребнев–Липардин (у этого вора опять–таки, что и у Чижова, желтые глаза: видимо, это «расово–присущий» всем мерзавцам цвет глаз); Катульский — бандит с философией; он говорит Чижову: «Я враг всех правил и ограничений. Сильная личность имеет в мире только один закон: свое желание. Вам это понятно?» Вообще этот Катульский рассуждает таким образом, точно он только что приехал с курсов Геббельса из Германии. Автор не захотел, очевидно, тратить своей художественной силы на создание образа подлеца (ведь подлец — это тоже образ, а вовсе не пустяки) и сделал Катульского по макету «фашиста вообще», выросшего из уголовника; к тому же автор обильно воспользовался материалом из вышедшей в свое время книги «Беломорканал», но в той книге были типы гораздо реальнее и сложнее Катульского.

У автора очень много гражданской честности, поэтому он настолько презирает Чижова и Катульского, что, когда дело касается их, допускает литературную небрежность. Например. — Катульский расстегивает пиджак Чижова и засовывает ему в карман деньги. — «Рукой он (Катульский) почувствовал, как прыгнуло и затрепетало алчное сердце Чижова». Алчность едва ли превращается в прыжок сердца, тогда бы и любовь можно было измерять градусником, а освобождать от любви горчичниками.

В романе есть два замечательных образа старых машинистов — Петра Степановича и Вальде, честных и героических художников паровозного искусства. Правда, в советской литературе у них есть уже предшественники, но и варианты подобных образов всегда будут для читателя интересны. Эти машинисты — воспитатели Михаила, и всем, что он впоследствии приобрел хорошего, Михаил всецело обязан двум старым механикам, особенно Вальде. Они–то, Вальде и Петр Степанович, по существу, и представляли то доброе прошлое, усвоив которое, Михаил, возможно, достигнет высот своего будущего, — уже за пределами романа. Но в изображении Петра Степановича автором допущен ряд крупных, непоправимых ошибок. Наиболее неприятная из них следующая: «Главной заботой в жизни Петра Степановича было — дожить до полного мирового коммунизма». Дело здесь и в смысле, и в интонации фразы. «Мировой коммунизм» звучит здесь как блажь или прихоть старика; для коммунизма это значения не имеет, а образ старика сразу испорчен. Если автор допустил (ради оживления характеристики Петра Степановича) оттенок комизма, то здесь этот оттенок идиотичен, а кроме того, автор не владеет искусством комизма, судя по всему тексту его романа. Он, к примеру, так описывает Степана Карнаухова, веселого рабочего парня: «Как только Степа вошел, все засмеялись, а почему — неизвестно. Так было везде, где бы ни появлялся он». Такой парень нам, читателям, известен, и мы его легко представляем, но не в силу авторского изображения, а за счет собственного воспоминания.

Михаил, хотя он и окружен хорошей рабочей средой, хотя у него есть великолепные наставники в лице двух старых механиков, работает и живет неровно, с большими для него трудностями. Любовь его с Клавдией тоже полна огорчений и несколько раз доходит почти до окончательной разлуки. Это течение судьбы Михаила автору удалось описать естественно, потому что Михаил — человек, осложненный собственным эгоизмом и честолюбием: ни работа, ни любовь у него не могут проходить без несчастий и огорчений для других людей; он ведь думает и поступает либо ради одних своих интересов, либо в «пылу» своего характера, что тоже есть лишь некое страстное и узко–личное самоудовлетворение.

Закончив сценарий, Михаил отослал его на кинофабрику в Москву. Сценарий был отклонен. Одно желание славы оказалось слабым материалом для искусства.

Меж тем Чижов совсем объединился с Катульским по воровской «профессии». А Катульский пошел «выше» — он встретил через старого знакомого в одном большом городе некое «лицо», то есть просто агента иностранной разведки. Агент поручил ему диверсионную работу. Катульский «страхом и милостью» перепоручил работу Чижову. В первую очередь нужно было устроить железнодорожное крушение.

Клавдия, доведенная до отчаяния безжалостным, ревнивым своенравием Михаила, бежит из города, хотя ее рабочие подруги и друзья благородно сделали все, чтобы помирить ее с Михаилом, да и сам Михаил втайне жить не мог без Клавдии и уже помирился с ней на вечеринке, но по случайности не успел увидеться с Клавдией — для окончательного разговора о совместной будущей жизни.

Клавдия садится в вагон, который только что прицепили к скорому поезду. В этом вагоне, по поручению Катульского, Чижов испортил, очевидно, сцепное устройство и тормоза, чтобы вагон, будучи хвостовым в поезде, оторвался от состава на ходу. Счетоводу Чижову (хотя и служившему в конторе паровозного депо), положим, было довольно трудно совершить такое вредительство: технически ведь Чижов невежда. И как он это сделал в условиях пассажирской станции? Помимо воздушного, автоматического тормоза, из вагона можно тормозить ручным штурвалом, а вагон был населен не сплошными пешками–трусами: в вагоне, например, ехала та же Клавдия, рабочий человек, знающая толк в технике, в заднем вагоне, кроме того, обязательно едет технический агент, в прямую обязанность которого входит, в числе прочего, и ручное торможение при обрыве. Но допустим, что Чижов как–либо разъединил все тормозные тяги или снял даже тормозные колодки (хотя представить, как произвел эту сложную операцию дрожащий трус Чижов в окружении станционных работников — немыслимо), потому что автору так было нужно для эффектного эпизода его романа.

На подъеме вагон действительно оторвался от поезда и пошел с нарастающей скоростью под уклон. Развив огромную скорость, вагон должен пролететь станцию, где его прицепили, и затем на закруглении сорваться с рельсов и разбиться вдребезги.

Старый машинист Вальде, по своей инициативе, садится на ветхий маневровый паровоз, где помощником работает Михаил, и на опасной для старой машины скорости они удерживают оторвавшийся вагон, ранее, чем он дошел до закругления, которое выбросило бы вагон с пути. Описание работы паровоза в этом случае с технической стороны содержит ошибки, непонятные тем более, что автор часто правильно трактует машину. Например, Вальде и Михаил повышают давление в котле сколько хотят: «Стрелка (манометра) давно перешла красную черту и легла на шпенек. Если бы стрелка могла двинуться дальше, она, возможно, описала бы полный круг». Но автор ведь сам упоминал про предохранительный клапан, спускающий пар из котла после определенной величины давления. Что сталось теперь с этим клапаном?.. Нельзя достигать эффекта за счет спекуляции на невежестве читателей. Как автор теперь может убедиться, это «себе дороже стоит».

Все пассажиры вагона спасены. В этом же вагоне автор встречает Клавдию. Вальде и Михаил становятся героями: о них пишут в газетах, их показывают в кино на экране. Старик Вальде, конечно, более действительный герой, чем Михаил, потому что Михаил лишь подчинился требованию Вальде ехать и он не смог бы отказаться перед лицом старика, своего учителя. То, что на вопрос Вальде перед поездкой — «Михаил ответил без колебаний, в тон ему: —Я естьв душе коммунист», — не убеждает читателя. Михаил может стать коммунистом только в будущем, если он поставит это себе главной задачей жизни, вместо карьеристского стремления к славе через кино.

И все же, под руководством Вальде, Михаил сделал положительный и большой шаг в своей жизни. Ища славу в Москве, он нашел ее на старом, станционном паровозе. С Клавдией у него теперь, после страшного опыта, налаживаются счастливые отношения.

Но что же дальше? Дальше — Михаил опять садится писать киносценарий об Иване Буревом, только хочет написать его совсем иначе, чем писал прежде. Михаил непременно желает стать писателем. Что же, час добрый. Жалко лишь Клавдию, которая не увидит хорошей жизни с Михаилом, особенно, если он, на грех, станет взаправду кинописателем.

Изо всех образов людей в романе, в которых есть черты нового советского человека — в характере и в поведении, — автору удались два лица: старика Вальде и девушки Клавдии. Ими оправдывается все произведение. Главный же герой, Михаил, к образу нового человека не принадлежит. Жизни в новом мире молодого человека учил старик. Хорошо и надежно ли он его научил — неизвестно: ведь Михаил опять взялся за сценарий, как за более действительное средство славы, чем паровоз. И это нас смущает. Легко может случиться, что из Михаила не выйдет толку в кино, а на паровоз он уже и сам не возвратится. Машина не любит, чтобы ее любили половинной любовью. Это и Вальде говорил. А для кино, как для всякого искусства, гордости, эгоизма и дерзания еще очень мало. Характером же человека, будущего художника, Михаил не обладает, или автор романа его, этот характер, нам не захотел показать.

<Июнь 1938 г.>

Истинная тема этого произведения заключается в зарождении и развитии стахановского движения на морском транспорте, — то есть в изображении самых глубоких и интересных людей нашего времени — стахановцев.

Художественное выполнение столь ответственной темы удалось автору превосходно. Мы это обязаны прямо здесь заявить. Конечно, можно набрать в повести небольшую сумму погрешностей и попытаться «вчинить» их автору, дабы ему особо неповадно было гордиться своим успехом, дабы он не «зазнался». Но нам, читателям, чуждо такое попечение о писателях, точно о каких–то несознательных существах, которые могут «избаловаться» от похвал и почета. Наоборот, писатели должны бытьгораздо более сознательны,чем многие из нас, иначе мы не будем их читать, нам нечему будет у них учиться. Если же писатель подвержен порче, дисквалификации от хулы или славы, но не способен улучшить свою работу, учась и у своей славы, и у хулы на себя, — то какой же он писатель?

Что же наиболее хорошо удалось создать автору в своей повести? Наиболее хорошо у него — наиболее трудное: главный герой произведения, один из самых первых стахановцев. Вспомним, к примеру, что в последнее время был ряд неудач у наших писателей, причем эти ошибки характеризовались отсутствием силы и значительности в главных персонажах произведений, созданных художественно неуверенно.

При удачном изображении второстепенных героев, людей, являющихся спутниками центрального героя, при успехе в области доказательства несущественных мыслей, получалось так, что мы словно слышим аккомпанемент, но не слышим голоса певца. В чем причина такого явления? В том, что авторы не сумели органически овладеть идеей своего произведения, что этаидея, произойдя в действительности как факт,не воплощается в литературе как образ, потому что она внедряется в автора извне, но у него не хватает сил родить ее заново свободно. И творческая способность автора, оставшись непримененной к развитию основной темы, расходуется на вторых лиц, на вторые линии произведения — зачастую получается талантливо, интересно, но непитательно, точно вы едите искусно приготовленный, вкусный суп, а хлеба нет.

У Ю. Крымова дело обстоит наоборот. Он владеет своей темой органически. Главный герой его повести, Басов, не обездолен, не обескровлен автором, чтобы за счет Басова изобразить других, менее важных людей в произведении. Крымов пишет Басова в лицо, в упор, не смещаясь в сторону, в более «легкое» направление, и отсюда получаются дополнительные художественные результаты. Именно: все «вторые» персонажи, освещенные центральным образом Басова, обогащаются, перестают быть «вторыми», неглавными, подрастают до высокого уровня первого героя, становятся в один ряд с ним, — и вся проблема ведущего героя и «подсобных» персонажей разрешается: в естественном действии настоящего искусства все становится главным, первоочередным или, по крайней мере, необходимым. Смутное и зачаточно живое делается воодушевленным, обреченное и враждебное погибает.

Обратимся к доказательствам нашего утверждения, что повесть Ю. Крымова очень хороша, а образ Басова в ней — превосходен.

На морской радиостанции дежурят два человека — Тарумов и Муся Белецкая, жена Басова. Она не видела Басова уже много месяцев — он в плавании и, бывая в Баку, не сходит на берег, во всяком случае, не видит своей жены. Для Муси он — странный человек, она даже не уверена — любит ли ее муж и замужем ли она сама. Через Мусю, через ее тревогу дается образ механика Басова, образ вначале неопределенный, больной и смутный… Идет ночь. Тарумову нравится Муся Белецкая: может быть, он на ней и женится, это бывает. «Мусин муж плавает на танкере «Дербент». Этот «Дербент» недавно наделал много шума, — ему принадлежала идея стахановского рейса, и он первый ее осуществил. Утром с «Дербента» была радиограмма: ведет на буксире какое–то судно с испорченной машиной… Муся видела радиограмму и хоть бы слово! А вчера был шторм. Никогда не упоминает о муже… Танкер стоял в порту не более трех часов. Так и отвыкли друг от друга». — Вдруг — редкий сигнал по радио: «Три точки, три тире, три точки… СОС… Я «Узбекистан»… На судне возник пожар. Ликвидировать не можем… Самостоятельного хода не имею. Буксировавший танкер «Дербент» обрубил буксир. Уходит прежним курсом. На сигналы не отвечает. Мы в безвыходном положении». — Следующая радиограмма: «СОС… Я «Узбекистан», имею на борту груз мазута. Взорвались десятые танки. От взрыва теряю устойчивость. Шлюпки спустить трудно из–за огня на юте… Танкер «Дербент» уходит, не отвечая на сигналы». Муся говорит: «- Сволочи!.. бросили товарищей…». Среди «сволочей» на «Дербенте» находится и ее муж. Проходит немного времени, по радио заговорил молчавший до того «Дербент»: ««Узбекистан», я «Дербент», иду к вам. Подойду с правого борта, спускаю шлюпки. Соберите людей, сохраняйте спокойствие». «Тарумов обернулся и увидел Мусю. Она стояла за его стулом, прижав руки к груди. Лицо ее бледно. Ему показалось, что она может упасть…» «- Знаешь, я не могу работать. Я постою тут… можно?..» — «Твой муж не участвует в спасательных работах. Он в машинном отделении, там опасность меньше. — Муся вздохнула: — Ты это про Басова? Так он мне не муж больше… Он такой… странный». «Внезапно щелкнули мембраны телефонов… Громко засвистало тональное радио…» «Я «Дербент». Верните спасательное судно. Теплоход «Узбекистан» затонул… Экипаж снят и доставлен на борт. Обеспечьте к приходу медпомощь. Есть обгоревшие. За помполита «Дербент» Басов». «- Здорово, — завопил Тарумов». И дальше: «- Твой Басов наверное золото, молодец парень! Ты подумай, ведь у них красноводская нефть в танкерах. Она воспламеняется как бензин… Странно. Почему не капитан подписал радио? Ну, все равно. Это же замечательно: «Верните спасательное судно». Вот они, наши моряки!» — «Только почему же они ушли сначала, — спросил он себя в десятый раз, — сначала ушли, потом вернулись?»

Так автором поставлена себе и читателю конкретно–жизненная и художественная задача, общая и частная в одном ключе. Сначала лишь двое людей — Тарумов и Белецкая, — а затем и все другие подводятся ходом вещей к повороту своей судьбы; люди точно замирают или смущаются на короткое время, потому что не все они хорошо знают, как им надо теперь поступить, какое принять решение, но все они чувствуют, что решение принимать нужно, что отныне жизнь их и всех других людей должна быть изменена. Так растерялась Муся перед поведением «странного» Басова. Хотя он и был ей мужем, но она не знала его: кто он такой — обычный неудачник или, может быть, тайный герой.

Это был период кануна стахановского движения, начало новой исторической эпохи. Люди, овладевшие техникой, начали «решать все». Всякие путы с них были сняты давно, предъявлялись высшие, благородные, человеческие требования — творчество, инициатива, индивидуальность. Но инерция прошлого все еще мешала человеку быстро подняться. Даже неплохие работники старой школы не могли понять, в чем дело, и для них новая стахановская эпоха истории вначале предстала событиями, которые они никак не могли превратить в собственные мысли и в собственное чувство.

Токарь судоремонтного завода Закария Эйбат, пройдя, как и все рабочие, техминимум, максимально использовал этот минимум: он удвоил скорость резания на станке. Почему он это сделал? Потому, что он мыслящий, свободный человек, а не бестолковый переутомленный раб. Против Эйбата пошли цеховой мастер и инженер Нейман. Последний говорил Басову: «Твой изобретатель (то есть Эйбат) мог погубить станок». Оказывается, Нейман несравненно меньше знал продуктивность и запас прочности станка, чем рабочий Эйбат. «- От этих рационализаторов одно беспокойство, — заговорил Бронников» (механик), Басов «поднялся и побрел к двери. Он… испытывал такое чувство, точно с разбега налетел на стену».

На вечеринке Басов знакомится с Мусей. Муся хорошо знает инженера Неймана и мягко предупреждает Басова: «- У тебя большие способности, Саша… Нейман очень ценит тебя. Но сейчас он тобою недоволен, я знаю. Он говорит, что ты всюду находишь недостатки и берешься их исправлять. Это раздражает людей, и потом… Ты отстаиваешь глупое предложение Эйбата и идешь против всех… тебя считают чуть ли не интриганом… — Басов слушал и гладил ее руку. Ее слова казались ему странными, он едва понимал их смысл».

В отношениях молодых любящих людей создалось напряжение, это напряжение исчезнет или вырастет в драму в зависимости от того, победит ли дело стахановца Басова или его одолеют противники. Если его одолеют, он в памяти Муси останется интриганом, бесцветным неудачником, он ею будет забыт; если победит Басов, для Муси предстоит не только полюбить его еще сильнее, но и самой переродиться.

«- Тебе тяжело со мной? — спросил он (Басов) задумчиво». «- Мне беспокойно. Я как–то вовсе не уверена в нашем завтрашнем дне. Ты такой странный…» Это очень точная и тонкая характеристика Муси, заключенная в ее же реплике. Ей, конечно, беспокойно: ведь ей придется и детей рожать, и кормить их, следовательно, жизнь нужно строить наверняка, без опасных фокусов. Она лишь пока не понимает «малого»: именно производственное, стахановское поведение Басова и обеспечивает детей и женщин наиболее обильным и прочным материальным достоянием.

Басов работает на регулировке дизелей на танкере «Агамали» и впервые в нефтевозном флоте доводит мощность машин до проектной, тогда как в учебнике Немировского сказано: «Предельная рейсовая мощность двигателей обычно находится в рамке 70–75% от проектной».

Чтобы разом избавиться от всех хлопот и от тревоги, связанной с загадочным, упрямым Басовым, Нейман рекомендует его механиком на «Дербент», где машины не налажены. Предложение принимается. Басов говорит жене: «- Честное слово, я даже доволен, Муся. Стоит ли отказываться от трудного дела только потому, что оно трудно?» Муся плакала: «- Но я не от этого плачу… Просто мне жалко тебя, потому что ты неудачник. Зачем ты бодришься, обманываешь себя и других?.. Ты сделал из нашей жизни сплошную спешку, ты жил так неуютно, точно квартирант… Мне кажется, что ты неудачник, слабый, нелепый человек, прости! Тебя удалили с завода. Это оскорбление! А ты доволен». «Он крикнул неистово во весь голос: «Замолчи!»»

Команда на «Дербенте» показалась Басову сбродом, за исключением помполита Бредиса, но он тяжело болен. Капитан — старая бесхарактерная тряпка, истерик и человек с дурным политическим прошлым; штурман Касацкий — предатель, прохвост и очковтиратель. Бредис и Басов понимают, что дело все же можно наладить; команда, хоть она и случайно подобрана, состоит из людей рабочего класса, и люди плохо работают потому, что их некому воодушевить и объединить вокруг эффективного, успешного труда. «Дербент» не выполняет плана перевозок, а это, прежде всего, бьет по команде, — люди не получают премиальных, в порту над ними смеются как над «тихоходами», «гробами на мокром месте», настроение на «Дербенте» плохое, кое–кто пьянствует вмертвую.

Басов откровенно объясняет товарищам положение и делает вывод: перебрать на стоянке гребные двигатели, сменить поршневые кольца, добиться хорошего сжатия в цилиндрах, увеличить обороты машин, заставить их работать в запроектированном расчетном режиме, повысить скорость судна — и объявить соревнование лучшему танкеру «Агамали». Двигатели были отрегулированы. Социалистическое соревнование обернулось для людей не только желанной школой труда (ведь при разлаженной системе труда, в суете и беспорядке сил тратится гораздо больше, чем при соревновании, когда нужна точная, разумная организация), но и воспитанием человеческого достоинства, пробуждением интереса к большой, всеобщей жизни, причиной творческого отношения к работе. Судовой моторист Гусейн Мустафа предложил увеличить полезную грузоподъемность «Дербента» за счет освобождения его от разного ненужного хлама и излишнего запаса горючего. Получилась возможность взять добавочно триста пятьдесят тонн полезного груза. Простой матрос в свободное время часами наблюдает за компасом и устанавливает, что судно ерзает по курсу, благодаря неточной работе рулевого, отчего курс прокладывается не по прямой, а по ломаной или кривой — и путь судна удлиняется во времени и пространстве.

Автор глубоко, с полным знанием предмета, показывает нам творческую проницательность рабочих–моряков, — и перед читателем встает широкая, конкретная картина соревнования как массового творчества, как содержания полноценной социалистической жизни. Люди меняются даже с лица; о команде «Дербента» как о «сброде» уже стыдно стало вспоминать. Особо надо подчеркнуть, что автор точно знает свой материал — достижение, которым овладели далеко не все советские писатели. Недавно, например, в журнале «Новый мир» был напечатан один рассказ, где есть такой эпизод. Грузовик увяз задними колесами в реке; так что же — были пущены в ход передние колеса, и грузовик выполз…

Люди на танкере «Дербент» быстро растут. Некоторые из них, как Гусейн Мустафа, уже приближаются по своим качествам первоклассных творческих работников к Басову и вполне могут заменить его. Это вскрыто автором опять–таки превосходно по правдивости. Соревнование ведь заключается не только в том, чтобы повести отсталых людей за собой, но и дать им возможность обогнать себя, когда они набрали хорошую скорость.

Соревнование «Дербента» и «Агамали» продолжается с явным перевесом в сторону первого. Но вдруг «Дербент» получает приказ — отбуксировать из Красноводска танкер «Узбекистан», у которого испортились машины. «Дербент» берет «Узбекистан» на буксир и уходит в море обратным рейсом. Среди команды «Узбекистана» есть молодой радист, почти мальчуган, Валерьян. Мы редко встречали столь благородное и живое изображение советского юноши, как это удалось Ю. Крымову в отношении Валерьяна. Ночью в открытом море, во время вахты Касацкого, на «Узбекистане» начинается пожар. Касацкий дает приказ рубить буксирный трос, и затем «Дербент» уходит от горящего судна.

В это время из машинного отделения вышел Гусейн, и ему стало ясно все. Он дал гудок. Касацкий его прогнал, но Гусейн сейчас же разбудил Басова.

Басов, пользуясь доверием команды, берет командование над судном, поворачивает его к горящему «Узбекистану» и спускает спасательные шлюпки, на одной из которых он идет сам.

Люди из команды «Узбекистана» спасены, за исключением тех, которых уже нельзя было спасти из–за предательства труса Касацкого, из–за потери времени.

«Дербент» с триумфом подходит к бакинской пристани; моряков — спасенных и спасателей — встречают товарищи и родственники, к Басову на судно подымается его жена Муся и еле узнает своего мужа, покрытого ожогами…

Одновременно с соревнованием танкеров «Дербент» и «Агамали» шло другое, более тайное соревнование — Басова и Муси. Басов победил Мусю, ей остается дорасти до него, и в будущем, может быть, и опередить его — дорога ведь открыта.

Но сейчас Муся поняла, что она чуть–чуть не проиграла жизнь. Теперь для нее Басов больше, чем муж и любовник, он для нее первая необходимость ее существования. И она сдается. Но танкер уже грузится, пора прощаться. «Мы свое возьмем», — говорит ей на прощанье Басов; Муся сходит на пристань, и танкер уходит в очередной рейс. Любовь, оказывается, теперь растет и укрепляется лучше всего на корабле, в подвиге, в большой действительности, а не «на дому».

<Июнь — начало июля 1938 г.>

Литературно–краеведческое дело, то есть издание сборников и альманахов, посвященных народному творчеству, художественной литературе местных поэтов и прозаиков, истории и географии родного края, — может стать хорошей школой советского патриотизма. В своей простейшей, наиболее конкретной, скажем даже — «чувственной» форме патриотизм может проявляться в начале именно как любовь, как глубокая, органическая привязанность человека к родному краю.

Поэтому литературно–краеведческое движение следовало бы поддерживать в гораздо большей степени, чем это делалось до последнего времени. Мы понимаем, что враги народа и просто глупцы погромили это дело, довели его в некоторых местах до убогого состояния, но уже теперь пора это движение быстро наладить и поддержать идеологически и материально. Патриотов следует воспитывать всюду, в том числе и посредством организации литературно–краеведческого движения.

Ярославский сборник доказывает эти наши положения.

Сборник открывается отделом «Из сокровищницы народного творчества», доказывающим, что явление Джамбула и Сулеймана Стальского вовсе не редкое явление. Первым произведением в этом отделе напечатано стихотворение «Волга» семидесятилетнего А. С. Груздева из деревни Большие Осовики Рыбинского района. Мы не смеем, судя лишь по одному стихотворению, сравнивать поэтическое дарование Груздева и Джамбула. Но что они, эти два поэта, родственны по тематике и по поэтическому воодушевлению и, что не менее важно, по советскому патриотическому мировоззрению — это несомненно. Подобно Джамбулу, Груздев решает патриотическую тему не по «угличско–рыбинскому» способу, а действительно патриотически, то есть в общесоветском масштабе. Поэт отлично понимает, что невозможно устроить в одном Рыбинске или Угличе счастливую, возвышенную жизнь, если не расцветет весь Советский Союз, и поэт легко и естественно включает в понятие родины всю великую Волгу, весь Советский Союз.

Год прошел, кипит работушка,

По–стахановски, ударная.

За год много дела сделано.

На Шексне, в соседстве с Волгою,

Тож работа производится.

Будет там электростанция

И по силе грандиозная,

Нужен свет нам — электрический -

И настанет скоро времячко:

Не узнать тебя, родимая река.

Вечно будешь ты глубокая

И с Москвой соединенная…

Джамбул же, изображая счастливый современный Казахстан, расширял понятие родины не только до пределов всего Советского Союза, но включал в это понятие и «богатырский аул Мадрид». И это правильно и точно: теперь нельзя себе представить истинный советский патриотизм, если в него не входят страны и народы, живущие от Владивостока до Минска и далеко за Минском — в Мадриде, Барселоне и Валенсии. Невозможно глубоко и разумно любить, скажем, Казахстан, если не чувствовать в нем сына всего Советского Союза, иначе мы будем иметь дело не с патриотизмом, а с национализмом, — с тем национализмом, который является орудием врагов родины и больше всего орудием врагов как раз против той «местной» родины, исключительно любовью к которой они маскируются, — ибо «местная» родина сыта, счастлива и свободна только до тех пор, пока она входит в семью народов большой, всесоюзной родины.

Интересно со стихотворением Груздева сравнить стихотворение Некрасова «Горе старого Наума»:

Освобожденный от оков,

Народ неутомимый

Созреет, густо заселит

Прибрежные пустыни;

Наука воды углубит:

По гладкой их равнине

Суда–гиганты побегут,

Несчетною толпою,

И будет вечен бодрый труд

Над вечною рекою.

Речь идет о той же Волге. И еще одно сравнение: с обывательским «пророчеством» некоего Шамурина, из его статьи «Углич», 1912 г. — «Углич — сонный городок на Волге, весь соткан из ветхих легенд. И не верится, что на старом пепелище расцветет снова жизнь». Плохо предвидел человек.

В прозаическом отделе сборника относительно лучшее произведение — это рассказ В. Смирнова «Бакенщик». В рассказе Смирнова есть особая душевная сила, как бы прогревающая всю тему рассказа, без чего, вообще говоря, нельзя написать хорошего произведения.

На берегу Волги живет дед Трофим, старый бакенщик. Будка, в которой он живет, «была так же стара, как ее хозяин, и по неизъяснимому совпадению казалась двойником его». Дед живет на одном месте, в старой будке, уже пятьдесят лет — «И так же, как пароходы, мимо него проходила жизнь». Но Трофим «любил тишину волжских ночей, просторную гладь реки… От отца он запомнил разбойничьи песни, буйные и нежные, печальные и веселые… Довелось ему поглядеть и на согнутые спины бурлаков. Они молча шли по берегу,касаясь руками лаптей и сыпучего песка».Подчеркнутая фраза превосходна по изобразительной силе.

Дед дожил до 1918 года и уже собирался помирать, когда мимо его поста прошел баркас в Ярославль с вооруженными рабочими. Долговязый человек в шинели сказал старику: «Проведи баркас через камни, дед. Ты здесь — хозяин». «Хозяин?» — удивился дед. Все его хозяйство было до сих пор в природе, и то в одном праве любоваться ею, каким правом обладают и птицы, и животные. Но дед вскоре убедился, что долговязый человек назвал его хозяином всерьез. «Он забыл о смерти. Его приглашали на слеты водников, и он, вороша рыжую бороду, первым записывался в прениях. На макушках лип ему протянули антенну». «В последние годы комиссии, приезжавшие из города, не раз решали перенести пост на крутояр правого берега, но дед неизменно доказывал, что это государственное преступление, потому что сгиб реки скроет от пароходов сигнальную мачту, да и горизонт наблюдения бакенщика сузится. Если эти доказательства на членов комиссии не действовали, он в гневе выдвигал свой последний аргумент: на стол летела профсоюзная книжка и кожаная блинчатая фуражка с водницким знаком: дед снимал с себя обязанности бакенщика». «Он не соглашался и на постройку новой будки, утверждая, что это будет растрата государственных средств, изба еще крепкая, теплая и светлая». Это, конечно, очень хорошее изображение старого речного рабочего, почувствовавшего себя хозяином реки и страны.

Но вот началось строительство Большой Волги. Дед вначале не поверил в новую Волгу, озадачился и растерялся. Однако опечаленное состояние его быстро прошло. «В самый полдень знойного летнего дня показался с низовья катер». Катер остановился. Из него вышел «один, длинный, в защитной одежде… И что–то знакомое, волнующее захватило деда». Приехал тот же человек, который некогда вел баркас на помощь ярославским рабочим. Можно, конечно, допустить возможность такой встречи — через много лет. Но ее, эту встречу, следовало бы тщательнее и лучше оправдать, чтобы она не казалась читателю одной счастливой случайностью, искусственно стягивающей сюжет рассказа. Деду не понравился теперь приезжий. «- Какая тебя муха укусила? — шутливо спросил он (приезжий). — Жизнь меня укусила, в самое сердце, — сухо ответил дед итоскливо окинул взглядом все, что он любил — эту кривую, с отмелями и камнями Волгу, эти белые, как чайки, бакены, родную старую будку».Именно здесь была проведена вся жизнь и прожито сердце старого бакенщика. Это написано в рассказе убедительно.

Приезжий понял деда. Он «вынул карту и разложил ее перед собой. — Смотри, дед, и слушай меня. …И дед Трофим слушал до позднего вечера. И видел он могучую полноводную Волгу, соединенную с морями и океанами. Огромные корабли проходили мимо него… Дед разъезжал по участку на моторке и ловил рыбу в новых прекрасных заводях. И гирлянды электрических огней улыбались ему с обоих берегов». Тогда дед поверил в Большую Волгу: ему достаточно было лишь вообразить то, про что ему рассказал приезжий начальник строительства. Это написано художественно неубедительно, потому что в старике сразу же совершился переворот: воображаемое будущее почти моментально взяло перевес над конкретным, родным, давно обжитым и знакомым — над «этой кривой, с отмелями и камнями Волгой». Нужно было найти другое решение темы, более убедительное, более реальное и художественное, а не дидактическое, не в форме резолюции из доклада начальника строительства. Ведь нашел же автор способ показать деда, перешедшего на сторону революции, простым и практически оправдавшимся возведением его в достоинство хозяина реки. Здесь, в последнем эпизоде рассказа, тоже существует аналогичный, реалистический способ изображения деда, ставшего сторонником Большой Волги, не открытый, к сожалению, автором.

Другой рассказ сборника — «Девушка» А. Флягина — по качеству далеко ниже «Бакенщика». В этом рассказе художник ищет натуру — девическое лицо — для окончания своей картины. А натура–то оказывается «у него за пазухой» — это его невеста. В рассказе есть такие фразы: «четко обрисовывалась упругая грудь», «суровые глаза, широко раскрытые зрачки которых блеснули холодной сталью» и т. п. Оправдать этот рассказ нельзя, но понять, почему он написан автором, можно. Он написан в подражание (может быть и невольное, нечаянное) некоторым произведениям, которые иногда попадаются в современных книгах и показываются на сцене. В этих произведениях их авторы свою пошлость пытаются выдать за художественную, оригинальную глубину, а социалистический реализм подменяют вульгарным сентиментализмом. К тов. Флягину это замечание не относится, поскольку он свой рассказ, видимо, написал «не от себя». Мы подождем его другого произведения, написанного уже полностью своею рукой.

Из очерков, помещенных в сборнике, наиболее интересны «Н. А. Некрасов и Ярославская область» А. Попова и «Угличу — тысяча лет» С. Рейпольского. В заключение мы пожелаем, чтобы ярославский альманах выходил чаще — через какой–нибудь правильный период времени — и чтобы тираж его был увеличен. При всех своих недостатках, сборник все же не уступает по качеству материала иному центральному литературно–художественному ежемесячнику.

<Начало июля 1938 г.>

С. Вашенцев — писатель, работающий главным образом над оборонными темами. Это хорошее качество писателя, но — хорошее лишь в смысле намерения, желания, а не результатов…

Пьеса С. Вашенцева «В наши дни», изданная «Искусством», почти целиком посвящена изображению людей советской авиации, причем в заключительных сценах пьесы автор пытается показать нам обстановку войны, начатой против Советского Союза фашистским агрессором, и сокрушающий отпор советских войск. Тема — огромная и в высшей степени драматургическая, требующая для полного своего разрешения всех способностей драматурга, художественных и идейных. Сам драматург, берущийся за такую тему, должен был бы быть первоклассным мастером. Но даже и неполное, не совсем совершенное решение такой темы может быть весьма полезным. Если нам, советским читателям и зрителям, крайне желателен Шекспир оборонных пьес, то и против Вашенцева — оборонного драматурга — нельзя возражать при условии, что он добивается в своей работе хотя бы частичного успеха. Малое не вредит большому, а увеличивает его.

Какого же художественного успеха достиг тов. Вашенцев в пьесе «В наши дни»?

Тематическое содержание пьесы Вашенцева таково. — Существует счастливая советская семья Кузнецовых: отец, две дочери и старая дальняя родственница. Одна из дочерей немного несчастна (не очень, а так, для близиру): у нее муж подлец, он выходец из старого мира, и профессия у него «плохая» — юрист. Существует вторая советская семья — Кривошлыков: отец, сын и дочь. Эта семья счастлива уже без изъяна. Эти две семьи живут в окружении счастливых и героических людей авиации, которые тоже вполне счастливы, но еще не женаты — вот изъян и причина всей драмы. Имеются, следовательно, в двух семьях три женщины: две девушки и одна замужняя. Чтобы получилось из них три невесты (наиболее домогающихся женихов тоже трое), замужняя дочь Кузнецова без печали разводится со своим заведомо отвратительным юрисконсультом. Здесь можно бы всех неженатых переженить — и закончить драму, ведь делать людям в пьесе Вашенцева все равно нечего, поскольку они сразу же явились перед читателем первозданно счастливыми, монументальными, лишенными причин для внутреннего движения, по существу — трупами, украшенными под живых. Единственной причиной драматической ситуации у Вашенцева является тоска трех молодых неженатых мужчин по двум девушкам и одной даме. Но в пьесе не видно особых причин, препятствующих соединиться этим трем парам, — есть лишь небольшая неразбериха и суета — кто кого больше любит и кто за кого выйдет, — но это принимать за драму ошибочно. — Быть или не быть — может быть причиной драмы. Хочу жениться, но боюсь, у меня начальство уже дух и мужество отшибло, — это тоже причина для пьесы, и комедии и драмы. Но рука драматурга, которая просунута ребром между устами тянущихся друг к другу влюбленных, чтобы не дать им сразу поцеловаться, а потомить их немного, — эта искусная рука третьего человека не может быть причиной драмы, но может быть темой для водевиля, где главным действующим лицом будет некий драматург… Себе на помощь автор в конце пьесы привлекает внешнее, действительно драматическое, событие — нападение агрессора. Здесь он кое–чего достигает, потому что автора ведет материал и его гражданское сердце. Образы зарубежных людей показаны иногда даже ярко. Особенно это относится к Марте, жене лесника, сочувствующей социалистической стране. В судьбе Марты действительно есть зародыш драмы, но образ Марты для пьесы второстепенный и преходящий: произведение Вашенцева основано на монументах, а не на людях.

Обратимся к некоторым деталям и подробностям пьесы — для доказательства наших соображений.

Итак, живет счастливый пожилой человек Максим Максимович Кузнецов, заслуженный деятель искусств, музыкант, одаренный композитор. У него две (красивые, конечно) дочери — Нина и Светлана; Нина замужем, кончает консерваторию, но ее тянет авиация; Светлана — студентка–технолог, по ходу пьесы становящаяся военным летчиком. Вокруг этого семейства сосредоточены другие персонажи пьесы — конструктор самолетов Румша, летчик Стрельцов, полковник Кривошлык, отец полковника по прозвищу дядя Гоп, юрисконсульт Ласс (муж Нины) и прочие.

Драматургический, так сказать, механизм пьесы продуман, протерт и прочищен автором настолько хорошо, что этот механизм не работает — в нем нет трения и истинного сопротивления, нет действительного противоречия, вызывающего необходимость драмы — работы. Рельсы хода действия настолько идеально гладко изготовлены и уложены, что на них невозможно получить силу сцепления, чтобы двигаться вперед, и «колесо», весь механизм пьесы, буксует на месте, создавая лишь видимость движения…

Румша прыгает на парашюте затяжным прыжком. Светлана наблюдает за Румшей и беспокоится: как бы он не расшибся. А читатель и зритель не беспокоятся: все равно не расшибется, не может быть.

После благополучного прыжка между Светланой и Румшей происходит свидание. Свидетелем свидания является старый Кривошлык — дядя Гоп: он ночной сторож. Этот дядя Гоп — специальный чудак для пьесы с оттенком «философской» дури. Наиболее остроумные его реплики: «Э–э–э! Хе–хе! Гоп! Гоп!» Менее остроумные: «Извольте, мол, видеть, какой приятственный вечер»; «Ночь длинна. Ночь, как жизнь — неизвестна»; «Счастье? А ты лови! Беги за ним. Хватай за фалды». Но жизнь, по пьесе Вашенцева, конечно, известна, а за счастьем некуда бегать: наоборот — усилия автора направлены к тому, чтобы хоть немного, на малое время искусственно отодвинуть давно готовое счастье от своих героев, и тем создать хотя бы подобие драмы, иначе вовсе нечего будет делать ни автору, ни его героям.

Сцена свидания Румши и Светланы идет таким образом, что в ней сразу и окончательно видна взаимная любовь этих прекрасных молодых людей, но чтобы автору было заняться чем–нибудь, он вовлек в эту сцену дядю Гопа и добавил в маленьких порциях — ревность Румши, жеманство Светланы, авиационные размышления обоих и прочее. Читатель чувствует себя пророком: женитесь, ребята, скорее, — думает он, — будет вам меня задерживать. Но нет, не враз, — Светлана еще долго говорит, что она «мечтательная девочка», что «там есть незаметные герои, которые верят вам (конструктору Румше), вашей мечте…», и прочую пошлость, и просто ложь; именно ложь — неужели невеста авиационного инженера полагает, что летчики–испытатели у нас лишь «незаметные герои»?

Старший Кузнецов (отец) сочинил музыку. Он ее играет в своем кабинете, а дальняя родственница Кузнецовых, Ниловна, и соседка по квартире слушают эту музыку. Ниловна, в сущности, домработница, но семья Кузнецовых столь благородна и талантлива, столь «очищена» от реальности, что неудобно как–то, чтобы у них была кухарка, чернорабочая женщина в клеенчатом фартуке, «сальный пупок», — пусть будет дальняя родственница: это мягче и «благородней». Ну — пусть! Ниловна слушает музыку Кузнецова и дает ей оценку: «Сначала будто бы гром, а потом все тише, тише, а потом как бы опять гром». Соседка развивает эту рецензию Ниловны: «Значит, предчувствие насчет войны имеет». Очевидно.

Из своей комнаты выходит наконец музыкант Кузнецов, соседка жмет руку Кузнецову и восторженно произносит: «Великий! Великий! Великий!» — и убегает. Неужели автор пишет все это всерьез? Да, он всерьез изображает в лице «соседки» умную советскую чуткую женщину. Но ведь она же невежда и подхалимка. Если бы Кузнецов не был славен и знаменит, если бы у него не было большой квартиры, полученной в награду, эта «соседка» бросила бы в кастрюлю Ниловны на общей кухне старый башмак, а Ниловне пришлось бы повесить замок на крышку кастрюли… Автор не видит дурного, — хуже того, он выдает его за хорошее. Угощая нас уксусом, автор называет его вином…

Кузнецов рассказывает Ниловне финал своей вновь сочиненной музыки: «За руку он (субъект музыкального произведения) ведет свою маленькую дочку, он торопится, — хочется поскорее достичь вершины, показать дочке, какая там за этой горой хорошая жизнь…» Вот что означало — «Сначала будто бы гром, а потом все тише» — это хорошая жизнь «за горой». И хотя читателю музыка не нравится, а хорошая жизнь в пьесе лишь искусственно, неестественно «хороша», — все равно, по мнению автора и «соседки», Кузнецов — «великий, великий»… Рельсы реальной действительности не только отшлифованы автором и спрямлены, но еще и смазаны сливочным маслом.

Наконец появляется Ласс, юрист, муж Нины, ревнивец, карьерист и подлец. Читатель сразу видит этого Ласса и решает его судьбу за автора: ну, юрист, значит, какой–нибудь дурак своей жизни, вроде бухгалтера из эстрадного репертуара, с Ниной ему не жить, автор не допустит, и его еще могут посадить — может, он и диверсант; что же, люди пишут, а мы их читаем, но потом возьмем и перестанем читать: не всех, но некоторых из всех…

Нина, конечно, уходит от Ласса. Она любит полковника Кривошлыка, и он ее тоже. Светлана и Румша давно уже привязаны друг к другу. У летчика Стрельцова налаживаются такие же отношения с Варей Кривошлык.

После того как нападение агрессора отбито и он сокрушен на его же территории, Светлана, героически сражавшаяся как военный летчик, получает звание героя нашей родины.

Очевидно, что за окончательным занавесом пьесы остаются лишь свадьбы, дальнейшее нарастание счастья всех этих и без того чрезвычайно счастливых людей, затем — новейшая музыка Кузнецова, уже полностью изображающая хорошую жизнь «за горой», «Хе–хе» и «Гоп–Гоп» дяди Гопа и — окончательное растворение последних реальных признаков человеческого характера в сладком сусле «счастья» по Вашенцеву.

Все эти обстоятельства можно бы посчитать пустяками и пройти . мимо них — пусть человек пишет для собственного чтения. Однако пьеса Вашенцева «В наши дни» читается и ставится на сцене, и в ней излагаются понятия и предметы, священные для советского патриота.

Поэтому мы вынуждены здесь прямо сказать: подобного рода темы, одну из которых попытался разработать тов. Вашенцев в своей пьесе, требуют более одаренного и глубокого художника, чтобы эти темы не могли быть скомпрометированы, а маломощный автор не был бы опечален в результате своего труда.

<Июль 1938 г.>

Тема романа — пролетарская революция и гражданская война в Финляндии в 1918 году.

«Красногвардейцы не пришли нам на помощь, — тихо, с укором сказал Ивар. Ольга перевела эти горькие слова Тетерю» (русскому матросу–артиллеристу, добровольно сражающемуся в рядах финской Красной гвардии).

«- Это я–то не пришел к тебе на помощь?!» — произносит Тетерь; он немного обижен. Однако что могут сделать, если говорить о серьезной помощи, несколько десятков или сотен рабочих–добровольцев, дерущихся в финской Красной гвардии против лахтарей (белогвардейцев) и шведско–немецких интервентов?

«И Тетерь… и все трудящиеся… узнали, кто в те дни оказал незаменимую помощь лахтарям, кто помог финским помещикам больше, чем Маннергейм и Свиноголовый. Иуда Троцкий. Имя его покрыто кровью замученных революционеров и трижды проклято трудовым народом! В эти дни он обманул Ленина, коммунистическую партию, русский народ. В эти дни он предал финскую рабочую революцию.

В первых условиях Брест–Литовского мирного договора, на немедленном подписании которого настаивал Ленин, ни слова не было о Суоми.

Если бы мир был подписан тогда, когда настаивал на этом Ленин, то русские революционные войска оставались бы в Суоми до полной победы рабочей власти во всей стране; Красная гвардия сумела бы справиться с врагами до тех пор, пока белым на помощь высадился бы немецкий десант.

Но Троцкий пошел против Ленина и целый месяц канителил во время переговоров.

И поэтому, после, по брестскому похабному миру, когда к виску молодой социалистической республики был приставлен немецкий револьвер, — чтобы выиграть спасительное время, пришлось подписать другие условия. Принять немецкий фельдфебельский ультиматум.

Этот ультиматум безоговорочно требовал немедленного вывода всех русских войск из Суоми».

Матрос Тетерь, русский большевик, понимает или, во всяком случае, чувствует положение в Финляндии лучше многих тогдашних «руководителей» — социал–демократов. Например, тот же Тетерь предлагает организовать партийные ячейки в боевых частях, но это предложение отвергается. Наконец, он охотно отдает свою кровь за счастье финского трудового народа.

Несмотря на то, что пролетарская революция в Финляндии потерпела поражение, что победа рабочего класса и торпарей (крестьян–арендаторов, по существу — крепостных людей) отодвинута в историческое будущее, — все же в сердце читателя после чтения романа остается свет. Причина этого впечатления — в человеческой, возвышенной сущности пролетарских людей, участников гражданской войны и революции, в абсолютном превосходстве их ума, чувства и характера перед противником, потому что даже мертвые красногвардейцы (например, горбатый Симха) остаются бессмертными в памяти читателя, потому что какое–либо отступление Красной гвардии не имеет ни решающего, ни принципиального значения и, наоборот, закономерным является то сражение, когда женский красногвардейский батальон под командой кельнерши Айно громит наголову немецкие войска фон дер Гольца. Генерал фон дер Гольц в своих мемуарах пишет про финских пролетарских женщин: «Много женщин в передовых рядах… Положение чрезвычайно трудное. Пожалуй, даже французы не наступали так яростно…» Немецких интервентов, прошедших школу большой империалистической войны, оказалось, можно было бить даже руками женщин.

Ялмар, главное действующее лицо романа (но не подавляющее, не превосходящее многих других), до того, как стал командиром Красной гвардии, прожил жизнь, обычную для бедняка и рабочего маленькой страны, — жизнь «отходника» за океан. Он был юнгой на корабле, ковбоем в Мексике, машинистом в Америке, шофером, рабочим всех стран и всех профессий. Проникновенно, превосходно указана автором первичная причина эмиграции Ялмара в качестве юнги: желание заработать деньги на лечение своей больной матери. Ялмар, увидевший и испытавший жизнь «всемирного человечества», по возвращении на родину, естественно, становится красногвардейцем.

И затем в ходе революции, в чередовании битв, Ялмар делается великим защитником трудящейся Финляндии, истинным героем бедняков, одним из первых большевиков Суоми, хотя еще и не осознавшим большевизма. Инстинкт рабочего человека, большой жизненный опыт заменяют Ялмару на первых порах революционную теорию. Он, Ялмар, действует безошибочно. В штаб Красной гвардии является офицер, парламентер белых: «Он, четко разделяя слова, тоном команды заявил: — Мы решили во что бы то ни стало прекратить братоубийственную войну с красногвардейцами этого города. Сдавайте оружие и кончим проливать братскую кровь. — Ялмар оглянулся и увидел, что все собравшиеся в штабе смотрят на офицера–егеря как на божьего посланца… Генерал довольный улыбался… Коски сделал шаг от печки. Лишь за спиною егеря Рагнар смотрел угрюмо и упрямо. Глаза его встретились с глазами Ялмара. Он почему–то кивнул головой, все это совершилось в какое–то неуловимое мгновение…

Ялмар поднял маузер.

Ялмар сказал:

— Я тоже за мир! — и прострелил офицеру голову».

Правильно.

Ялмар встречается с Тетерем, матросом Балтийского флота, русским большевиком, «…как вас зовут, милая нэйти?» — дружески спрашивает Тетерь; это единственная фраза, которую он знает по–фински. (А «нэйти» означает «барышня».) И здесь, из общения с Тетерем, Ялмар впервые, так сказать, по ощущению человека, — начинает понимать, что такое большевик и большевизм… С тех пор, всю гражданскую войну, звучал над Финляндией этот крылатый «лозунг» — милая нэйти. Тетерь этой фразой здоровался, прощался, ругался, выражал одобрение, командовал артиллерией; для него вся рабочая Финляндия стала милой нэйти; другим финским словам он так и не научился, — ему некогда было.

Образ Тетеря, образ Ялмара, Айроксинена, Ярви, Симхи, Ивара, Рагнара, Ганнеса, Айно, Марты, Сигрид (последние три — девушки–красногвардейки) удались автору, по нашему мнению. Однако нам, с читательской точки зрения, кажется, что к той «силе действительности», которую автор, очевидно, хорошо знает, надо было больше, обильнее прибавлять авторской силы, тогда бы и действительность вышла точнее и произведение усилилось бы во много раз. Автор, вероятно, согласится с нами, если мы ему прямо заявим, что он в своем романе часто пускает работать сырую действительность, не умножая ее на собственное воодушевление или хотя бы на искусство писательского пера. И так как действительность, излагаемая автором, прекрасна (она ведь — революция), то и в сокращенном, а иногда даже равнодушном изображении автора она привлекает читателя и очаровывает его. Но ведь это не победа писательского усилия.

Возьмем один эпизод, в котором видна работа материала и писателя как бы в отдельности одно от другого. «В город были доставлены тела тридцати семи погибших на фронте красногвардейцев». «Сегодня Мария (жена погибшего красногвардейца, и сама тоже красногвардейка. — А. П.) подошла к Айно бледная, губы у нее дрожали… — Пойдем со мной вместе в морг, — попросила она, — мне одной трудно… — И Айно пошла с товаркой в морг при городской больнице. Красные ящики гробов стояли открытые. Многих нельзя было узнать, но на деревянных дощечках у ног были написаны чернильным карандашом имя и фамилия каждого. Только у одного не было имени, и лежал он, тихий и спокойный, в русской форменной гимнастерке. Народ проходил, внимательно всматриваясь в лица». Безымянный русский — это брат по духу и по классу балтийца Тетеря, это — правда и действительность. Дальше. «Мария… протянула руку к телу мужа и взяла его руку в свою… Рука была холодна… Мария пожала ее».

Это написано хорошо, но несколько скупо. А мы против того, чтобы экономию художественных средств превращать в скупость, потому что может так получиться, что простота превратится в пустоту, а истина — в равнодушие. Реплика Марии над мертвым мужем отчасти заслуживает этого упрека. Мы не требуем слезного причитания или другого какого–либо способа для усиления нервного раздражения читателя, мы требуем искусства. У нас, и еще где бы то ни было, гражданская война не опустошала и не сжимала человеческое сердце, — она его делала более чувствующим и чувствительным. С мертвыми тем более нельзя обращаться равнодушно.

Углубляясь в дальнейшее чтение романа, мы наблюдаем, что идеальные качества положительных героев все время возрастают. Мы считаем это естественным процессом жизни людей, принадлежащих к прогрессивным классам современной истории. Но этот процесс не может существовать в противоречии с реальностью, идеальное должно быть реальным, иначе оно ничто. Нам кажется нереальным тот идеальный подвиг, который совершают рабочие и батраки, мобилизованные Маннергеймом. В бою с красногвардейцами эти рабочие и батраки стреляли в красногвардейцев соленым творогом, а красногвардейцы, не понимая, в чем дело, на выбор били бегущих на них «врагов». Ялмар заметил вскоре, что по тем «лахтарям», которые пытались бежать обратно, стреляли свои же. Среди красногвардейцев нет ни одного убитого или раненого, но у «противника» — много убитых. «У некоторых убитых за плечами были берестяные плетеные корзинки, батрацкие торбы». Обнаруживается записка. «Товарищи! Держитесь изо всех сил… Привет, товарищи!» Вся картина ясна. Но люди, предусмотрительно набивающие патроны соленым творогом, чтобы не поранить своих братьев по классу, могли бы так же предусмотрительно придумать более лучший способ выхода из положения, чем смерть от пуль своих товарищей или от пуль подпирающих их с тыла настоящих лахтарей. (Ведь это же самоубийство!) Достаточно было бы им повернуть фронт и дать залп в сторону пославших их лахтарей, чтобы красногвардейцы во мгновение поняли, в чем дело. Рабочие и батраки если и делают ошибки, то чаще всего это бывает вследствие предательства или провокации. А массовое самоубийство рабочих и батраков — есть заблуждение, — но, к счастью, только автора романа, а не рабочих и батраков. Мы не знаем, было ли в истории гражданской войны в Финляндии нечто подобное. Думаем, что нет, потому что это не соответствует самой природе пролетариата. Но мы должны сказать, что не ставили себе задачей сделать анализ исторического содержания романа.

Автор словно не верит в возможное тождество идеального и реального и, чрезмерно усиливая элемент идеального, на самом деле уменьшает классовый подвиг рабочих и батраков, мобилизованных Маннергеймом.

Мы привели этот эпизод лишь потому, что частое несовпадение идеального с конкретным портит весь роман. Однако, ради справедливости, против только что изложенного эпизода мы сейчас же можем выставить другие превосходные эпизоды, которые художественно все же компенсируют ошибки автора. (Хотя полная компенсация, искупление одного факта другим, в художественном произведении — невозможна.) Например, горит родной город Ялмара, и «ему стало жалко этих небогатых домов, — сколько воспоминаний детства связано с проходными дворами, таинственными подворотнями, подвалами, казавшимися подземельями разбойников». Горит родина. Но революция и чувство родины совпадают. Это хорошо и точно изображено автором.

И еще одно место высокой ценности. Красная гвардия оставила город. Но «на углу стоял, опершись на винтовку, одинокий человек.

Ялмар остановил автомобиль.

— Подойди сюда! — скомандовал он.

Человек стоял, словно не слышал приказа.

— Я красный, — сказал Ялмар.

Человек подошел к автомобилю ближе.

Марта услышала, как он тяжело дышит.

— Я думал, что пришли уже белые! — сказал он.

— Почему ты остался в городе, разве не знаешь приказа отходить? — сурово спросил его Ялмар.

— Знаю приказ! — отвечал человек; теперь уже слышна была отдаленная перестрелка.

Дальние ракеты изредка разрезали темное небо.

— У меня здесь жена и пятеро детей, — продолжал человек с винтовкой.

Снова Марта услышала, как тяжело он дышит.

— Я хочу остаться тут, и пусть делают со мной, что угодно!

Ялмар не стал спорить с ним. Но ему было тяжело видеть пожилого человека с винтовкой, который знал, что, оставаясь, он рискует жизнью».

В обоих эпизодах идеальное и конкретное совпадают, и произведение в таких своих частях работает для читателя в полную силу. Но как только между этими двумя началами — идеальным и конкретным — нарушается родство, произведение работать «отказывается». Это относится, к сожалению, не только к отдельным эпизодам, но и к образам основных героев романа — Ялмара, Айно и других. Их характеристика, когда она идеализируется автором, перестает быть правдой. Но правды в характере Ялмара, Тетеря, Айно, Марты, Симхи и многих других, имеющих имя и безымянных героев, все же гораздо больше, чем той неправды, которая допущена по ошибке автора, — и поэтому роман в целом полезен для читателей.

Откуда же, однако, происходят такие ошибки автора романа, — ошибки, сравнительно легко исправимые? Они, эти ошибки, идут от пословицы, понятой как принцип: «Каши маслом не испортишь».

Редакции многих наших журналов поддерживают этот ложный принцип, — они, конечно, думают в этом случае о себе, о своей безопасности от критики, а не об интересах читателя, — и авторы свободно создают своих героев, подобных неподвижным звездам. Будет лучше, если звезды станут ближе к земле, если герои, изображенные в романе, настолько достигнут сердца читателя, что и он сам в ответ сможет коснуться их рукой; пусть эти величины — герой романа и читатель — станут соизмеримыми, и тогда читатель будет способен уподобиться им, героям.

В романе Геннадия Фиша, к счастью, есть такие моменты, когда любимых героев можно почувствовать сердцем и достать прикосновением руки. Но это бывает не подряд, — иногда его герои делаются «идеальными», то есть недостижимыми для читателя. Вот против этого «переменного» способа письма мы здесь и высказываемся.

В заключение мы хотим отметить еще одно бесспорное достоинство романа Фиша. Произведение это, по существу, историческое: события романа относятся к 1918 году. Но все главные герои романа действуют и посейчас: Айроксинен строил в Советском Союзе завод и был директором его, Айно дралась против Юденича, потом училась. Историческое превратилось в современное, одно и то же бессмертное дело продолжается и побеждает. Геннадий Фиш дал свое решение проблеме исторического романа.

<Лето 1937 г., август 1938 г.>

В седьмом номере журнала «Знамя» помещена целая серия оборонных произведений: Евг. Колесникова — «Среднеазиатские новеллы», Μ. Слонимского — «Летним утром», В. Курочкина — «Именной торт» и др.

Редакция стремится оправдать назначение «Знамени» как оборонного журнала; это стремление, конечно, в высшей степени достойное и патриотическое. Но никакое стремление не должно быть безудержным, иначе его можно скомпрометировать, хотя бы оно и было направлено на служение возвышенной цели.

Редакция «Знамени» в некоторой степени обладает такой безудержностью, потому что она желает напечатать в каждом номере возможно больше произведений на оборонные темы, не относясь с надлежащей ревностью к их качеству. Однако худое, недоброкачественное произведение всего менее может быть оборонным, и частое упоминание имени красноармейца, комиссара, подводника, летчика, «похлопывание их по голенищу» (фраза летчицы В. С. Гризодубовой) тут делу не помогут.

В первом рассказе из «Среднеазиатских новелл» Колесникова, который называется «Закир–музыкант», командир Якубов говорит рядовому красноармейцу Галлиулину: «Боюсь я за тебя. Что хочешь — боюсь. Ну что в тебе такое — понять не могу. Как шинель–то заправлена у тебя? Посмотри. Эх, тоже боец!..»

В конце рассказа Галлиулин оказывается мужественным красноармейцем, и командир, видя красноармейца в полной исправности (по внешнему виду), говорит: «Вот это да! Это я понимаю…»

А с красноармейцем Галлиулиным, татарином по национальности, происходит следующее. Он обучается первоначальной военной науке и понимает ее крайне элементарно, именно: «И если следовала команда «ложись», то он быстро ложился, понимая, что эту команду, вероятно, выдумал кто–то умнее его, раз ей подчиняется сразу так много людей». Слово «понимая» автор здесь поставил напрасно, потому что его герой ничего не понимал, если он слепо доверялся, что «ложиться» нужно было только потому, что эту команду выдумал «кто–то», кто умнее его.

Такое состояние сознания несвойственно красноармейцу — даже отсталому бойцу, — и автор принизил здесь героя своего рассказа больше, чем это мыслимо и реально допустимо. Но автор ради искусственного создания некой «драматической коллизии» унижает героя своего рассказа и далее. Защищаясь от бандита–басмача, Галлиулин действует таким образом: «Плавный нажим на спуск курка и страшная мысль, что выстрела нет… И вспышка памяти: он не дослал патрона!» Выходит, что красноармеец не обучен первому делу — стрелять во врага. Это, конечно, заблуждение автора, поэтому оставим такое заблуждение на совести писателя. Пусть он поймет, что благодаря одному этому обстоятельству его рассказ имеет очень малое оборонное значение, либо — совсем его не имеет. Конфликты, драматические ситуации, противоречия должны быть везде — и в рассказе, и в романе, и в опере — естественны, натуральны, а не искусственны, то есть не выдуманы ради того, чтобы рассказ хоть каким–нибудь средством был оживлен, поскольку у него собственных, внутренних средств для жизни нету.

В новелле «Ульмас» (того же автора) красноармеец Ульмас попал в плен к басмачам. В этой новелле, в противоположность предыдущей, «Закир–музыканту», автор обнаруживает истинную художественную силу. Ульмас в плену. «Около спали джигиты (басмачи), приставленные караулить его. Они знали, что пленник, избитый и связанный, никуда от них не уйдет. Они были правы — Ульмас не чувствовал тела. Ему казалось, что его тело, живое, способное двигаться, сопротивляться, лежит где–то в другой стороне, и он наблюдает его тоже со стороны. Он смотрел в небо, стараясь отыскать хоть одну звезду. Небо было черно, как халат, которым закрывали его в детстве, чтобы свет не мешал уснуть».

Это написано хорошо и точно. Под утро Ульмаса освобождает из плена старый басмач, разуверившийся в деле, которое он защищал, и Ульмас благополучно исполняет поручение своего командира и возвращается к своим.

В последней новелле (в этом номере журнала) «До прихода поезда» рассказывается о том, что два товарища — Петр и Николай — любили одну девушку, Настю, засольщицу с каспийских рыбных промыслов. Затем, и притом вкратце, выясняется, что Настя любит лишь одного из двух, именно — Петю, а не Николая. Пете она пишет письма (четырнадцать штук в год), а Николаю — ни одного. Но Николай, узнав об этом, не пришел в печаль или в уныние. Он просто сказал Пете: «Ну что ж, поздравляю… Дело в том, — он смотрит на меня (на него, на Петра. — А. П.) очень серьезно, — что я решил остаться в Красной Армии на сверхсрочной службе».

Следовательно, Николай остался на сверхсрочной службе потому, что у него, из–за Петра, не образовалось брачного союза с Настей. По нашему мнению, этого мало — и для Николая, и для оборонной темы, и для той причины, по которой люди остаются на сверхсрочную службу в Красной Армии.

В рассказе Μ. Слонимского «Летним утром» Сухов, «комиссар отряда… маленький, худощавый, казался слабеньким и болезненным человеком». Но это он только казался таким. На самом деле он был человеком мужественным и проницательным, хотя автор, ради сохранения своей энергии, не тратит много сил, чтобы доказать посредством действенного изображения мужественность и проницательность своего героя.

Через границу ведут арестованного, обреченного на смерть революционера. Фашистская разведка, воспользовавшись таким обстоятельством, хочет подбросить на советскую землю шпиона–диверсанта, замаскировав последнего под несчастного, замученного, избитого революционера. Действительного революционера убивают, труп его бросают через границу, а замаскированный шпион проползает целым. Все это совершается на глазах нашего пограничника. На заставе шпиона допрашивает Сухов. Шпион, нарушитель границы, «убедительно подтверждал правдивость своего рассказа. Нищий, голодный батрак, он пробирался в Советский Союз, товарищ, ученый человек, который вел его, рассказывал, что здесь беднякам — счастье, но этого товарища задержала и убила пограничная стража, а ему удалось спастись».

Но автор не дремлет. Он возложил все на своего героя Сухова, и пишет по–простецки: «Сухов сам не мог бы объяснить с точностью, почему он не верит ни одному слову этого оборванца». А надо было именно объяснить или показать, почему пограничники обнаруживают диверсантов и шпионов, как бы они ни маскировались. Сказать же «сам не мог объяснить» — разве это работа художника, убеждающего посредством изображения? Это небрежность, а не описание душевной, опытной проницательности.

В. Курочкин в рассказе «Именной торт», рассказе, который по теме мог бы быть отличным, если бы тему решал мастер, впал в ложный, деланый, фальшивый тон. И тема была испорчена.

Рассказ ведется от лица кока (повара) подводной лодки. Рассказ сразу же начинается с чужого, более высокого (или более низкого) голоса: «Коли разговор, ребята, будет между нами, то, конечно, порассказать можно кой о чем. Я, братки, вот вам честное слово, никогда не любил излишней болтовни, особенно там, на флоте».

Но кок врет. Из рассказа выясняется, что кок — большой болтун, во–первых, и говорит он, во–вторых, потому, что излишне начитался Н. В. Гоголя (читал он, правда, немного — преимущественно или исключительно лишь одну вещь — про Рудого Панько из «Вечеров на хуторе близ Диканьки») и Всеволода Вишневского. Кок не виноват, что у него такой странный вкус, совмещающий Гоголя и Вишневского: виноват автор, слабо знающий поваров подводных лодок.

Но кок, судя по автору, продолжает рассказ. Он говорит: «Стыдно признаваться, ребята, но ведь вы на то и друзья мне, чтобы знать все. Не вам ли я дал с самого начала слово рассказать кое о чем».

Но что же это, то «кое–что», о чем хочет рассказать кок?

Вот что. «Как увидишь, что командир ходит, словно у себя в квартире, в кителе, волосы ежиком, ну и вся печаль сразу проходит. Да ты брось это мне, Степа, говорить: — «ой–ли?» Пустое это слово. Уж коли говорю тебе я, так знай, что это правда!»

Что же это за правда?

Вышел наружу (когда лодка находилась в надводном плавании) Ваня Калашников, один из электриков лодки. «Лодку подбросило и снова завалило набок. А через весь нос огромная волна прокатилась. «Ой, пропал, — думаю, — Ваня, смыло парня». Нет, гляжу, на месте Калашников. Руки только скрючились у него, слишком он напряженно за леер уцепился. Потом повернулся он и к рубке быстро–быстро засеменил, не выпуская из рук веревки». «Вижу, не выдержал Калашников мужской марки так, как это полагалось бы. Случилось с ним, ребята, непредвиденное несчастье».

Короче говоря, парень от непривычки и от большой волны испугался, струсил. Командир узнал об этом случае и начал перевоспитывать Ваню Калашникова. Командир хотел, чтобы Ваня стал храбрым моряком. Намерение командира правильное, но между Ваней и командиром все время находится неистовый смельчак — кок, который, по мнению автора, и помогает в конце концов струсившему Ване перестроиться в отважного моряка.

Тема рассказа — хорошая. Эта тема — простая: о том, как оробевших, непривычных к морю людей надо приучать к новой работе. Против такой темы ничего нельзя сказать. Но против способа Рудого Панько, которым излагается эта тема, сказать можно многое. Изложение рассказа все время идет, как мы сказали, от лица кока, который говорит не присущими ему словами автора. Если у Гоголя Рудый Панько был немного хвастун, а больше насмешник, и автор, Гоголь, ясно определил его характер, то у Курочкина его кок идет как бы за героя, тогда как этот повар производит лишь неприятное впечатление патетического кашевара. Например: «А еще позднее произошло, братки, следующее происшествие… И вот как–то раз, ночью… волна неудачно подхватила нас и сбросила со своего гребня вниз. Это было бы сущим пустяком…» Никакой настоящий моряк, даже кок, не будет так говорить. Это говорит «сухопутный» автор.

В конце рассказа Ваня Калашников превращается в храброго моряка. Но, откровенно говоря, он и трусом–то не был; просто человек содрогнулся однажды от крена и большой волны. Отсюда и вся тема рассказа. А кок сделал из того, что его товарищ оказался более впечатлительным и более искренним человеком, чем он сам, целую эпопею для хвастовства перед теми, «кто на море не бывал, тот и страха не видал».

«Так вот он каков, этот мой приятель Ваня Калашников, — говорит в заключение повар в своей деревне. — Честное слово, я не трепач, но рассказать об этом друзьям, по–моему, нет греха. Не сходить ли нам теперь, ребята, на посиделки?.. А то что же: приехать в отпуск и не потанцовать с дивчатами. Не гоже это, по–моему! А что, не вышла здесь еще замуж эта рыженькая, Анюта, кажется?»

Отвечаем этому коку: он — трепач, потому что затеял длинную болтовню из обычного переживания человека, Вани Калашникова, танцевать с ним Анюта не будет — она давно замужем (ожидать ей такого человека, как кок, не было никакого смысла).

Сообщаем свой совет автору рассказа: если требуется показать, как из обычного человека получается герой, не обязательно нужно прибегать к помощи любого повара.

<Начало сентября 1938 г.>

Очень важно открыть, в чем состоит истинное достоинство современного человека, — открыть и изобразить того человека, который был бы приемлем для других и выносим для себя самого. Для такого человека, конечно, не нужно ничего особо возвышенного, вдохновенного, ничего лишнего, пошлого, а также нарочито прекрасного или чего–либо чрезвычайного в смысле характера; все трудно осуществимое не должно мешать происхождению этого человека. Необходимо лишь нечто посильное, достаточное, но в то же время такое, что сделало бы взаимную жизнь людей терпимой и даже увлекательной. Последнее — увлекательность — можно иметь посредством использования и развития прирожденных или наличных свойств человека: чувства любви, стремления к производительной творческой работе, страсти к путешествиям, приключениям и к спорту, склонности к тонкому умственному труду и остроумию, к выпивке и т. п. Главное же — достоинство — следует еще найти, открыть где–то в мире и в глубине действительности, заработать его (может быть, ценою тяжелой борьбы) и привить это новое чувство человеку, воспитать и укрепить его в себе.

Из чтения нескольких произведений американского писателя Эрнеста Хемингуэя мы убедились, что одной из главных его мыслей является мысль о нахождении человеческого достоинства — стремление открыть истинного, то есть не истязающего себя и других, человека, притом нашего современника.

Отсюда автоматический, инстинктивный страх Хемингуэя впасть в пошлость, в бестактность характеристики любого своего героя, что принимается большинством его читателей за высокое литературно–формальное качество его работы. Наверно, это так и есть: литературное мастерство Хемингуэя стоит на высоком уровне. Но объяснение этому мастерству должно искать в обостренном чувстве такта у писателя, а чувство такта является у него средством борьбы с пошлостью, со скрытой распущенностью, святошеством, удушающим угнетением, с почти демонстративным оглуплением высших слоев общества и прочими обстоятельствами жизни на европейском Западе и в Америке. Если это острое чувство такта писателя и не поможет читателю, не привьется к нему как правило мышления и поведения, оно наверняка предохранит самого Хемингуэя от заражения из внешней среды тем худым и отвратительным, чего он, видимо, не переносит. Вот почему этику так часто Хемингуэй превращает в эстетику; ему кажется, что непосредственное, прямое, открытое изображение торжества доброго или героического начала в людях и в их отношениях отдает сентиментализмом, некоторой вульгарностью, дурным вкусом, немужественной слабостью. И Хемингуэй идет косвенным путем: он «охлаждает», «облагораживает» свои темы и свой стиль лаконичностью, цинизмом, иногда грубоватостью; он хочет доказать этическое в человеке, но стыдится из художественных соображений назвать его своим именем и ради беспристрастия, ради сугубой доказательности и объективности ведет изложение чисто эстетическими средствами. Это хороший способ, но у него есть плохое качество: эстетика, неся в данном случае служебную, транспортную роль, забирает много художественных сил автора на самое себя, не превращая их обратно в этику. Эстетика, являясь здесь передаточным средством от автора к читателю, подобно электрической линии высокого напряжения, расходует, однако, много энергии на себя, и эта энергия безвозвратно теряется для читателя–потребителя.

В одном из лучших романов Хемингуэя «Прощай, оружие!» изображается эпизод первой встречи лейтенанта Генри с Кэтрин Баркли, которая, Кэтрин, затем наполнит все его сердце и всю его жизнь и даст возможность вынести империалистическую войну и выйти из нее. — «Мы посмотрели друг на друга в темноте. Я подумал, что она очень красива, и взял ее за руку. Она не отнимала руки, и я держал ее за руку и обнял ее за талию. — Не надо, — сказала она. Я не отпускал ее. — Почему? — Не надо. — Надо, — сказал я. — Так хорошо. — Я наклонился в темноте, чтобы поцеловать ее, и что–то обожгло меня коротко и остро. Она сильно ударила меня по лицу. Удар пришелся по глазам и переносице, и у меня выступили слезы. — Мне очень жаль, — сказала она. Я почувствовал, что преимущество на моей стороне. — Вы были правы. — Мне очень, очень жаль, — сказала она… Она смотрела на меня в темноте. Я чувствовал досаду и в то же время уверенность, зная все наперед, точно ходы в шахматной партии». Так все и случилось, как предвидел Генри, только что получивший пощечину. Через одну–две минуты Кэтрин сказала: «- Вы милый. — Вовсе нет. — Да. Вы хороший. Хотите, я сама вас поцелую? — Я посмотрел ей в глаза и снова обнял ее за талию и поцеловал… Я крепко прижимал ее и чувствовал, как бьется ее сердце, и ее губы раскрылись, и голова откинулась на мою руку, и она плакала у меня на плече. — Милый! — сказала она. — Вы всегда будете такой, правда? — «Кой черт?» — подумал я. Я погладил ее по волосам и потрепал по плечу. Она плакала».

Циничный, грубоватый лаконизм изложения, «мужественное» пренебрежение женской пощечиной, «многоопытная» уверенность в близком поцелуе, «кой черт» и прочие атрибуты, — все это необходимо Хемингуэю, чтобы скрыть волнение первого, или почти первого, чувства любви Генри к девушке, вернее, чтобы любою ценою найти новую, нешаблонную, действующую на читателя форму изображения. Новая форма отчасти достигается, однако в ее «стенки», в ее устройство впитывается много содержания, и там оно погибает для читателя. Мы хотим сказать, что не всякая, не «любая» цена подходяща для писателя и для читателя, а только недорогая. Правда, мы не знаем, каким образом изложенный эпизод можно написать лучше, но в нас нет уверенности, что «мужественное», лаконичное, с оттенком животного нетерпения описание любви есть наилучшее, что этот способ дает более точное представление о сущности человеческого чувства, чем другой. Сентиментализм был бы здесь, наверно, еще хуже, но подчеркнутая механистичность чувства человеческой любви тоже ведь не точная истина, а лишь литературная, изысканная нарочитость. Например, в эпизоде, когда Генри лежит раненый в госпитале и к нему приходит Кэтрин, чтобы впервые отдаться ему, дело изображено таким образом: «- Не нужно, — сказала она. — Вы еще нездоровы. — Я здоров. Иди сюда. — Нет. Вы еще слабы. — Да. Ничего я не слаб. Иди. — Вы меня любите? — Я тебя очень люблю. Я просто с ума схожу. Ну, иди же сюда. — Слышите, как сердце бьется? —Что мне сердце! Я хочу тебя. Я с ума схожу… Закрой дверь. —Нельзя. Невозможно. — Иди. Не говори ничего. Иди сюда». Спустя немного времени: «Кэтрин сидела в кресле у кровати. Дверь в коридор была открыта. Безумие прошло, и мне было так хорошо, как ни разу в жизни». Механика простая и откровенная, но для исполнения этой механики и для последующего хорошего ощущения не обязательно быть человеком. При подобных обстоятельствах, наверно, бывают счастливы и животные. Хемингуэй и сам понимает несовершенство или недостаточность таких отношений любовников. Он ищет и находит то средство, где любовь Кэтрин и Генри наконец очеловечивается. Этим средством оказываются роды и смерть Кэтрин. — «Я сидел у дверей в коридоре (больницы). У меня внутри все было пусто. Я не думал. Я не мог думать. Я знал, что она умрет, и молился, чтоб она не умерла. Не дай ей умереть. Не надо, господи, не дай ей умереть. Я все сделаю для тебя, только не дай ей умереть. Не надо, не надо, не надо. Милый господи, не дай ей умереть. Милый господи, не дай ей умереть. Не надо, не надо, не надо, не дай ей умереть. Господи, сделай так, чтоб она не умерла». Кэтрин умерла, Генри ушел от ее смертного ложа другим человеком, чем пришел сюда на последнее свидание. Ценою своей жизни Кэтрин достигла, вероятно, некоторого улучшения Генри как человека, — облегчения его от участи быть подавленным лишь своими животными инстинктами. Смерть ребенка и затем жены заставила прибегнуть Генри к беспомощной, детской молитве, она потрясла и нарушила его «мужественную», животную натуру. Но откуда же появилась эта упорная «животность» молодого человека, кто заразил его бешеной страстью к пище, вину, к женщине и к безделью? Вспомним, что в «Прощай, оружие!» большинство страниц посвящено как раз этим предметам. — Конечно, причиной такого снижения человека явилась империалистическая война. Война и ее современное последствие — фашизм — начали и пока еще продолжают на Западе дело ликвидации человека во всех отношениях, вплоть до физического. Если надолго лишить человека какой–либо необходимости, то он, естественно, становится одержимым ради удовлетворения этой необходимости. Генри пережил войну, — и в результате он спрятался от всего мира в швейцарскую хижину вдвоем с Кэтрин. Их уединение и почти болезненное взаимное блаженство, получаемое из примитивной сексуальной любви, безделья и обильной пищи, объясняются безумием и смертельной опасностью, которые реально содержатся во всем империалистическом мире. Им деться и спастись некуда, как только крепко обняв друг друга, и им надо спешить, потому что их каждый час могут разлучить насильно и уничтожить. С этой точки зрения может быть понята и художественно оправдана маниакальная, механическая, грубая прямолинейность Генри. Он храбро пытается отстоять перед империализмом свои человеческие права, нужду и достоинство — пусть это ему удается сделать лишь в самых простейших, почти животных элементах, но ведь его могучий противник хочет отнять у него абсолютно все — жизнь; если удается отстоять даже очень немногое — это уже большая победа. Но природа и история существуют и продолжаются вопреки империализму. Рождается мертвый ребенок, умирает Кэтрин. Генри уходит из больницы в ночь, в дождь, в свое будущее, которое уже не может быть и не будет похожим на его прошлое. Но это лишь пока надежда и обещание, а роман заканчивается.

Трагедия романа «Прощай, оружие!» заключается в следующем. Любовь быстро поедает самое себя и прекращается, если любящие люди избегают включить в свое чувство некие нелюбовные, прозаические факты из действительности, если будет невозможно или нежелательно совместить свою страсть с участием в каком–либо деле, выполняемом из необходимости большинством людей. Любовь в идеальной, чистой форме, замкнутая сама на себя, равна самоубийству, и она может существовать в виде исключения лишь очень короткое время. Любовь, скажем парадоксально, любит нечто нелюбовное, непохожее на нее. Доказательство этому есть и в романе «Прощай, оружие!» Любовь Генри и Кэтрин, с самого начала принявшая «солдатские», жадно–примитивные формы, к концу романа стала приобретать все более болезненные качества, вырождаясь в почти беспрерывное, гнетущее наслаждение любовников друг другом и уединенной жизнью, а эта жизнь уже стала беднеть от привычки, от повторения самой себя, от разрыва сообщения с питанием ее из внешнего мира. Для истинной жизни оказывается недостаточно только однажды родиться, нужно еще чуть не ежедневно возрождаться, и матерью тогда нам служит уже вся земля, все современные нам люди… Таким образом, любовь Генри и Кэтрин оказалась заключенной в собственную темницу. Но откуда же они могли впустить свет в свою все более темнеющую тюрьму, если снаружи, вне их, стояла ночь войны, если, иначе говоря, сама действительность, то есть нелюбовная «прозаическая» сила, которая могла бы быть необходимой и полезной для продолжения их счастья, представляла из себя империалистическую войну, томление и смерть? В чем тогда Генри и Кэтрин должны были принять участие, оторвавшись один от другого, но все же не разлучая надолго своих любящих рук? — Им нечего было делать, на войне они уже были оба и знают, что она такое. Они были бы согласны войти лишь в тот мир, который до гроба питал бы их чувство друг к другу, а не тот, который разорвал бы их тела на куски. Любовь, если она и «любит» нечто постороннее для нее, нелюбовное, то делает это только в своих эгоистических целях — для сохранения и продолжения своего состояния. Роман «Прощай, оружие!» мог иметь и другое окончание — не смерть Кэтрин — историю угасания любви Генри и Кэтрин, либо историю продолжения их любви, но тогда роман вообще не мог бы быть окончен, а жизнь любящих превратилась бы в ход на месте, в порочное, мнимое движение (в тексте романа эта последняя тенденция уже явно наметилась: тема почти остановилась, диалог заменил действие, реальное содержание романа все более исчерпывалось, одинокие любовники, подобные двум растениям, пересаженным из общей земли в глиняный горшок, уже истощили под собой горсть почвы — «украденное» из враждебного мира счастье — и были близки к увяданию). Тогда Хемингуэй ввел в роман катастрофу — двойную смерть, Кэтрин и ее ребенка, — и закончил свое произведение… Можно ли было найти более лучшее завершение романа? — Можно. Истинная действительность, от недостатка которой втайне томились и Кэтрин, и Генри, пытаясь целиком заменить ее патологической любовью, прячась в свою общую постель, в темную ночь от светлых дней, — эта истинная действительность и тогда состояла не из одного империализма; миллионы людей в тылу и на фронтах скрыто и явно уже чувствовали на себе и понимали сущность империализма, — они сознали себя его врагами и решили преобразовать действительность. Истинный, хотя и не очень явный, ход вещей состоял именно в движении смертоносного империализма к своей гибели под ударами обнищавших, полуистребленных, отчаявшихся народов. Включение Генри и Кэтрин в такую общую жизнь дало бы их счастью глубину, постоянно обновляемую свежесть и неистощимое бессмертие, потому что их питал и поддерживал бы тогда целый мир, а не только два испуганных, полудетских и дрожащих сердца. Но мы, очевидно, требуем от автора слишком много. Вернее, мы требуем не слишком много, а слишком рано. Позже и сам Хемингуэй вплотную приблизится к пониманию превосходства революционной действительности над всякой другой.

Теперь мы сможем лучше понять и особенности стиля Хемингуэя. Хемингуэй прячет своего молодого героя в нейтральную страну и в любовь, чтобы спасти его от гибели и одичания в войне, — спасти его жизнь прежде всего, хотя бы в ее первоначальных, элементарных инстинктах, а уже сама жизнь затем позаботится о своем достоинстве и заработает его, если человек вообще способен на достоинство и желает его. Вынужденный помещать человека в столь тесную обстановку, как «любовь до гроба», еда, сон и выпивка, — вынужденный империалистическими обстоятельствами войны, — автор понимает, что это всего–навсего исполнение желаний окопного солдата империалистической армии. Остается лишь заплакать или завопить о судьбе человека, то есть прибегнуть к средствам нехудожественного порядка. Следовательно, нужно спрятать свой вопль, превратить его в безмолвие, нужно скрыть свои слезы за хладнокровием, а еще лучше и надежней — за цинизмом и грубой, сексуальной откровенностью. Нынешний капиталистический мир по примитивизму и жестокости жизненной борьбы труднее, чем ледяные арктические области Джека Лондона, и герои Хемингуэя и Лондона ведут себя приблизительно одинаково, они приблизительно и похожи друг на друга. Разница их поведения и характеров определяется разницей среды и времени, причем среда и время у Хемингуэя тяжелее и опаснее, чем у Лондона. Но все же мы чувствуем, что за грубыми словами и поступками, за беспощадными действиями героев Лондона и Хемингуэя таится человеческая, добрая, даже грустная душа, и мы можем видеть, как солдат, циник, бабник и пьяница плачет над трупом своей женщины более неутешно, чем любой порядочный джентльмен–однолюб. Иногда, чтобы сдержаться после очередной, обычной трагедии, человек неожиданно говорит своему собеседнику: «Давай выпьем!» Выходом из положения может быть либо бесплодное горе, выраженное в совершенно неприемлемом литературном кликушестве, либо активное действие, настоящий выход, но он, этот выход, не может быть придуман, он может быть открыт прямым, честным наблюдением борьбы массового трудящегося человека за свою будущую достойную судьбу, еще лучше — соучастием писателя в этой борьбе. Пока же истинный выход не найден, а точный литературный вкус не позволяет писать слезами, вместо чернил, следует ограничиться хладнокровным, нейтрально–мужественным «давай выпьем!» — и перетерпим, «перекурим как–нибудь», — выпьем, чтоб обессилить наш трудно–болящий разум, пусть он все забудет и сам забудется. Это, конечно, не выход из действительного положения и не истинное решение поставленной темы, а лишь обход решения посредством остроумно–изысканного литературного приема, — это нервоз взрослых, потрясенных людей и их самозащита, чтобы не разрушиться окончательно, насмерть. Истинный выход из империализма там, где сейчас находится Эрнест Хемингуэй, — на фронте республиканской Испании. Там же, вероятно, Хемингуэй найдет более глубокое решение своей темы — о том, как же следует прожить человеку свой век на земле, — чем то решение, которое дано в романе «Прощай, оружие!».

Может быть, вовсе и не надо было прощаться с оружием, чтобы не оставлять лучших людей безоружными и вторично не подводить их под риск надругательства и уничтожения.

На этот последний вопрос дает ответ сам Хемингуэй. Своим поведением в последние годы, когда писатель поднял оружие против фашизма, он как бы заявил, что не надо было прощаться с оружием, надо только его хорошо и по адресу употреблять.

Глубокая тревога и размышление овладели Хемингуэем еще и до того, как фашизм начал военные действия против демократии. Правда, тревога и размышление, выраженные писателем в его произведении «Иметь и не иметь», не привели еще его к открытию истины для себя и для читателей, но в этом романе уже есть попытка уйти из «швейцарской деревни», от постельного эстетизма, от одинокой возлюбленной ко всем людям нужды, работы и бедствия. Это походит на возвращение «дезертира» или на просьбу: «От ликующих, праздно болтающих, умывающих руки в крови, уведи меня в стан погибающих…» — однако что же тут плохого? Здесь все хорошее.

Оговоримся, что мы занимаемся не биографией Хемингуэя, а его литературными произведениями, и больше ничем.

В конце романа «Иметь и не иметь» есть место, ставшее общеизвестным от частого цитирования его критиками. Гарри Морган, главный герой романа, близок к смерти. «Человек, — сказал Гарри Морган. — Человек один не может. Нельзя теперь, чтобы человек один. — Он остановился. — Что бы ни было, человек один не может ни черта. — Он закрыл глаза. Потребовалось немало времени, чтобы он выговорил это, и потребовалась вся его жизнь, чтобы он понял это».

Гарри Морган — контрабандист, мелкий хищник, но могущий стать крупным, если ему повезет, если он будет достаточно ловким и беспощадным в жизненной борьбе. Он произносит слова, что «человек один не может», когда он потерпел катастрофу. А если бы его постигла жизненная удача, если бы он превратился в богача? Тогда он, очевидно, сказал бы наоборот: «Человек один может все». Вспомним Генри из «Прощай, оружие!». Он был не один, он был со всеми людьми в стране — в тылу и на фронте, а жить ему тоже оказалось трудно, почти нельзя. И Генри мог бы возразить Гарри: «Ни черта подобного. Я был в армии. Я жил в ораве людей. А нужно, чтобы человек остался один. Иначе бы я погиб».

В сущности, Гарри и Генри говорят одно и то же, в их словах и решениях противоположность только кажущаяся. Дело не в том, как жить вообще — в одиночку или плечом к плечу со всеми. Дело в том, где, когда и кто решает свою судьбу. Ведь речь у Хемингуэя идет о жизни в империалистических условиях. А при империализме жизнь человека, не принадлежащего к самим империалистам, внешне проста: сначала человека мучают каторжной работой, потом он умирает от этой работы или его убивают на войне, — если он не сумеет объединиться с подобными себе и не уничтожит империалистов и империализм. В этом смысле, действительно, «человек один не может», но он «может» построить целый новый мир с родственными себе людьми (родственными по рабскому состоянию). А в том смысле, в каком «не может» Гарри, неудачливый хищник–одиночка, то и хорошо, что он не может. Кое–кто из подобных ему «смогли», и мы знаем, что из них получилось и как из–за них стало житься людям на свете.

Мы хотим сказать, что вопрос — жить сообща или в одиночку, имея в виду лишь свое личное удовольствие и спасение, — при империализме ничего не значит, потому что принятое решение все равно не может быть осуществлено. Империализм подавляет и заражает не только людей, но и самую землю и траву, на которой живет человек. «Хижины дяди Тома» сейчас не может быть в мире — ее место потребовалось для аэродрома, и хижину снесли. Генри найдут и вытащат из любой «швейцарской» деревни, из леса и из пещеры, куда бы он ни пожелал спрятаться со своей Кэтрин, если б она осталась жива.

Если социалистическое творчество может ограничиться одной страной, то для фашистского империализма нужен обязательно весь мир — до крайней глубины человеческой души, до последнего убежища в горной пещере и до последней сосны, которая пойдет на переработку во взрывчатое вещество, и этим веществом будет взорвана и земля, где сосна росла, и убежище с притаившимся в нем «чужим», «одиноким» человеком, поскольку он не желает присоединиться к фашизму. Генри и Хемингуэй это предчувствуют, и Генри впадает в отчаяние, а Хемингуэй кончает роман, не зная выхода из отчаяния своего героя. Одиночество оказалось несостоятельным внутренне и почти невозможным, неисполнимым по внешним условиям.

Но жить со всеми людьми для Генри тоже нельзя. Он попробовал — и его чуть–чуть не убили: сначала на фронте — «чужие», австрийцы, а потом, после Капоретто, — «свои», итальянцы. И деться Генри стало некуда. Даже лучше, что Кэтрин умерла. Ведь смертельно тяжело бродить по свету с любимым человеком, когда и самому негде и нечем жить, а любимое существо лишь обрекаешь на горе и бесполезные бедствия, и сам являешься бессильным свидетелем его судьбы, то есть пассивным соучастником его палачей.

Гарри Морган (из романа «Иметь и не иметь») это представитель неимущего класса, пришедший в неистовство от вида чужой, роскошной, паразитической жизни, в которой для него, однако, нет доли. И Гарри пожелал иметь свою долю в стане богатых и ликующих, завоевав ее теми же приблизительно средствами, какими пользовались и пользуются другие субъекты, пробравшиеся в этот стан, то есть путем преступлений главным образом. В таком желании Гарри нет ничего ни удивительного, ни неестественного. Это путь многих одиночек, но не всех неимущих, не большинства их. Он, Гарри, мог бы и победить на избранном им пути, он имел достаточно внутренних и внешних данных, чтобы стать миллионером, но смертельная пуля сбила его с дороги и на краткое время обратила к истинному сознанию и к сожалению, что он, бедняк, с самого начала жизни не пошел по общей дороге бедняков. «Потребовалась вся его жизнь (ложная и ошибочная. — А. П.) чтобы он понял это».

Итак, Генри уходит от трупа жены, полный отчаяния перед будущим. Гарри умирает, сожалея, что жил и действовал один и ради себя, тогда как надо было жить со всеми (точнее, с обездоленным большинством) и ради всех. Но ни один из них практически не испытал той истинной жизни, которую он чувствовал и сознавал как возможность. При всей своей разнице в характерах и поведении, Генри и Гарри — близкие родственники по грустной судьбе. Оба они приводят читателя к объективному выводу, что жить на свете, в сущности, никак нельзя — ни в одиночку, ни сообща. И так и иначе — тебя все равно сначала помучают, а затем убьют. Предсмертные слова Гарри, что «человек один не может», лишь подчеркивают обреченность человека, потому что, во–первых, это говорит умирающий, а во–вторых, в романе более подробно не сказано и тем более ощутительно не показано, как же следует жить не в одиночку, а со всеми. Точнее: как вырваться из империализма. Путь Генри привел к одиночеству в хижине с женой, путь Гарри — к смерти. Оба пути — заблуждение.

Образ Гарри Моргана интересен, однако, не только тем, что, умирая, он покаялся, как разбойник на кресте. Его интерес для читателя существенней и глубже этого эпизода. Автор попытался создать литературно новый тип человека своеобразными средствами. Именно: Хемингуэй решил вышибить клин клином — жесткому, волевому, паразитическому миру Америки противопоставлен человек, находящийся за бортом буржуазного общества, Гарри Морган, но человек, наделенный многими, если не всеми, агрессивными качествами этого общества и теми исторически положительными качествами, которые деловая буржуазия когда–то имела, но теперь уже утратила, — энергией, предприимчивостью, способностью к риску.

Внутренняя характеристика Гарри Моргана не отличается от характеристики «капитанов» индустрии и спекуляции. Например. «Шестидесятилетний хлебный маклер ворочался в постели… У него были блестящие данные для карьеры спекулянта, потому что он обладал необычайной сексуальной силой, которая давала ему уверенность хорошего игрока». Женщины этих «капитанов» подобны своим мужчинам. Дороти, любовница «зятя богатого семейства», рассуждает сама с собой, когда ее любовник спит, ослабевший от пьянства: «Мне просто нужно, чтобы этого было побольше, и тогда мне хорошо, а с кем это, все с тем же или с кем–нибудь другим, в конце концов неважно. Главное, чтоб это было… Но сейчас он пьян. Кончу я сукой. Может быть, я уже сука… Право же, он не должен так напиваться. Это нечестно, право. Если человек так устроен, с этим ничего не поделаешь, но при чем тут пьянство?.. Я буду лежать тут всю ночь и не засну, я сойду с ума… Все равно я завтра весь день буду злиться и нервничать и чувствовать себя отвратительно».

Теперь обратимся к мужчине и женщине из другого, неимущего, класса — к Гарри и его жене Марии. Они разговаривают в постели. Мария спрашивает: «- Правда, что эти (черепахи) делают это целых три дня?» Гарри: «- Правда. Слушай, ты потише. Мы разбудим девочек». Девочки, это — их дочери. Мария: «- Они (девочки) не знают, что у меня было. Они никогда не узнают, что у меня было (речь идет о сексуальной гордости перед своими детьми. — А. П.). Ох, Гарри. Милый ты мой. Скажи, ты когда–нибудь делал это с негритянкой?» Гарри: «- Ну, конечно». Мария: «- Как это?.. Если б тебе не надо было уезжать. Если б тебе никогда не надо было уезжать. Скажи, ведь ты делал это со многими женщинами, — кто лучше всех?.. Когда ты вернешься, мы повеселимся. Поедем в Миами и остановимся в гостинице, как когда–то…» «Он уснул… Я счастливая, думала она. Глупые девочки. Они не знают, что у них будет. Я знаю, что у меня есть и что у меня было. Я счастливая женщина. Он говорит: как у морской черепахи. Я рада, что это случилось с рукой, а не с ногой (Гарри потерял руку на своем «производстве». — А. П.). Я бы не хотела, чтоб он потерял ногу… Таких мужчин больше нет. Кто не пробовал, тот не знает. У меня их было много. Я счастливая, что мне достался такой. Может ли быть, что черепахи чувствуют то же, что и мы?.. Или может быть самке это больно?».

Мы видим, что в одном отношении Гарри Морган может соревноваться с хлебным маклером, а Мария с Дороти. Ну и что же тут за беда? Беды никакой. Напротив. Мы стоим как раз за то, чтобы преимущество и в этом отношении было на стороне Гарри и Марии. Но одного такого преимущества мало, чтобы доказать человеческое превосходство Гарри и Марии над маклером, Дороти и им подобными. Если же это преимущество идет в дополнение к другим, специфически человеческим, достоинствам Гарри и его жены, то оно вполне терпимо и приемлемо.

Гарри и маклер, однако, подобны не только в половом отношении, но и в деловом. Уже богатый маклер и еще не богатый Гарри боятся одного и того же — тюрьмы. Маклер ожидает ее в результате обследования его деятельности Бюро Внутренних Доходов, Гарри потому, что подрядился везти на лодке кубинцев, ограбивших банк. Правда, нельзя сказать, чтобы Гарри взялся за такое дело из одного желания мгновенно разбогатеть. Речь шла уже о простом, но сытном пропитании семьи, потому что кризис пригнетал трудящийся народ все ниже, и люди уже голодали или работали за гроши, которых не хватало на прокормление одного себя, на общественных работах. Но Гарри не из таких, чтобы стать в ряд с другими бедняками и разделить их участь. Он будет биться в одиночку, из последних сил и пойдет на любой риск, лишь бы порция мяса на обед ему и его семье не уменьшилась.

Элберт, друг и помощник Гарри, но обычный рабочий и бедняк, без половых и прочих способностей Гарри, говорит: «- Теперь нет работы. Нигде теперь нет такой работы, чтобы можно было жить не впроголодь». «- Почему?» — спрашивает Гарри. «- Не знаю», — произносит Элберт. «- Вот и я не знаю», — говорит Гарри. «-Но только моя семья будет есть до тех пор, пока другие едят».Кто же эти другие, которые едят? Это уже не рабочие, потому что, как сказал Элберт, «теперь нет такой работы, чтобы можно было жить не впроголодь». И положение действительно таково. Другие — это собственники, имущие люди, на которых и равняется Гарри, потому что он тоже хочет «иметь», чтобы есть, выпивать, растить дочерей, любить жену и не изнашиваться в черной, грошовой работе. Для этого Гарри нужно оторваться от рабочего класса, все более погружающегося в нужду, всплыть одному на поверхность и — в бешеной борьбе, с риском погибнуть — достигнуть лагеря имущих. Гарри не принадлежал и не принадлежит к пролетариату. Он имеет свой дом, автомобиль, он владелец моторной лодки, которую он использует в зависимости от обстоятельств, у него бывают при необходимости и наемные рабочие. Гарри — мелкий, но яростный предприниматель. Общие экономические силы то приближают его к положению рабочего, то удаляют от этого положения к рангу имущих. Гарри качается на волнах в промежуточной социальной среде, но он изо всех сил выгребает к «твердому» берегу имущих, в крепость благополучия.

Действительно неимущий это Элберт. Он роет канавы на общественных работах за семь с половиной долларов в неделю. «- На какие же шиши ты тут выпиваешь?» — с оттенком презрения спросил его Гарри, встретив Элберта в баре. «- Я и не пил, пока ты не угостил меня», — ответил Элберт, человек, уже склонивший голову перед своей судьбой, примирившийся с нищетой.

Ясно, что Элберт, хотя и рабочий человек, но он не борец, он придет к победе в последних рядах своего класса. Все качества борца вложены автором в образ Гарри Моргана. Гарри говорит: «Я не допущу, чтоб у моих детей подводило животы от голода, и я не стану рыть канавы для правительства за гроши, которых не хватит, чтобы их прокормить… Я не знаю, кто выдумывает законы, но я знаю, что нет такого закона, чтоб человек голодал». И Гарри живет и действует соответственно этим своим словам. Сначала кажется, что Гарри совершенно прав, действуя беспощадно в своих интересах в беспощадном обществе. Но затем оказывается, что Гарри ошибался. Спасти себя и свою семью, обеспечить благоденствие маленькой группы людей вопреки общему ходу вещей, то есть наперекор империализму, было нельзя, независимо от того, какими личными данными обладает борец с империализмом — единоличник. Следовательно, империалистическому ходу вещей необходимо было бы противопоставить пролетарский, революционный ход вещей. Иначе говоря, надо было найти других Элбертов, найти многих Гарри Морганов и стать с ними в ряд и пойти к общей, рабочей и народной, цели, потому что «один человек не может ни черта», один человек, при всей своей активности, не образует еще исторического движения. Победить могучего противника, целую капиталистическую действительность, одному нельзя, но самому можно погибнуть от любой случайности в этой действительности, особенно если ты живешь, так сказать, резко и не подчиняешься господствующей силе; при таком поведении случайность начинает работать с точностью закономерности. Именно это понял в конце своей жизни Гарри Морган.

Отчего он вдруг понял такую простую истину, почему хоть и поздно, но наступило просветление в его деловой, огрубевшей, много раз битой голове?

Вот почему. Дела Гарри шли все хуже и хуже. Ему грозила участь бедняка, люмпен–пролетария. Ему предлагают выгодное дело — перевезти на Кубу четверых кубинцев, которые должны сделать налет на местный банк. Гарри соглашается, другого выхода из нужды у него нет, но внутри себя он сильно беспокоится. «Я могу просто остаться здесь (в баре), — подумал он, — и тогда ничего не будет. Я могу просто остаться здесь и выпить еще несколько стаканов и опьянеть, и тогда я не впутаюсь в это. Разве только, что пулемет мой на лодке. Но никто, кроме моей старухи, не знает, что это мой… Я могу сейчас остаться здесь и разделаться с этим. Но как же тогда жить? Откуда, к черту, взять денег, чтобы прокормить Марию и девочек? У меня нет… денег, у меня нет образования. Что может делать безрукий калека? Может быть, остаться здесь и выпить еще, ну пять стаканов, и все будет кончено? Будет уже слишком поздно».

Но Гарри все же поехал. Кубинец убивает в лодке Элберта. («- Стой, Гарри, — сказал Элберт. — Не запускай моторы. Это бандиты, они ограбили банк». За этот возглас Элберт получил сразу три пули.) Гарри молча вытерпел смерть товарища и помощника. Однако решимости, сообразительности, способности помнить и соблюдать свои интересы — у него имеется достаточно. Этих качеств у него не меньше, чем у целого биржевого собрания среднего города, если соединить это собрание с шайкой, грабящей поезда дальнего следования. У Гарри было время и обстоятельства научиться таким наукам. В открытом море Гарри расстреливает всех своих четверых пассажиров. Причин для этого несколько: убийство Элберта, угроза быть убитым для самого Гарри, множество денег в лодке и убеждение, что кубинцы — шпана и мерзавцы. Один из кубинцев оказал сопротивление Гарри и смертельно ранил его в живот. И Гарри Морган умирает в госпитале на операционном столе. В госпиталь приходит Мария, ученица своего мужа, женщина большого характера и тяжелой любви. «- Да, — сказал доктор. — Он умер очень спокойно, миссис Морган. Он не чувствовал боли». «- А, черт, — сказала Мария. Слезы потекли у нее по щекам». «Гарри Морган лежал на высоком столе, под простыней, прикрывавшей все его большое тело». «- О господи, — сказала она (Мария). — Что за проклятое лицо». И спустя немного времени Мария думала в одиночестве об умершем муже: «Такой он был задорный, сильный, быстрый, похожий на какое–то редкое животное. Я никогда не могла спокойно видеть, как он двигается. Я была всегда так счастлива, что он мой… Я знаю, что лучше его вообще нет мужчины на свете. Я слишком хорошо знаю это, а теперь он умер… И он так меня любил, и так заботился обо всех нас, и всегда умел заработать деньги, и мне никогда не нужно было заботиться о деньгах, а только о нем, а теперь все это кончено. Тому, кто убит, гораздо легче».

Из процитированного эпизода видно, насколько хорошо пишет Эрнест Хемингуэй. А теперь обратимся к существу дела, потому что хорошо и красиво писать это еще не все, нужно еще писать истинно, то есть открывать для людей реальную возможность более достойной, более терпимой жизни.

Замысел Хемингуэя, осуществленный в образе Гарри Моргана, в некоторой части верен. Именно, Гарри, представитель малоимущих и разоряемых слоев общества, обладает огромным характером, мужеством, смелостью, предприимчивостью, практическим умом и деловой проницательностью. Против этих черт человека нечего возразить. И они необходимы для «битвы жизни» в капиталистическом мире. Там «словом божьим» ничего не сделаешь. Пушка подавляется пушкой же, а не открытой грудью.

Хемингуэй в характере Гарри Моргана создал таран, чтобы Гарри был способен пробить брешь в крепость счастья, богатства и жизненного успеха и прорваться туда, внутрь крепости. Но эту крепость охраняют и на подступах к ней дерутся тоже не люди «доброй воли», а решительные, отважные хищники. И если рассчитывать на серьезный успех, то нужно обладать отвагой, решительностью и прочими подобными элементами характера, притом в еще большей степени, чем твои конкуренты. Иначе ничего не сделаешь, и в свалке атакующих «счастье жизни» не соберешь затем костей героя романа.

Мы не ошибемся, если скажем, что в натуре Гарри есть свойства ранней, восходящей буржуазии, признаки пионеров Америки. Сами по себе эти свойства полезные, и они могут быть унаследованы рабочим классом, но лишь в соединении с другими, собственно пролетарскими качествами, и применены для новой исторической цели.

Наделив Гарри чертами борца, автор пустил его в жизнь. Возможно, что у автора была здесь тайная или неясная надежда: может быть, думал автор, именно такой человек, типа Гарри Моргана, способен успешно противостоять наступлению империализма, потому что у самого Гарри железная хватка хищника; может быть, Гарри обломает зубы старым, ненавистным хищникам и хозяевам империалистического мира. Это намерение Хемингуэя честное и мужественное, но только Гарри не повредил хребта капитализму и даже не достиг личного благоденствия, а из него самого вышибли душу. Клин клином вышибить не удалось, потому что новый клин не был закален новыми средствами, он был сделан целиком из старого материала — и лопнул.

В натуре Гарри не было качеств современного пролетарского человека в добавление к тем качествам, которые он имел. Ему не хватало того, что имелось в Элберте (не смирения его, а понимания, что нужно идти со всеми трудящимися, что понял и Гарри, но уже умирая, то есть бесполезно). Все хорошие, физические и психические, качества Гарри не были умножены на одну величину — пролетарскую душу, приобретенную в труде, в долгой тягостной жизни и в организованной борьбе с эксплуататорами, — поэтому сила Гарри оказалась бессильной, и все его свойства были истрачены бесполезно для него. Он даже не мог прорваться в обеспеченную жизнь с одним своим семейством, настолько современный класс капиталистов хорошо защищен, настолько все богатства мира уже «заняты», огорожены и недоступны для охотников из бедняков–индивидуалистов.

Выхода для Гарри не было, путь его жизни был неверный, и он погиб по случайной, но необходимой причине; ибо что получилось бы, если бы Гарри достиг полного успеха в жизни? — Появился бы еще один буржуа на свете. Искусство писателя здесь очень велико: он окончил жизнь своего героя, не соответствовавшего требованиям борьбы с миром империализма, не оправдавшего первоначального замысла автора. Продолжать развитие дальнейшей судьбы Гарри Моргана было явно бесцельно: из него действительного героя не получается. Чтобы победить капитализм, недостаточно быть похожим на него. Чтобы изменить жизнь, превратить ее в счастливое будущее, надо с самого начала борьбы иметь в себе, хотя бы в скрытом, свернутом состоянии, зерно этого будущего как элемент личного характера.

Если допустить, что в Гарри был этот элемент будущего, но его подавило зверство, бесчеловечность современного капитализма, — то мы понимаем возможность такого факта и мы сожалеем, что человек был разрушен. Но мы вправе ожидать от каждого писателя, чтобы для нас был изображен человек, который был бы способен сам подавить человечностью бесчеловечность, социализмом империализм, тем более, что такой тип человека уже реально существует на свете. В частности, Эрнест Хемингуэй его мог наблюдать в республиканской Испании.

Каким же должен быть этот человек в литературном образе? Ответом на такой вопрос может служить лишь непосредственное художественное произведение, а наша задача окончена.

<Июнь, начало октября 1938 г.>

В предисловии от издательства сказано, что «настоящий сборник является первой попыткой отображения жизни края и показа его литературных сил».

Посмотрим же, какие литературные силы начинающих писателей нам показаны.

Первым произведением в сборнике напечатана пьеса Алексея Сысоева «На перегоне».

Это художественное произведение заслуживает особого и отдельного рассмотрения изо всего сборника. Сейчас увидим — почему это так.

Старый путевой обходчик Захар Петрович Бодров идет по линии, по своему участку. Бодров — аккуратный, хорошо одетый, сытый, довольный, бдительный старичок. Увидев на железнодорожном полотне разросшийся осот, он сейчас же его уничтожает прочь, как и полагается по инструкции. Мало того, Бодров сейчас же делает, исходя из этого сорняка, социальное умозаключение: «Ишь ведь прет–то!.. Вот ведь — вредное существо, а на порядочном месте поселился… так вот и поганый человечишко, мразь там всякая, примостится и начинает пакостить… портить нам, вроде этого сорняка. С корнем выворачивать надо, чтобы духу не было… Сорную траву — прочь с дороги!»

После этой реплики Бодров сразу же встречается с сорняком в человеческом образе — с другим, соседним, путевым обходчиком Тарасовым. Тарасов, поскольку он, очевидно, подлый человек, одет в старый зипун и опорки, гаечный ключ у него болтается на веревке, и работает Тарасов небрежно, вредительски. Бодров поучает соседа и похваляется перед ним. В разговоре Тарасов пугает Бодрова старостью: «Вот подожди, старость придет. До гробовой доски обходчиком держать не станут». Но Бодров не боится: «Зачем ты меня старостью пугаешь?.. В царское время, при моих годах, я бы давно ноги протянул, а теперь вот, себе, поживаю, толстею, да — хи–ха–ха — жирею, — гляди — ремень короток стал, на последнюю дырку захлестываю… Нет, ты, я вижу, гордости не чувствуешь».

Затем появляется Крылов, начальник политотдела. Этот человек, в изображении автора, подобен самодействующей беспрерывной инструкции. Крылов говорит: «Руководить народом нужно… воспитывать… почаще сюда на перегон заглядывать… Здесь(подчеркнуто),на перегоне, должна быть вся работа сконцентрирована… Здесь люди, здесь поезда…» Немного погодя Крылов жмет руку Бодрову и заключает: «Как вижу, большевистским духом живешь».

Все эти изречения Крылова, однако, бесполезны, потому что руководить народом он не умеет, народа своего не знает и заглядывает он на перегон или нет — в том проку нет: два врага народа находятся тут же при нем — это Тарасов и начальник дистанции Каверин. Но Крылов их обнаружить не может, потому что он занят лишь собственным сомнамбулическим бормотанием: «надо, пора, почаще, за путем надо смотреть» и т. п. Если нужно было создать отрицательный тип руководителя, то в лице Крылова автор сумел до некоторой степени изобразить такой тип, хотя намерения автора были прямо противоположны полученному результату. Если автор думал в образе другой «положительной личности», Бодрова, сотворить тип героя, живущего большевистским духом, то нельзя давать ему столь пошлой самохарактеристики, как: «а теперь вот, себе, поживаю, толстею, да — хи–ха–ха — жирею».

Автор, видимо, молод и литературно неопытен, поэтому он сам не отдает себе отчета в том, что он делает. В противном случае нам пришлось бы сказать, что автор нарочно, то есть намеренно написал образ советского рабочего Бодрова как сытого, полнеющего, недалекого пошляка, а начальника политотдела как граммофонную пластинку в сапогах и в шинели. Но мы далеки от этого утверждения, мы далеки от подобного обвинения автора. Повинны здесь, по нашему мнению, другие лица и обстоятельства.

Во второй картине начинает действовать Валя; она — жена машиниста–кривоносовца Колосова; это сытая молодая бездельница, занимающаяся сейчас около зеркала: «Ах, как к лицу мне эта шляпа! Выкрашу волосы, сделаю укладку… маникюр… манто на шелковой подкладке… прекрасно… изумительно… пуще прежнего тогда Аркадия сведу с ума… ха–ха–ха…» (Аркадий — это Каверин, начальник дистанции). Эта юная Валя («Вальюнчик») норовит пойти в любовницы к Каверину. Объясняет она свое желание таким образом: «Он, как опытный рыболов, умело расставляет сети, и я против течения быстрых волн иду в эти сети».

Муж Вали, машинист Колосов, только что возвратившись из поездки, сразу тратит на себя пол флакона духов «Кармен», чтобы уничтожить паровозный запах, целует жену — «Эх, ты мордашка моя… милая» — и тут же поет песню: «И никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить». Утерев свой рот от губной помады жены, Колосов дарит Вале ручные часы. Здесь автор останавливается, не зная, очевидно, чем еще подчеркнуть благородство характера Колосова, поскольку карманных роялей еще не появилось в продаже.

Нежность и благородство Колосова не помогли ему удержать жену: она ушла к Каверину; кстати, Каверин подарил Вале уже не ручные часы, а настоящее пианино. Ей, конечно, выгодней.

К Каверину является «неизвестная личность», вербовщик шпионской организации, и «записывает» Каверина в диверсанты. При этом — со стороны «неизвестной личности» — дается такое обоснование вредительству: «Под нами земля горит. Мы должны прогрессировать. Тебя хотят задавить, дави и ты». И хотя Каверина никто не давит, женщины сами к нему сбегаются, живет он богато, работает бездарно, он соглашается стать диверсантом.

Для исполнения диверсии Каверин вербует Тарасова; тогда этот Тарасов в одну ненастную ночь ставит около себя на полотне фонарь (наверно, чтобы лучше было видно его диверсионную работу) и отворачивает рельс. Появляется Бодров, он видит разрушение, хочет поставить рельс на место, но Тарасов наносит Бодрову удар ножом и валит его под откос. Бодров, однако, не был убит; он сумел выбраться снова на полотно и останавливает красным сигналом поезд, который вел Колосов.

Бодров лежит в больнице, а в больнице служит Паня, дочь Тарасова, двадцатилетняя девушка. В бреду Бодров говорит правду о Тарасове — и разоблачает его перед дочерью. Паня, как девушка честная и решительная, тотчас же рванулась к двери и побежала выдавать отца.

Каверин меж тем уговаривает Тарасова, чтобы он через посредство дочери отравил Бодрова в больнице, но это дело, конечно, выйти не может.

Завершается пьеса тем, что Бодрова и Колосова вознаграждают, Валя возвращается к Колосову обратно в жены, а Каверин и Тарасов подлежат наказанию.

Ясно, что основной сюжетный момент пьесы взят автором из рассказа В. Гаршина «Сигнал». Такое заимствование ничего худого само по себе не представляет, потому что Гаршин был хорошим писателем, и молодой, начинающий автор вправе учиться у него.

Худое здесь в следующем. Во–первых, эта пьеса совмещает в себе почти все недостатки всех плохих пьес, написанных за последние два–три года. Во–вторых, очень плохо то, что она написана начинающим писателем, — чем доказана его бесхарактерность как художника, — и написана с явным намерением, как говорит один персонаж в пьесе, изобразить нашу веселую, радостную, прекрасную, румяную жизнь.

Если бы пьесу написал опытный литератор, мы бы назвали его произведение спекулятивной подделкой, а самому автору посоветовали бы впредь не заниматься литературой, чтобы не доставлять горя ни себе, ни другим людям — своим читателям. В стране много других счастливых дел, кроме литературы. Зачем же быть несчастным?

Но наш начинающий автор здесь ни в чем не виноват, кроме того, что у него не обнаружилось пока литературного дарования. По простоте своей или по наивному расчету он взял у некоторых современных советских драматургов все плохие качества их творчества и соединил их в своей пьесе. Он, тов. Сысоев, является здесь лишь робким, неумелым учеником гораздо более опытных и искусных «творческих работников», спекулирующих на бдительности, на советском патриотизме, на глубоких и органических чувствах и свойствах советского народа, но своим «творчеством» только оскорбляющих эти чувства.

В пьесе тов. Сысоева есть честные работники, есть диверсанты, есть драматический сам по себе факт разрыва дочери с отцом, во имя интересов родины, и т. д., но нет ни одного действительного, реального образа советского человека, написанного убедительно и проникновенно. Положительные герои пьесы говорят и действуют пошло и глупо (исключим из этого поступок Бодрова на линии, взятый у Гаршина), они вызывают у читателя не симпатию, а недоумение и отвращение. Отрицательные персонажи — просто истерики и идиоты, что не вызывает у читателя отношения к ним как к серьезным, нешуточным врагам.

И тов. Сысоеву, и его более старшим «учителям» по драматургии следует понять, что не всякое изображение вредительства есть борьба с вредительством, хотя бы попытка дать такое изображение и была вызвана субъективно хорошими чувствами. Может быть такой случай, что изображение героев и их противников–подлецов будет сделано столь глупо и бездарно, что само литературное произведение превратится в моральное преступление автора. Никакое частое упоминание писателем румяной, сдобной, сладкой жизни ему не поможет, потому что эта жизнь находится в действительности, а не в его сочинении. С того момента, как написана первая строка любого произведения, оно должно держаться своими средствами, а не постоянной ссылкой на действительность. Действительность — не костыли, а искусство — не калека.

Тов. Сысоеву следует глубоко подумать о своей дальнейшей литературной работе и обязательно перестать подражать тем драматургам, которые и сами–то пишут лишь благодаря доброте и долготерпению читателя–народа.

Из прозы, помещенной в сборнике, относительно хорошо и просто написан рассказ «Алексей Худоногов» Сергея Сартакова; этот рассказ дает представление о жизни и людях Красноярского края, на что надеялось издательство в своем предисловии.

Из стихов сборника — наихудшие принадлежат Петру Казачкину — «Стихи о Енисейском Севере». Эти стихи представляют собой механическое, нетворческое подражание Маяковскому. Против творческого подражания Маяковскому, против продолжения его пути в поэзии никто, конечно, возражать не будет, но для этого надо не только любить Маяковского, но и самому быть поэтом.

Возьмем один пример для доказательства.

Ледоход!

Миллиарды бацилл несиденья

Перекусали всех…

В учреждениях дисциплина раскисла…

Над городом что–то такое… повисло–Радостное и тревожное.

Ледоход — это вам не вагон блинов.

Енисей — не цистерна сметаны!

На этом мы останавливаемся, чтобы вторично не тратить бумагу на такие стихи.

Из чтения Красноярского сборника мы убедились, что всякий сборник следует издавать лишь в том единственном случае, если для сборника есть достаточно много хороших литературных произведений.

<Октябрь 1938 г.>

Этот роман можно прочесть сразу, и даже с некоторым интересом. Если не задуматься после чтения романа, то можно остаться при впечатлении, что вами действительно прочтено значительное художественное произведение. Но какую ценность имеет чтение без добавления к нему собственной мысли и собственного жизненного опыта?

Мы, в частности, имеем собственную мысль и свой личный жизненный опыт и благодаря этому имеем возможность рассуждать по поводу романа Л. Кассиля.

Автор романа, Л. Кассиль, попытался, видимо, найти свою главную, генеральную, тему, и по его, собственному, мнению, нашел ее. Тема эта, естественно, — мужество и счастье. Естественно потому, что ее, эту тему, ищет один из главных героев романа, — худощавый журналист Женя Карасик (он же известный, якобы едкий, газетчик Евгений Кар), который, чтобы найти проход ко внутренней, и не иначе, как только ко внутренней, то есть — скрытой, таинственной, жизни людей, «познакомился в пивной со старым шарманщиком, научился у него управлять несложным его органом, раздобыл костюм поплоше, целый день ходил по дворам московской окраины, вертел ручку сиплой звукорубки… Он продавал билетики «со счастьем», видел скрытую интимную жизнь дворов» — и т. д. На самом же деле он ничего не видел, потому что таким способом ничего увидеть нельзя: маскируясь сам, он маскировал и всю жизнь, всю действительность. Таким шуточным манером ничего всерьез изучить нельзя. Жизнь не приспособлена для мгновенного постижения ее творческим работником с шарманкой.

Далее физически отсталый журналист Карасик ищет «мужественный коллектив» и, ясное дело, находит этот коллектив. Это — Бракфут, сиречь: «бытовая рабочая коммуна футболистов». Принцип этой коммуны — непрестанное, едкое единство, означающее, что люди, входящие в коммуну, не расстаются никогда. Они вместе работают, вместе отдыхают, вместе играют, вместе развлекаются, вместе кушают из большой чашки, вместе изобретают, вместе спят — вблизи друг от друга, вместе надоедают друг другу и т. д. В конце концов им больше ничего не остается, как только любить, уважать друг друга и учиться, воспитываться один у другого. В этом нет ничего плохого, кроме одного: будь этот «Бракфут» морем, человечеством, окруженным воздухом всего мира, а не союзом нескольких молодых людей. В море, в большом коллективе, в человечестве дует ветер истории, а в такой «малоедоцкой» коммуне, как десять — пятнадцать преимущественно молодых людей, и ветер истории не способен освежить воду, и вода загнивает. Это понятно: что благоухает в океане, то протухает в блюдце.

«К черту симпатичную согбенность», — говорит вдруг отчаянный Карасик. «Я теперь нахальный интеллигент, ни в чем не кающийся». Нахальный интеллигент не лучше, а хуже согбенного, противнее последнего, во всяком случае, — вот что ясно для всякого, кто видел тех и других; представьте себе такого активного умственного чертика со слабыми ребрышками — он и будет нахальным интеллигентом. Это было бы ясно и для писателя, который способен иметь объективную, реалистическую точку зрения на характеры людей и на явления действительности.

Евгений Карасик познает людей (через шарманку, например) и участвует в жизни всякими экстраординарными, эффектными способами, но делает он это лишь ради преуспеяния в своей журналистской профессии и для собственного удовольствия. Как человеческий характер он на протяжении всего романа не развивается, не воодушевляется до степени высокого образа. Мужественный коллектив молодых, неразлучных бодряков в этом смысле не помог Карасику, и не мог помочь, потому что в реторте люди не рождаются. Правда, для своего физического здоровья Карасик, под влиянием коллектива, начал играть в футбол и достиг на этом поприще некоторых успехов. Но это относится скорее к здравоохранению (Карасик телесно маломощный субъект), чем к росту личности человека.

Коллектив (он называется Гидраэр, потому что члены коллектива работают в области производства и испытания глиссеров) входит, понятно, в разные отношения с другими, посторонними, «внеколлективными» людьми — на производстве, на футбольном поле и еще кое–где. Но весь жизненный опыт, обогащающий человека в результате всякого рода общения с другими, многочисленными, разнообразными людьми, здесь, в Гидраэре, ограничен очень узко. Столь малое общество, как «коммуна» Гидраэра, не может широко и глубоко воспитать человека, даже если бы такое общество и состояло случайно из очень одаренных, очень одухотворенных людей. Для получения качества тут просто не хватает количества. Чтобы приобрести действительно коммунистическую душу, нужно серьезно и героически участвовать во всей жизни человечества, интересоваться всеми его интересами, работать в его передовом, многомиллионном авангарде, а не копошиться в «гармонической» кустарно–кооперативной артели сплошных, благородных друзей, не проживать жизнь в уютной модели мира, в копии с копии действительности, в реторте для приготовления «человеков». Ведь такая «коммуна друзей», если до конца, до некоего логического предела дать ей возможность существовать, неминуемо превратится в нечто враждебное по отношению к окружающей среде.

В этом есть главный недостаток романа.

Но Гидраэр изредка освежается новыми членами. Так, в Гидраэр приезжает Антон Кандидов, грузчик с Волги, умевший артистически ловить арбузы на лету при погрузке их на баржу, и поэтому оцененный футболистами как будущий великолепный вратарь на футбольном поле. Кандидов в детстве был товарищем Карасика, и это облегчило ему приезд в Москву.

И вот молодой парень, волжский крючник, впервые прибывает в Москву. Он читает на афишах знаменитые имена. «Прежде он видел их лишь в газетах, а теперь вот он оказался среди них, совсем рядом. Вот, возможно, в этом доме живет известный киноартист, вот… в этой закрытой машине проехал… а во встречном гражданине с поднятым воротником тоже скрывается вождь или знаменитый писатель».

Вероятно, такие юноши с карьеристскими, самолюбивыми вожделениями есть в натуре, но они далеко не лучшие представители советской молодежи.

Из Кандидова, действительно, получается «мировой вратарь», и Кандидов завоевывает славу лучшего голкипера мира. Этому предшествуют некоторые события.

Так, Гидраэр по случайной вздорной причине извергает из себя Кандидова, но внутри Гидраэра получилось, однако, разногласие по этому поводу. В конце концов гидраэровцы сошлись на том, что Кандидов отсутствует среди них временно и его обязательно надо завоевать обратно. Имеется, следовательно, в виду, что Кандидов, коль скоро он побудет во «внешнем», не гидраэровском, мире, кое–чему научится и исправится. Совершенно правильно: научиться, измениться можно лишь в борьбе и страданиях среди большого мира, а не в добросердечном курятнике. Этим скрытым подтекстом романа отвергается, в сущности, идея пользы чистой дружбы, заключенной в узкую коробку артели Гидраэр.

Кандидову тяжело было покидать Гидраэр; особенно потому тяжело, что у него там осталась Настя Валежная, любимая девушка (образ этой Насти создан автором посредством почти одной чистой лазури; Настя — разновидность земного ангела, поэтому она для нас, грешного читателя, слабо ощутима, как реальное существо, и мало интересна). Кандидов женится временно на «чуждой» девушке — Ладе, дочери профессора Токарцева, технического руководителя того предприятия, где работают гидраэровцы. Сам Токарцев — человек, по автору, отличный, добродушный, вполне советский и пр. (зачастили эти старички ходить в литературу!), но дочка у него вот какая:

«- Он немножко шпанистый, — говорит Лада про одного Димочку, — он босяк–джентльмен, я это обожаю. Он типичный эпикуриал». Мы ее знаем уже, эту Ладу, — это Жозя из одного фельетона того же автора. Вообще в романе есть ряд элементов, заимствованных автором у самого себя из прежних своих произведений, в том числе и то, что было плохого в языке в ранее изданных сочинениях Кассиля: некая смесь сахарина с пухом одуванчика.

Вернувшись из заграничной поездки футболистом с мировым именем, Кандидов выступает в команде, играющей против гидраэровцев. Гидраэровцы за истекшее время хорошо натренировались, а главное, они усвоили чисто коллективную технику игры, в которой мяч забивает не обязательно лучший игрок команды, а тот, у кого больше шансов попасть в ворота и обмануть вратаря, где вся игра подчинена принципу общей победы команды, без заботы о том, кому именно предоставить право решающего удара и победы. Это, несомненно, хорошая сторона гидраэровского коллектива, но для такой цели не обязательно жить в реторте, достаточно быть хорошей советской футбольной командой.

Техника гидраэровцев побеждает. Вечно «сухому» Кандидову забивают первый гол.

Поражение послужило причиной для поворота в судьбе Кандидова. Он переживает глубокую душевную депрессию и еле не погибает, нечаянно отравившись газом в своей квартире. Но его вовремя спасает Груша, девушка из того же благородного Гидраэра, и затем все кончается хорошо и приятно. Кандидов мирится с гидраэровцами, Настя всегда его любила и любит (Ладу–Жозю Кандидов давно оставил), Карасик постоянно тосковал о Кандидове и т. д.

Что есть хорошего в романе? Относительно хороши описания футбольных матчей, сделанные со всею страстью любителя футбола и болельщика.

Но что же в общем получается, — почему роман читается с интересом, а после его прочтения ощущается неудовлетворенность, точно вы съели много, но не напитались? Потому что почти все образы романа так же относятся к реальности, как тень к предмету, ею отображенному. А тень — хотя она и порождена миром действительности и хотя она есть верный признак где–то сияющего солнца, но само по себе царство прохладных блаженных теней не есть наилучшее место для жизни, и оно не очень благодатное поле для произрастания искусства. Конкретнее говоря, — богатыри, ангелы, добряки, великодушные рыцари и т. п. — оттого хуже людей, что они сделаны из одного чистого, благородного, одноцветного материала, а реальные люди — из многообразного состава различных материалов, и от этого они, реальные люди, устойчивей, интересней и живее ангелов и рыцарей. Очищенное, протертое, профильтрованное не означает наилучшего. Наоборот, то, что иногда считается «грязным», «неблаговидным», «нечистым», что подернуто судорогой временного уродства, — это и является признаком реальности, потому что такой признак означает след борьбы и напряжения, он служит показателем работы и усилия передового прогрессивного человека — в нашем, современном мире, где еще не растут сплошь одуванчики.

<Январь — начало февраля 1939 г>

Каждая область, каждая провинция может и должна иметь свои овощи, свой картофель, свои фрукты, выращенные на местной почве, вблизи своих городов. Это можно сделать наверняка и обязательно.

Но гораздо труднее создать на территории данной области художественную литературу, которая, будучи истинным искусством, представляла бы из себя общенародную и общесоциалистическую ценность, без всякой скидки на свое провинциальное происхождение. Такая «скидка» должна быть нами принципиально отвергнута, потому что социализм работает не только на то, чтобы уничтожить разницу между городом и деревней, но и на то, чтобы устроить жизнь в провинции, ничем не отличающуюся по своему материальному и духовному уровню от жизни в столице или в крупном центре.

Не следует стремиться к созданию литературы второго сорта, хотя бы потому, что мы тогда предполагаем в читателе человека второго сорта, то есть оскорбляем его. Но кто же к этому стремится? Сознательно никто, конечно; но судят ведь не по сознательности или бессознательности того или иного действия, а по результату его.

Мы будем судить о «сборнике произведений авторов Сталинградской области» тоже по результатам, по качеству труда этих авторов. Сборник называется «Разбег» (в краях и областях альманахи и сборники почти всегда называются какими–нибудь подобными словами — «Разбег», «Удар», «Упор», «Пламя», «Половодье», «Взрыв» и т. п., в чем нет особого вкуса).

В издательском предисловии книги сказано, что авторы сборника — «в своем большинстве это молодежь», то есть начинающие писатели. Мы учтем это обстоятельство, но было бы желательно, чтобы хотя предисловие к сборнику написал кто–нибудь «постарше». Тогда фразы предисловия, подобные нижеизложенным, встречались бы не столь часто. — «…Уже в первой части романа ясно обозначилась линия показа эволюции отношения», или — «Автор недостаточно полно показал Абанкина во всей его наготе» — и т. п.

Однако будем, говоря языком автора этого предисловия, пытаться пробовать выяснять значение и качество рассматриваемой книги.

Книга открывается романом «Казачий хутор» Н. Сухова (напечатана первая часть). Про незаконченное, не полностью опубликованное произведение трудно сообщить хорошо обоснованное суждение. Тот же автор предисловия, однако, свое суждение выносит в такой форме:

«Общий недостаток обрисовки этих героев (два героя романа) тот, что они недостаточно наделены волевыми качествами», «Автор недостаточно полно…», «Все это указывает не только на то, что… но и на достаточно зрелый…»

Здесь не то достаток недостаточности, не то недостаток зрелости, — во всяком случае избыток невежественности и легкомыслия. В самом деле, почему недостаток волевых качеств в двух героях романа есть доказательство их неполноценности как художественных образов. А быть может, этот «недостаток» входил в план и замысел автора романа, и он, «недостаток», есть необходимый, неизбежный и естественный элемент характера данных героев романа. Если же автору предисловия вообще не нравятся слабовольные люди, то нельзя своей субъективной симпатией или антипатией пользоваться как критическим методом.

Мы ограничимся о первой части нового романа Н. Сухова лишь скромным и предварительным мнением. Из чтения романа ясно, что в нем запечатлелось влияние Μ. Шолохова. В этом нет беды, у Шолохова есть чему поучиться; но учиться есть смысл только тогда, когда имеется уверенность открыть нечто новое, такое, чего не знал и учитель. Иначе говоря, за дедку нужно держаться в то время, когда он тащит репку, а не тогда, когда он ее уже вытащил. Художник всегда строитель новых дорог, а не путешественник по проторенным, комфортабельным путям.

Основным формальным дефектом опубликованной части романа «Казачий хутор» являетсяизобразительничество(противоположность истинной изобразительности). Это изобразительничество означает на практике вот что: «В буераке вспухли глухие шорохи»; «Ущербленный, на исходе месяц выглянул из–под тучи, показал стесанный краешек, и высокая в палисаднике раина, что богатая под венцом невеста, блеснула нарядом».

Все это плохо изображает вещи; художественная подробность превратилась здесь в подробничество — во второй фразе — и только затушевала прекрасное явление дерева, освещенного магическим светом луны.

Ложная изобразительность украшает действительность «от себя», а истинная выводит прекрасное из самой действительности.

В остальной части сборника напечатано несколько рассказов, стихов и песен. Но лишь изредка в них попадается живая, одухотворенная, поэтическая мысль. Например, в стихотворении Михаила Луконина «Гуси, летите!» самое хорошее и поэтическое — это название стихотворения.

Попытаемся это доказать на кратком примере:

Анка!

Давай расспросим:

Что же такое осень?!

Гуси, зачем летите?

Радости нет конца!

А почему «радости нет конца»? А потому, очевидно, что один персонаж стихотворения, от лица которого ведется рассказ, любит другого персонажа — Анку. Видимо, это так и было в натуре: один человек любит другого. Но это — в натуре, а не в поэзии, не в стихотворении. Задача же всякого поэта в том, чтобы свое чувство или свою мысль полностью и во всей глубине уместить в поэтической форме. Иначе получается, что мы только верим в любовь и радость поэта, но не ощущаем их в стихотворении, потому что свою любовь и радость поэт оставил в данном случае за порогом стихотворения. Словесное искусство не любит слов — оно состоит из доказательств посредством слов, а не из межеумочных междометий, рассчитанных на простодушную доверчивость читателя.

В рассказе А. Шейнина «Самолет» уже в который раз излагается тема, успевшая обветшать в советской литературе, — о том, как один колхозник повредил ногу на работе, а рана дала осложнение, опасное для жизни, но одна девица любит без памяти раненого, и тогда из колхоза звонят по телефону в город, из города присылают аэроплан и увозят раненого. Через некоторое время больного полностью излечивают. Наука и техника еще раз восторжествовали и возвратили девице ее возлюбленного. Добро бы, если эта тема была изложена хорошо, а то так — лишь бы написать что–нибудь и напечататься, а потом показать знакомым: и мы тоже, дескать, если не инженеры, то хоть десятники человеческих душ.

Относительно лучшее произведение в сборнике, конечно, «Казачий хутор» Н. Сухова. У автора, несомненно, есть усердие к художественной литературе, и возможно, что из товарища Сухова образуется в будущем писатель.

Но ради одного «Казачьего хутора» издавать весь сборник «Разбег» не стоило. Создать «свою», областную художественную литературу — в порядке производства пригородных овощей — нельзя. Литература, где бы она ни создавалась, должна иметь всеобщее, всемирное значение, или приближаться к этому значению.

В одном отношении литература может походить на овощ: подобно хорошему овощу, хорошая литература, независимо от места своего произрастания, должна быть питательна и полезна в любом поселении земного шара — для любого заинтересованного человека.

<Апрель 1939 г.>

Книга начинается главой под названием «На берегу древней реки», и вот что мы читаем в этой главе: «Через густые заросли и бурелом дремучего леса пробирался человек. Иногда он останавливался, прислушивался к чему–то, поправлял сползающую с плеч изодранную одежду и снова шел вперед… Вот он выбрался, наконец, на едва приметную лосевую тропу» — и т. д. Когда же это было и кем являлся изображаемый автором человек? Вот кто: «Много дней назад Вятко увел свой род с Ляха, подальше от варваров, хлынувших из Азии в его и другие края, что лежали на западе. Род за родом покидали те края и селились по среднему Днепру, Сейму и Десне. Вятко же решил осесть с родом своим на верхней Оке. И вот он здесь — на берегу этой благодатной реки — вместе с сородичами своими воздает хвалу солнцу за оконченный путь».

История излагается автором таким образом, что некий Вятко, вождь племени вятичей, явился на верхнюю Оку и стал обживать дикое, но обильное дарами природы место, где в будущем основался город Орел. Город, собственно, начат постройкой гораздо позже: «Произошло это в октябре 1564 года. Осень уже покрыла кроны деревьев древнего величественного леса ярким золотом и багрянцем. Позднее солнце взошло над лесом и предрассветные тени поспешно отступили в самую глубокую его чащу».

Излагать историю тем способом, каким здесь пользуется автор, нельзя. Если же автор думает, что он занимается художественной литературой, то он ошибается: это не художественная литература, а профанация ее; во всяком случае, художественные подробности о том, что Вятко более полтысячи лет назад вышел именно на лосевую тропинку, что на нем была изодранная одежда, что октябрь месяц 1564 года был как раз погожим («позднее солнце взошло над лесом»), и тому подобные беллетристические конкретности не ощущаются как художественная проза. Это ощущается как смешное усилие автора писать обязательно красиво, — это жеманство и юмористика, а не художественная литература. Она, художественная литература, не побрякушка и не губная помада для украшения, скажем, истории. История сама по себе может быть интересной, и она вполне обойдется без беллетристической косметики. Но и с точки зрения реальной истории, нам кажется, автор в начале своей книги пишет неверно. Он сообщает, что «Вятко увел свой род… подальше от варваров, хлынувших из Азии». Едва ли у Вятко было понимание монголов как варваров. Он, естественно, видел в монголах врагов своего племени, но сам–то Вятко ведь не был столь культурной, утонченной личностью, чтобы, по сравнению с ним, монголы являлись варварами.

Однако по мере продолжения книги о городе Орле качество ее улучшается. Время истории приближается к современности, автор располагает более точными историческими фактами, нужду в беллетристическом, своевольном толковании неизвестного он чувствует все меньше, его перо работает все более точно и скромно и все более полезно, хотя беллетристическая инерция все же иногда опять–таки проявляется у автора. Например. Описывая достоверное сражение Пожарского с польской бандой Лисовского, автор не может совладать с собой, не может контролировать себя и впадает в дурную прелесть хороших слов. Он начинает соответствующую главу своей книги не с прямого, точного описания факта, описания его, так сказать, в упор, а делает предварительный «художественный» разгон, изящно подтанцовывает к предмету описания: «Первые звезды слабо замерцали на бледном вечернем небе. Надвигалась ночь». Не в том дело, что трудно доказать, было ли в ту ночь чистое небо или оно было покрыто наволочью, а в том, что трудно автору удержаться от пошлых и пустых фраз, но стараться проявить такое воздержание необходимо.

Большая часть книги С. Белякова посвящена нашему времени или близкому к нашему. Хорошо, но слишком скупо и сжато изложена история жизни знаменитых орловцев — большевика Иосифа Дубровинского и геолога–исследователя Владимира Русанова, погибшего в Арктике. Но относительно сильнейшая глава в книге — шестая: «В застенках мертвого дома», где описывается «опорный», «образцовый» орловский каторжный централ. В этом централе томился некогда Ф. Э. Дзержинский. Автор цитирует письма Дзержинского, и хотя эти письма уже известны читателю по другим публикациям, их глубина, скорбь и сила действуют на читателя неизменно, и повторное чтение их волнует не меньше, а больше первого чтения. «В тюрьме созрел я — в муках, одиночестве и тоске за миром и жизнью, — писал Ф. Э. Дзержинский. — Однако сомнение о «деле» никогда не заглянуло мне в глаза».

Подробно и достаточно конкретно излагает автор историю города во время гражданской войны, когда под стенами города решалась во многом судьба пролетарской революции. Особенно хороша глава книги, посвященная металлисту Медведеву, организовавшему в Орле первый рабочий полк, рабочему человеку, который был одним из первых и храбрейших красноармейских полковников.

Вторая половина книги излагает уже новейшую историю города, города новой социалистической эры. Орел, в этом отношении, похож на другие крупные русские города, например — на Воронеж, на Саратов и т. д. Даже в деталях прошлая история русских городов была однообразна. Почти каждый из старорусских городов начинал свою промышленную историю с двух видов предприятий — придорожных кузниц и колокольных заводов. Скуден и однообразен был старый мир и его города, расположенные по великой русской равнине.

Новый Орел уже ничем не напоминает старый (в этом он, этот город, тоже похож на другие крупные русские города). Если еще лет тридцать — сорок тому назад важнейшими продуктами орловского производства являлись церковные колокола и лошадиные подковы, то теперь в Орле производятся — машины для текстильной промышленности, приборы точной механики, обувь, мебель, стройматериалы, швейные и трикотажные изделия и многое другое. Орел, как и все советские города, переживает теперь свой социалистический расцвет.

Книги, подобные книге С. Белякова об Орле, чрезвычайно полезны и необходимы. Они, даже будучи не вполне хорошо написаны, все же увеличивают чувство патриотизма у читателя и дают ему новые конкретные знания о своей стране. Написание и опубликование книг о наших городах, больших и малых, надо всемерно поощрять и приветствовать.

Нужно только, чтобы такие книги писались и издавались более талантливо и более культурно. Если автор говорит, что в его городе расцветает культура, то пусть это его положение доказывается на его же книге, посвященной истории родного города. Иначе же получается, как в данном случае с книгой об Орле: сам город становится все более культурным, в нем живут тысячи высокообразованных интеллигентов, а книга об Орле издана по–провинциальному невзрачно, и автор написал ее во многих отношениях по–провинциальному: затейливо, поверхностно, общими словами, а зачастую слишком бегло. В провинции надо понять одну элементарную вещь: самой провинции, в смысле отсталости, убогости, второсортности, не должно более существовать, — она, провинция, должна стремиться по качеству своей работы ничем не отличаться от центров и столиц Советского Союза.

<Начало мая 1939 г.>

Есть просто хорошие литературные произведения, и есть произведения, хорошие по–особенному. Первые можно прочитать с некоторой несомненной пользой, вторые трудно забыть — и они долго еще питают читателя, даже будучи давно прочитанными. К этим произведениям — хорошим по–особенному — относится, по нашему мнению, новая повесть А. Митрофанова.

Одно из главных достоинств этого произведения состоит в том, что автор сумел языком поэзии изобразить органическое, чувственное, естественное отвращение народа к троцкизму.

В лице Ирины Годуновой автору удалось создать один из самых привлекательных образов молодой советской женщины; причем у Митрофанова Ирина Годунова ничем не обездолена как женщина: ни своей деликатной робостью в отношениях с людьми, ни нежной до гроба преданностью к Годунову, ни тревожным, напряженным чувством юности, — и сверх этого она вознаграждена большой, отважной человечностью, которую она приобрела из общего источника нашего воспитания, — из советской действительности.

В повести мы застаем Ирину в качестве начинающего композитора. До этого она была простой работницей, станочницей на производстве. А еще ранее — в детстве — беспризорницей. В Ирине обнаружились музыкальные способности, и вот советский завод определил свою молодую воспитанницу, свою дочь, учиться. Это в наших условиях естественно и натурально. Но мы не знаем, не уверены, очень ли это хорошо с точки зрения литературного искусства. То есть обязательно ли нужно Ирине, и без того прелестному человеку, еще быть композитором, или скульптором, или парашютисткой, или чемпионом заплыва на дальнее расстояние? Трудно сказать наверное — обязательно это украшает и делает более глубоким литературное произведение или нет, но нетрудно сообразить, что если бы автор оставил Ирину сверловщицей и на столь «бедном» внешнем материале сумел бы не угасить ее духа, то автора ожидала бы более тяжелая задача, но зато и более благодарная. Ясно, что превращение сверловщика или токаря в музыканта или в художника–живописца — явление простое и обычное, и не нужно благородство человека изображать «благородными» же, возвышенными средствами, например — его музыкальным творчеством. Ведь сверлильный или долбежный станок благороден не менее фортепьяно… Но это наше возражение — частность, потому что Ирина в повести хороша не оттого только, что она музыкант.

В повести, к сожалению, есть и еще несколько дефектных деталей, не играющих, конечно, большой роли для решения основной темы.

Например, на улице сидит нищий (человек, понятно, для нашей страны не типичный). Нищий «сидел, опустив глаза. Смотришь — и разбередишь кому–нибудь сердце, и комсомолка бросит в картуз три гривенника, припасенные на метро, и пойдет домой пешком, морщась,словно ее грязно оскорбили».(Подчеркнуто нами. — А. П.) Нет, комсомолка не будет переживать такого поступка столь нежно и чистоплюйски, как эта зефирная недотрога. Да и денег у нее что–то мало: всего тридцать копеек, которые к тому же «припасены», то есть чуть ли не скоплены через сберкассу. Бедная, несуществующая девушка!

Ирина любит Годунова, химика, работника завода, где прежде работала и сама Ирина. Годунов — очень способный, чистый, поэтический человек, и у него есть редко изображаемое нашими писателями качество — чувство возможности и необходимости бесконечного, прогрессивного развития своей жизни, входящей элементом в общую великую жизнь человечества.

Вот небольшой пример характеристики Годунова (в повести он охарактеризован автором очень богато и глубоко):

«Чувствовать себя на середине огромного пути — сколько поколений позади, сколько поколений в будущем. Дух захватывает, словно прошел под солнцем и звездами миллионы верст. От этого чувства и явилась, должно быть, мысль о бессмертии. Чувствовать — особенно теперь, особенно в нашей стране, — что земля выпестовала тебя, что бывшие до тебя стучатся в твое сердце, чтобы ты исполнил их мечты, чувствовать, как зависит от тебя будущее…»

И многое, даже самое простое и обыкновенное, кажется Годунову «удивительным и священным».

И еще характеристика Годунова, данная ему врагом народа, троцкистом Валечкой (директором завода).

«Ведь Годунов идет по своей земле, у него и походка, может быть, иная. И говорит он своим голосом, орет, орет, сволочь! Слыхали, как они хохочут, когда сойдутся с этим Бранденбургским!.. Будто над тобой грохочут».

Это художественно точно написано, а «орет, орет, сволочь» — хорошо по грубой, но правдивой выразительности. Чего же Годунову не поорать и не похохотать, когда его дела и дела всех его товарищей в Советском Союзе идут на лад. Валечке же,наоборот, орать опасно, а хохотать не от чего: он живет на чужой земле и вокруг него враги.

У Валечки на заводе есть друг и собеседник — инженер Ордынец. Литературное воплощение этого человеческого типа является одной из заслуг тов. Митрофанова. Не всякого отчужденного от народа человека можно переделать, перевоспитать и сделать полноценным товарищем. Есть люди, почти органически неспособные стать советскими людьми.

«Люди предлагали ему (Ордынцу) дружбу, веселье, помощь, радовались вместе с ним. Ему была предоставлена возможность раскрыть все способности, заложенные в нем… Как и всем другим, что окружали его. Как и всем! Это–то и вызывало в нем внутреннее сопротивление. Счастье теряло для него вкус, когда его могли заработать все, или почти все».

Образ Ордынца, созданный тов. Митрофановым, требует специального и подробного исследования именно потому, что общественно важно выяснить, каким путем в благоприятных условиях для творчества, для деятельности и, наконец, для счастья личной жизни может все же зародиться активное злодейство. Понятно, что тут действует, так сказать, индуктивная наводка из капиталистического окружения, но все же интересно знать, как это происходит конкретно. Ордынец дает большой материал для такого критического и психологического исследования.

Объединившись, Валечка и Ордынец создают диверсионную вредительскую группу. Но Годунов и многие другие не дадут дышать Валечке и Ордынцу. Годунов еще неотчетливо, но уже чувствует, кто такие Валечка и Ордынец. Секретарь парткома стоит накануне разоблачения врагов. Но для Валечки и Ордынца наиболее опасен талантливый, умный и чуткий Годунов.

Враги запутывают и компрометируют честных работников (например, Баишева, своеобразную и яркую фигуру в повести). Но Годунов способен преодолеть и вытерпеть очень многое.

Тогда Валечка принимает решение уничтожить Годунова, а исполнить это поручает Ордынцу. Предварительно враги подстроили дело таким образом, что смерть Годунова будет признана самоубийством, а после смерти он будет обесчещен как враг. И Годунов, задремав после бессонных ночей, проведенных за важнейшей работой на заводе, был убит Ордынцем пулей в лицо.

Ордынец любит по–своему Ирину. Правда, эта любовь не послужила причиной для убийства Годунова. Причина убийства — политическая. Тов. Митрофанов — писатель большого такта: он не снизил своей темы толкованием преступления Ордынца сексуальным фактором.

Ордынец после убийства Годунова приходит к Ирине. И тогда, тонко играя, Ирина разоблачает убийцу. Ей помогло в этом ее нравственное преимущество человека нового мира, а Ордынца обессилил страх и психопатология человека старого мира. Тов. Митрофанову удалось запечатлеть этот эпизод с большой художественной силой и прямотой.

Но «музыку не расскажешь», как говорится в повести по поводу Ирины. Так и мы не собираемся здесь рассказать «своими словами» произведение столь поэтического строения, как «Ирина Годунова». Наша задача в отношении новой повести Митрофанова очень скромна: поделиться с читателем своими соображениями и радостью по поводу появления в печати смелого и своеобразного произведения.

Поэтическое дарование тов. Митрофанова имеет свои особенности. Во–первых, чтобы понять и признать прозу Митрофанова как талантливое поэтическое искусство, нужно иметь желание терпеливо внедриться в нее: проза Митрофанова написана напряженно, тесно, и, чтобы освоить ее, тоже нужно некоторое напряжение со стороны читателя; при поверхностном чтении, при чтении без желания тратить собственные силы на понимание писателя смысл и поэзия повести Митрофанова могут остаться не освоенными читателем. И, во–вторых, необходимо — для того же наибольшего усвоения повести, — чтобы субъективное мировоззрение и убеждения читателя были очень близки к убеждениям автора, поскольку тов. Митрофанов не только не скрывает своих убеждений за некоей объективной формой художественного письма, — наоборот, автор иногда ведет повествование от первого лица, излагает автобиографические факты, исполняется негодованием по поводу действий Валечки или Ордынца (чего уж тут объективничать!). И все же и эти страницы повести, публицистические по материалу, написаны с такой простотой и душевной искренностью, что они не нарушают общей поэтической мелодии повести, а делают эту мелодию более страстной и напряженной.

<Май 1939 г>

Альманах открывается «Воспоминаниями» П. А. Заломова. Биография П. А. Заломова, как известно, послужила А. М. Горькому исходным материалом для создания образа Павла в повести «Мать». Но как велико различие между Павлом — образом Горького — и действительной автобиографией П. А. Заломова, написанной им самим! Это различие не уменьшается тем обстоятельством, что некоторые факты в «Воспоминаниях» П. А. Заломова и в повести Горького совпадают. Это различие объясняется огромной идейно–художественной работой, выполненной А. М. Горьким над своим «исходным материалом», благодаря чему Павел Горького, собственно, совсем другой человек, чем его родоначальник и прообраз — П. А. Заломов. Так оно и быть должно, потому что здесь работало перо великого скончавшегося мастера.

Воспоминания П. А. Заломова имеют самостоятельный интерес, вне зависимости от связи их с повестью Горького. Этот интерес «Воспоминаний» заключается в их искренности, конкретности, в их частном, индивидуальном значении. Формально «Воспоминания» написаны очень просто и хорошо — несомненно, мы имеем здесь дело с благотворным влиянием А. М. Горького на стиль автора «Воспоминаний».

Из рассказов, напечатанных в сборнике, упомянем «По старым тропам» Н. Белых. Рассказ задуман на глубокую лирическую тему: инженер, а в прошлом командир партизанского отряда, возвратился в тайгу, в места своей молодости и гражданской войны. С чувством благоговения он «переступил порог зимовья». «На земляном полу валялись клочья одежды, полусгнившие портянки, поломанный ружейный приклад. В углу стояла деревянная лавка. Степан вспомнил, как на лавке два дня трудно умирал от ран партизан Михаил Локтев». И далее: «Еще день шел Степан по старым тропам. Его острый глаз то здесь, то там обнаруживал следы прошедших битв. Вот дерево, расщепленное снарядом. Засохшее, поседевшее оно сиротливо стоит среди молодой поросли, выбросив в сторону сухую ветвь. А здесь воронки. В одних вода, другие заросли травой и лопухами. И над всем тишина, наполненная запахом смолы».

Это хорошая часть рассказа, но, к сожалению, она по художественно–изобразительному качеству единственная и поэтому самая лучшая. Но и этого достаточно, чтобы определить в лице автора рассказа, Н. Белых, способного человека. Его способности видны даже в его ошибках и небрежности. Они, его ошибки, объясняются неопытностью и неумением работать в литературе, непривычкой прежде чувственно, ощутительно пережить то, что хочешь написать (пережить не обязательно в натуре, а хотя бы в воображении), а потом уже точно, сосредоточенно написать фразу. Автор наверно согласится с нами, если мы докажем сейчас его ошибку. Свистели пули,«бессильно дырявя предрассветную тайгу».В природе не может образоваться продырявленной тайги; читатель не может представить себе такого явления, и автор тоже. Эта ошибка настолько наивна и понятна, настолько несвойственна никакому человеку, способному думать во время изложения своих мыслей, что избавиться от привычки ошибаться таким образом будет нетрудно, если писать, непрерывно чувствуя, думая и воображая. Дело тут именно в непрерывности процесса творческой работы. Тогда не будет тех «щелей» в рукописи, куда влезают демоны ошибок и описок. Затем, в рассказе, Степан ловит шпиона–диверсанта. У последнего «волчий жесткий взгляд и волчий оскал». К сожалению, не у всех шпионов–диверсантов такие наглядные вывески на лице, в виде волчих взглядов и оскалов. Если бы было именно так, борьба с врагами была бы сильно облегчена. И еще одно замечание: враг, если его пишет художник, нуждается в точном, объективном, реалистическом изображении, а не в раздраженной, беглой отписке, не скрывающей ненависти художника, но скрывающей главное — действительный, реальный образ врага. Отношение художника к подобному персонажу своего произведения проявится само по себе в глубине, в идее и в изобразительной энергии его произведения. Презрение тоже должно воплотиться в образ, чтобы другие могли почувствовать презрение. Невроз же или выкрик, потрясая одного, не всегда заражает другого человека.

Другие рассказы, по нашему мнению, хуже рассказа Н. Белых. Недостатки прочих рассказов альманаха почти однородны: прелесть или воодушевление действительной жизни не становятся равнозначной прелестью в литературе («Обида», рассказ В. Евсюкова). Факт, изложенный в рассказе В. Евсюкова, верен. (Родители обиделись, что их сыну дали отсрочку на призыве в Красную Армию.) Старики — в рассказе — переживают обиду. Но обида есть печаль и огорчение, она должна иметь, если она глубока и серьезна, драматическое напряжение, а не столь веселый, легкомысленный вид, какой «обида» приобрела в рассказе. Лишь у матери призывника есть (и то лишь в начале рассказа) некоторые реальные черты характера: она не очень обиделась. («Будешь опять работать на тракторе, а потом…» — сказала мать, имея в виду, что потом ее сын и в армию пойдет.)

Лучшее и самое ценное произведение альманаха — «Осада» В. Аристова, отрывок из романа. В предисловии сказано, что в данном отрывке изображен «один из эпизодов борьбы русского народа с польскими интервентами — героическая защита Смоленска, почти на два года приковавшего к своим стенам польскую армию».

Автор превосходно знает старорусский язык, но пользуется им, как истинный художник, скромно и экономно, и заставляет работать в пользу художественности самые архаизмы нашего языка.

Смоленск, как и вообще русскую землю, защищали «мужики», ремесленники и кое–кто из худородных бояр (воевода Михаил Шеин). Наиболее же богатые и знатные бояре (как и теперь крупные империалисты) родины не чувствовали, не защищали и не имели ее. Наоборот, они и в родине видели некий «товар» или меновую ценность. То есть, по существу, эти люди были просто изменниками. В этом смысле хорошо изображен в романе князь Морткин. — «Когда приехал в вотчину подьячий… и объявил воеводский указ («худородного» Шеина) ехать в город, садиться в осаду, князь Морткин стал отнекиваться: — Я ни к полю, ни к осадному сиденью не гож. Телом слаб и в голове шум великий». Затем Морткин оказался, конечно, изменником, перебежчиком к полякам.

Осаду держали крестьяне и ремесленники. Один из них, Михайло Лисица, показал превосходные качества как человек технического творчества. Он был сотрудником и учеником у знаменитого архитектора и строителя Смоленской крепости — у Федора Савельича Коня. Михайло Лисица назвался рыть подкопы (контрмины) против польских подкопов, которыми руководил французский инженер Шембек. После удачных операций Лисицы Шембек сказал в досаде: «Не ожидал, чтобы у русских в крепости оказались столь искусные инженеры, безусловно иностранцы». А Михайло Лисица был всего беглый холоп князя Морткина. И сколь разительна — и в романе она убедительно изображена — судьба этих двух людей: князя и его холопа. Холоп защищает родину–мачеху, а князь изменил родине–кормилице и предал ее. Узнав, что это «его» Михайло так искусно орудует в крепости, «князь Морткин только вздохнул: «Во двор Михалку не воротить, десять годов как сшел»». Князь Морткин враг Михайлы, и автору романа он тоже не симпатичен, но Морткин у автора — реальный образ, а не «волчий оскал».

В романе много создано типов простых, героических людей того времени. Вот один прекрасный образ. — «Шеин (воевода) стоял у Авраамиевской башни… Людей на (крепостной) стене мало. На пряслях от башни до башни где десять, где пять. Воевода увидел юродку Ульку Козью головку. Она тихо шла по стене, бормоча что–то, махала деревянным крестом. Подумал (воевода): «Попы на стены взойти страшатся, блаженная на бой с литвою благословляет». Крикнул, чтобы Козью головку увели: «Уйди, Уля, не место тебе тут». Каменное ядро с грохотом ударило в подбитый уже зубец. Тучи битого кирпича брызнули в стороны. Юродивая охнула, поджимая ноги, осела. Подскочили стенные мужики… подняли убитую, понесли в башню».

Прост и глубок конец опубликованной части романа. Враги в Смоленске. Остаточный запас пороха сложен в погреб под собором. Защитники Смоленска Оверьян и Ондрюшка по своему разумению (а не по приказу) вошли в пороховой погреб. — «Над головами мужиков в соборе топали и кричали поляки и немцы, должно быть делили добычу. Оверьян помахал кулаком. — Добрая вам будет, литва, пожива. — Подул на фитиль, раздувая пламя. — Прощевай, Ондрон».

Очерк В. Самсонова «Старый Курск» дает некоторое представление о богатом историческом прошлом Курска и Курского края. Но мы считаем, что этот отдел (краеведческий) наших провинциальных альманахов следует вести более квалифицированно и более, так сказать, предметно–исторически, более живописно, чем это делает В. Самсонов в своем очерке о Курске. Не требуется ложного социологизирования, вроде следующего: «Здание выдержано в стиле Людовика XV, стиле феодального французского дворянства, доживавшего в XVIII веке последние десятилетия своего господства.Видя, что руководящая роль выскользнула из его рук, оно спешило насладиться жизнью. Ему нужны были здания легкие и веселые, уводящие мысль… в область… забав и удовольствий… Все это создавало приятное, легкое настроение…»Значит, выходит, что наслаждается только тот, кому помирать пора, а кому не пора — тому и улыбаться нечего.

В следующем очередном альманахе надо улучшить этот краеведческий отдел, столь же важный для альманаха, как и художественная проза.

Стихи, помещенные в альманахе, все написаны относительно умело, иногда даже искусно, однако ни одно из них не обладает свойством истинной высокой поэзии — непосредственно входить в сердце читателя и воодушевлять его чувством поэта.

Почти все стихи альманаха, когда их читаешь, напоминают другие стихи, написанные прежде другими поэтами. Стихотворение «Отдых» Л. Кузина имеет, между прочими, такие строфы:

До завтра снял

Рабочую спецовку.

Встречаю ласково

И бережно привет.

Кружись, кружись

В веселом хороводе,

Густой мой парк,

Мой парк розоволицый.

Стихотворение заканчивается словами:

И я пою,

Чтоб завтра лучшим утром

Прийти в завод

На редкость молодым.

Это напоминает стихи поэтов из ветхой «Кузницы».

Или прочтем песню П. Николаева «Красноармейская винтовочка»; вот ее последние восемь строк:

Боевая подготовочка

Пригодится нам всегда.

Я с тобой, моя винтовочка,

Не расстанусь никогда.

Ты в бою, родная,

Врагов метко бей.

Эх, моя стальная,

Нет тебя ценней.

Все это верно, но только поэтически слабо выражено и лишено своеобразия.

Стихотворение П. Коренькова «Крылья» начинается словами:

Лети,

Сверкай под солнцем, эскадрилья!

Гори рубином каждая звезда!

И заканчивается:

Страны моей

Прославленные крылья,

Кто свяжет вас?

Никто

И никогда!

Опять–таки все это верно и выражено более энергично, чем, скажем, в стихотворении П. Николаева. Но важность и патриотичность темы еще не заменяют поэзии. Поэт должен найти глубокую форму для одушевляющей его идеи, и только тогда его мысль станет поэзией, а слова — музыкой.

<Июль 1939 г.>

Действие пьесы происходит, как сказано у автора, в «Петербурге в конце 1917 и в начале 1918 гг. по старому стилю». В это время, как известно, в Петрограде было достаточно много контрреволюционной нечисти, русской и иностранной. Это было время организации заговоров, шпионажа, террора против советской власти и вождей революции. В пьесе сделана попытка изобразить борьбу революции за свою жизнь, и победу жизни революции над смертью, которую готовила для нее контрреволюция. Точнее говоря, в пьесе описана борьба передового отряда самообороны пролетариата — чекистов — против контрреволюционных заговоров, шпионажа и терроризма и победа пролетариата над буржуазными заговорщиками. Злодейская черная «сотня» заговорщиков объединила в себе самые разнообразные по внешним признакам элементы — от шпионов заграничной службы, от правых и левых эсеров до лидеров из группы так называемых «левых коммунистов». Заговорщики метили в голову и в сердце революции, но революция — в лице Дзержинского и ВЧК — уже имела свой меч самозащиты.

Именно этот период революции, — трудный, опасный, но богатый опытом и мужеством, — автор взял как материал для своей пьесы. Для такой темы, конечно, недостаточно одного литературного таланта; здесь необходимы глубокие исторические и политические знания, благодаря которым для автора была бы посильна возможность воссоздать объективную обстановку минувшей эпохи революции.

Осмелимся также сказать, что у автора еще должна быть не только личная уверенность в своих литературных способностях, не только творческая смелость, но и фактическое, доказанное в работе наличие этих качеств, поскольку у него в пьесе — среди других действующих лиц — изображены И. В. Сталин и Ф. Э. Дзержинский.

У нас в последнее время появилось несколько драматургических и прозаических произведений, в которых осуществлена попытка изобразить руководителей пролетариата. В этих произведениях творческая смелость писателей часто превышает их талант. Мы не беремся с точностью судить, насколько талантлив должен быть тот автор, который вправе взять на себя труд драматургического изображения вождей революции, но уверены, что этот человек должен обладать огромным дарованием. Он сам должен быть хотя бы приблизительным, литературным соответствием создаваемого им образа. Так велика здесь авторская задача.

Что же удалось и чего не удалось выполнить тов. Козакову в его пьесе?

Помещение ВЧК. Машинистки, сотрудники, посетители. Должна бы идти большая, напряженная, сосредоточенная работа, пусть бы даже еще плохо технически организованная (ВЧК создана всего несколько дней назад). Но автор эту сцену ведет иногда небрежно, а иногда просто развязно. Некоторую суетливость действия, характеризующую работу еще не сложившегося учреждения, автор пытается изобразить суетливым же текстом. Например. Вера, сотрудница ВЧК, говорит по телефону: «Секретарь… Да, как видите, женщина… Ну, не видите, так слышите! Ничего странного… Совершенно верно: революция тоже женского рода… Да… Алло!» Подобные реплики обладают особым свойством инерции: начав болтовню, ее невозможно окончить. Глубокий художник отличается от поверхностного писателя тем, что ему не приходится бороться с распущенностью, с болтливостью своих героев, если только эта их болтовня не помогает развитию главной идеи произведения. Истинный художник не пользуется устами своих героев для такой болтовни.

В ВЧК приходят матросы, рабочие и другие посетители. Один матрос пришел с сообщением, что «В гвардейском флотском экипаже анархия развелась. Винные погреба разбивают. Девок набрали». Вера его спрашивает: «А что там такое?» Матрос, по авторской ремарке, мнется и говорит: «Извиняюсь, товарищ… Хоть чекистка вы, но вполне женского рода, не могу… (Разводит руками)». Чего же он не может сказать, этот литературный матрос, ведь он уже все сказал, — и притом столь галантными словами, что сам матрос, больше, чем Вера, походит на выдуманное существо «вполне женского рода». Рабочий Галкин, только что явившийся с производства работать в ВЧК, развязно заявляет: «Выходит, что я уже при исполнении служебных обязанностей? Айда сюда, флотский!» Неужели это так было в действительности? Мы не просим от писателя фотографии прошлого, но если он не в состоянии дать ничего большего, то пусть даст «фотографию», подобие правды, но не меньше.

Затем появляется некий Шпитовский, член ЦК, «левый большевик». Узнать, кто послужил прототипом для этой фигуры, нетрудно. Вот первая реплика Шпитовского: «Ведь это же апперцепция исторического процесса! В общем, суммарно… Нельзя подражать чужой истории. Да, да, да! Если кто–либо предполагает, что из него выйдет русский Фукье–Тенвилль…» Дело в том, что Бухарин обладал не просто бессмысленным идиотическим лексиконом; его псевдонаучная, идиотическая фразеология была как бы шифром контрреволюции и служила целям контрреволюции. Так что сам–то Шпитовский–Бухарин в плане контрреволюции был вполне осмыслен, вменяем и словесным идиотизмом он болел мнимо. Если бы автору удалось разработать характер Шпитовского в этом разрезе, мы бы получили в пьесе не мелкую фигурку враждебного, мерзкого идиотика и «теоретического психа», мы бы могли тогда увидеть крупного врага–заговорщика, последовательного идеолога терроризма, фашиста в его начальном образе, вуалирующего свое истинное лицо бредом во всеуслышание, святостью чистого, книжного мыслителя и бездейственностью «теоретика». Чтобы истолковать образ Шпитовского в этом смысле, можно было бы, например, изобразить его, Шпитовского, говорящим просто по–русски и действующим с точки зрения своих интересов вполне здраво, лишенным всякой взвинченности и «психоидеологии»,когда Шпитовский находится в своей контрреволюционной среде. —Или сделать нечто подобное этому.

Дзержинский сразу разгадывает чужеродную душу Шпитовского. «В общем, суммарно… антиципация, сецессионисты, — гневно передразнивает Дзержинский. — Постараюсь, чтобы ЦК освободил его от общения с нами». «Попик с перевернутым языком!» — характеризует далее Шпитовского Дзержинский.

Очень хорошо удалась автору сцена посещения Дзержинского известным поэтом Корневым. Этот поэт имеет, конечно, за собой реальный прообраз. «Слава тебе, господи, — говорит Корнев елейным, подобострастным голосом, входя в кабинет Дзержинского, — не оставляет заступница нас грешных. Привела она пред ясны революционны очи великого народного сокола… Кланяюсь низко, смиренно прошу защиты у богатыря Дзержинского. Не погнушусь и к плечу приложиться». «Дзержинский (гневно): — Выйдите! Слышите? Выйдите!., и вернитесь сюда человеком!»

Но такие сцены в пьесе Козакова бывают нечасто, и создание образа Дзержинского автору не удалось. Причина неудачи в том, что тов. Козаков подошел к своей работе — в отношении изображения Дзержинского — не творчески, а иконографически. Автор сделал следующее: общеизвестные опубликованные выдержки из дневников Дзержинского, написанных в тюрьмах до революции, извлечения из его речей, произнесенных совершенно по другому поводу, чем у автора пьесы, тов. Козаков искусственно разбил на отдельные реплики и монологи и искусственно же вложил их в уста Дзержинскому. И теперь Ф. Э. Дзержинский, по воле автора, свои слова, некогда написанные или сказанные им по другому случаю, произносит уже в качестве председателя ВЧК из деловых и оперативных соображений.

Это получается неуместно. Автор, стремясь точно передать язык Дзержинского, обнаружил, однако, лишь неприятное своеволие. Мы все знаем поэтический язык дневников Дзержинского, в котором выразилось его органическое революционное человеколюбие, тем более нельзя пользоваться этим языком своевольно. Если же автор был не в силах создать своими средствами эквивалент языка Дзержинского или смутился перед такой задачей, то зачем же он взялся за свой труд и чем же ему можно помочь?.. Одним списыванием и копированием слов и характера великих людей невозможно создать их литературные или драматургические образы. Здесь необходимо творческое усилие самого автора, и, быть может, самое наибольшее усилие, — больше, чем тогда, когда образ является произведением чистой фантазии…

Дзержинский и его помощники уничтожают созревшие и зреющие очаги заговоров и контрреволюции. Покушение на Ленина не удается. Поручик Капля, который должен совершить террористический акт против В. И. Ленина, падает духом перед лицом Ленина. Еще несколько ранее этот Капля встречал Ленина: «У самых дверей толпа прижала меня к нему (к Ленину)… Он телом своим, боком ощутил висевшую у меня под шинелью гранату… Гранату, предназначенную для него смерть… Он почувствовал ее и, глядя укоризненно мне в лицо, сказал: «Товарищ, вы, вероятно, пришли охранять меня, — и можете из–за неосторожности причинить много бед здесь кому–нибудь из народа»». А до Ленина Капля видел и слышал Сталина, и Капля на допросе искренно сознается, что он не мог убить В. И. Ленина, потому что не в силах был побороть в себе глубокого, потрясающего впечатления от обаяния личности Ленина и Сталина; он не сумел внутренне устоять перед объективной народной правдой их учения. В этом случае Ленин был защищен от врага собственным величием…

Хорошо или плохо это изложено у автора? Можем ответить, что изложено это интересно, но «интересно» — в данном случае это мало, это недостаточно и неудовлетворительно, потому что там, где автор, в соответствии с темой своего произведения, включает, хотя бы и косвенно, образ Ленина, необходимо искусство первоклассного художника, а не только скромное умение пользоваться материалом.

Изо всех персонажей пьесы наиболее удался автору большевик Никита Денисов, мужественный, изобретательный чекист, заслуживающий благодарность Дзержинского. Никита, под непосредственным руководством Дзержинского, раскапывает корни шпионско–террористической организации до конца, чтобы вырвать их вместе с питающей их почвой.

Из других образов пьесы очень хорошим мог бы быть образ профессора–медика Алексеева, если бы у него не было близкого литературного родителя — профессора Полежаева.

Переходя, в заключение, к общей оценке пьесы, скажем, что автор недостаточно одарен талантом, недостаточно имеет литературного искусства и опыта, чтобы ему была посильна задача создания образа И. В. Сталина, образа Ф. Э. Дзержинского в драматургии. Широкое использование опубликованных высказываний Ф. Э. Дзержинского вовсе не означает, что автору удалось создать образ великого революционера.

<Первая половина 1939 г.>

Существует неправильное понятие о «большой» литературе и «толстых» журналах, в которых, очевидно, большая литература должна постоянно обитать.

Понятие о «большой» литературе неправильно потому, что оно предполагает, допускает и как бы узаконяет существование еще и «малой» литературы. А что такое «малая» литература, как не плохая литература или даже халтура? Зачем же тогда нам нужна малая литература? Ведь, будучи плохой, недоброкачественной, бесполезной, она не является предметом искусства и, следовательно, находится вообще вне пределов литературы… Если же в понятия «большая» и «малая» литература вложены количественные оценки — по размеру текста, то это также ошибочно. Небольшой рассказ Μ. Горького «Страсти–мордасти» или Чехова «Черный монах» есть великие произведения. Большой же роман иного писателя может оказаться ничтожным сочинением. Но бывает и так, что большой объем произведения является необходимой формой для изложения великой темы.

Традиционное отношение к «толстым» журналам как к лучшим изданиям, где скорее, вероятнее всего можно увидеть напечатанным прекрасное произведение, часто практически не оправдывается. Внешняя солидность таких журналов и авторитет литераторов, редактирующих эти издания, не гарантируют от помещения в толстых ежемесячниках плохой прозы и немощных стихов. То, что по инерции считается большой дорогой литературы, не всегда является ею. Иногда бывает, что хорошие литературные произведения идут в народ через тонкие журналы. Но, к счастью, эти «боковые», обходные пути являются у нас не менее, а даже более удобными дорогами для прохождения литературы в народ, чем большие дороги толстых журналов. Ибо, если этими боковыми и вторыми путями считать тонкие и «второстепенные» журналы с точки зрения дурно понимаемой профессиональной литературы и критики, то ведь у этих изданий, как правило, тираж в несколько раз больший, чем у толстого журнала; авторитетность же последнего, случается, намного выше действительного его качества, то есть она, авторитетность, бывает величиной мнимой и не каждый раз заново заслуживаемой.

И что не всегда удается толстому журналу, имеющему постоянные кадры профессиональных писателей, вдруг удается небольшому (по размеру текста) журналу, которым руководит молодежь, в котором авторы еще не известные, не знаменитые писатели, печатающиеся всего первый или второй раз в своей жизни. Такое явление чрезвычайно нас интересует, и долг советской критики не оставлять без внимания ни одного хорошего литературного произведения, где бы оно ни появилось, оценить в полную меру талант автора, выдвинуть его вперед по заслугам и помочь ему в трудном пути, на который он вступил.

В № 7–8 журнала «Дружные ребята» всего, примерно, листа два художественной прозы. Из них один лист занимают рассказы В. Бокова и В. Осеевой — молодых писателей. Если не ошибаемся, В. Осеева печатается в первый раз.

Каждый из этих рассказов — драгоценность, и в отношении глубины искреннего чувства, владеющего автором, и в отношении литературного уменья, доводящего до читателя чувство и мысль автора.

Рассказ Бокова «Дорога» изображает колхозную украинскую семью. Дети в семье выросли, стали интеллигентами и жили уже в столице или больших городах страны, вне родного дома. А дома в колхозе жили только мать с отцом, стареющие, но еще далекие от дряхлости и счастливые сугубым счастьем — и своими образованными детьми, выходящими на большую дорогу жизни, и собственной покойной обеспеченной судьбой в колхозе. И каждое лето все дети, где бы они ни были, в одно время приезжали в старый дом отца и матери. Это доставляло высшее счастье матери; это обыкновенное общение выросших людей с местом своего детства воспитывало в самих бывших детях сознание своего благородного жизненного призвания. Дуся, студентка химического института, вышла на утренней заре в родное детское поле и увидела его заново.

«Она смотрела на раскинувшиеся поля конопли, проса, гречихи и удивлялась, как все разумно и красиво было возделано рукой человека, и в эту минуту первый раз в жизни она поняла, что счастье человека заключено в работе».

Однако сила и прелесть рассказа В. Бокова не может быть доказана цитатами из рассказа, потому что у В. Бокова свой способ изложения темы. Этот способ заключается в том, что В. Боков уже сейчас обладает столь острым литературным тактом, который не позволяет ему прибегать к украшенной или афористической фразе, имеющей самодовлеющую ценность — вне общего смысла и текста рассказа. Но этим признаком не исчерпывается все литературное своеобразие В. Бокова, поскольку его можно обнаружить в этом рассказе.

У автора есть еще то, что можно назвать творческим отношением к русскому языку, то есть способность преодолевать шаблон речи, способность совершенствовать и оживлять язык, но в таких его органических пределах, в каких это свойственно языку без сокрушения его природы, и в пределах, приемлемых для читателя. Например, В. Боков пишет: «…брат…во многом имел свое понятие».

Или — они, выросшие дети, «говорили о работе, о городах,виденных ими, несмотря на молодые годы каждого».

Но главное отличие рассказа «Дорога» — в поэтическом напряжении, в кратком, почти мгновенном, изображении юных, только что вступающих в жизнь и постигающих мир людей и их матери, сберегшей свою человеческую чистоту до старости лет. Вот девушка Дуся:

«Дуся вспомнила, как в раннем детстве встречала она своего отца, приезжавшего с поля, снимала с него торбочку, в которой он брал завтрак, убегала в сад, забивалась в вишенник, брала оставшиеся корочки хлеба и ела их, и это было самое любимое лакомство девочки.

Уснули дети далеко за полночь. Тогда мать встала, прошлась по двору, поправила на каждом из спящих съехавшие одеяла или одежду и ушла опять в сенцы и заснула последняя».

Автор в этом своем небольшом произведении работает, как поэт в прозе, обладающий чистым и глубоким воодушевлением. В дальнейшем — при работе над другими произведениями — он поймет, что быть поэтом в прозе для прозаика еще мало: на одной поэтической мелодии, как на одной музыкальной фразе, хотя бы и очень вдохновенной, большого произведения создать нельзя; кроме описания глубоких, но статических состояний людей, нужно уметь описывать движение их судьбы и понимать людей настолько верно и настолько быть к ним расположенным, чтобы не только суметь их точно или даже прекрасно изобразить (что еще не составляет всей задачи), но и помочь им указанием, реально выполнимым, для достижения расцвета человеческой жизни (что составляет главную часть задачи художника). Это требует от прозы не только поэзии, но главным образом, как уже давно известно, мысли, действия и пророческой решимости. Наш последний совет не относится собственно к рассказу В. Бокова «Дорога», — он относится к будущей деятельности молодого писателя.

Рассказ В. Осеевой «Бабка» более прозаичен, чем рассказ «Дорога», но не менее его превосходен по качеству.

В семействе своей дочери живет старая бабка. Она уже никому не нужна — только одна дочь ее еще любит, но тоже немного: дочь поглощена своими заботами, своей привязанностью к мужу и маленькому сыну Боре. А бабке по–прежнему нужны все люди, особенно те, с кем она живет в семействе дочери, и даже более прежнего: от старости, от опыта жизни она точно лишается способности плохо относиться к людям, она понимает и любит их все более сильно и терпеливо. В то время как у домашних происходит нарастание равнодушия, даже презрения к бабке, у бабки нарастает встречное чувство к ним — любви и терпения. Единственной собственностью, единственным достоянием бабки была старая шкатулка. Никто в семействе не знал, что в ней находится. Когда бабка умерла и шкатулку открыли — в ней оказались подарки зятю, дочери и «внуку моему Борюшке». — «В букве «ш» было четыре палочки». Внук учил изредка бабку грамоте. — «Не научилась, — подумал Борька… И вдруг, как живая, встала перед ним бабка — тихая, виноватая, не выучившая урока». На ночь Борька положил бабкин подарок — пакетик с леденцами — «к себе под подушку и, закрывшись с головой одеялом, подумал: «Не придет утром бабка…»»

С большой точностью и проницательностью описаны в рассказе отношения бабки и ее внука. Внук лучше понимает и ценит свою бабушку, чем его мать и отец, и в то же время на ребенке есть уже черные тени его родителей.

«Приходил к Борьке товарищ. Он говорил: «- Здравствуйте, бабушка!» Борька весело подталкивал его локтем: «- Идем, идем! Можешь с ней не здороваться. Она у нас старая старушенция…»»

Это идет от отца Борьки, который сам не здоровается с бабкой.

«В соседней комнате товарищ говорил Борьке:

— С нашей бабушкой всегда здороваются и свои, и чужие, она у нас главная».

Борька озадачился, а затем сам говорит родителям такие слова:

«- Наша бабка лучше всех, а живет хуже всех — никто о ней не заботится…»

Это исходит из глубины собственного детского сердца мальчика, которому помогло хорошее влияние товарища.

Рассказ написан с огромной сжатой реалистической силой, и так же, как в рассказе Бокова, фраза в рассказе В. Осеевой нигде не делает «красивых телодвижений», но каждое слово автора служит конечному смыслу и назначению темы, неся на себе работу, а не игру.

В заключение обратимся с благодарностью к редакции журнала — редактору Б. Азарновой и заместителю редактора В. Елагину. Раньше не было принято благодарить редакцию, пусть теперь будет принято, потому что редакция, сумевшая добрую долю пространства журнала занять первоклассным материалом, заслуживает и благодарности, и признания ее высокой квалификации.

<Сентябрь 1939 г.>

В усадьбу богатого польского феодала графа Острженьского везут труп сына, покончившего с собой. Другой сын графа — тоже покойник: он убит на дуэли «из–за актрисы»; однако истинная причина смерти этого сына, конечно, не в любви к бедной актрисе, а в панском гоноре: все красивые женщины должны, дескать, принадлежать только нам. Дочь старого графа исчезла из дома отца и вышла замуж где–то за незнатного человека. В семействе осталась одна младшая дочь Зуза, умственно дефективная от рождения. Старый феодальный род самоистреблялся, хотя материальное его положение было превосходным на протяжении целых поколений. И вместо того, чтобы сделать из такой судьбы хотя бы приблизительно здравый вывод, старый граф Острженьский поступает наоборот: он все более звереет, ожесточается, ведет сокрушительную террористическую политику в отношении окрестного крестьянства. Жизненный опыт ничему не научает этого человека, — он его разрушает. Такова участь человека погибающего, изжившего себя, гниющего класса. Польские крестьяне еще не трогали графа и его имущества, созданного их же трудом, нуждой и страданием, но граф и его семейство уже заражены смертельным глубоким вырождением, и выхода им нет и быть не может, их корни, некогда соединявшие их с землей, с действительным миром, уже сопрели в прах, их самое юное потомство, единственное ответвление в будущее — в лице дочери Зузы — утратило рассудок. — «Граф осторожно… спустился вниз, стараясь не встретиться с Зузой. Невыносима была мысль, что пришлось бы увидеть ее плоское одутловатое лицо, водянистые глаза, глуповатую усмешку ее толстых губ». Но понимая идиотизм в другом человеческом лице, граф не сознает потери чувства реальности в самом себе, безумия собственного быта. Он страстно любит разведение серебристых лисиц и тратит на это дело большие средства, и еще более страстно, уже сладострастно, ненавидит нищие деревни, существующие за чертою его обильных полей, садов, лесов и озер. Он думает, что будущее заключается в уничтожении этих деревень, посредством заверстания их угодий в его, графские, земли, посредством явного и тайного истребления их темных, голодных жителей, которые окажутся непокорными или лишними как рабочие руки для его поместий и усадеб. Если бы так случилось, то впоследствии, после смерти графа, все это несметное богатство, целый значительный кусок земной планеты очутился бы в руках идиотки Зузы.

Но — «из далекого мира, тонущего в голубом просторе, шла… в эту сторону, к Калинам (деревне), следовательно, приближалась к Острженю» некая Анна, молодая беременная крестьянка, не знающая, где приклонить ей голову. Вскоре она падает на дороге в родовых схватках. Ее окружают деревенские ребятишки — «мальчики в рубашонках, в дырявых штанишках стояли уже в нескольких шагах и смотрели». «Маленький карапуз нагнулся, поднял камень, подошел ближе с камнем в руке: — Ты! Вставай! — Анна повела налившимися кровью глазами. Камень вырвался из маленькой руки и попал в ногу. Анна вскрикнула. Вслед за этим последовал второй удар». И у Анны начинаются роды под ударами камней из детских рук.

Эта страница повести — одна из сильнейших в произведении; впрочем, в повести много сильного, глубокого и точного, почти все страницы.

Издалека, из окон своего дворца, смотрит в эту сторону граф Острженьский, но увидеть он ничего не может — за дальностью расстояния, да и увидев бы столь «обычное» событие на дороге, граф не признал бы в нищей женщине достойного человека. Не в том дело, что бедная женщина, бродяжка, рожает ребенка, а в том, что как раз эта женщина, Анна, будет борцом за преобразование человеческой истории, что именно она, а не кретинка пани Зуза, именно Анна и ей подобные будут владеть миром и его судьбой. Если бы об этом было заявлено графу Острженьскому, или другому графу и пану, они бы не поверили. В повести, однако, в дальнейшем показано, что дело идет именно к такому повороту вещей. А ныне — уже за пределами повести Василевской — Острженьский и другие имели полную возможность убедиться в правоте Анны, поддержанной Красной Армией. Правда, та Анна, участь которой изображена Василевской, погибла от руки польских государственных опричников, защищающих власть и имущество Острженьского, но остались другие «Анны» и их дети, их братья, сестры и товарищи.

Граф Острженьский очень быстро начал приводить в исполнение свое намерение — выморить крестьян из окрестностей своих владений, чтобы нарастить «свое» добро. Государственная власть в лице старостата отдала графу в аренду реку Буг от деревни Калины до Острженя, вместе с озерами и прудами. Но крестьяне знают, что «- Бесплодным песком проклял господь эту землю, одну воду дал, чтобы могли жить люди…», «- Ловить рыбу и кормить ракушками свиней», «- Песком будем теперь затыкать ребятам глотки…», «- Видно, граф сгубит нас теперь до остатка…», «- Суму на плечи — и по миру!»

Последний убогий источник жизни местных крестьян — рыбу и ракушки — отнял граф. И крестьяне тогда пошли к графу: «- Либо мы, либо он». «Изнеможенные, почернелые, изъеденные нищетой мужицкие лица дышали величием». Анна, пришлая, чужая в деревне Калинах, почти всеми гонимая, истерзанная нуждою и травлей, «забыла в эту минуту обо всем: о камнях, что швыряли в нее ребятишки на дороге, о бабьих злых взглядах и ядовитых словах… Она ясно увидела, что Калинам подписан смертный приговор, и в ней мгновенно растаяла, пропала мстительная злоба. Впервые стояла она в толпе баб, как равная среди равных, как своя», — и Анна пошла вместе с народом чужой для нее деревни на графскую усадьбу.

Вскоре Остржень заполыхал огнем. А ранним утром следующего дня в Калины въехал воз, накрытый холстиной, и под холстиной лежала убитая Анна. «Она лежала на самом верху нагруженного воза, лицом кверху. Всегда бледные губы теперь не отличались цветом от бледного лица. Рассыпавшиеся волосы легли ореолом вокруг головы… Подброшенная внезапным толчком, голова Анны повернулась набок. Рана была сзади, на черепе. Черные сгустки крови облепили волосы». Так окончилась мучительная и героическая жизнь польской крестьянки — батрачки Анны. Остржень, этот гвоздь в «зеленой, золотой, лазурной земле нищеты и голода», еще остался. Не надолго.

Материал повести Василевской представляет собою целую энциклопедию знаний о польской вымирающей деревне времен фашизма. Засуха, град, ливень, пожар, сплетня, невежество, одиночество, голод, болезни, холод, отчаяние, убийственная эксплуатация помещиками, сужение самого места жизни крестьянина на земле до размеров могилы, прямое и безнаказанное убийство крестьян — вот перечисление некоторых эпизодов повести. А над деревнями, над всею нищей страной, над этой гибнущей жизнью «в пленительной лазури утопали дни… в зеленом мире гудели немолчным звенящим хором, жужжали, роились мушки, жучки, оводы», под могучим, вечным солнцем простирались «прибужские земли, зеленые, золотые, лазурные земли нищеты и голода». Крестьяне инстинктом и разумом понимали, что в природе есть все для их счастья и благоденствия, что изобилие пищи находится возле них, что возможна другая, достойная жизнь, и она достижима для них. Но природу, почти весь видимый мир занял граф Острженьский — у него лучшая, изобильная земля, у него вода, у него леса, но в его лесах нельзя сорвать ни гриба, ни ягоды, ни былинки, хотя это добро все едино пропадает прахом. Дорога в жизнь ведет лишь через разрушение порядка человеческого существования, установленного панами и графами, — через их трупы, если это неизбежно.

Однако и в своем смертельно опасном положении крестьянин не беззащитен окончательно. Он ограблен, истощен, обескровлен, все стихии природы выпущены против него, но он находит в себе силу сопротивления бедствиям в виде взаимопомощи бедняков. Когда сгорает дотла деревня Бржеги, нищие жители Калины складываются — от нескольких картошек до детской рубашонки с каждого семейства — и спасают погорельцев от голодной и холодной смерти. Разум и человечность угнетенного человека могут быть подавлены, сжаты, но не могут быть уничтожены окончательно, потому что иногда лишь они являются его единственным оружием борьбы и самозащиты.

Повесть Василевской и с литературной точки зрения имеет энциклопедическое строение: автор стремится изобразить все стороны крестьянской жизни, поэтому в повести нет сюжета в обычном смысле, — в повести описана, главным образом, участь деревни Калины под властью графа Острженьского и «подручного» ему фашистского правительства. Сюжетом повести служит сама судьба, участь людей, — один из лучших сюжетов мировой литературы. Некоторым скрепляющим средством — для правильного, фиксированного развития действия — является образ сельского учителя Винцента; точнее говоря, постепенный, несколько замедленный, рост характера и сознания в этом человеке под влиянием трагического развития событий в деревне. К сожалению, в изображении Винцента автор следовал вульгарной литературной традиции: интеллигент, дескать, обязательно должен быть обезволен и обессилен излишней и пустой рассудочностью, он, дескать, приобретает способность двигаться вперед с народом лишь в силу мировых катаклизмов, когда и камни двигаются и почти приобретают сознание. Не является ли такое понимание интеллигенции вульгарным, — особенно интеллигенции народной, работающей непосредственно на просвещение людей? По нашему мнению, подобное понимание характера интеллигенции привито народу извне, со стороны эксплуататорских классов, чтобы опорочить, дискредитировать образ интеллигента в глазах народа и не дать соединиться силе народа с его наиболее сознательной частью — интеллигенцией. В этом отношении — в безволии, в бесхарактерности — образ Винцента дотянут автором до комизма. Винценту нравится Сташка (учительница из другого села), но он не способен даже поцеловать ее, целует его она первая. Сташка задумана автором — в противовес Винценту — бодрым, расторопным, уверенным человеком, одаренным «порывистостью, стихийной жизнерадостностью, хриплым голосом, грубоватыми манерами». Это — другая сторона того же вульгарного понимания характера интеллигенции. Но художественный такт и литературный талант Василевской смягчают ошибочность трактовки этих двух образов. Именно — в натуре Винцента подчеркивается ее глубина, чистота и лиризм, а в Сташке, кроме ее нарочитого, «интеллигентского», грубого бодрячества есть еще нежность и естественная сила человечности. На вопрос Винцента, почему Сташка не уезжает из деревни, учительница отвечает: «- С какой стати? Я не тронулась бы отсюда ни за какие сокровища в мире. Теперь, когда я уже все освоила, когда я знаю, сколько зубов у каждого ребенка, когда я здесь уже как у себя дома…»

Повесть Василевской населена людьми столь плотно, что иногда и сам автор не дает имени своим героям, а просто показывает их сразу — большими скоплениями — в действии и в репликах. И мастерство писателя почти нигде не отказывает ему: по одной реплике и движению безыменного героя повести можно угадать весь образ человека и дорисовать его в своем воображении. Но кроме таких не названных по имени людей, в повести есть большое количество глубоко и подробно разработанных человеческих характеров различной и всегда яркой индивидуальности. Помимо Анны, прекрасного, возвышенного и героического образа угнетенной женщины, назовем еще старого Мыдляржа, молодого Зелинского (убитого холуями Острженьского и затем растерзанного собаками), старого Плыцяка, Банихи и многих других — целый народ деревни.

Голос человеческого сердца, вопль ненависти и мольба о помощи звучат из этой книги Ванды Василевской. Значение «Земли в ярме» неизмеримо шире литературно–художественных достоинств повести, потому что повесть написана столь точно и объективно, что она приближается к автобиографии народа. Благодаря ей, этой повести, мы услышали истинный, искренний голос зарубежного для нас народа.

Но теперь мольба и отчаяние народа, изображенного Василевской, услышаны. Западные белорусы и украинцы и многие польские крестьяне могут жить и трудиться на «зеленой, золотой, лазурной» земле, с которой навеки снято графское, панское ярмо.

<Сентябрь 1939 г.>

Владимир Козин опубликовал «Рассказы о просторе». В одном из этих рассказов — в «Кораблекрушении» — описывается, как два мальчика, Скутов и Кулагин, купили у рыбака лодку–бударку, поехали на ней по большой, весенней Волге, но лодка дала течь, мальчики попали под дождь, и в конце концов лодка затонула у берега, а подростки выбрались на землю с остатками своего «корабля» — веслом и румпальником.

Так в жизни бывает, конечно, всякий человек претерпевает свой «мир приключений» — от младенчества до старости. Но дело здесь, как автор рассказа и сам понимает, не в юношеском приключении, а в самой юности, в сложной дружбе подростков, в их жизни на Волге — на солнце, на ветру, под дождем, среди рыбаков… Автору виднее: нужен ему сюжет для данной новеллы, или нет, потому что он может обойтись без замкнутого круга темы, описав событие самотеком — как «дело было». Без одного только автор не может обойтись — без значительности для себя и читателя повествуемой истории; пусть эта значительность будет в теме, в сюжете, в характере персонажей, в их, персонажей, особом отношении друг к другу, в пейзажах, в одухотворении неодушевленного, в пропаганде идеи, которую автор считает истиной, в своеобразии сообщаемых впечатлений, — в чем угодно, но значительность необходима, как необходимо делать открытия при путешествиях, если желают, чтобы путешествие представляло пользу и интерес для других лиц, а не одно наслаждение путешествующего, пустое для других.

В чем же значительность рассказа «Кораблекрушение»? — Ее нужно искать в характере двух юных друзей, — людей, которые, судя по следующим «рассказам о просторе», в близком времени будут участниками и работниками революции. Других особенностей, кроме своеобразия личностей двух мальчиков, рассказ не имеет.

Скутов говорит Кулагину, вспоминая свое посещение дома Кулагиных:

«- Я все на тебя смотрел, как ты ешь, — вилкой или ножом. Мамка у тебя веселая, душится. Вот бы мне такую мать! Я бы ее любил.

— А свою не любишь?» — спрашивает Кулагин.

«- Что ее любить, она не веселая. Я ее жалею. Папанька приходит вечером пьяный, мамка плачет, потом делают детей, все им мало! Мамка всегда с животом ходит; живот большой, а голова все такая же маленькая, голова не растет».

Позже Скутов продает сочинения Достоевского — и объясняет это таким образом: «Половину прочитал, непонятно: все несчастные, так не бывает!»

Что — не бывает? «Мамка» и «папанька», что ли, о которых только что говорилось в рассказе, несчастными не бывают, — или юный Скутов уже с малолетства является настолько «сознательным» литературным критиком, что одной своей сознательностью может превозмочь действительность?.. В этой детали — реплике о Достоевском — есть, однако, существенная мысль: Скутов не хочет быть несчастным, не хочет во что бы то ни стало, он презирает своих родителей за то, что они несчастные, он гнусно, на что бывает способен не каждый зрелый человек, издевается над ними: у матери «голова не растет», потому что она «всегда с животом ходит», потому что она и отец «делают детей».

С малолетства Скутов уже нацелился на свое счастье. В рассказе есть только одна фраза, указывающая, где будет искать Скутов свое счастье (если бы та же самая мысль не приводилась во всех других рассказах Козина, мы бы не стали ее здесь оглашать). Вот эта фраза: «- Я (говорит Скутов)… купеческую дочку грамоте обучаю. Дура такая, даже весело; шестнадцать лет, а груди, как у Екатерины Великой».

«Дура такая, даже весело», — таким изысканно–литературным, формалистским стилем говорит мальчик, родом из Балды, пригорода Астрахани, сын бедных родителей, ушедший затем, как указано в следующем рассказе «Разные времена», с партизанским отрядом.

Скутов будет искать свое счастье нигде иначе, как только у больших женских грудей; он уже с юности наметил их себе как очевидный источник наслаждения, не в силах разгадать своей действительно маленькой головой разницу между собой и своими родителями, — ведь его родители едва ли даже наслаждались, когда их сын думал про них, что они наслаждаются; едва ли у матери Скутова были груди, как у Екатерины Великой.

Но разве нельзя, не позволено художнику изображать отвратительных мальчишек? Можно, конечно, если принять раннее развитие похоти за первоначальный источник будущего социального оптимизма, если затрудненную, пока что, половую необходимость считать серьезной литературной темой.

В рассказе «Разные времена» отец Кулагина, показывая сыну–подростку Девичью Башню в Баку, объясняет мальчику: «Есть легенда, что с башни бросилась в море дочь хана, с которой хан хотел насладиться. Я думаю, сынок, это благородные выдумки, с Девичьей Башни бросали, наверное, надоевших любовниц, чтобы они не сердили хана своим мрачным взглядом на жизнь. Была бы башня, а мораль к ней прилипнет, не верь легендам, верь башням, сынок!» — великолепным афоризмом заканчивает отец свое воспитательное наставление сыну. Отец, как увидим далее, не зря наставлял сына, или отец был заранее уверен, что его сын другого наставления не воспримет: тогда старший Кулагин был понимающим человеком.

Баку описывается автором с поспешной выразительностью: «Город на богатствах был разноплеменный, разноречивый, с ветрами и пылью, портовой; центр города — блестящий, хвастливый, окраины — черные, в мазуте, недовольные жизнью; центр часто бледнел от осторожных движений окраин». Центр города, бледнеющий от осторожных движений окраин, — не слишком ли это краткое и осторожное изображение классовой борьбы в старом Баку? Нет, этого достаточно, потому что темой рассказов автора служит не изображение самой жизненной необходимости, а описание удовольствия, которое может получить человек, будучи живым.

В пятнадцатилетием возрасте, во время гражданской войны, Кулагин покидает город и вскоре становится «бродягой, не помнящим ни отца, ни матери». Мальчик становится бродягой из–за голода; он с легким сердцем покидает, быть может навсегда, своих голодающих родителей, не желая мучиться вместе с ними: натура юного авантюриста совершенно не выносит голода или прочего страдания, ей естественно свойственно лишь влечение к удовольствию и наслаждению, заглушающее все привязанности, все другие, кроме непосредственно физиологических, человеческие чувства.

Кормился Кулагин таким образом: «Самарские степи обильны, Кулагин в поисках сытного хлеба днем бродил от хутора к хутору, а ночи проводил в спокойном одиночестве у степных ометов, под звездами. Хутора требовали последних мировых новостей, и Кулагинза белый хлеб, молоко и любопытный взгляд какой–нибудь милой девчонки,прилепившейся к забору, рассказывал хуторянам все, что их душе было угодно, — о революции, земле, народных делах —применительно к хуторским страхам и мечтам.Мальчишка питался своими ловкими рассказами и врал не стесняясь, лишь бы угодить степным старцам и растерявшимся мужикам; если последних новостей не хватало, он их выдумывал — за хлеб и ради удивления».

Этот мальчик способен «далеко пойти», из него в дальнейшем может вырасти порядочный подлец; сейчас, по крайней мере, в нем заложена потенция некоего своеобразного человеческого типа, созданного обстоятельствами мировой войны и разрухи, — и революции придется в будущем затратить много сил, чтобы привести подобные «человеческие типы» в состояние полезной годности, либо, в некоторых тяжелых случаях, вовсе уничтожить их.

Даже самое малое лишение непереносимо для Кулагина, и он сразу находит выход из беды, со всей дерзостью эгоистического «героя».

«В начале осени Кулагин два раза покорно вымок под дождем, после третьего раза решил менять жизнь». Эта полная готовность и способность круто «переменить жизнь» ради приобретения жизненного блага — один из точных признаков того «своеобразного человеческого типа», созданного условиями войны и разрухи, о котором мы только что говорили. В Кулагине эта «готовность и способность» еще в зародыше, он еще мальчик, — дай бог, чтобы эта способность погибла в нем. Но посмотрим — что дальше. — «Он пришел на советский хутор — бывшее имение купца–коннозаводчика — и попросил работенку: свиньям варить махан или быкам хвосты крутить». Кулагин — парень смелый, остроумный и откровенный, когда ему выгодно. Он действительно способен «быкам хвосты крутить», если за это ему положат хорошие харчи, дадут теплый ночлег и где–нибудь вблизи будет проживать миловидная девчонка.

«Войны Кулагин не боялся… он боялся голода, к нему привыкнуть нельзя». Последнее, — что нельзя привыкнуть к голоду, — верно, но паническая боязнь голода и родственный этой боязни ужас перед всяким, даже небольшим, страданием — неверные, вредные свойства человека. Не в том дело, что нам нужен человек–страдалец, а в том, чтобы человек мог выносить страдания, не искажая и не опорочивая своей натуры, не прячась от трудности в теплую щель самолюбия, — чтобы человек приобрел себе способность преодолевать любую трудность или страдание и воспитываться на них. Здесь не пустая мораль личного самосовершенствования, здесь правило воспитания человека — получится ли из него революционный терпеливый борец или обыватель, вкушающий яства жизни, заготовленные не для него.

«Кулагин не знал, что он будет делать завтра, он ждал весны, весною степь добрая, для молодого бродяги всегда найдутся в степи теплые ометы, сердечные бабы, любопытные мужики». Все найдется, конечно, для умелого мальчугана.

Несколько позже Кулагин добровольно вступает в кавалерийский отряд Красной Армии. — «Когда отряд осенью перешел Днепр у Хортицы, шестнадцатилетний Кулагин ходил уже в длиннопятой кавалерийской шинели; шинель скрывала ловко удушенных кур, развешанных вокруг пояса». Добровольное вступление в Красную Армию для Кулагина не событие — это для него очередное приключение, с расчетом на сытную пищу, теплый ночлег и на прочие, более острые удовольствия. Так это у него и получается: — «Кулагин отъелся и начал заглядываться на лукавых молодух, таких грудастых, что их кофточки спереди были в заплатах». Здесь для нас технически неясно: почему кофточки спереди преждевременно износились — от физиологического давления изнутри или от механического износа снаружи? Литературных вопросов в данном случае у нас нет, потому что, как видно по изложению автора, здесь тема из литературной области перешла в район интересов «мышиных жеребчиков». Но автор настойчив — в своем желании освоить новый район для целей художественной прозы. Через полторы строки после кофточек он пишет: «Однажды, на постое у чернобровой Ганьки, Кулагин ночью скрутил в клети шеи петуху и курочке», затем угостил этой птицей Ганьку. «После такого кавалерского обеда Ганька разрумянилась, прилегла на постель и, смеясь, поманила к себе Кулагина…» — «Ганька была высокогруда и криклива».

Автор здесь способен вызвать у читателя эмоциональную зависть к Кулагину, но приблизительно такого же эффекта можно достигнуть не путем опубликования рассказа, а посредством, например, собрания порнографических открыток, и последнее будет даже действеннее.

Но вот другой персонаж рассказа — политрук. До политрука дошли сведения «о кавалерском обеде», то есть о похищении кур Кулагиным. «Он (политрук) был добрый человек, страшной силы… любил красивое слово, но больше всего — простую каверийскую рубку. Он знал жизнь, как она есть…» Портрет человека краток и рельефен, но неужели точное знание жизни, «как она есть», дает в результате наибольшую любовь лишь к каверийской рубке? Плохо знают жизнь оба эти человека: и политрук, и тот, кто написал про него в рассказе.

Очевидно, что и второстепенные персонажи рассказа не способны утешить наш дух. Тогда обратимся к животным. — «Васька был молодой веселый мерин; он хорошо держал тело и любил заигрывать с кобылами, даже иногда вскакивал на них. Весной кобылы били его за обман, но Васька не обижался: лишенный горячих мужских достоинств, он легко относился к жизни и лошадям. Он был ленив и уважал жизнь без седла, чтобы не было на нем никаких обязанностей».

Это был оптимистический мерин. А в своем уважении к «жизни без седла, чтобы не было на нем никаких обязанностей», в своей любви к наслаждению, хотя бы мнимому (в отношении кобыл), он напоминает, извиняемся перед тов. Козиным, самого Кулагина. Мерин, в сущности, это вторая проекция образа того же Кулагина.

Рассказ заканчивается сражением с врангелевской конницей. Сражение описано достаточно энергичными и скромными словами. В частности, автор, несомненно знающий не только зоотехнику, но отчасти и военное дело, нигде — в этом боевом эпизоде — не показывает для ошеломления читателя излишка своих знаний. Например, он только один раз употребил выражение «на рысях», тогда как другой автор не преминул бы здесь упомянуть и «фронтальный удар», и «охват», и где–нибудь поместил бы еще вдобавок «наморси».

«После трех тифов, перенесенных на соломе, в бараке», Кулагина приютили для поправки бывший командир его бригады и жена командира. (Рассказ «В серой гимнастерке».) Откормившись блинами у бывшего комбрига, Кулагин собрался домой и попрощался с добрыми людьми. — «Бывший комбриг сказал:

— Счастливого пути, Андрюша. Война кончилась, учись, береги революцию, — и уехал на своем боевом иноходце в исполнительный комитет».

Андрей Кулагин тут же, через несколько секунд, попытался по–своему отблагодарить бывшего комбрига за гостеприимство.

«- Едете? — сказала жена командира, крепко пожала руку Кулагину и посмотрела на него так, словно его любила. Потом быстро поцеловала его в губы, вытолкнула из комнаты и закрылась на ключ.

Кулагин начал ломиться в дверь, но жена комбрига сказала за дверью:

— Поздно, Андрюша!»

Так блины комбрига превратились в половую симпатию к его жене.

На пароходе Кулагин встречает друга своего детства Скутова. Скутов едет со своей молодой беременной женой Марфушей. Разговор друзей сразу же приобретает «зоотехнический» характер.

Скутов говорит про жену, что она «неграмотная была, рыбачка, читать ее научил… но здорова — тебе с ней, Андрюшка, не справиться». Познакомился с ней Скутов будто бы в бане. — «Истопили баню, Скутов положил наган на окно, моется и слышит голоса в предбаннике… и входит голая старуха, очень спокойная, даже рукой не закрывается… Дверь опять открывается — и девушка, тоже оголенная и такая прекрасная, зрелая и энергичная телом, что Скутов совсем растерялся, стало ему не до мытья. Старуха кончила быстро, и он остался с Марфушей вдвоем».

Таковы человеческие страсти.

Кулагин приезжает в Баку; он идет в дом своего отца. — «Кулагин вошел в родную подворотню, поднялся по грязной лестнице и постучал в дверь с любопытством,без особенных чувств».

Последняя фраза подчеркнута нами. В этой, и подобных ей, оговорках автора сказывается его талант, потому что такие оговорки доказывают все же некоторое объективное ощущение автором своего героя как человека страстного только в своих удовольствиях, но холодного и чуждого к людям в прочих отношениях: в данном случае к отцу. Оговариваться в этом специальном, саморазоблачительном смысле очень трудно, — здесь действительно нужна сила таланта, потому что Кулагин затушеван для автора симпатиями к нему, и пробиться к истинному пониманию личности Кулагина возможно для автора только через преодоление собственной симпатии, может быть, через случайное преодоление, то есть через оговорку.

Такие оговорки нам нравятся, они обнажают правду образа, правду, которую иногда не представляет и сам писатель, создавший образ. Если бы таких оговорок в рассказах В. Козина было больше, то, во–первых, они перестали бы восприниматься как оговорки, а во–вторых, мы получили бы произведения, неизмеримо более ясные и достойные в художественном отношении, чем они есть сейчас перед нами. Тогда бы нам менее усердно пришлось исследовать авторский текст, чтобы угадывать, как за видимой прелестью человека обозначается его подлость, не досадуя, что сам автор часто этого не понимает, изображая жизнерадостным тлетворное, заранее опорочивая возможности духовного развития человека, поскольку он фатально скован ярмом своих элементарных сексуальных страстей. Кроме того, здесь есть и другая сторона дела, вероятно неожиданная для самого тов. Козина. Именно, что, нажимая на чисто физиологическую трактовку образов своих героев, он создает вполне определенные социальные типы нашего времени. И эти социальные типы, вопреки, быть может, намерению автора, являются типами антиобщественными, враждебными новому типу коммунистического человека, которого со столь большим, жертвенным напряжением воспитывает советская действительность.

Нет ничего легче, как низвести человека до уровня, до механики животного, потому что он из него произошел. Нет ничего необходимее, как вывести человека из его низшего состояния, — в этом состоят все усилия истории, культуры и революции, в этом вся работа писателя, если он инженер, то есть созидатель, человеческих душ, а не их разрушитель; причем в наше время всякое низведение человека, всякая профанация его образа облегчает работу тем силам, которые стараются размолоть человечество в империалистической войне, деморализовать и развратить его, ликвидировать все результаты исторической культуры. Эти враждебные силы нуждаются, хотя бы для внешней видимости, в моральном разрешении ударить человека, поэтому они заинтересованы во всяком доказательстве — «художественном» или «научном», — что человек есть «животное ничтожество», легко и во множестве вновь воспроизводимое, либо что человек есть «машина» (другое название «животного»), либо что в нем, человеческом существе, вообще «ничего нет особенного» — один какой–то химизм веществ, — и тому подобное. Это все визы на право истребления людей.

Но в искусстве и литературе невозможно решить задачу изображения исторически негодного прекрасным, не обманывая читателя. Тогда художник идет на самообман, то есть он совершает двойной обман — себя и читателя. Это достигается тем, что этически порочное силою искусства превращается в эстетически прекрасное, а прекрасное всегда заслуживает оправдания и даже подражания. Возможно ли это? Вполне и надолго это невозможно, но относительно и временно такие попытки могут удаваться. Никакой истинно большой художник не возьмется решать эту задачу, как ученый не станет заниматься проблемой вечного двигателя, но художник слабый или незрелый может пойти на этот соблазн. Соблазн здесь действительно имеется: ведь интересно и легко написать образ такого обездушенного, свободного, веселого использователя жизни, который в промежутках между интимными отношениями с женщинами удачно занимается положительным строительством нового мира.

Вот небольшой пример из тех случаев, когда художник поддается такому соблазну — и что из этого получается. В рассказе «Помидоры». — Знакомый нам Кулагин является на агрономический пункт, чтобы работать там и жить. Ничто не изменилось в Кулагине, хотя он стал уже совсем взрослым человеком.

На агропункте Кулагин моментально замечает сторожиху Марину и ясно видит ее достоинства со своей точки зрения: «У нее было большое легкое тело». Не указано только, какие были груди у Марины, — наверно, тоже солидные.

Вскоре же по прибытии на агропункт Кулагин уже «расстегивал на спине Марины английскую булавку», обратившись к основной профессии. Но это нам уже настолько знакомо по прочитанным рассказам В. Козина, что теперь при одном появлении на страницах его рассказов какой–либо девушки или женщины, мало–мальски упитанной или даже худенькой, смело можно приглашать: «Зовите скорее сюда Кулагина!»

Однако любовь к бывалым, хотя и упитанным еще, женщинам не могла вполне утолить и утешить Кулагина. «Он хотел простой девичьей ласки, которую не знал; его беспокоил избыток силы…» Девушка нашлась: «Она стояла над быстрой водой, закинув руки за голову». Кулагина специально приглашать не нужно было: он уже смотрел на девушку из окна, он уже заметил «округлые локти и яркий рот» этой девушки. «Она стянула до пояса платье, потом сорочку, погладила ладонями грудь, опустилась на колени и стала мыться… Под старой яблоней лежал мерин. Спина у девушки блестела». Двумя последними фразами, что лежал под яблоней мерин и что у девушки блестела спина, автор кустарно, как может, пытается простой гигиенический факт мытья девушки превратить в факт эстетический. Но такая «эстетика» лишь увеличивает избыток физиологических сил в Кулагине… Вскоре он сам попал в положение купающегося, а после купанья он даже потанцевал в голом виде и спел песенку. А «под чинарой сидела Елена (та мывшаяся девушка) и улыбалась», она видела веселого, оголенного мужчину, знавшего многое, исключая девушек.

Взволнованный Кулагин «в тот день… один разрыхлил междурядья на всей площади, занятой помидорами, и вечером наколол столько дров», что его шеф удивился. Этот огромный избыток сил, превращенный в работу, явно произошел из животной симпатии Кулагина к Елене. Подсчитав количество работы, совершенной Кулагиным, можно было бы вывести результат, что любовь Кулагина к девушке произвела дополнительную мощность во столько–то киловатт–часов. Этот избыток сил, не успевающих израсходоваться по прямому назначению — в любовном наслаждении, и поэтому затрачиваемых косвенным путем — в труде, невольно образует некое доброе, во всяком случае полезное, начало в натуре Кулагина. Благодаря этому доброму началу Кулагин работает на агропункте, и даже очень хорошо работает; он приводит в порядок запущенное хозяйство, организует трудовую дисциплину и вообще налаживает нормальную деятельность предприятия, как быть должно.

Такая деятельность Кулагина, соединенная с его духовным развитием, сама по себе могла бы быть темой для рассказа, но автор этот материал использовал лишь как подсобную обстановку, как «вспомогательное оборудование» для другой темы — для изображения сексуальной натуры Кулагина. Автор прошел мимо действительно серьезной темы, отдав предпочтение своему заблуждению, что половое влечение — единственное и главное основание человеческого характера и важнейшая директива нашего поведения.

Источник происхождения этического, общественно–полезного качества в натуре Кулагина совершенно очевиден: этика Кулагина объясняется избытком его органических сил, а эти избыточные силы производятся, возбуждаются в нем двумя внешними причинами — главным образом девушкой Еленой и, в меньшей степени, женщиной Мариной. Если бы Елена и Марина исчезли из района агропункта, то Кулагин тоже едва ли бы задержался там надолго, он ушел бы немедленно.

Ясно, что такая механическая, грубо животная этика не может служить непосредственным материалом для создания глубокого человеческого характера — не обязательно благородного или возвышенного, но даже отрицательного или злодейского (таких, к примеру, как Фальстаф, Яго, наш Иудушка Головлев и других — эти характеры основаны отнюдь не на одном элементарном свойстве: сладострастии, предательстве, скупости и т. п.). Этика Кулагина не отличается от нравственности жеребца; поэтому, чтобы все–таки такая этика была терпима для других, а из Кулагина получился человеческий образ, и притом привлекательный, его этику автор пытается превратить в эстетику. Для этого Кулагин снабжается некоторым самосознанием своей нетерпеливой животности, что уже само по себе смягчает, очеловечивает его образ, подобно искреннему признанию виновности. Правда, такое самосознание Кулагиным своей особенности называется цинизмом, но цинизм это уже есть этическая категория, это форма этики подлого, либо крайне равнодушного, либо усталого, либо опустошенного и разложившегося человека; изредка, впрочем, цинизм бывает лишь утонченной изысканностью вконец обалдевших от пресыщенности своей эгоистической жизнью людей.

Для той же цели эстетизирования половой механики рассказа в произведение вводится девушка с «голубым» характером — Елена, ушедшая девственной за пределы рассказа, несмотря на атаки Кулагина.

«Ляля, — сказал (Елене) Кулагин, — не могу я все время ходить вокруг вас на носках, как в пороховом складе! Вы веселая, строгая. Я давно о такой думаю, четыре года. Ну, люблю… Я хочу вас обнимать, а не яблони, черт их возьми! Вы умная, а простого не понимаете. К вам нельзя и прикоснуться…

— Прикасаться совсем не нужно. Любите так», — говорит Елена совершенно недоступную для Кулагина вещь.

В конце свидания Елена приказывает Кулагину: «- Не смейте больше приходить». «- Пожалуйста», — соглашается Кулагин. Что ему: он Марину к себе позовет, у него есть резервы утешения.

В ночь перед уходом с агропункта Кулагин «любил только Марину. Она была взволнованной, необычайной» и, прощаясь, поблагодарила Кулагина за ласку. «- Ну, прощай! — ответил Кулагин». Вскоре затем Кулагин «вышел в сад, погладил мерина и поцеловал его между глаз. — Прощай!»

Вот краткое изложение того, как избыток телесных сил Кулагина можно обратить в эстетическое явление. Вероятно, это трудное дело, потому что эстетика в рассказе нигде не теряет запаха избыточной плоти, а избыток этот не приобретает, посредством искусства автора, свойства прекрасного, а все время обходится с помощью одной Марины.

В рассказе «Вдвоем» действуют главным образом трое: Метелин, его жена Люба и Наташа Петриченко, чужая жена. Метелин — тот же Кулагин, в точности, автор переменил ему фамилию лишь из желания избежать однообразия в звуках.

Действие рассказа происходит в одной из советских среднеазиатских республик: в рассказе есть «бледная пустыня», город Энабад и прочие ориентиры местности. Метелин–Кулагин теперь ответработник, но странное ощущение остается от этого ответработника, от его быта и частного поведения: он мог бы быть английским колониальным чиновником в Индии, настолько гнетуще действуют сытая жизнь, мелкие интересы и сексуальная спертость воздуха рассказа.

Оставив свою жену в постели («Жадный, глупый», — подумала она о муже), Метелин увидел на улице Наталью Петриченко и «с удовольствием посмотрел на голые, сильные ноги Наташи». Немного далее определяется ее тело: «У Наташи Петриченко было сильное белое тело». У Марины тоже было подобное тело, таким образом и Наташа суть лишь Марина: однообразие темы Козина привело его к однообразию, неразличимости друг от друга типов изображаемых им людей, то есть к художественной убогости. Это так и быть должно, и В. Козин как художник не будет иметь дальнейшей судьбы, если он не оставит избранную им «половую площадку» для действия и характеристики своих героев.

Как обычно, Метелин сходится с Наташей; но жену свою он тоже продолжает любить с неослабной энергией, так что человек устроился обильно. Вскоре, однако, Метелин обнаруживает, что «любовь втроем» мешает деловой спокойной жизни, к тому же его Люба, жена, более аккуратная, более домовитая женщина, чем Наташа.

Изредка у Метелина появляются мысли о коммунизме — он все же не всегда занят белыми туловищами женщин. Например, перед скорым свиданием с Наташей он «сочно поцеловал жену в губы, сытно поужинал и лег в постель… Засыпая, он сказал ей: — При коммунизме семьи не будет».

Не знаем. Но дело тут не в семье, а в Метелине: он как человеческий тип при коммунизме, несомненно, исчезнет; мы и при социализме постараемся его изжить со света, иначе Метелин–Кулагин не даст произойти, изживет со света то будущее одухотворенное человеческое существо, ради которого социалистический народ работает сейчас с таким напряжением.

Интересно одно публицистическое высказывание В. Козина («Единство слова и чувства», «Литературная газета», № 63), доказывающее одно из двух следующих положений, или сразу оба: либо автор даже приблизительно не понимает природы искусства, либо он работает в своем жанре, создавая образы Кулагиных как счастливых и положительных «героев нашего времени» совершенно сознательно. Думаем, что тут есть то и другое — автор заблуждается в отношении к своим героям, потому что он не понимает современной действительности и назначения литературного искусства. В. Козин пишет в своей статье (по поводу стихов С. Маркова): они (стихи) «созданы чувством необходимости одного человека и будут жить до тех пор, пока будут нужны хотя бы одному человеку». Истинное искусство создается чувством необходимости — здесь правда близка. Но если произведение искусства остается искусством и в том случае, когда оно служит всего одному человеку, — то здесь ложь. Искусство не наслажденческая, онанистическая самоцель — оно противоположно этим человеческим склонностям. Искусство всегда «отмыкает» человека, выпускает на свободу из застенка его животной личности, включает в оборот великой «внешней» действительности, где как раз и находится источник питания для воодушевления человека, для дальнейшего развития его личности и наслаждения им своей судьбой, — наслаждения совсем другого качества, чем у Кулагина.

«Разве, — пишет далее В. Козин, — людям наших возможностей не нужна поэзия, болееоткровенная и обширная?..»

Литературная практика самого тов. Козина показывает, что он откровенность понимает слишком узко — в смысле обнажения тела и элементарных страстей человека. Что же касается требования более «обширной» поэзии, то это верно, хотя и неясно: как же быть тогда с той поэзией, которая удовлетворяет всего одного человека, может — лишь самого автора?

Это, однако, частность, беглая небрежность мысли, так сказать. Но все же и здесь мы рекомендуем автору больше затрачивать размышления на свои слова, хотя бы для того, чтобы заблуждение не было столь откровенно обнажено.

В формальном отношении рассказы В. Козина являются подражательным подобием произведений Эрнеста Хемингуэя: та же лаконичность стиля и острая энергия диалогов. Но что у Хемингуэя и у некоторых других западных авторов было новостью, принятой вначале за глубину и оригинальность дарования, то у Козина, в силу подражательности, стало пустотелым мастерством. Доказательство этому утверждению можно найти почти в каждом рассказе Козина.

Приведем один диалог–из рассказа «Вдвоем», — в точности повторяющий прием Хемингуэя, с тою разницей, что Хемингуэй все–таки употребляет слова для более значительной темы, чем «любовь втроем», — «Через несколько минут она подошла к постели одетая и тронула Метелина за плечо.

— Одевайся, я не буду на тебя смотреть… Одевайтесь и уходите.

— Наташа, за что?

— Так.

— Как хочешь.

— Больше не смейте ко мне приходить!

— Хорошо.

— Нет, не уходи! Не уходи, не уходи!

— Ты мне веришь, Наташа?

— Не уходи.

— Я не уйду от тебя.

— Ты мой!

— Проклятая жизнь!»

Можно найти соответствующие места у Хемингуэя, хотя бы в романе «Иметь и не иметь».

Но там, где Козин не подражает ни Хемингуэю, ни кому–либо другому, там он бывает оригинальным, но его оригинальность, как мы могли убедиться из многих приведенных цитат, хуже подражания.

Все написанное нами выше, однако, не относится к рассказу «Солдатский театр», собственно к одному моменту в этом рассказе, но моменту решающему. Рассказ написан в шаблонной для Козина манере, там есть весь его обычный «живой инвентарь»: плотная, кудрявая девушка с мягкими губами — горничная Клавдюша, жена царского офицера — капитанша, женщина с великолепной грудью, тугим животом и белыми, ловкими, строгими ногами, и сам капитан — сытое, пьющее и наслаждающееся ленью и похотью животное. Но один персонаж рассказа — ротный санитар Живулькин — человек уже другого душевного склада и характера.

Капитан поставил Живулькина в наказание за «провинность» на два часа — у стены в своей квартире.

Жизнь в семействе капитана шла своим чередом: люди говорили, ходили, хлопотали, ссорились, выпивали и ели обед, а солдат стоял у стены один, как мертвый, как предмет квартирной обстановки, и про него забыли. После обеда капитан позвал жену в кабинет. «Дверь в кабинет капитана осталась приоткрытой. В квартире стояла послеобеденная тишина. Капитанша протяжно вздохнула. — Довольна? — веселым голосом спросил капитан, засмеялся и закашлялся». В кабинете — почти на глазах у Живулькина — только что совершилось любовное событие. Живулькин «пошатнулся и упал лицом на пол».

Страшное зрелище насмерть угасшего человеческого духа поразило Живулькина — действие в кабинете было только заключительной частью этого зрелища — и солдат упал без памяти.

У нас есть слабая надежда, что тов. В. Козин, при нашей помощи, увидит зрелище своей литературной работы и «пошатнется», чтобы работать в будущем не ради угашения человеческого духа, а ради его воодушевления. Ведь тов. Козин хорошо знает, что мертвая пустыня прекрасна только для путешествующих эстетов, но живущий в пустыне народ старается превратить пустыню в культурные пастбища и в землю, способную рожать растения. Нам кажется, что образ Кулагина–Скутова–Метелина есть образ человеческого истощения, и мы судим этот образ не за его привязанность к наслаждению любовью, но за отсутствие всякой другой, кроме этой, привязанности к людям. Нам кажется, что существование Кулагина бесплодно. И наоборот, образ Живулькина противоположен образу Кулагина: Живулькин уже не бесплодный песок, а почва, из которой могут рожаться хлеб и цветы.

Мы уверены, что В. Козин поймет нас и поверит, что яростные страсти большинства его героев есть лишь доказательство их бесплодия — даже в той области, в которой они действуют. Истинная страсть бывает более герметична и скупа. Но разве один лишь В. Козин трудится на поприще «жизнерадостной» пошлости, на ниве создания пустотелых героев с их мертвым семенем жизни? Нет, у нас есть еще несколько писателей, которые обнаруживают способность к искренней пропаганде пошлости как оптимистического мироощущения современного советского человека. В этом им помогают иногда и критики, предлагающие писателям «непрерывно расширять площадку для жизнеутверждающих эмоций», точно эта «площадка» представляет из себя не то гимнастический зал, не то публичный дом на эстраде.

Конечно, не все из этих писателей и критиков примут на свой счет то, что относится к В. Козину. Но мы надеемся, что кое–кто из них втайне от других все же примет наше обвинение в соучастии, потому что, по слову Гоголя, «Россия такая чудная страна, что если скажешь об одном коллежском асессоре, то все коллежские асессоры, от Риги до Камчатки, непременно примут на свой счет».

Пусть принимают.

<Ноябрь 1939 г.>

В сборнике восемь рассказов, созданных в течение 1910–1937 годов.

Первый рассказ — «В поисках родины», написанный в 1915 году, сразу же дает нам представление об авторе как о писателе, у которого дарование умножено на глубокий личный жизненный опыт. Из этого мы предполагаем, что А. Ершов издавна имел еще и вторую профессию, благотворно повлиявшую на него как на писателя. Это явление имело место и раньше, — вспомним, например, Гарина–Михайловского, инженера и писателя, — и давало иногда превосходные результаты.

В рассказе «В поисках родины» описана потрясающая драма прошлой русской народной жизни — переселение.

Из Курской губернии на восток, в казахские степи, едут малоземельные крестьяне — в поисках новой родины, которая дала бы им, в ответ на тяжкий труд, хлеб насущный и мало–мальски обеспеченный достаток. Но уже в дороге курские крестьяне встречают «обратников», то есть переселенцев, едущих обратно на старую родину. Обратник кратко и точно объясняет положение:

«- Далече? — поинтересовался Лаврентий (курский переселенец).

Мужик (обратник) почесал за ухом, снял шапку и ответил:

— Домой… В Рассею… — И лицо его вдруг расплылось в широчайшую улыбку, сделалось по–детски радостным и светлым.

— Что так, дядя? Аль плохо?

— Не–е… Кто в силах, тому не плохо. Вот у нас на участке Кузьма Крамарь, хохол… Летось только приехал, а, смотри, много уж у него. Хозяйство справное… Деньги были, ну, значит, и хорошо ему.

— А земля как?

— Что земля! Много ее. Пахать, вишь, не на чем… Кормиться плохо. Земля — она небогатая, что и говорить, навозу надо. А без скота откуда навоз. Вот и надумал я назад».

Вот и философия всего старого русского переселения. Ни бедняку, ни даже середняку оно, переселение, не под силу. На освоение, на обжитие новых мест нужны значительные средства: нужен скот, нужно тягло, следует иметь хоть кое–какой инвентарь, нужны капитальные затраты на устройство жилищ и водоснабжения, на землеустройство и прочее. Откуда это все взять? Ссудами на переселение покрывалась лишь малая доля самых необходимых затрат, и сама ссуда затем — для оставшихся переселенцев — превращалась в ярмо, так как ссуду следовало погашать в точные сроки, а земля рожала не всегда точно, и самому каторжному труду она зачастую не отвечала урожаем: то засуха, то град, то полевой вредитель.

Переселение посильно было только для очень зажиточного крестьянина, а бедняки и середняки редко выносили его. Часто бывало, что переселение для малоимущих крестьян кончалось тем, что они нанимались в батраки к местным или пришлым кулакам, уходили на заработки в города и на постройки, погибали от голода на чужбине или становились обратниками. Это обратничество имело довольно широкое развитие. Если представить себе всю картину, как крестьяне движутся потоком с запада на восток и с востока на запад, бессмысленно расточая свое время, свою жизнь, свои последние достатки, уменьшая плодотворность народного труда, потому что переселенцы — существенная часть народа, — если представить себе это пустое, тоскливое движение бедствующих людей, эту суету в обширной, беспомощной стране, то картина получится страшная.

В чем была причина такого бедствия? В том, что старая Россия была национально не устроена: народы ее жили между собою врагами; в том, что материальный и культурный уровень всех народов, проживавших в России, был чрезвычайно низок, что труд человека не был оборудован техникой, а сам трудящийся человек не имел достаточных знаний. Как говорилось в старину, «техника» крестьянина заключалась в том, что он «корягой пашет, а ногтем жнет».

Именно про это повествует рассказ «В поисках родины» — про то, что плохо, гибельно было маломощному крестьянину и в родной тесной губернии, и в обширной сибирской земле.

Приехав в большую казахскую степь, группа крестьян устраивает поселок, представляющий собой несколько землянок. В тоске, в нужде и в томлении живут крестьяне–бедняки на своей новой оседлости. Наиболее яркая человеческая фигура в рассказе — Лукерья, живая молодая женщина, ищущая достойного, счастливого существования. Но все ее попытки — робкое влечение к землемеру, уход из дома — кончались тем, что муж избивал ее чуть не насмерть.

Оставшись на зиму без корма для лошадей и скота, переселенцы похищают у казахов степное сено — и сценой схватки переселенцев с казахами заканчивается рассказ.

Рассказ «В тупике» (1913 г.) изображает безвыходную судьбу нищего старика Филиппа.

«- С осени (говорит Филипп) — сам знаешь, плохо у нас в Серебрянке–то стало. К Покрову–то, почитай, все зачистили, мышам не осталось… Плохое житьишко народу пришло. Никон–от, Санькин отец, сам не свой стал… Крыши, слышь, раскрывать стали… А у Никона и раскрывать нечего было… У первого у него в Серебрянке и корова пала… Беда пришла, и упал духом Никон».

Филипп в то время служил сторожем в школе. Приходит к нему однажды Санька, дочь Никона.

«- Прибегла ко мне зачем–то… Смотрит: хлеб. Пришла — и забыла зачем… Просить не просит, а тянется… Дал ей кусок… Не съела, смотри, сама. Домой утащила».

Никон голодает сам–седьмой: у него пятеро детей. Приходит он к Филиппу — и в ноги:

«- Пусти, говорит, родной, вместо себя. В город уйдешь ты, старенький, боговым именем прокормишься, а мне куда. Много нас… И плачет, за ноги обнимает… Страшно мне стало… Ожесточело сердце. Куда я сам–то, старый?»

И Филипп отказал Никону, не уступил ему своего места сторожа при школе, где бы Никон мог прокормить семью. Никон повесился от горя, не выдержав голодного мучения своих детей. После смерти Никона Филипп поставил на свое место Лукерью, жену Никона, а одну ее дочку, Саньку, взял с собой и ушел побираться.

Этот рассказ написан в жестком, скупом, сосредоточенном стиле. В рассказе есть страницы, приближающиеся по своему реализму, по точной изобразительной силе к очеркам Глеба Успенского.

Рассказ «Просветители», помеченный 1910–1912 годами, посвящен описанию жизни сеятелей идиотизма в старой деревне — церковникам; они, церковники, являлись, как доказывает автор, не только пропагандистами невежества, но и сами по себе представляли отменных невежд, пьяниц и преступников. Рассказ написан с прекрасным знанием старого сельского быта и, что еще важнее, с отличным пониманием душевных свойств русского народа. Вот один пример. Солдаты вернулись с японской войны. Родственники в свое время посылали им сухари, но солдаты ничего не получали. Обнаружилось, что священник Игнатий те солдатские сухари отчасти распродавал, а отчасти скармливал своим свиньям. На сходе, где выясняются эти обстоятельства дела, народ близок к самосуду над попом. «Тогда Игнатий решился на крайнюю меру. Он быстро схватил в руку крест, поцеловал его и встал на колени… Толпа охнула. Мужики остановились… — Да что вы, господа старики? — взмолился староста. — Священный сан… крест господень… — Он сам опоганил свой крест! — хмуро отозвался рыжий… — Вставай, чего уж, — послышались голоса. — Как и не постращать тебя, батюшка! Вперед смирней будешь. Сухарики–το наши пропил да свиньям скормил… Перед богом ответишь!» В тот же день вечером поп Игнат напился — на радости своего избавления от народной расправы. И вдруг загорелась поповская баня. Поп, узнав о пожаре, не вышел из дома и даже не перестал пить, а его баню спасали те самые демобилизованные солдаты, сухарями которых он выкармливал своих свиней.

Рассказы «Старик», «Причина», «Портфель» и «Конфуз бригадира Филимонова» представляют меньшую художественную ценность, чем те рассказы, про которые мы упомянули выше, хотя и здесь — особенно в рассказах «Старик» и «Причина» — чувствуется талантливость автора.

Но наибольшее значение в сборнике имеет рассказ «Анка», написанный в 1937 году. Этот рассказ сделан с такой художественной силой, которая временами доводит читателя до содрогания.

Маленькая деревенская девочка Анка заболевает корью. Болезнь дает осложнение на глаза — и девочка слепнет… Проходят годы, Анка подрастает, и, несмотря на слепоту, лицо ее делается прекрасным. Отец отдает Анку в няньки к кулаку — с харчей долой. Но кулацкая семья скоро сжила Анку со двора, и вот опять Анка идет в избушку своего отца. «Анка шагала за отцом, нащупывая палочкой дорогу. Она ничего не могла сказать ему. Ей давно уж внушили, что она слепая, «наказанная богом», никому не нужна, что живет она на свете по милости и доброте зрячих». Отец Анки собрался уехать на Дальний Восток. Он отвез слепую дочь в город, оставил ее там на улице и скрылся. В городе Анка попадает в компанию беспризорников, под руководство девушки Кати. Анка зарабатывает тем, что поет на улице, а выручку у нее отбирают беспризорники — за это они кормят и одевают слепую, а Катя, как может, бережет слепую девочку и не дает ее никому обидеть… Идет время, полное событий, приключений, бродяжничества, мелких преступлений, но твердая и нежная воспитательная политика советской власти все более и более приучает беспризорных, слепых и несчастных подростков к труду и ученью.

Анка выросла в большую девушку. С детства она умела петь — то как нянька, то как нищенка, и теперь у нее образовался большой природный голос. Ее определили в школу учиться пению, и Анка стала известной, знаменитой артисткой.

Однажды на одном заводе премировали лучших стахановцев. Шумными аплодисментами «встретили артистку Дроздову (Анку), известную по радио. Под руку с пианисткой она вышла на сцену. Чуть заметная связанность движений и безразличный взгляд артистки не ускользнули от внимательных зрителей». Катя Журавлева, бывшая беспризорница, а теперь бригадир монтажников, находилась здесь же, в зале заводского клуба. Она, «не отрываясь, смотрела на артистку. Она мучительно вспоминала, где и когда она видела это лицо. Когда артистка произнесла: «Зачем тебя я, милый мой, узнала — русская песня», — ее больно кольнуло в сердце. Мгновенно припомнились давно ушедшие дни, наполненные мраком… Она пыталась сидеть, заглушив волнение, но ей это не удалось… Она чувствовала только один голос — голос слепой нищенки Анки, поющей на базаре».

В великом искусстве засветило счастливое будущее для слепой нищенки Анки. Революция помогла, чтобы ущербленная слепотой девушка получила себе жизненную компенсацию в развитии своего дара пения.

В рассказах т. Ершова есть благотворное влияние двух русских классиков: Г. Успенского и Короленко; мы говорим именно про благотворное влияние, а не подражание. Рассказы, написанные до революции, отличаются жесткой и мучительной силой. Рассказы, созданные после 1917 года, уже смягчены лиризмом, — людей, вышедших из темных тупиков, уже касается теплый свет их будущей счастливой судьбы.

Новосибирское издательство поступило хорошо, издав сборник рассказов талантливого писателя.

<Начало декабря 1939 г.>

«Нужно побыть одному, наедине со своим Богом и Природой… Как дороги мне эти места по воспоминаниям! Сколько раз я мысленно возвращался к ним в поисках мира и доверия, покинувших меня… и озарения того дня, чей отблеск еще горит у меня в глазах, даже сейчас, через пятнадцать лет», — размышляет Робеспьер в одиночестве на холмах Монморанси, в знойные часы июльского полдня («Робеспьер», пьеса Ромена Роллана); он умолкает на минуту и снова вспоминает вслух — в тишине, на опушке дубовой рощи. — «Мне не было тогда и двадцати лет. Здесь я встретил старого Жан–Жака. Ничто не изменилось с той поры. Только деревья стали выше: тогда это была молодая поросль. Так же, как сегодня, жаворонок с песней взлетал к небесам». И Робеспьеру представляется его юность, время, когда в тишине, размышлении и сосредоточенности решалась его будущая героическая судьба. — «Я был здесь… Оттуда вон, по той дорожке, по которой сейчас пришел я, подымался философ. Он шел один с непокрытой головой… Он не видел меня, он был погружен в свои одинокие мечтания. А я, узнавший его с первого же взгляда, был потрясен, парализован… Он остановился на верхушке холма, чтобы полюбоваться открывшимся видом… Потом он пошел дальше… Проходя мимо меня, он поднял на меня свои глаза, — глаза филина, коричневатые, без блеска, — которые, казалось, видели все насквозь, и погрузил свой взор в мои глаза…»

Старый Жан–Жак Руссо прошел мимо мальчика, не зная, что тот прочитал все его сочинения, и внимательно посмотрел на юношу: кем он будет — исполнением его надежды или рабом всемирного заблуждения? — Руссо прошел мимо, утешившись одним видом застенчивого одинокого юноши, — вид юности всегда утешает, потому что в юности всегда заложена возможность благородного величия грядущей жизни: лишь бы человеческое общество не изуродовало, не исказило, не уничтожило этот дар природы, наследуемый каждым младенцем.

Руссо давно уже умер. Минуло пятнадцать лет. Глава якобинцев, вождь французской революции, усталый Робеспьер в июльский полдень почти нечаянно забрел на место своей забытой юности, где в первый раз он увидел учителя. Робеспьер пришел сюда, чтобы опомниться от «существования, в которое нас бросила судьба», чтобы на мгновение забыть «клоаку безумств и злобы», забыть людей, чтобы увидеть и вспомнить растения, небо и солнце. Нагретая дубовая кора испускает запах сна, теплоты и забвения, но громада города Парижа видна и отсюда, с холмов Монморанси, покрытая мглою от дыхания живого и взволнованного народа.

Слишком давно не был здесь утомленный Робеспьер. Он забыл образ пашни и вид заходящего солнца; эти дубы выросли вне его внимания, крестьянки, которых он видел молодыми, стали старухами, трава рожалась и умирала много раз, — великая природа, где все человечество лишь ничтожная и нерешающая часть, равнодушно и грозно совершает свое течение, покрытая цветами и небом, а он, Робеспьер, исступленно расточает свою жизнь в узком кругу политических друзей и врагов, он давно не перечитывал Руссо, ушедшего навсегда через отверстие могилы в любимое чрево природы; он не имел времени побывать в поле, увидеть непарижское лицо французского народа, он забыл легенду о мифическом Антее. Зато Робеспьер, взамен реального народа, конкретного и живого, как тепло солнца, пахнущее пшеницей и дубовой рощей, решительного, здравого, терпеливого и беспощадного к своим истинным врагам, — Робеспьер заместил в себе этот ясный, чувственный образ народа мистическим, почти тлетворным представлением о нем — отвлеченным понятием его как мистического тела, с Разумом, с Высшим Существом во главе народа и природы, дурным суррогатом бога, совершенно неубедительным для чувства и мысли людей; и чтобы конкретней реализовать эту идею Высшего Существа — враги ядовито подсказывают Робеспьеру: стань сам этим Высшим Существом, чтобы они, враги народа, могли объявить его, Робеспьера, тираном. Нет! В Робеспьере бьется обычное, прекрасное человеческое сердце — и свои подвиги, как и свои ошибки, он совершал лишь с одной целью: во имя блага, во имя возвышения рядового человека.

Но Робеспьер чувствует сейчас, сколь много он сделал несовершенного, сколь много еще осталось сделать, как удалился он от тех простых вещей, окружающих простого трудящегося человека, постоянное соединение с которыми единственно питает мудрость и дает ощущение добра. И Робеспьер, страдальчески понимая свое удаление от природы, от великого усопшего учителя, впадает в отчаяние. — «О, солнце, — восклицает он, — ты, которое выпиваешь болезни земли, если бы ты могло выпить также и жизнь, этот скверный сон…» Однако минута отчаяния проходит. Робеспьер встречает старуху–крестьянку, и она дает предметный урок практической политики и нравственности великому революционеру. — «Я родила девять сыновей, — говорит старуха. — Семь уже пристроились». Робеспьер спрашивает: «Где?» — Старуха отвечает: «В земле. А двух старших у меня взяли, они уехали защищать землю от врага, — так нам сказали. Какого врага? Не знаю уже сама какого, то ли с запада, то ли с востока. Столько их… Вот у меня врагов нет, потому что им и взять у меня нечего, разве что мое горе». Робеспьер: «Вы говорите о горе, а сами смеетесь». Старуха: «Мы уже так давно живем в одном доме с горем, уже так давно знакомы, что нам теперь только и осталось, что смеяться друг над другом». Робеспьер: «Святая мудрость хижин! Я завидую ей». Старуха: «Я тебе отдам ее даром, сынок»… Робеспьер: «Бедная женщина, ваша доля тяжела. Но и моя не легче. Наше утешение — знать, что ни одно усилие не пропадет даром. Верховное существо заботится о нас». Старуха: «Должно быть, нынешнее лето господь бог проспал. Он ко всему привычный. Я его и не упрекаю…» И отягченный сознанием своего бесплодного, в данном случае, гуманизма, Робеспьер печально и бесхарактерно заканчивает свою беседу со старухой: «Да, матушка, а я рассчитывал… Я ошибся, я думал, что можно установить союз всех добрых людей…» Но старуха — существо чрезвычайно здравомыслящее, практическое, и поэтому именно более оптимистическое, чем ее идеалистический собеседник; она, в своем горестном положении, нашла слова надежды для того, чье имя было надеждой бедняков. Старуха сказала: «Он (союз добрых людей), быть может, установится позднее, куда позднее, сынок. Не тужи! Нас уж не будет здесь, когда это сделается… Но раз это сделается, то невелика беда, что нас не будет… Я уверена, что тебе достаточно знать, что это будет, пускай даже без тебя!» Такое понимание жизни и возможности ее счастливого развития гораздо более ближе к объективной истине, чем положение «жизнь, этот скверный сон».

От скверного сна есть пробуждение — оно состоит в общении со старой крестьянкой, с пашнями, с солнцем и народом. И только здесь можно избавиться от идеалистической истерии и понять истину мужества, чтобы сокрушить навсегда Фуше, Тальена, Барраса, Колло и прочих. Именно эти последние люди сводят на нет заботы «Верховного Существа» (Провидения) и его представителя на земле Робеспьера: от зари до зари крестьянка не разгибает спины на своем крошечном поле, а рождающихся сыновей одного за другим «пристраивает» в могилу. Надо же было «устроить» в могилу других людей — врагов Робеспьера и Сен–Жюста, — чтобы сберечь от преждевременного погребения туда сыновей народа.

Полтора века прошло с тех пор, как Робеспьеру почудилось на холмах Монморанси, что он снова видит старого учителя Руссо, спускающегося к нему, юноше, с холма. Давно умерла безымянная крестьянка, с которой беседовал вождь французской революции; последний раз наблюдал тогда Робеспьер заходящее солнце над Парижем, мерцающим огнями от преломления световых лучей. Через несколько дней судьба Робеспьера была прервана, он погиб.

Идеологические и практические потомки Тальенов, Баррасов и Фуше продолжали дело своих предшественников. К фатальному историческому процессу они достаточно много прибавили своей субъективной подлости, своего личного активного ничтожества, и этим еще более увеличили фатальность истории. Роковое, слишком фатальное качество истории есть, конечно, признак слабости или дурного свойства человечества (заметим, однако, что это дурное свойство — не вечный признак: оно может быть временно–историческим, если сделать серьезные усилия, чтобы его изжить, если создать и использовать общественные благоприятные обстоятельства для преодоления унаследованных порочных свойств).

Потомки термидорианцев, вожди французского, английского, всемирного империализма через 125 лет превратили жизнь из «скверного» сна в смертный кошмар мировой войны 1914 года. Империализм вырывал людей из самой удаленной, недоступной глубины природы и засовывал их в машину войны, отучая не только от счастья жизни, но и от самой жизни.

В числе миллионов людей, вовлеченных в войну, был один человек по имени Серая Сова (Вэша Куоннезин — Тот, Кто Ходит Ночью), призванный в армию из глуши Канады, сын англичанина, отказавшегося от преимущественного положения белого человека, и индианки–ирокезки. На войне Серая Сова дважды был ранен, а вернувшись на родину — он увидел, что и она, его родина, получила от империализма, от цивилизации белого человека губительные раны: «леса изуродованы, зверь истреблен» (цитаты взяты — здесь и далее — из книги Мих. Пришвина «Серая Сова», пересказ с английского, Издательство Детской Литературы, 1939 г.). Охотника ожидает бедствие и гибель в этой природе — искаженной, изуродованной и обеспложенной капиталистической цивилизацией. Кроме того, Серая Сова теперь по опыту знает, что такое цивилизация империализма: из Европы он приехал с одним страстным желанием — скрыться на всю жизнь в дальних, девственных лесах, найти изобильную страну непуганых птиц и зверей и девственных растений. Европа вызвала в Серой Сове состояние, так сказать, обратной реактивной отдачи — человек пожелал как можно безвозвратнее удалиться от всякой цивилизации; это намерение имело в себе, конечно, и хозяйственно–охотничий расчет (чем девственней край, тем обильнее птица и зверь), но в этом намерении сказалось и душевное, этическое качество человека, свойство свободной натуры потомка лесного народа.

Серая Сова по прежнему, личному опыту и по преданию предков знал, сколь безграничны силы природы и велико ее пространство; он и теперь, будучи зрелым человеком, верил, что цивилизация не все разрушила, «что там где–то, за горами, должна быть блаженная страна с нетронутыми лесами, населенная зверем и птицей». Здесь же, в обжитом месте Канады, трудно существовать охотнику, — трудно не только в житейском, материальном смысле, но и в духовном: человек с натурой Серой Совы не может существовать, если природа в ее непосредственном виде не предстоит перед ним, если он не находится с ней в постоянном общении — трудом, бытом и впечатлениями; он должен, чтобы жить счастливым, питаться дарами природы и воспитываться у нее; он человек, постоянно нуждающийся в большой органической связи с миром, — он не научился жить уединенной, условной жизнью странного цивилизованного существа Европы или Америки, он умрет, если прекратится благотворное оплодотворение его внешними силами — воздухом растений и блаженным пространством, населенным птицами и зверями, где можно исполнить все естественные желания человека: свободу, размышление, труд и спокойствие. Серая Сова не желает и не может существовать отделенным усыхающим осколком жизни, потому что не хочет проиграть свою жизнь, то есть прожить ее жалко, ложно и убого. Он понимает и ощущает значение того универсального явления, которое называется общим именем природы, — и идет на соединение с ней, чтобы приобрести надежный, никогда не иссякающий источник воодушевления и физического питания. Старая крестьянка, беседовавшая с Робеспьером на холмах Монморанси, едва ли когда слышала о Жан–Жаке Руссо, но она была ближе к духу учения Руссо, чем ученик последнего — Робеспьер, потому что старая крестьянка опытом своей жизни была ближе, непосредственнее соединена с действительностью, в свое время вдохновлявшей и Руссо. Несомненно, что Серая Сова приходится духовным родственником старой собеседнице Робеспьера; больше того, Серая Сова, как мы убедимся далее, является своеобразным практическим испытателем и продолжателем мировоззрения Руссо, что в условиях империализма, истребляющего человечество и разрушающего его землю, представляет большой интерес.

Серая Сова садится в лодку (каноэ) и покидает маленький канадский городок Биско, — начинается великое и одинокое путешествие двадцатого века: человек уплывает на поиски «страны непуганых птиц и зверей», без точного знания о месте ее нахождения, но с уверенностью, что такая страна обязательно должна быть на земле, и даже не очень далеко: до нее можно доплыть на лодке по речкам и протокам.

Долго плыл Серая Сова, многие сотни километров он оставил за кормой каноэ, но природа почти повсюду была разрушена, истощена рукой человека: здесь не могла находиться блаженная страна непуганых птиц.

«На месте лесов торчали голые камни, скалы», «разные любители спорта удовлетворяли охотой свою страсть к приключениям», в некогда, еще недавно, девственной стране, по автомобильному шоссе неслись машины. Ясно было, что «пустыня лесная отступала, надо было ее догонять, и Серая Сова… плыл все дальше и дальше. Только осенью останавливал он свое продвижение и ставил ловушки где попало. Так прошло целых два года, и так проехал он три тысячи двести тридцать километров в своем каноэ».

Если представить себе это путешествие в глубь природы одинокого человека, охотника, полудикаря, как некое, естественное в положении Серой Совы, стремление к обильной, доходной охоте, к лесной жизни по обычаю индейских предков, как реакцию на западную культуру в ее империалистическом состоянии, как движение вспять, назад, в первобытность, — тогда путешествие Серой Совы не имеет никакого общего интереса, потому что оно никого, в том числе и Серую Сову, не спасет и не приведет к цели странствования — в блаженную страну.

Но путешествие Серой Совы еще не окончено. Задуманное всего лишь как смелая и трудная поездка на дальний охотничий промысел, внешне похожее на реакционное бегство малокультурного человека в глушь лесов, на целину, чтобы пожить в одиночестве, или с одной своей семьей, на пустоши, на «хуторе», — это путешествие закончилось совсем иначе. Движение «назад» превратилось в движение вперед, в работу прогресса, и сам Серая Сова превратился в известного практика–натуралиста и писателя с мировым именем, то есть в работника истинной культуры.

Очень многое в дальнейшей судьбе Серой Совы зависело от благоприятных обстоятельств. В частности, он пришел к своему жизненному успеху, опираясь на руку жены.

Женился Серая Сова в конце своего путешествия. Он вызвал письмом знакомую девушку, по имени Гертруда, а по–индейски ее звали Анахарео, она приехала, и они поженились. «Анахарео (что значит «пони») не была очень образованна, но она обладала в высокой степени благородным сердцем. Происходила она от ирокезских вождей… Анахарео принадлежала к гордой расе и умела отлично держаться в обществе, была искусной танцовщицей, носила хорошие платья… Скоро в лесу на охоте оказалось, что Анахарео владела топором ничуть не хуже, чем Серая Сова».

Сова и Анахарео поселились в лесной хижине. «Временами Анахарео очень и очень тосковала, но виду никогда не показывала. Только раз она было попросила своего мужа купить ей радиоприемник. Но Серая Сова в то время разделял предрассудок, что будто бы электрические токи, пробегая в атмосфере, влияли на погоду. И ему было неловко от мысли, что где–нибудь в Монреале или Лос–Анжелосе поет какой–то юноша, а в лесу из–за этого какому–нибудь достойному рабочему человеку бывает невозможно на лыжах идти». И Сова отклонил просьбу жены. «Вместо этого у них было постоянное развлечение — смотреть в единственное окошко хижины и каждый день провожать солнце: это было всегда прекрасно!».

Анахарео стала не только женой и товарищем, но и учителем Серой Совы. В этом отношении он оказался гораздо счастливее, чем его далекий предшественник и старший брат по духу — Руссо. Подруга Руссо — в противоположность ирокезке Анахарео — многое совершила, чтобы развить в нем элементы отчаяния и безумия, заглушенные лишь смертью философа.

Анахарео вскоре опечалилась животной жизнью в лесу. — «Мы живем, как упряжные собаки, — сказала она, — греем печку, равнодушно пожираем свою пищу…» Сова изумился: эта женщина «могла с улыбкой на лице спать под дождем на открытом воздухе», а сейчас она жалуется «на отсутствие чопорной церемонии во время еды».

Но дело было серьезней, чем «церемония во время еды». Далее Анахарео говорит:

«- Вечные мечты и думы над тем, где бы получше и побольше можно было наставить ловушек. А после того, как это удастся, мы еще и хвастаемся: мы набили, намучили больше других!»

Но как же иначе должен поступать охотник, если не бить как можно больше зверя, чтобы заработать больше денег? — «И тем не менее Серая Сова… чувствовал, что какая–то непрошеная правда мерцала в ее жалобах».

Женщина, — больше жалуясь, чем настаивая, — печалью, а не ожесточением, уводит лесного жителя с привычной тропы однообразного и жадного существования.

«В этот знаменательный вечер», пишет Μ. Пришвин, вечер размышления и сосредоточенного грустного чувства, «и начинается его (Серой Совы) медленное внутреннее продвижение в действительную страну непуганых птиц и зверей, в ту страну, которую создает человек своим творчеством, а не в ту, о которой он только мечтает по–детски».

Анахарео, однако, не обладала каким–либо выдающимся талантом для познания сути вещей. Она училась здесь же, где жила рядом с Серой Совой, у природы, и для ее науки было достаточно иметь доброе сердце, впечатлительность и внимание, чем она и обладала — в несколько большей степени, чем ее муж. В этом секрет превосходства ее личности. Человеческие качества Анахарео — позже, когда их разделит с женой и Серая Сова, — будучи обогащенными новыми наблюдениями живой природы, приведут их скорее и успешнее в желанную страну, куда не доплыла лодка Серой Совы.

Анахарео, «сильная и закаленная женщина… не закрывала себе глаза на жестокости своей новой профессии. Глубокое сострадание вызывал у нее вид окоченевших, искаженных предсмертной агонией, скорченных мертвых существ, или зрелище добивания животных рукояткой топора, или удушение животных, умирающих с мольбою в глазах… Хуже всего было, что в ловушки случайно попадало множество ненужных птиц и белок, и часто при осмотре они были еще живы; некоторые кричали или слабо стонали в мучениях. И вот странно! Животные как будто отгадывали, что делалось в душе Анахарео, и в последней своей борьбе за жизнь всегда обращались к милосердию женщины; так, особенно ярко выделяется случай с рысью, которая, умирая, подползла к ее ногам. Все эти случаи делали Анахарео глубоко несчастной». — «Однажды весной Серой Сове попался маленький, месячный, волчонок, и охотник принес его домой и стал ухаживать с добрым намерением выходить его… При самом лучшем уходе маленький сирота чувствовал себя несчастным. У него было только два развлечения: или он жевал старый мокасин под кроватью… или часами, уставившись неподвижно, смотрел на стены хижины своими косыми непроницаемыми глазами, как будто он сквозь стены видел что–то вдали… Так он все и продолжал глядеть затуманенными зелеными глазами в свою желанную страну, пока наконец не умер».

У Анахарео было доброе сердце, она обладала нежным характером, у нее был проницательный и мужественный ум большого человека. И все же — сколь многому нужно случиться в природе, сколько природа должна перемучиться, утратить, чтобы немногое могло измениться в человеке, — чтобы трагический, явственный язык действительности мог проникнуть в сознание человека и объявить в нем истину внешнего великого мира, — чтобы человек, благодаря фактам, вышел из заточения узко–утилитарного эгоистического миропонимания, из нищеты своей мысли, замкнутой в теле, как в темнице, — вышел в пространство, населенное прекрасными таинственными существами с ясным духом, где находится плодотворный источник его первоначальной мудрости, воспитания, жизненного опыта, пищи и счастья.

Но Анахарео — женщина одаренная; бывают же люди и другого склада, на которых даже потрясение мироздания не произведет воспитывающего впечатления.

Нарочито и специально природа, конечно, не занимается воспитанием людей, — она действует на них посредством бесчисленных случаев и событий, которые ей необходимы самой для себя; эти события люди могут понимать и могут не понимать, могут их брать в расчет и могут ими пренебрегать.

Но здесь лишь одна сторона дела. Другая состоит в том, что и человек, способный учиться у природы, сам тоже приобретает способность научить кое–чему жителей нечеловеческого мира. Нельзя понимать дело таким образом, что более высшее существо никогда ничему не может научиться у более низшего, и наоборот. Дарвин посчитал бы такое понимание дела, что человек является только «преподавателем» природы и абсолютным венцом эволюционного развития, лишь вредной вульгарной схоластикой.

Случай на охоте привел к тому, что у погибшей бобрихи остались двое сирот–бобрят.

«- Спасем их! — воскликнула Анахарео взволнованно. И потом более тихо: — Мы обязаны». Обязаны потому, что мать–бобриха погибла в капкане Серой Совы.

И «дети звериного царства», малыши Бобрового Народа стали жить в хижине людей. — Оказалось, что «бобрята вовсе не были похожи на дикие существа, как мы их себе представляем: не прятались они по углам в ужасе, не глядели тоскующими глазами и ни в чем не заискивали. Совсем напротив: они гораздо более походили на два глубоко сознательных существа, видевших в людях своих защитников. Правда, они всецело отдались в человеческие руки, но зато уж, со своей стороны, требовали к себе непрерывного внимания, напоминая людям о взятой на себя ответственности… После еды эти кроткие существа, полные обезоруживающего дружелюбия, считающие как бы вполне естественным такое отношение к ним людей, просились на руки, чтобы их поласкали… Голоса людей они скоро научились различать и, если к ним, как к людям, обращались со словами, то оба, один перебивая другого, старались криками своими что–то тоже сказать… Часто, когда приемыши спали, им в шутку что–нибудь говорили, и они слышали и сквозь сон пытались ответить по–своему». «Каждый из бобренков сразу же выбрал себе своего шефа и оставался верен своему первому выбору. Бобрята изливали свою любовь забавными способами: завидя людей, они опрокидывали свой ящик и мчались навстречу или ночью залезали под одеяло и располагались калачиками вокруг шеи избранного шефа».

На Серую Сову и Анахарео эти дети Бобрового Народа произвели глубокое впечатление, изменившее весь их быт, всю их дальнейшую судьбу и их душевное состояние. Эти дети–животные, точно маленькие «верховные существа», внесли перемену в жизнь двух супругов–охотников и подсказали им счастье на новом будущем поле деятельности — больше и реальнее, чем это могло бы сделать отвлеченное и бессильное Верховное Существо, придуманное Робеспьером.

«Серая Сова вначале старался затаиваться в своих чувствах» к детям–бобрятам, «но это было чрезвычайно трудно. Их чихания и детские покашливания, нежные хныканья и другие разные звуки, выражавшие их любовь к людям, — как они были привлекательны! А их постоянные пылкие ответы на всякую ласку, крохотные цепкие, похожие на руки лапки, их по временам нетерпеливо топающие ножки и маленькие взрывы чувств при защите своей независимости, — все, казалось, в них было создано для того, чтобы вызывать самые нежные чувства, дремлющие в каждом человеческом сердце. Большей частью они были шумно счастливы, но бывали у них иногда приступы сварливости и повышенной возбудимости, когда они ссорились между собой, били друг друга и даже своих хозяев… Их «руки»… были для их дела столь же совершенны, как и человеческие. Они могли ими подбирать очень маленькие предметы, манипулировать палками, камнями, ударять, толкать, поднимать тяжести и так сильно обхватывали вещи, что трудно было их вырвать. Очищая зубами сочную кору с палки, они вращали стволик «руками», так что работа шла, как на токарном станке».

Вскоре Серая Сова принимает решение бросить охоту на бобров навсегда, назначив себя президентом, казначеем и «единственным членом общества покровителей Бобрового Народа». Анахарео обрадовалась такому решению Серой Совы и согласилась, пока что, голодать, лишь бы не губить на охоте жителей лесных животных народов.

Сова же задумал устроить не что иное, как республику Бобрового Народа, которая совместилась теперь в его мечте со страной непуганых птиц и зверей, которой он до сих пор так и не открыл.

Сова и Анахарео забрали своих бобров и, по совету одного друга, «художника–враля», уехали во французскую Канаду, где естественные условия были более удобны для осуществления великой идеи — создания Страны Бобрового Народа.

Освоившись, после трудностей переселения и разнообразных приключений, на новом месте, Серая Сова и Анахарео живут и энергично работают ради исполнения своей идеи о спасении и возрождении Бобрового Народа. Эта идея теперь уже, незаметно для ее авторов, приобрела расширенное значение: в первоначальную мысль о необходимости устройства жизни одного Бобрового Народа добавляется соображение о возможности спасения от истребления, о возможности возрождения и других представителей животного царства, может быть — всего животного мира земли. К этому соображению Анахарео и Серая Сова пришли путем наблюдения. Они наблюдали белок, соек, ондатру, оленей, они входили с ними в родственные, дружелюбные отношения — и открыли, что во всех этих существах, и в каждом в отдельности, есть личность, разумение, здравое отношение к людям, если последние их не собираются убивать, и прекрасное чувство привязанности к страшному дотоле человеку.

Промысловая и хищническая охота, которой ранее занимался Серая Сова, была тюремной стеной, отделявшей его от истинного ощущения и понимания природы; он жил тогда среди мира как постороннее и враждебное ему существо. Больше того, эта враждебность ко внешней жизни превращалась во враждебность к самому себе, она вела к гибели: что осталось бы делать Серой Сове в лесах, где на его глазах быстро истреблялся и вымирал зверь, чем тогда кормиться охотнику, и далее — чем, каким интересом, жить, помимо пищи, с другим человеком, с его любимой Анахарео, если она заскучала уже в самом начале их лесной жизни и ясно потребовала духовной, высшей цели, которая бы поддерживала и оправдывала их взаимное существование?

Возможно, что Анахарео оставила бы Серую Сову, если бы он продолжал свой обычный охотничий промысел, а Сова одичал бы в одиночестве и погиб в бедности в опустевших лесах. Но Серой Сове посчастливилось — он встретил Анахарео, затем бобров, — и «чувства, дремлющие в каждом человеческом сердце», проснулись в Серой Сове к действию.

Но не только люди нуждались в бобрах — для пробуждения чувств, дремлющих в человеческом сердце. Бобры тоже нуждались в людях; люди для них были тоже природой, которая нужна была бобрам в том же серьезном смысле, что и природа для людей, — и поэтому бобры «разглядывали людей глазами, полными смысла, и этим производили на них такое жуткое впечатление, будто они были маленькие люди с сумеречным умом, которые когда–нибудь заговорят с большими людьми». У людей было дремлющее чувство, у бобров — сумеречный ум; во взаимном общении одно может пробудиться, другое стать светлым.

Однако мало для человека одного общения с бобрами, сойками и белками (так же как и бобрам скучно все время жить только среди людей). От тоски лесной, уединенной жизни Серая Сова стал читать старые журналы. «Он делал комментарии к несообразностям, какие встречались в рассказах из жизни природы», затем он начал сам описывать «достопамятные происшествия собственной жизни, излагал свои краткие впечатления от необычайных явлений или от личностей, с которыми в жизни встречался». Анахарео и здесь безрасчетно помогла своему другу, возбудив в нем влечение к фантазии и воображению. Она «любила рассказывать о некоторых из бесчисленных подвигов Нинно–Боджо, который бывал иногда злым, иногда добрым, по временам святым, — бес на все руки… Серая Сова, в свою очередь, рассказывал о нужде и голоде и о рискованных приключениях в великих темных лесах по ту сторону Высокой Страны».

Вскоре Серая Сова написал свое первое произведение, «в котором рассказывается о северной Канаде, с подробным описанием эпизодов из жизни большинства животных того края. Было в нем и о бобрах, и о тех иждивенцах, которые сейчас тут жили во дворе и на озере» (другие животные и птицы).

Свою рукопись Серая Сова направил в Англию, где она и была напечатана в журнале. Позже Серая Сова напишет ту книгу, по поводу русского пересказа которой мы здесь рассуждаем. Книга будет названа «Исчезающая Граница»; эта книга прославит Серую Сову во всем мире как большого писателя и проникновенного знатока жизни животных.

До того же времени случилось великое несчастие: те два бобра, которые «вывели в люди» Серую Сову и Анахарео, исчезли; они любили людей, вскормивших их, но вокруг них находилось нечто, что влекло их и обещало большее, чем давала любовь двух людей, — вокруг них была вселенная.

Вот как это случилось. Бобры уже выросли. Анахарео и Серая Сова, как обычно, проводили бобров однажды к берегу озера, и бобры поплыли. «И при свете звезд все были видны серебряные волны, поднятые бобрами… В ответ на зов людей последовал ответ на долгой звенящей ноте… И оба голоса слились, смешались, как в хоре, и эхом отражались от холмов — тише, тише и вовсе замерли. И этот долгий плачущий крик из мрака был последним криком, который слышали от них Серая Сова и Анахарео».

Бобры — их звали Мак–Джиннис и Мак–Джинти, брат и сестра, — исчезли навсегда из жизни Анахарео и Серой Совы, запечатлев тоску по себе в сердце людей.

Позже Серая Сова и Анахарео найдут себе утешение: у них будет бобриха Джелли, королева канадского бобрового заповедника, и много других бобров; неоткрытая страна непуганых птиц и зверей будет искусственно устроена людьми, и она будет не хуже девственной, потому что животные там обретут свою безопасность, свободу и пищу; Серая Сова и Анахарео получат возможность жить и работать в этой стране и никогда не разлучаться с бобрами.

Но все же Сова и Анахарео никогда не смогут забыть своих первых бобров, ушедших от них в свое безвестное странствование. Они были для людей детьми, товарищами, личностями, учениками и учителями: утраченная истинная привязанность не заменяется и не возмещается вполне никогда.

Великая идея о спасении Бобрового Народа, однако, достигнута усилиями Серой Совы и его подруги. Вдобавок к этой осуществленной идее Сова стал писателем с мировой известностью.

Его книга «Исчезающая Граница» целиком и точно не переведена на русский язык — мы имеем лишь пересказ этой книги с английского, сделанный Μ. Μ. Пришвиным.

Мы думаем, что, наряду с пересказом, следовало бы издать и полный, хороший перевод книги Серой Совы: сокращенный авторизованный пересказ не может заменить книги, имеющей общекультурное и принципиальное значение.

Кроме того, нам кажется, произведение Серой Совы имеет и большие художественные достоинства. Вот несколько слов из цитат самого автора, Серой Совы, приводимых Μ. Пришвиным:

«Ритм бега индейца на лыжах, качающаяся, свободная походка медведя, волнообразное движение быстрого каноэ, жуткое, стремительное падение водопада, тихое колыхание верхушек деревьев — все это слова из одной рукописи… отражение неизменного ритма, убаюкивающего Вселенную. Это не преувеличенное благоговение перед языческой мифологией, не учение о почитании животных и природы, а отчетливое понимание всепроникающей связи всего живого на свете, того, что заставило одного путешественника в экстазе воскликнуть: «Индеец, животные, горы движутся в одном музыкальном ритме!»».

И далее идут замечательные слова о писательском деле: «Чувство всепроникающей связи всего живого породило и мои писания как элемент связи… Эти писания перестали быть моими, и я теперь смотрю на них, как на отражение эха. Не как на горделивое творчество, а как на подхваченное при моем убожестве эхо тех сущностей, которые раньше меня обходили».

О своем народе, об индейцах, Серая Сова пишет следующее: «Все время в душе моей жила болезненная тоска по простом добром народе, товарищах и учителях юных дней, чьи пути стали моими путями и чьи боги — моими богами; народ, ныне умирающий с голоду терпеливо, спокойно и безнадежно, в дымных жилищах, на обнаженных, ограбленных пустошах, которые им Прогресс определил для жизни. Я думал о маленьких детях, так жалостно умирающих, в то время как родители с окаменевшими лицами бодрствуют над ними, отгоняя мух, пока они, как маленькие бобры, не улетят на серых крыльях рассвета…»

Таков этот новый Руссо, философ, писатель, натуралист, пытающийся спасти Бобровый Народ и Природу, чтобы сохранить индейцев и человечество, желающий восстановить все органические связи вселенной и еще не обнаруживший, судя по его книге, главного меча, разрубающего все связи мира, истребляющего леса и души людей, — империализма.

<Декабрь 1939 г. — январь 1940 г.>

Павлу Кучияку, современному ойротскому советскому писателю, сейчас сорок лет с небольшим. В свое время он учился в Коммунистическом университете трудящихся Востока и по окончании его уехал работать на родину — на Алтай.

Дед Павла Кучияка был знаменитый народный певец–сказитель Шонкор Шунеков (дословно означающее — Пламенный Сокол). Этот старый народный поэт говорил сказы по многу ночей (по семь и более), и слушатели его не теряли интереса к словам поэта и не покидали его, пока он не заканчивал своего рассказа.

Среди слушателей Шонкора Шунекова находился и его внук, мальчик Павел Кучияк, которому суждено было стать в будущем первым алтайским поэтом, прозаиком и драматургом — первым не в том смысле, что внук превзошел деда (об этом мы не беремся судить), а в том, что Павел Кучияк сталпишущимписателем, тогда как его предки — и дед, и бабушка Баргаа (тоже сказительница), и более ранние певцы — былиизустнотворящими поэтами, единственными книгами которых были их собственная память и память их слушателей. Это обстоятельство — необходимость хранить, содержать все свое собственное и унаследованное творчество в памяти поэта и в памяти слушающего народа — отчасти помогало воспитанию точной памяти, но с другой стороны — такой способ сбережения поэтических произведений не гарантировал от искажения их в памяти потомков или даже полной и невозвратимой утраты их, окончательного забвения. Немало, вероятно, погибло шедевров народного творчества в рассеянной памяти поколений.

Внимательный внук Пламенного Сокола начал впоследствии записывать сказки своего деда и опубликовывать их. Этим самым Павел Кучияк совершил культурное дело неоценимой важности — он закрепил на бумаге поэтическое творчество целого алтайского народа, дотоле малоизвестное, устное, непрочно и неточно хранимое, и приобщил это творчество к творчеству других советских народов, умножив их духовное богатство.

Но дед Павла Кучияка, передав внуку из своих уст великое наследство, дополнительно и безрасчетно сделал и другое доброе дело: он воспитал во внуке будущего поэта, воодушевил в нем способность к самостоятельному литературному творчеству, и не только литературному — Павел Кучияк также и певец и актер, он крупный работник культуры Ойротии.

Мы здесь не ставим себе задачей — дать очерк о всей культурной деятельности Павла Кучияка как зачинателя алтайской письменной литературы: поэзии, прозы и драматургии. Мы здесь ограничиваем свою задачу суждением о последней книге Павла Кучияка — «В родных долинах».

Книга открывается ойротской легендой «Зажглась золотая заря». Эта легенда уже была в свое время напечатана в книге «Творчество народов СССР», изданной «Правдой». В нашем журнале, в частности, это произведение уже подвергалось обсуждению, мы уже отмечали его высокое идейно–художественное значение. Из других поэтических произведений, помещенных в рассматриваемой нами книге, наиболее значительны в художественном отношении две поэмы — «Арбачи» и «Смерть Янар».

Арбачи — девушка, дочь бедных родителей; судьба ее предназначила к рабству и гибели, и гибель ее уже почти готова была свершиться, но русский рабочий класс переменил судьбу алтайской женщины Арбачи.

Девушку Арбачи сватают за шестилетнего сына бая. Родители Арбачи вынуждены пойти на эту сделку с баем, потому что им трудно было вскормить свою дочь. А бай–Он так рассуждает, — «Будет работать бесплатно она,

А сын возмужает, пусть сам решает,

Какая нужна ему будет жена».

Все просто и хозяйски расчетливо, но губительно для жизни Арбачи:

Навсегда распростись со свободой девичьей,

Не видать тебе радостной светлой судьбы.

— «Тварь несчастная! Падаль! — кричит тебе грубо

Пьяный свекор, заплывший Дябы.

— Ты в аил наш явилась без шапки и шубы,

Ты должна мне по гроб благодарной быть.

Заседлай мне коня вороного скорее!..»

Как змея, тебя жалит седая свекровь:

«- Что ты вовремя чай никогда не согреешь?

Ну–ка, глину меси да толкан приготовь!»

Одним словом, делай сразу три дела, — как в одной русской сказке кузнец приказывал своему подручному: «Дуй, бей, воды, песку, углей!».

И жизнь Арбачи пошла на убыль, к могиле:

…От очажного дыма и сажи

Потускнели твои золотые глаза.

Ты кому про обиды и горе расскажешь?

Синяки свои сможешь кому показать?

На работе тяжелой растрачены силы,

Юность, радость, веселость сгорели дотла.

Ты собакой побитой к родному аилу

Со слезами из байских владений пришла.

Только дома судьба твоя будет похуже.

Плачет мать…

И мать говорит дочери необыкновенные — по крайнему человеческому отчаянию — слова:

«Пучка там засыхает,

Где выросла.

Девушка там живет до конца,

Куда выдана.

Дерево там сгнивает,

Где выросло.

Девушка там умирает,

Куда выдана».

Арбачи внешне находится в другом положении, чем, скажем, ее русская сестра Татьяна Ларина, — в гораздо более худшем, — и все же слова матери Арбачи имеют родственное значение со словами Татьяны: «Но я другому отдана, я буду век ему верна».

Но время — за человека:

Много лет отцвело, много зим отплыло.

Грянул громом восстанья Семнадцатый год.

И когда–Прошли, отшумели военные годы…

В Улалу едут люди из разных мест.

Там съезд победителей, съезд свободных

Беднейших алтайцев съезд…

Туда, через буйные реки,

Через горы, леса, ключи —

В лучшей шапке, в лучшем чегедеке,

Как на праздник приехала Арбачи.

В поэме «Смерть Янар» изображается жизнь и гибель байской батрачки Янар в далеком прошлом.

Вот Янар — после долгого дня, наполненного жестоким трудом, — ложится спать.

Под голову, вместо подушки, себе

Древесной коры подложила она.

И она видит сновидение:

Ей снятся подруги и игры их…

Ей снится — играет она сама,

Как птичка, порхает среди подруг,

Умершие снятся отец и мать,

А бай и стадо забылись вдруг.

Бай делает попытку изнасиловать Янар, но девушка спасается от хозяина бегством на берег озера Тюрген–Суу.

Укрылася тут сиротинка Янар,

От плетки хозяина злого уйдя.

Печальную песню запела она–

и в этой ее песне странным, но естественным образом соединилась окружающая опечаленная природа с печальным сердцем девушки–батрачки.

«Бесхитростно–нежных цветов поля,

Цветов прозрачных, словно стекло,

Всегда молчаливая скала,

Поросший березами горный склон —

Все так же печальны, как я, как я…

Из сердца больного не вычерпать яд,

Из сердца больного не вычерпать яд,

Как звезд на небе не сосчитать!»

«Когда же, когда ж, наконец, для нас

Солнце счастья взойдет?»

Янар не дождалась времени своего и всеобщего счастья. Бай и его слуги пытаются окружить и захватить Янар, но Янар решает свою судьбу иначе — она кончает жизнь самоубийством. — Нет, ни за что я не дамся им!

Лови меня, озеро Тюрген–Суу!

И воды, мгновенный прыжок отразив,

Пред ней распахнули пучину свою.

Мы догадываемся, что переводчик поэмы «Смерть Янар» далеко не достиг в русском тексте той художественной силы поэмы, которую она имеет на ойротском языке, но большому поэту всегда трудно найти себе переводчика одинакового с собой поэтического таланта и одинакового проникновения в действительность.

Пьеса «Чейнеш» написана прозой. В пьесе излагается история взаимной любви дочери бедняка Чейнеш к батраку Кара. Все силы старого мира действуют против этой обычной, естественной человеческой любви, против того, чтобы руки влюбленных соединились. Однако Октябрьская революция, решая основную задачу переустройства человеческого общества, решила и эту частную задачу — свободу любить людям друг друга по влечению.

В пьесе недостаточно хорошо, недостаточно резко и индивидуально написаны характеры действующих лиц. Возможно, что в этом сказались потери при переводе с одного языка на другой, — это доказывается, в частности, некоторым однообразием диалога. Относительно лучше изображены бедняки и батраки. Например, Содон, отец Чейнеш, отвечает своей жене Баланке таким образом. Жена говорит Содону: «Рассказывали, что Кара–Корум (контрреволюционная организация. — А. П.) всем счастье даст…» Содон: «Умереть — вот наше счастье!» — Одной этой репликой автор дает резкую, отчетливую характеристику старому бедняку Содону. В этой фразе — и отрицание Кара–Корума, то есть понимание истинной сути враждебной силы, и непонимание своего прогрессивного значения как бедняка–крестьянина, счастье которого, по мнению Содона, заключается лишь в смерти: так велика еще драма отсталого, темного, забитого человека, пробуждаемого революцией.

Наиболее значительное прозаическое произведение в сборнике — это повесть «Аза–Ялан». Не беремся говорить наверное, поскольку нам известно из алтайской литературы лишь то, что переведено на русский язык, но нам кажется, что эта повесть представляет из себя алтайскую «Поднятую целину». Мы не сравниваем Шолохова с Кучияком как писателей, мы только указываем на родственность темы обоих произведений, разработанных с разной литературной силой, изображающих процесс коллективизации в совершенно различной конкретной обстановке.

У богатого бая–скотовода Кудай–Бергена живет в батраках Керек–Йок. Десятки лет Керек–Йок был покорен и усерден в труде на бая, но сознание и сердце его оставались темными; даже любовь к женщине ни разу в жизни не тронула чувство раба. Восемнадцать лет прожил Керек–Йок со своей женой, «и ни разу сердце Керек–Йока не загоралось большим чувством любви к этой женщине. Разлука никогда не вызывала у Керек–Йока тоски по жене. Не очень он тосковал о ней и на Терехте, когда больше года жил там один с табунами Кудай–Бергена».

Надо быть большим писателем–реалистом, чтобы столь глубоко проникнуть в душу человека–раба, у которого ограблена не только его рабочая сила, но расхищены или умерщвлены основные, органические человеческие свойства, присущие даже свободным животным.

Но огромный, долгий житейский опыт труженика–раба беспрерывно все же накапливался в Керек–Йоке; некий тонкий, но закономерный и неизбежный диалектический процесс совершался в его сознании; и этот «темный» материал опыта мог, при известных обстоятельствах, превратиться в движение ясной мысли. Эти благотворные обстоятельства явились для Керек–Йока в виде Октябрьской революции, — и вот каким образом.

Кудай–Берген, скрываясь в Монголию, поручил Керек–Йоку хранить его табуны. Керек–Йок согласился. И однажды, охраняя байский табун, он начал стрелять из винтовки по людям, сам еще не зная, кто они такие. Эти люди оказались красными партизанами. Керек–Йок успел даже ранить одного из них. Но партизаны ему все простили, потому что перед ними был их товарищ по классу, а это родство ближе кровного братства. Керек–Йок был потрясен — в нем тронулись в движение разум и чувство, он начал превращаться в человека, в товарища обездоленных людей.

Далее Керек–Йок пробует организовать животноводческое товарищество. Трудно приходится на первых порах безграмотному Керек–Йоку, бывшему байскому батраку, — трудно не только от явных врагов, но трудно и от той скрытой враждебной силы, воспитанной веками рабства и невежества, которая живет иногда в сердце друга — батрака или бедняка.

Керек–Йок поставил на собрании вопрос о переделе плодородной долины Аза–Ялан. Этой долиной пользовался ранее Кудай–Берген, умерший в Монголии, а теперь по–прежнему пользуется его вдова Кудея, вернувшаяся из Монголии.

За передел долинной земли собрание голосовало единогласно, и против — тоже единогласно. В конце концов на передел решилось только двадцать человек, а большинство было против, и эти противники передела собрались вокруг Чалмы, а Чалма был батраком Кудай–Бергена, таким же, как и Керек–Йок! — Вот в чем истинная трудность! — Керек–Йоку пришлось пробиваться через темное сердце своих товарищей, которые должны бы быть ему первыми помощниками, как через сердце врагов.

Маленькая артель, созданная все же Керек–Йоком, начинает свою деятельность. Артель получает в пользование племенного быка, но этого быка губит вражеская рука — он найден удавленным. У крестьян падает вера в свою артель — они начинают выписываться из артели. «Они приходили по одному к Керек–Йоку,не глядя ему в глаза,просили: — Вычеркните меня из списка. — Из двадцати семи хозяйств в товариществе осталось только шесть».

Фраза — «не глядя ему в глаза» — многое обозначает. Она хорошо характеризует людей, смутно понимающих, что они делают плохое дело, уходя из артели, — и эти люди возвратятся.

После оказалось, что по наущению Кудеи и ее сына, Рыса, быка удавил Чалма, бывший батрак.

Кудею и ее сына выслали. Но некий Айдаров, заведующий районным земельным отделом, продолжал еще некоторое время вредить колхозному делу Керек–Йока. «Керек–Йок расстроился, но колхозного дела все же не приостановил. Перестроили и переданный колхозу дом Кудеи и предназначили его под школу… Колхозники купили в одном из отдельных урочищ избу, перевезли ее в Аза–Ялан и устроили в ней контору. Отремонтировали и расширили амбары. Дело шло».

Колхозное дело действительно быстро пошло в гору, это мы знаем. Но в повести нельзя описывать хозяйственные успехи колхоза столь бегло и поверхностно, как пишет здесь тов. Кучияк. «Дело шло» не изображает дела, не дает хода событий в натуре. Колхозники — пишет автор — «купили», «устроили», «отремонтировали», «расширили» и т. д. Надо показать (не арифметически, а художественно) — на какие средства, за чей счет и каким образом идет расширение и обогащение колхоза. Мы знаем, как это происходит в действительности — все советские люди знают, — но мы хотели бы еще раз узнать это из повести тов. Кучияка.

Из женских персонажей повести наиболее интересна Эзе, но образ ее, к сожалению, нарисован слабо. А ведь это одна из первых, или самая первая, алтайских женщин — колхозных героических активисток. Но малоубедительно изображать — геройский по существу — поступок Эзе таким способом: «Эзе первой из всех алтаек Йолду и Марчале сняла унижающий достоинство женщин чегедек, была первой, кто решился мыться в построенной в Дяны–Дел бане». А почему же именно Эзе была первой: в чем ее отличие от других женщин и особое, высокое человеческое качество?

Указанные недостатки книги «В родных долинах» не уничтожают достоинства всей книги, но они все же уменьшают художественное достоинство работы первого по времени алтайского писателя.

<Январь 1940 г>

Америка только что начиналась. Пушкин в «Современнике» издал свой пересказ истории мальчика, похищенного индейцами. В предисловии он изложил свой взгляд на Америку.

Кое–что во вступлении можно объяснить необходимостью говорить для цензуры, но весь тон показывает, что Пушкин видит внутреннее противоречие в Америке.

«С некоторого времени Северо–Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих. Не политические происшествия тому виною: Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ей географическим ее положением, гордая своими учреждениями. Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстью к довольству, комфорту; большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму».

Вот в этой ранней Америке и родился Вашингтон Ирвинг (1783–1859) — первый американский писатель, имя которого стало известно всему читающему миру. Он описывал прерии, и русский переводчик в тот самый год, к которому относится статья Пушкина о Джоне Теннере, издавал «Поездку в луговые степи» и, сравнивая Ирвинга с Марлинским, изумлялся реализму американца.

Действительно, описания Ирвинга превосходны. Ирвинг во многих своих вещах обладает талантом не только писателя, но и ученого. И в то же время это иронический и разочарованный человек. То противоречие, которое лежит в буржуазном демократизме, еще не было заметно для рядового американца, но оно уже было заметно для Александра Пушкина, и оно–то и создавало иронию Ирвинга.

Ирвинг чувствовал себя в своей собственной стране чудаком. Естественная обстановка первых двух десятилетий жизни воспитала в Ирвинге прекрасные качества характера: наблюдательность, глубокий интерес к людям, особенно к старым или неизвестным, живущим в глухих лесах, где–нибудь по Гудзону или в Сонных Ложбинах, привязанность к природе, ощущение моря как безвозвратной дороги к человеческому счастью, желание приключений.

В двадцать два года он отправляется в далекое путешествие — в Европу.

Он бродит по Сицилии, поднимается на Везувий, посещает хижины рыбаков и простые, незнаменитые пшеничные поля и виноградники, он путешествует без всякого плана, он ищет то, что неизвестно где находится. Так же, без особой цели и точного маршрута, Ирвинг странствует по Франции, Швейцарии, Голландии и Англии. Столько же, сколько природа и пейзажи, если не больше, его интересовали и люди. В путешествиях он знакомится с тысячами людей, и со многими из них он устанавливает дружбу или делается их спутником.

Прошло полтора года. Ирвинг возвращается на родину, где заканчивает юридическое образование. Но профессия адвоката ему не соответствует, хотя он и сам не знает, что ему больше всего соответствует: может быть, профессия моряка, или бродяги, или просто созерцателя, какого он впоследствии изобразит в лице бессмертного Рипа Ван–Винкля.

Вашингтон Ирвинг начал свою литературную работу с мистификации, с объявления в газете «Ивнинг пост», что «Пожилой джентльмен небольшого роста… по имени Никербокер… покинул свою комнату… Так как есть основания полагать, что он находится не в своем уме и судьба его вызывает большую тревогу…»

Это послужило началом для первой книги Ирвинга «История Нью–Йорка», но не убедило самого автора в его значении как первого мирового писателя из новой, не обжитой еще европейцами страны. Натурального джентльмена небольшого роста Никербокера не было, не было такого пожилого голландца, проживающего в Новом Свете, который однажды сошел с ума, «как есть основание полагать», и отправился из своей комнаты неизвестно куда, но зато была (быть может, небольшая) доля души во всех пожилых джентльменах, которая, эта самая доля или свойство души, призывала их бросить все к чертовой матери — все свои надежды и все свое благополучие — и отправиться пешком, бродяжьим способом из Нового Света в новейший, то есть сойти с ума, говоря языком зажиточных мещан, какими они и были, эти обжившиеся пионеры Северной Америки.

Читатели «Истории Нью–Йорка», обладая этим, пока что «незажившим», бессмертным качеством пионеров, оценили первую книгу Вашингтона Ирвинга, или, точнее, поняли ее скрытую правду, но сам автор не оценил себя — и не мог оценить вот почему: потому что истинное органическое дарование в любой области работы или творчества неощутимо. Человек, обладающий этим свойством, свойством таланта, естественно и непроизвольно не ощущает его. Во всяком случае, такому человеку не нужно напрягать, насиловать своих способностей, чтобы заставить их действовать. Ощутим только больной или недостаточный орган.

История о старом джентльмене Дидрихе Никербокере написана Ирвингом словно непроизвольно, но в этой истории дано некое пророчество о будущем Северной Америки, и в Новом Амстердаме или Новом Йорке, как бы ни назвать поселение на новом континенте, человеку долго еще не будет счастья, и поэтому человеку захочется уйти оттуда куда–нибудь еще дальше, несмотря даже на пожилой возраст и весь жизненный опыт, хотя такой, по существу, естественный и прогрессивный инстинкт человека, уводящий его с ложных путей, и будет признан сумасшествием.

Первоначальная неуверенность Ирвинга в себе как писателе, некоторое, условно говоря, легкомыслие его творчества было необыкновенно плодотворным и положительным фактом. Такое отношение к себе и к своему труду сделало творчество Ирвинга свободным и действительно новым — и в идейном, и в формальном смысле, — новым настолько, что оно оказало некоторое влияние на Диккенса и на нашего Пушкина. То, что позже стало известно под именем эссеистской литературы, впервые было открыто Вашингтоном Ирвингом, именно его «Книгой эскизов», которую он создал через десять лет после «Истории Нью–Йорка». «Я бродил по разным странам и был свидетелем многих сменяющихся сцен жизни, — говорит Ирвинг в предисловии к этой книге. — Я не могу сказать, чтобы я всматривался в них глазами философа, — скорее, мой взгляд перебегал от одной картины к другой, плененный то очертаниями красоты, то причудливыми линиями карикатуры, то прелестью пейзажа». И далее: «Однако, когда я просматриваю наброски и дневники… я падаю духом, убеждаясь, как часто моя праздная прихоть уводила меня в сторону от великих предметов, изучаемых обычно всяким путешественником». И следует указание на одного художника, записная книжка которого была «набита коттеджами, ландшафтами и безвестными руинами; но он позабыл нарисовать собор св. Петра или Колизей, каскад Терни или Неаполитанский залив; и не привез в своей коллекции ни одного ледника или вулкана».

Уходя в «Книге эскизов» в сторону от великих, но уже общеизвестных предметов — Колизея и Неаполитанского залива, — Ирвинг открыл другие, полные глубокого значения, но неизвестные предметы: ландшафты, безвестные руины, частные, преходящие, но резко конкретные состояния человеческой души, что послужит затем одним из питательных источников для европейского психологического романа.

После выхода «Книги эскизов» Ирвинг опять путешествует. Три года он проводит в Испании. За это время он публикует книгу об Англии и «Рассказы путешественника».

В Испании Ирвинг увлекается старинными испанскими хрониками, в которых сочетаются миф, легенда и историческая быль. Эти хроники, оплодотворенные поэтическим воодушевлением Ирвинга, дают американцу возможность создать книги: «Жизнь и путешествие Колумба», «Покорение Гренады» и «Путешествие спутников Колумба».

Позже Ирвинг посещает Альгамбру. Там он пишет книгу «Альгамбра».

В Испании Ирвинг проводит целых семнадцать лет, но его снова влечет родина, и он возвращается в Америку, уже будучи знаменитым писателем.

На родине он опять путешествует. В результате появляется книга «Путешествие по прериям», о которой мы говорили выше. Вскоре он опубликовывает еще одно произведение — о Вальтере Скотте и о своем совместном пребывании и дружбе с ним.

Построив себе жилище в Сонной Ложбине, Ирвинг отдается в одиночестве литературной работе. Он пишет здесь огромный труд — биографию Георга Вашингтона, в честь которого родители Ирвинга дали имя своему сыну. Не закончив труда о Георге Вашингтоне, Ирвинг уезжает в Мадрид в качестве американского посла в Испании. В это время Ирвингу было уже более шестидесяти лет. В Мадриде, занятый обязанностями посла, Ирвинг не мог работать как писатель; его начатые рукописи лежали без продолжения.

Через четыре года Ирвинг возвращается из Испании домой и снова садится за работу над книгой о Вашингтоне.

По свойству своего человеческого и писательского темперамента Ирвинг, однако, не мог много лет, так сказать, неподвижно любить лишь одну тему своей работы. Любя, к примеру, тему книги о Г. Вашингтоне, Ирвинг одновременно увлекался еще несколькими другими темами. Так, работая над книгой о Вашингтоне, он параллельно написал еще два произведения — биографию своего любимого писателя Гольдсмита и «Жизнь Магомета и его учеников».

Ирвинг умер на семьдесят седьмом году жизни и был похоронен в Сонной Ложбине, некогда воспетой им и послужившей ему колыбелью для вечного покоя.

В рецензируемой книге объединены несколько рассказов и легенд из трех книг Ирвинга: из «Книги эскизов» и книг «Рассказы путешественника» и «Альгамбра».

Из «Книги эскизов» взят наиболее известный рассказ — «Рип Ван–Винкль».

Образ Рипа Ван–Винкля имеет столь глубокую ценность для всей мировой досоциалистической литературы, что рассказ о Ван–Винкле заслуживает специального исследования. Вот характеристика Рипа, данная самим автором:

«Рип Ван–Винкль был одним из тех счастливых смертных, легкомысленных и беспечных по натуре, которые живут в свое удовольствие, едят свой хлеб — белый или черный, какой придется, лишь бы он доставался без труда и заботы, и готовы скорее лениться и голодать, чем работать и жить в достатке… но жена его непрерывно жужжала ему в уши, что он ленив, что он беззаботен, что он погубит всю свою семью… Долгое время Рип, будучи выгнан из дому, находил утешение в том, что посещал некоторое подобие клуба мудрецов, философов и прочих деревенских лентяев; клуб этот заседал на скамье перед кабачком… Однажды Рип лежал в горах, дивясь на их вид. Мало–помалу надвигался вечер… Рип смекнул, что стемнеет задолго до того, как он успеет добраться до деревни, и тяжело вздохнул, подумав о встрече с грозной госпожой Ван–Винкль».

И Рип уснул в горах. Он видит краткий сон: в дальней горной котловине молчаливые люди уныло играют в кегли, а в промежутках игры пьют вино. Рип тоже, разумеется, не возразил против вина и напился до того, что заснул, уже находясь во сне, вторым сном, благодаря опьянению приснившимся и выпитым в сновидении вином.

Проснулся Рип нескоро — через много лет, уже будучи стариком. Прошла война за независимость Американских штатов, умерла жена Рипа, выросли его маленькие дети, и от них народились внуки. Рип возвращается в свою деревню, где внешне вся обстановка жизни изменилась, поэтому Рип говорит невпопад, и его принимают сначала за шпиона. Но проходит время, Рип осваивается в жизни, он узнал, «как началась война за независимость, как страна сбросила иго старой Англии и как из подданного его величества Георга III он превратился в свободного гражданина Соединенных Штатов». Но Рипа «мало волновали перемены в жизни государств и империй. Был один только вид деспотизма, от которого он долго страдал, — это был деспотизм госпожи Ван–Винкль. К счастью, ему пришел конец». Рип «снова занял свое местечко перед кабачком», мир для него принципиально не изменился, и сам Рип не стал другим человеком — ни от независимости Америки, ни от своего долголетнего сна в горах, — он стал лишь стариком. «И все мужья по соседству, когда круто приходится им под родным кровом (по тем же причинам, по каким некогда приходилось туго и Рипу: от сварливых жен. — А. П.), мечтают о том, чтобы хлебнуть забвения из кубка Рипа Ван–Винкля».

Изменение внешних условий человеческой жизни, являясь исторической необходимостью, являясь подготовкой к всемирному человеческому счастью, не давало в то время, к которому относится рассказ о Рипе Ван–Винкле, непосредственного удовлетворения рядовому человеку, не утешало его сердца и не увеличивало его материального достояния.

В Северной Америке было сознание этого положения. Из этого именно сознания появилась позже эпопея о Кожаном Чулке Ф. Купера. И в самом деле, чем счастливей современный безработный или даже работающий человек Северной Америки и любой страны Западной Европы Кожаного Чулка или Рипа Ван–Винкля?

Точно в предвидении страшной и тягостной судьбы нескольких будущих поколений, Кожаный Чулок уходит к индейцам, Рип Ван–Винкль пьет из чаши забвения и, уже вернувшись из своего сна к реальной жизни, способен снова уйти обратно в забвение.

Если сказать кратко, что же все это означает, почему даже прелесть и прирожденная жизнерадостность человеческих образов, созданных великими писателями прошлого, в том числе образ Рипа, — на самом деле обнажают глубокую печаль и роковой пессимизм, обреченную судьбу этих натур?

Это означает, что все эти люди, воспроизведенные в данном случае Вашингтоном Ирвингом, жили в предысторию человечества: эпоха сменяла эпоху, но коренным образом судьба человека и цель его жизни не менялись. Поэтому Рип мгновенно, посредством сна, переселившись из одной эпохи в другую, по–прежнему сидит против кабачка, у которого переменился только хозяин.

В другом произведении — «Легенда об арабском звездочете» — мудрец Ибрагим Ибн Абу Аджиб находит высшую мудрость в том, что уединяется с прекрасной девой–принцессой в недоступной пещере, где, «убаюканный волшебными чарами принцессы, будет дремать в забытьи до последнего дня, пока таинственная рука не возьмется за роковой ключ и не спадут заклятия с завороженной горы».

Таинственную руку, таинственный образ будущего человека, который обретет силу и способность, чтобы снять все заклятия с завороженного мира, чтобы вывести людей из царства снов и забвения в великий свет реальности, — образ такого человека невозможно было создать во время Вашингтона Ирвинга, потому что этого человека еще не существовало в натуре, а постигнуть его будущее существование напряжением своего художественного воображения Ирвингу не удалось, а может быть, он и не ставил перед собой такой задачи. Очевидно, это задача более поздней — для нас современной — социалистической литературы.

Но Ирвинг сделал очень много для точного, реального изображения обстоятельств, — и в тех рассказах, которые мы здесь упомянули, и в не упомянутых нами, — обстоятельств, при каких люди его среды и времени впадали в забвение или желали его, условий, благодаря которым человек бесследной тенью проходил в действительном мире, поглощенный лишь жаждой любви, личного наслаждения и забвения.

Люди, описанные Ирвингом, были, как характеры, как личности, не хуже наших современников, не грустнее и не ниже нас по человеческим качествам, но великая тень исторической ночи или, быть может, утренний туман предыстории держал их в завороженном состоянии, и они ожидали волшебника, если говорить их символическим языком.

Мы постараемся, чтобы их ожидания оправдались, чтобы наша эпоха была действительно волшебной в реальном смысле.

<Январь 1940 г.>

Он предвидел нас, пишущих в его память:

Через столько–то, столько–то лет

— словом, не выживу –

с голода сдохну ль,

стану ль под пистолет

– меня,

сегодняшнего рыжего,

профессора разучат до последних йот,

как,

когда,

где явлен.

Будет

с кафедры лобастый идиот

что–то молоть о богодьяволе.

Склонится толпа,

лебезяща,

суетна.

Даже не узнаете –

я не я:

облысевшую голову разрисует она

в рога или в сияния.

Каждая курсистка,

прежде чем лечь,

она

Следовательно, человеку, размышляющему теперь о Маяковском, предоставляется самому определить — кто он такой: «профессор» ли, «лобастый идиот», представитель суетной толпы или просто девушка–курсистка. Но поэт скучал не о профессорах и не об идиотах; он хотел все богатства, все великолепие своей души и самое свое бессмертие отдать «за одно только слово ласковое, человечье». Поэт нуждался в человеке, в истинном человеке, способном понять миссию поэта и его достоинство, утвержденное на внутреннем ощущении собственного гения. «Одно только слово ласковое, человечье» — не было бы принято поэтом, если бы это слово было произнесено лишь как утешение, как снисхождение к несчастному бедняку: это слово должно быть осмыслено полным пониманием значения и духа поэта, оно не должно быть обесценено ничтожеством жалости или воплем беспомощного сочувствия.

Теперь это уже все отошло. Поэт как живая личность не нуждается более в ласковом человеческом слове, о котором он просил, когда преодолевал страдания новатора. Поэт скончался. Но мы, его читатели, постоянно нуждаемся в расширении понимания оставленного поэтом художественного сокровища. Единственная слава, единственная истинная честь для всякого большого художника заключается в том, чтобы завещанное им слово не убывало, не утрачивалось в своей глубине и ценности, а возрастало, умноженное на понимание миллионов читателей, — чтобы слово поэта обогащало моральный и практический жизненный опыт людей. Великий художник требует, чтобы его завоевывали или, по крайней мере, осваивали. В конце концов, ему нет дела до того, способны или не способны его понять другие люди, смогут или не смогут они превратить его поэтическую работу в реальное благо для себя: это наше дело, мы сами должны затратить усилия, чтобы труд, завещанный и подаренный нам поэтом, обратился внутри нас в благородную силу, обогащающую нашу натуру, в силу, уводящую нас из захолустья эгоизма и ограниченности в пространство великого мира.

Итак, мы озабочены здесь единственной задачей — расширением и углублением своего понимания Маяковского. Эта задача содержит в себе одновременно — и доверчивость к поэту, и утилитарную сторону дела. Маяковскому, вероятно, более всего понравилась бы именно утилитарная сторона дела, потому что в его утилитарности, как он ее понимал, в революционной утилитарности, и заключается наивысшая поэтическая сила: в пользе и успехе революции поэзия обретает свою цель. Но наша, читательская, задача гораздо скромнее: мы хотим углубленным пониманием поэзии Маяковского увеличить достояние своего чувства и сознания, то есть обогатиться за счет поэта, стать людьми в более высоком и лучшем смысле, чем мы есть.

Сам поэт производил поэзию не из одного своего чистого духа, но главным образом из революционной действительности, — именно эта действительность научила его понимать революцию как музу всех муз, а реальную, ощутимую, даже «грубую» пользу революции как высшую нравственность, как прекрасное.

Такому отношению к своему поэтическому делу Маяковский учился у Ленина: в деятельности учителя человечества поэт видел подтверждение правильности своей поэтической практики.

Вот доказательство, — в поэме «Владимир Ильич Ленин» поэт говорит:

…чернорабочий,

ежедневный подвиг

на плечи себе

взвалил Ильич.

Он вместе

учит в кузничной пасти,

как быть,

чтоб зарплата

взросла пятаком.

Что делать,

если

дерется мастер.

Как быть,

чтоб хозяин

поил кипятком.

Нам всем известна эта великая «чернорабочая» деятельность Ленина. И поэт, в точности следуя Ленину в своей области, рисует и пишет окна Роста, заботится о кипяченой воде, рекомендует беречь деньги в сберкассе, — он ведет огромную «чернорабочую», прозаическую работу в поэзии, возвышая до уровня искусства ежедневные заботы и занятия людей, потому что эти люди теперь не обыватели, или не должны быть обывателями, — от их действий, от их поведения зависит судьба и конечный успех коммунизма.

Поэт пишет большое стихотворение «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру», тема которого заключается в доказательстве «правильности нашей советской власти», потому что рабочий человек получил хорошую квартиру с душем и ванной. До Маяковского такая тема, понимаемая серьезно, выраженная полным поэтическим голосом, была невозможна в поэзии, вернее — недоступна поэтам.

Еще в ранних своих стихах Маяковский приближался к подобным темам, стараясь добыть поэзию для городского рабочего люда из того обиходного материала, который ежедневно окружает городских людей. Маяковский отлично понимал, что поэзия Северянина и Бальмонта для большинства населения недоступна и не нужна, — она непитательна для них. Тогда поэт сам начал создавать новую поэзию, доступную и необходимую для нового жителя земли, — рабочего, горожанина, служащего. Без поэзии человек жить не может, но если нет поэзии в бумажных книгах, то Маяковский рекомендует: «Читайте железные книги!» (то есть вывески: см. стихотворение «Вывескам»). Чтение вывесок, объявлений, надписей на таре для спичек и тому подобных произведений, конечно, не напитает голодного духом человека — это лишь суррогат поэзии, почти безответная страсть читателя. И Маяковский сумрачно заканчивает свое стихотворение «Вывескам»:

Когда же, хмур и плачевен,

загасит фонарные знаки,

влюбляйтесь под небом харчевен

в фаянсовых чайников маки!

Не уверены, но нам кажется, что это иронический совет. Беден, ограблен и материально и духовно тот человек, который сидит одиноко в харчевне и вынужден, за отсутствием другого применения своего сердца, влюбляться в маки, изображенные на фаянсовых чайниках.

В другом стихотворении — оригинальном и глубоком, если вчитаться и вдуматься в него, — поэт ведет речь от первого лица, от самого себя (стихотворение «А вы могли бы?»):

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

Всякий человек желает увидеть настоящий океан, желает, чтобы его звали любимые уста и прочее, но необходимо, чтобы это происходило в действительности. И только в великой тоске, будучи лишенным не только океана и любимых уст, но и других, более необходимых вещей, можно заменить океан — для себя и читателей — видом дрожащего студня, а на чешуе жестяной рыбы прочесть «зовы новых губ» (- может быть, здесь поэт имел в виду и не женские губы, но тогда дело обстоит еще печальнее: губы зовущих людей, разгаданные в жести, подчеркивают одиночество персонажа стихотворения). И поэт возмещает отсутствие реальной возможности видеть мир океана своим воображением. При этом воображение поэта столь мощно, что он приобретает способность видеть сам и показывать читателям океан и зовущие губы посредством самых «неподходящих» предметов — студня и жести.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб? —

заканчивает поэт стихотворение. Он вынужден был сыграть этот ноктюрн на том инструменте, который был у него «под руками», хотя бы на водосточной трубе, — и он сумел сыграть его. Для плохого музыканта нужно много условий, чтобы он создал произведение; большой же музыкант при нужде сыграет пальцами на полене, и все же его мелодия может быть расслышана и понята.

Последние два стихотворения, которые мы упомянули, относятся к 1913 году.

В том же году Маяковский пишет «Несколько слов обо мне самом», где восклицает:

Я одинок, как последний глаз

у идущего к слепым человека!

В этом сознании себя «последним глазом» у человека столько же отчаяния, сколько и гордости. Еще неотчетливо, но поэт уже чувствует себя вестником последних, изуродованных обществом, погибающих людей; поэт еще не знает, что он будет необходим не только для людей погибающих, но и для побеждающих и победивших.

Все эти, провалившиеся носами, знают:

я — ваш поэт.

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд!

Меня одного сквозь горящие здания

проститутки, как святыню, на руках понесут

и покажут богу в свое оправдание.

Лучше быть, конечно, с этими, чем с такими, например, «загадочными» фигурами:

Вижу,

вправо немножко,

неведомое ни на суше, ни в пучинах вод,

старательно работает над телячьей ножкой

загадочнейшее существо.

Нет людей.

Понимаете

крик тысячедневных мук?

Душа не хочет немая идти,

а сказать кому?

Нет людей, вот в чем страдание поэта, вот в чем его отчаяние. Обыгрывание этого страдания и могло бы стать основной «темой с вариациями» для деятельности поэта обычной талантливости. Но у поэта гениального страдание переходит в энергию ненависти к причине страдания, в месть сеятелям отчаяния, — в движение жизни, которое всегда приводит к надежде и освобождению от страдания.

Этот путь — сквозь страдание, а не в обход его — тяжел, но другой путь пока неизвестен, и легкого пути поэт–подвижник не ищет.

Правильно!

Каждого,

кто

об отдыхе взмолится,

оплюй в его весеннем дне!

Армии подвижников, обреченным добровольцам

от человека пощады нет!

Севы мести в тысячу крат жни!

В каждое ухо ввой:

вся земля —

каторжник

с наполовину выбритой солнцем головой!

Око за око!

Но велико ощущение в поэте прирожденной и завоеванной истины собственной жизни, и эта его жизнь, его сила, несмотря ни на что, не может не победить. С краткостью, непосредственностью и энергией великой души он говорит:

Убьете,

похороните —

выроюсь!

Правильно. Только тот и достоин жизни, кто способен выходить живым даже из могилы.

Если перед лицом поэта «нет людей» в 1913–1915 годах, то это не значит, что их вообще нет, а главное, что их никогда и не будет. Лишь крайний обыватель или то «загадочнейшее существо», работающее над телячьей ножкой, думает, что его состояние вечно.

Поэт думает иначе:

Грядущие люди!

Кто вы?

Вот — я,

весь

боль и ушиб.

Вам завещаю я сад фруктовый

моей великой души.

Завещание поэт составил по адресу, его наследство принято, и теперь оно используется советским читающим народом со все более нарастающей пользой для себя.

Поэт вообще завещал всего себя и оставил свою поэзию по хорошему ясному адресу. Он совершенно точно предвидел свое большое значение в будущем времени и с магической силой предсказал события — революцию семнадцатого года (ошибившись на год от естественного нетерпения, поэтому это не ошибка, ошибкой было бы опоздание), затем, что он умрет от своей руки, что в его честь будут переименованы улицы, что поэты имярек (в то время еще неясные для многих по своей поэтической ценности) суть ничтожества, и многое другое, большое и малое, предрек Маяковский, и его предвидения сбылись.

В чем тут магия? Магия заключалась в самой природе таланта Маяковского, в новаторской особенности его, равной гениальности, и в том — это самое существенное, — что своеобразный, особенный талант поэта соответствовал своеобразию зарождавшегося нового мира. Если бы дело обстояло иначе, то есть если бы талант поэта, сколь бы он ни был оригинален, не имел родственного отношения к современным людям — к лучшим и наиболее чутким из них, — то поэт остался бы беззвучным для наших душ. Главное здесь — родственность новой действительности поэту–новатору, родственность, близкая к совпадению этих явлений.

Но этого еще мало — одной родственности поэта в отношении к современной ему действительности; в этом нет еще ни особого таланта, ни тем более подвига. Нужно, чтобы поэт несколько опережал свое время, увлекал вперед своих современников, был бойцом, «солдатом в шеренге миллиардной», но — на полшага выступающим вперед и увлекающим всех, — в этом именно состоит дар великого поэта и способность предвидения им событий; он предвидит, потому что сам совершает желаемое будущее, и совершает его успешно, потому что идет вровень с решающей передовой шеренгой человечества. Понятно, что мы здесь говорим о таких предвидениях Маяковского, как революция, как последующий успех строительства социализма и коммунизма.

Магия поэтического творчества Маяковского, излагающего темы революции, заключается в том, что голос поэта, владеющего истиной исторического развития, автоматически умножается на голос, сознание и силу масс — и получается вдохновляющий, гигантский эффект поэзии, что можно сравнить с магией, но что, однако, вполне рационально объяснимо.

Из больших произведений Маяковского в полный голос нашего социалистического века написаны «Владимир Ильич Ленин» и «Хорошо» и десятки других, меньших по объему, поэтических шедевров. Эти произведения, по нашему мнению, требуют не обычного чтения, но изучения, подобно тому, как для того, чтобы понимать и чувствовать природу, недостаточно ее видеть, необходимо знать науку о ней, например физику, — лишь тогда мы приблизимся к истинному представлению о природе. Понятное сразу и для всех — в поэзии или в явлениях природы — не всегда означает, что это общепонятное, «простое», самое лучшее и самое истинное. «Солнце всходит и заходит» очень просто, красиво и видимо для всех, однако оказывается, что в действительности солнце не всходит и не заходит. Скажем, теоретическая физика очень сложная наука, в ней есть вещи, которые противоречат нашим шаблонным понятиям, рожденным из грубой работы наших чувственных наблюдений, однако же именно посредством физики или другой науки мы узнаем более правдивое, более точное устройство природы, а не посредством одной своей ладони, работающей на ощупь.

Маяковский — прогрессивное явление в мировой поэзии, то есть Маяковский — поэт, установивший новую форму поэзии и определивший новый дух ее. Именно поэтому он требует вначале усилия для понимания. Наше читательское сознание обладает инерцией, и, чтобы преодолеть эту инерцию, — необходимо усилие. Если мы привыкли сразу усваивать Пушкина, Гоголя, Щедрина и других, то это не значит, что они вообще всегда были «понятны», это значит, что работа, преодоление инерции шаблонного, традиционного сознания, была совершена задолго до нас. Пушкин тоже не всем вначале был понятен, многие современники Пушкина предпочитали ему Хераскова и Сумарокова.

Чтение классика–новатора всегда сначала работа, а потом уже радость и польза. Конная тяга понятней паровозной, но паровозная интересней и выгодней.

Прогрессивность Маяковского как поэта в первопричине объясняется появлением такого прогрессивного класса, как русский рабочий класс. Но это слишком общее объяснение. Мы возьмем более узко. — Если точно, вдумчиво и непредвзято читать стихи Маяковского, то мы заметим, что их своеобразная, не похожая на прежнюю поэзию, форма не мешает нам, наоборот — эта форма лучше следует за ритмом нашей собственной внутренней жизни, она соответствует ей естественней, чем симметричная форма, скажем, ямба. Маяковский отвечает закону нашего, выразимся так, пульсирующего кровообращения и сложному движению сознания точнее, чем его предшественники. Видимо, и наше сознание и наше чувство работают не по простой гармонической кривой, вроде синусоиды, а более живо, более «неправильно», в более сложном ритме. Маяковский открыл это, возможно, интуитивно, но все равно он открыл истину, и его борьба за новый ритм поэзии имела гораздо более глубокий и принципиальный смысл, чем это казалось ранее. Вспомним, ради лучшего уяснения вопроса, что Коперник вначале открыл лишь простое движение Земли вокруг Солнца и вокруг своей оси; это очень гармонический ритм; теперь известны, кажется, несколько десятков видов движения Земли; гармония от этого не исчезла, но она превратилась из однотонной мелодии в симфонию.

И оказывается, — из простого, но воодушевленного чтения, — что ритм поэзии Маяковского более естественный, более соответствующий нашему духу и сердцу, а традиционный ритм поэзии только более привычный.

Однако дело не только в открытии, не только в разработке нового строя поэтической речи: сам по себе этот поэтический строй существовать не может, если ему не отвечает общественное умонастроение современников поэта или ближайших поколений. Но ведь общественное умонастроение, или мировоззрение, зарождаясь в первом счете из производственных отношений как смутное чувство, не может оформиться в отчетливую, высшую, совершенно сознательную форму, если над этим оформлением нового человеческого сознания не работают наиболее передовые люди, понимающие задачи своего времени. Новое сознание, так же как и новые чувства, производится не автоматически, а рождается с огромным усилием, — в этом–то все и дело, в том числе и дело поэта–новатора, такого, как Маяковский.

И здесь же, в трагической трудности работы, в подвиге поэта, заключается, вероятно, причина ранней смерти Маяковского. Подвиг его был не в том, чтобы писать хорошие стихи, — это для таланта поэта было естественным делом; подвиг его состоял в том, чтобы преодолеть косность людей и заставить их понимать себя — заставить не в смысле насилия, а в смысле обучения новому отношению к миру, новому ощущению прекрасного в новой действительности; преодоление же косности в душах людей почти всегда причиняет им боль, и они сопротивляются и борются с ведущим их вперед. Эта борьба с новатором не проходит для последнего безболезненно, — он ведь живет обычной участью людей, его дар поэта не отделяет его от общества, не закрывает его защитной броней ни от кого и ни от чего…

Подвиг Маяковского состоял в том, что он истратил жизнь, чтобы сделать созданную им поэзию сокровищем народа. «Мастак жизни», он обучил живых понимать свой голос и «смастерил» для них поэзию, достойную создателей нового мира. Мастак жизни — не означает, что поэт был мастером своего личного счастья: он был мастером большой, всеобщей жизни, и потратил свое сердце на ее устройство. Мастерством же личной жизни он не обладал, иначе он не допустил бы, чтобы его «любовная лодка разбилась о быт»: он бы потопил прежде пароходы чужого домашнего благополучия. Нет, он был мастером новых человеческих душ, но не сумел сохранить себя от ран в борьбе со старыми душами, и эти раны сократили его жизнь. Боль и ушибы, с детства получаемые поэтом, обеспечили ему раннюю гибель.

<Февраль — начало марта 1940 г.>

Некоторые наши писатели заставляют читателя делать ту работу, какую по обязанности должны делать сами писатели. Получается нечто вроде «эксплуатации» читателя со стороны писателя, слишком экономящего свои художественные средства.

Эту слишком скупую, слишком условную прозу, рассчитанную на мобилизацию внутренних ресурсов отзывчивого читателя, можно бы назвать алгебраической прозой; алгебраической потому, что автор такой прозы создает лишь принципиальные схемы человеческих образов, поручая, вольно или невольно, самому читателю превратить символ в живую индивидуальную величину, в арифметику. Читатель таким образом становится сотрудником автора, что, конечно, неправильно: ни в какой работе нельзя оставлять что–нибудь доделывать за себя, нужно все завершать самому начисто, избегая помощников.

Одним из примеров подобной «алгебраической» прозы является «Дальневосточная поэма» Б. Дальнего.

Докажем свою мысль. Б. Дальний пишет: «Что еще нужно человеку в двадцать лет, когда егоценят, создают условия, продвигают,когда онокруженколлективом комсомольцев–сверстников…» (подчеркнуто здесь и далее мною. — А. П.).Перед героем поэмы Колей Стрижовым — «вся жизнь, какбольшой и солнечныйпуть, каквеликаярека.Светлыечувства наполняли его сердце — чувства любви и благодарности к родине, к своему народу, к партии и комсомолу, дающим ему всенастоящие, вечныерадости жизни». «…Поезд пересекал гористую и холодную Зейскую область, — суровые хребты, поросшиедевственной нехоженойтайгой, по которой струились неведомые ручьи с каменистым ложем итаинственно–чернымотблеском воды». «Заходящее солнце бросало на горную цепь последниезолотисто–багряныелучи». «На востоке развертывается горный пейзаж, полныйсурового и дикоговеличия».

Понять эту «прозу понятий» можно, но почувствовать от нее воодушевление нельзя. Слова «ценят, создают условия, продвигают» дают информацию о жизненных обстоятельствах Стрижова, но не изображают их. В «светлые чувства», в «настоящие, вечные радости жизни» Стрижова читатель может, конечно, поверить, потому что эти чувства и вечные радости существуют в действительности помимо произведения Б. Дальнего и независимо от него. Литературное же дело, между прочим, заключается в том, чтобы слова, изложенные на бумаге, обладали самостоятельной силой, равной по производимому ими впечатлению силе действительности. Вся энергия убедительности и все доказательства должны содержаться в самом произведении, словно бы внешней, объективной действительности, откуда произошло данное сочинение и куда оно вновь возвращается, не существует. Искусство не должно нуждаться в ссылках и апелляциях на внешние источники, чтобы подтвердить истину мысли автора или характер изображаемого им лица. Все, бывшее дотоле внешним, искусство превращает в свое внутреннее качество, в собственную энергию — и само может служить вспомогательной, двигательной силой действительности, инстанцией для ссылки и апелляции.

Мы хотим этим сказать, что светлое чувство, живущее в человеческом сердце, необходимо изобразить таким образом, чтобы оно, это чувство, вошло из слова автора в сердце читателя, даже чуждое «светлому чувству» или не имеющему его.

Слова же «девственно–нехоженая тайга», «неведомые ручьи», «таинственно–черный отблеск», «золотисто–багряные лучи», «суровое и дикое величие» — не возрождают в глазах читателя зрелища свежего мира, потому что эти слова не обновляют, не увеличивают собственного опыта читателя, полученного им через самостоятельное наблюдение мира. Эти слова не открыты усилием автора, а позаимствованы им, и от долгого употребления они уже утратили свою изобразительную энергию. Автор сам понимает, что мы говорим правду, и мы надеемся, что он примет эту правду как помощь, а не как попытку уменьшения его литературного таланта.

На Дальнем Востоке Стрижов встречает девушку Таню, и в молодых людях зарождается взаимная любовь. Таня на время уезжает, Стрижову стало без нее жить худо и томительно, — все это правильно и естественно. А дальше пошло неправильно и плохо — нелитературно, неестественно и недействительно. — «Стремясь подогнать время, Стрижов ушел с головой в работу. У него оказалась рационализаторская жилка. Он предложил пароходству ряд усовершенствований, ускоряющих выгрузку и облегчающих труд грузчиков. Предложения его были осуществлены и доставили двадцатилетнему механику популярность талантливого рационализатора. Стрижова пригласили работать в конструкторском бюро Ленинского затона».

Идеальный герой действует в совершенно идеальной сфере — в пустоте. «Стремясь подогнать время», Стрижов занялся рационализацией грузовых работ — и все у него вышло скоро, легко, весело, под аплодисменты и приветствия окружающих людей. Тов. Б. Дальний, наверно, читал про Блидмана, про историю его работы — прежде чем она стала общепризнанной. Если читал, то он согласится с нами, что его изложение страдает неконкретностью, хуже того, — текст автора даже не излагает эпизода, а только касается факта, чтобы как можно скорее избежать его. Но эта беда — полбеды. Беда в том, что автор коснулся такого действительного и значительного самого по себе факта, что, будь у автора желание и способность задуматься над ним, он бы понял, какую большую, современную и новую тему он оставил в стороне почти в пренебрежении. Бросовые, боковые темы часто бывают важнее и серьезнее тех, про которые авторы думают, что они главные. История изобретения, открытия и просто осуществления рационализаторского предложения — тема не менее интересная, чем история любви, и она так же близко касается сердца и судьбы человека, как и увлечение женщиной, но с тою разницей, что «история любви» — тема, хорошо обжитая литературой, а «история изобретения» — мало и плохо, за редким исключением.

Беспомощный и бессильный обход важных фактов в «поэме» Дальнего встречается часто — это нечто вроде метода автора. Дальше мы поймем, почему у автора этот метод получил применение. Мы понимаем, что не обязательно писателю нужно брать тему, так сказать, атакой, — можно взять ее и охватом, и сложным маневром, но невозможно ничего завоевать и освоить, избегая и обходя сопротивляющийся материал темы. Всякое сопротивление требует все же удара, а не прикосновения. Нельзя, например, так прикасаться к факту, пусть незначительному, думая, что читатель сочтет изложение автора достаточным: «Вместе с механиком буксира он провозился весь вечер и часть ночи в горячем чреве машинного отделения, ощупывая деталь за деталью облитые маслом механизмы. Потом они проверяли работу машин, долго слушали ритмический стук поршней». Здесь не передается читателю ощущение напряженного интеллектуального труда механиков. И автор явно не точно знает предмет: он работает понаслышке, на чужом материале — так это видно по тексту его «поэмы». Зачем обливать маслом целые механизмы и почему после наладки машин у них стучат поршни?

Эти дефектные мелочи и детали «поэмы», соединяясь, доказывают слабую заинтересованность или бесстрастие автора к теме «Дальневосточной поэмы», иначе трудно понять, как можно писать такую или подобную характеристику героя «поэмы»: «Жизнь и труд были для него синонимы». Слова благородные, но неубедительные, да и неправильные: Таня для Стрижова тоже необходимая часть его жизни, хотя девушку нельзя отнести и целиком включить в категорию «труда». И вообще недостаточно написать про советского молодого человека, что его жизнь есть труд, чтобы доказать высокую моральную природу советского юноши. Автор это, видимо, понимает — и пользуется более сильным средством.

Стрижова захватывает японо–манчжурская разведка. Стрижова сажают в тюрьму и подвергают там пыткам и долгим мучениям. Советский юноша не сдался врагам, он вытерпел свою долгую муку и был освобожден по требованию Советского правительства.

Мы знаем, что подобные подвиги совершали многие рядовые советские люди, но от художника, изображающего подвиг советского человека, мы хотим дополнительно узнать всю реальную обстановку, в которой совершен подвиг, и всю тайну новой человеческой души, превозмогающей свое страдание и не сдающейся перед смертью. Но сообщать о Стрижове, что у него были «вместо отчаяния — спокойная ясность, вместо страха — презрение», — верно лишь фактически, но неверно художественно: факт здесь не перевоплощен целиком в слово, — на факт просто указано, что он имел место. Но о таких фактах мы знаем и без помощи художников.

По освобождении из японской охранки Стрижов стал славным и знаменитым человеком Советского Союза. В тюрьме он написал стихи под названием «Дальневосточная поэма». Однажды он прочел эти стихи публично, «глядя в притихший зал». — «Жившая в этом юноше лирическая струя полилась широким, вольным, сверкающим потоком, захватывая и увлекая слушателей. И всем сидящим в зале сделалось ясно, что перед ними на сцене стоит одаренный поэт».

Мы бы, однако, пожелали, чтобы, кроме Стрижова, одаренным поэтом был также и тов. Б. Дальний, ибо без помощи Б. Дальнего мы не можем услышать «Дальневосточную поэму» Стрижова.

Теперь решим основную задачу — почему книга Б. Дальнего вышла неудовлетворительной? — Потому что она написана по способу воображаемого исполнения собственных желаний. В сущности, это хороший способ, но этот способ дает положительные результаты лишь при соблюдении некоторых обязательных условий. «Исполнение желаний» в одном своем воображении, в мечте, создает лишь сладкое единоличное удовлетворение, и само по себе это удовлетворение имеет чистый вдохновенный характер, — оно, например, рождается из мечтательного детского подражания юноши герою. Но из одного воображаемого мечтательного исполнения своих желаний невозможно создать литературного произведения. Для создания последнего требуется, чтобы к воображению была добавлена доля личного опыта, доля собственной пережитой участи, доля реальности и действительного глубокого чувства — или хотя бы доля точного наблюдения и полного знания предмета. Такой сплав — воображения, желания и действительности — дал бы более прочное произведение.

<Март 1940 г.>

Земля рожает неравномерно. Неравномерность ее производящей силы зависит не только от качества почвы, условий погоды и способа обработки земли — это еще не главная беда; главное бедствие для крестьянина капиталистической страны заключается в том, что земля там считается служанкой рынка, рабыней рыночной коньюнктуры: если есть спрос на хлопок, то крестьянин–фермер вынужден сеять хлопок из года в год, пока земля не истощится вовсе. Севооборот, следовательно, применить нельзя, и земля как производящая сила гибнет и губит того, кто на ней кормится. К этому еще надо добавить кризисы сбыта, засуху, вредителей растений и прочие бедствия, когда крестьянину приходится брать ссуду в банке, чтобы кое–как пережить с семьей очередной страшный год, — и судьба крестьянина, целых крестьянских поколений, предопределена. Некогда собственники земли, которые подняли ее девственную целину, которые родились на своей земле и умирали на ней, — крестьяне перестали владеть землею; земля перешла во владение банков — в возмещение неоплаченных ссуд, — и крестьяне превратились в арендаторов.

«Пусть земля стала плохая — она все еще наша, — думают фермеры в романе Стейнбека. — Она наша потому, что мы родились на ней, обрабатывали ее, умирали на ней. Это и дает нам право собственности на землю, а не какие–то там бумажки с цифрами». Это верно, но за «бумажкой с цифрами» стоит армия, полиция, суд, капиталистическое государство. Фермерам еще не вполне ясно, откуда и почему у «бумажки» такая магическая сила, — почему землей владеет тот, кто ее не любит, не знает, кто ее насмерть истощает, — почему земля принадлежит банкам. И что такое банк? — «Это чудовище. Сотворили его люди, но управлять им они не могут».

Но банк управляет людьми: он грабит плоды их труда и даже уничтожает их жизнь. Банк прислал тракторы на фермерские поля — и машины начали не только запахивать землю, но и спахивать с нее ее обитателей: тракторы обваливали колодцы, рушили жилища, сносили изгороди и усадебные постройки. Все земледельцы должны быть выселены: банк нашел более дешевый способ эксплуатации «своей» земли, чем содержание на ней арендаторов.

Семья Джоуда, старого фермера, также «сносится» с родной почвы машинами. Семейство садится в старый грузовик и уезжает навсегда в Калифорнию, где будто бы растут сплошные персиковые сады, где будто бы найдется работа для всех. После недолгого странствования семья Джоудов отчасти вымирает, отчасти разбредается, и остаток некогда большого, дружного, работящего крестьянского семейства, еле спасшись от наводнения, лишенный пищи и надежды, прячется в чужой темный сарай. Впрочем, надежда на жизнь еще есть, но вот она какая. — В том же темном сарае, где спрятались члены семьи Джоуда, лежит безработный, близкий к смерти от голода. Дочь старого Джоуда, Роза Сарона, родила мертвого ребенка, ни разу не вздохнувшего на свете после чрева матери. Груди Розы были, естественно, полны молока. Она подошла к умирающему — «потом медленно легла рядом с ним». Затем «она прижалась к нему и притянула его голову к груди». «Ее рука передвинулась к его затылку. Ее пальцы нежно поглаживали его волосы. Она подняла глаза, губы ее сомкнулись и застыли в таинственной улыбке».

Роза Сарона первый раз кормила человека из собственного тела. Так заканчивается роман Стейнбека.

«Таинственная улыбка» юной женщины — это почти счастье. Молоко ее груди для умирающего безработного — это почти пища для него. Но в реальном, действительном смысле эти вещи не счастье и не пища. Женским молоком долго не проживешь, улыбка облегчения от ощущения суррогата материнства — трагическое состояние, лишь кажущееся счастьем.

Однако здесь есть одна истинная ценность, некоторый залог спасения и будущего освобождения всех тружеников. Эта ценность заключается в великой прочности человеческих чувств угнетенных, уничтожаемых людей. Речь идет не о животной стойкости человеческих существ, а о их способности сохранять в себе высокие человеческие качества даже в трагическом, обреченном положении. Есть в этом состоянии оставшихся в живых Джоудов и еще одно обещание спасения — о нем мы скажем позже.

Решение Розы Сарона — накормить своей грудью голодного — подсказано ей ее матерью, что еще более увеличивает значение всего эпизода, поднимая его до уровня величия — в социальном и художественном смысле.

Мать семейства Джоудов является едва ли не главным лицом в романе. Интересно, что она, мать, изображенная Стейнбеком, напоминает нам «Мать» Горького. В матери Стейнбека та же несокрушимость человечности, тот же ежедневный героизм перед лицом страшной жизни, такое же нарастающее понимание действительности, огромная способность выносить жестокое горе (сын ее, Том, долго сидел в тюрьме) и готовность опять идти на муку, опять потерять сына, может быть, уже навеки, когда этому случилась необходимость.

«Мать» Горького, конечно, более передовая, более общественно сознательная женщина, чем мать из романа Стейнбека, да и среда и все жизненные обстоятельства, в которых действуют две матери, совершенно разные. Но все же родство образов двух матерей тут есть. Более того, — Том Джоуд, старший сын матери из романа Стейнбека, в то же время является словно младшим братом Павла — из романа Горького «Мать».

Том Джоуд — начинающий революционер; сначала у него есть только темперамент борца, но потом появляется и революционное сознание — под влиянием фактов действительности, под влиянием тюрьмы и товарищей. Опять–таки Тому еще далеко до Павла как революционеру, но он вышел на тот же путь, и судьба Тома в романе не кончается. Том увидел, как его друг Кэйси пал с размозженной головой под ударом провокатора. Кэйси был в это время организатором местной забастовки, он не хотел, чтоб люди вымерли от слишком низкой зарплаты. Том в ответ на смерть друга поднял руку и уничтожил провокатора. После он почувствовал только облегчение от своего поступка, точно он убил зверька–вонючку. Спасаясь от преследования, Том вынужден был покинуть семью своего отца и матери, — и он уходит в неизвестность, но судьба его предрешена: он будет большим борцом за жизнь и благоденствие фермеров–земледельцев и рабочих.

Еще до того как совершить политическое убийство, Том просидел четыре года в тюрьме — тоже за убийство, но при самозащите. Возвратившись из тюрьмы в дом родителей, Том застал семью в разорении, — ее, как и семьи других фермеров, банк сгонял прочь с земли. Тома встретила мать после долгой разлуки. — «Маленькие руки коснулись его плеч, коснулись его мускулов, словно проверяя их крепость. Потом она, как слепая, дотронулась пальцами до его щеки. И радость ее граничила с горем». Это написано просто, точно и превосходно.

Прекрасно написан образ деда Тома, старого человека, одаренного в своей натуре столькими живыми силами, что он однажды от хохота вывихнул себе бедро. Вот эпизод встречи дедом своего внука Тома, дающий представление о характере деда: «Дед кричал: — Где он? Где он, черт вас побери! — И его пальцы снова принялись теребить пуговицы на штанах, потом в забывчивости потянулись к карману. И тут он увидел Тома… Дед остановился сам и остановил тех, кто шел за ним. Его глазки злобно засверкали. — Вот, полюбуйтесь, — сказал он. — Арестант! Джоуды никогда по тюрьмам не сидели. — Мысль его работала скачками. — Какое они имеют право сажать его в тюрьму! Я бы на его месте то же самое сделал. Какое они, сукины дети, имеют право! — Потом он опять перескочил на другое. — Тернбулл (отец убитого), старый хрыч, хвалился — застрелю, как только выйдет. Говорит, кровь во мне такая, не позволяет стерпеть. Я ему велел передать пару словечек. Говорю: «С Джоудами не связывайся. Может, во мне кровь еще почище твоей». Говорю: «Ты только покажись с ружьем, я тебе его загоню в задницу — будешь помнить!» Напугал его до полусмерти». «Бабка сказала с гордостью: — Второго такого брехуна, разбойника ищи — не найдешь! В пекло прямо на кочерге въедет, слава господу».

И вот крестьянское семейство готово к отъезду с родного места навсегда. — «Как же мы будем жить, когда у нас отняли жизнь? Как мы признаем самих себя, когда у нас отняли прошлое?.. Они сидят, смотрят на огонь… Как же дальше, когда не будешь знать землю за порогом своего дома? Или проснешься среди ночи, и знаешь —знаешь,что ивы нет. Разве ты можешь жить без ивы? Нет, не можешь. Ива — это ты. Боль, которая терзала тебя вон на том матрасе — мучительная, сумасшедшая боль — это ты».

Подобно всякому большому таланту, Стейнбек силен, так сказать, во все стороны. У него хороши в романе и резкие драматические эпизоды, и прелестны изображения взволнованного, но безмолвного несчастного человеческого духа.

В дороге умирает дед и умирает бабка, и это естественно и необходимо, что они должны умереть в дороге, в изгнании. «Земля ваша и дед — это одно, неразделимое», — сказал Кэйси после смерти деда. Дед был циником, весельчаком, разбойником, обжорой и работником, но все это произошло и было действительно, натурально лишь на родной, обжитой почве, вблизи порога своего дома, а далеко, в безвестности, в чуждости это не имело источника и было лишено смысла и интереса. И дед скончался; его мир — не вселенная, а лишь немного места вокруг своего дома, пашня и еще соседи, нужные для развлечения и раздражения души.

Джоуды приезжают в Гувервиль (нарицательное название «ветошных, нищих поселков бездомных и безработных людей»). Безработные люди томятся, сходят с ума и умирают с голода, а кругом лежит незасеянная, пустая земля, занятая бурьяном. Иногда целым миллионом акров владеет один человек, и про него думают некоторые обездоленные, что он — сумасшедший. «Может, все–таки удастся получить хоть небольшой участок? Ну, хоть самый маленький. Вон тот клочок. Там сейчас один бурьян. Эх! Я бы с этого клочка столько картошки снял — на всю семью хватило бы!» Нет, это невозможно; прежде нужно уничтожить руководящий паразитический класс всей страны. И вот на великой, пустой земле безработные разводят «потайные огороды, прячущиеся среди зарослей бурьяна». Люди сажают семена или картофельные очистки счетом на штуки, они пытаются прокормиться на площади, немного большей цветочного горшка. «И в один прекрасный день — шериф: — Ты что здесь копаешься?» Надежды, даже трогательно тщетные надежды, опять разбиты, как все другие надежды.

Затем Джоуды уезжают дальше — они едут и едут вперед за работой, а работы нет. Они попадают в правительственный лагерь для безработных. В этом лагере относительное благоустройство. Есть, например, водяные уборные. Младшие Джоуды — дети Руфь и Уинфилд — видят такие уборные в первый раз в жизни. Они испытывают их действие и пугаются шума воды. Это происходит в самой технически развитой стране мира — в Америке. Дети видели самолеты, видели издали и другие «чудеса науки и техники», но что непосредственно обслуживает человека — ватерклозеты, например, — для них и для их отцов неизвестно. Один грустный юноша в романе говорит: «Я жил в одном лагере… Вот, верите ли, — там на каждые десять человек один понятой (то есть человек, вроде полицейского). А водопроводный кран один на две сотни». Вот каков социальный или экономический уровень науки и техники при капитализме. Для самих капиталистов, конечно, приходится по четыре водопроводных крана, по десять штепсельных розеток, по четыре автомобильных шины и много еще чего прочего на душу.

Среди все более нарастающего ужаса жизни, и навстречу ему, одна мать держится бесстрашнее и спокойнее всех.

Она утешает и воодушевляет каждого. Когда Том, ее любимый старший сын, похожий на мать душой и характером, волнуется, когда он остерегается, как бы не убить кого–нибудь из врагов народа, мать говорит ему: «Успокойся, Том… Успокойся, Томми. Один раз ты уж сделал так, как надо (то есть убил). И второй раз сделаешь… Тебе надо терпением запастись. Ведь мы, — мы будем жить, когда от всех этих людей и следа не останется. Мы народ, Том, мы живые люди. Нас не уничтожишь. Мы народ — мы живем и живем… Нам ни конца, ни краю не видно. Ты не огорчайся, Том. Наступят и другие времена». «- Откуда ты знаешь?» — спрашивает у матери сын. «- Я сама не знаю, откуда». Истинное знание приобретается не из одного, ясно видимого, маленького источника, а с большого пространства жизни; это знание бывает безымянным, как вода в озере, скопленная весною в одном месте с разных полей.

По мере развития темы романа мать преобразуется во все более возвышенное и героическое существо. Когда в семействе уже вовсе нечего есть, мать заявляет гневно: «- Какое вы имеете право духом падать? Семья погибает. Нет у вас такого права».

На безнадежность, действительно, права ни у кого нет, даже если находишься в безнадежном положении; есть только право на продолжение жизни, если еще живешь. Забота о семье до последнего дыхания не самая замечательная черта матери в романе Стейнбека, но это же свойство ее души — героически держаться в своей жизненной судьбе и поддерживать других, близких и далеких, — это свойство заставляет ее указать дочери, Розе Сарона, чтобы она накормила голодного, чужого человека молоком из своей груди.

Роман закончился. Несколько человек из большой семьи Джоудов сидят в темном сарае и слушают шорох дождя по крыше. Идти им некуда, пищи нет, кругом наводнение. С матерью из четырех ее сыновей остался только один — мальчик Уинфилд: троих уже нет, и старший, Том, самый необходимый, самый героический и любимый, бродит где–то, гонимый, как зверь. На него вся надежда. Может быть, он и его товарищи, подобные ему, победят, и тогда наступят новые, лучшие времена. А пока надо терпеть все и, главное, выжить, уцелеть. Мать готова к этому. Том сказал ей однажды: «- Гонять все равно будут. Весь наш народ так гоняют». Но наступит и очередь народа применить свою силу; правда, гонять своих врагов народ не будет — он их уничтожит.

Стейнбек этого вывода из своего романа особо не подчеркивает, но читатель сам легко находит смысл произведения: необходимость революции во что бы то ни стало и возможно скорее, иначе — гибель. Идея революции справедлива и прекрасна и без романа Стейнбека, но в романе Стейнбека эта идея изложена пером превосходного художника, за что ему будут благодарны все читатели, которые живут участью своего народа. И даже те читатели, которые давно вышли из участи отчаяния, — советские читатели.

<Май 1940 г.>

Первоначальным автором уральских сказов из жизни и быта горнорабочих был старый, уже давно умерший человек — Василий Алексеевич Хмелинин. Слышал эти сказы, а затем изложил, литературно разработал и издал старый уралец — наш современник тов. П. Бажов.

Несомненно, конечно, что и В. А. Хмелинин был не самым первоначальным автором уральских сказов, — он был одним из соавторов этих произведений, сложенных поколениями уральских горнорабочих.

Сам В. А. Хмелинин не считал свои рассказы сказками; он даже сердился, когда кто–нибудь из слушателей сомневался в реальном существовании «тайных сил» природы. «Старик, — пишет П. Бажов, — рассказывал так, будто он сам «все видел и слышал»».

В результате — сказы Хмелинина можно рассматривать как своего рода историко–бытовые документы. В них не только отразилась полностью тяжелая жизнь старого горняка, но и его наивное понимание «земельных чудес», и его мечта о других условиях жизни.

В. А. Хмелинин называл устно передаваемые им произведения как «побывальщины», то есть как реально существовавшую правду, которую он «нагляделся, наслушался» за свои восемьдесят лет жизни.

«Тайные силы» природы, действующие в сказах Хмелинина — Хозяйка Медной Горы, Полоз, Змеевки и другие, — это лишь высшие человеческие существа, наделенные страшной, таинственной и мудрой силой, хотя они и не всегда, а лишь изредка принимают человеческий образ.

Страшная, таинственная и мудрая сила этим вымышленным, но в то же время желательно реальным существам нужна не ради самих себя, не ради своего блага, но ради установления справедливого порядка жизни среди людей. Она, эта «тайная сила», «одним помогает, других наказывает, барам и начальству всегда враждебна».

В сущности, «тайная сила» есть решительный, одаренный глубоким знанием природы мира и людей авангард человечества. И уже в то время, когда жил, глядел, слушал и участвовал в жизни В. А. Хмелинин, авангард человечества, просто говоря — передовой отряд людей, увлекающий всех вперед, а при необходимости жертвующий своей жизнью, существовал, пусть не в таком сознательном и развернутом виде, как в наше время.

«Тайная сила» появляется не без причины. Ее причинами являются либо благородство человека, доказанное подвигом, либо эта причина происходит из глубины древности, когда люди жили иначе, то есть, по представлению рассказчика, более счастливо. В этой древности жили, как сообщают Хмелинин и Бажов, «стары люди». Не по возрасту старые, а просто дело было в старину. Авторы даже называют время, когда это было, — уральский «медный век» или что–то очень давнее, когда люди «золотыми камнями зверя глушат, медными топорами добивают». Одним словом, давно, но все же еще не забыто и будто как на живой памяти, только золото и медь имели тогда значение по весу, а цены не имели.

Живут эти «стары люди» потихоньку, «никого не задевают, себя сильно не оказывают», «были они не русськи и не татара, а какой веры–обычая и как прозывались, про то никто не знает. По лесам жили. Однем словом, стары люди». Эти «стары люди» отличались от современников Хмелинина тем, что они по росту «в полтора раза, может, больше» — «и здоровые были», а главное — жили куда более ладно и мирно, в стороне от прочего белого света.

Но вот пришло время — началось покорение Сибири Ермаком. После покорения Сибири некоторые «казачишки» Ермака избаловались (самого Ермака уже не было в живых) и стали бродить по разным сторонам целыми ватажками. Одна такая ватажка забрела в тихую сторону «старых людей». Увидели «казачишки» там вольное золото, которое прямо наверху земли лежит, и вовсе разбаловались — «хватовщина пошла, чуть до смертоубийства не дошло». «Старых людей» казачишки на испуг стали брать, из «оружья пальнули». Но «стары люди сильно смелые были; это они сперва только испужались». И «стары люди» побили казаков, только трое из них убежали к своим, унеся с собою некоторую толику золота в самородках.

Пожив среди своих и погуляв, попьянствовав как следует, казаки снова стали собирать ватагу, чтобы идти к «старым людям» — на грабеж их, на насилие над ними и за золотом. Один же казак, Соликамский родом, искал хорошей жизни, а грабеж и пьянство не считал за жизнь; он «отшатился» от казаков и попытался даже усовестить их. Казаки посчитали Соликамского человека предателем и «сильно его изранили». Соликамский человек еле отбился от казаков, а затем решил пойти к тем «старым людям», которых казаки грабить собираются, чтобы предупредить их. Дошел Соликамский до старых людей. «Увидали стары люди — чужестранный человек лежит весь кровью измазанный… А бабы набежали первые–то… Тут еще девка случилась, ихнего старшины дочь. Смелая такая, расторопная, хоть штаны на такую надевай. И красивая — страсть… Однем словом, любота. Одно плохо — сильно большая была. Прямо сказать, великанша. И как раз девка на выданьи… Ну, ей и приглянулся, видно, пришлый–το. А он тоже, по–нашему, мужик рослый был. Из себя чистый, волосом кудрявый, глаза открытые. Ей и любопытно стало. Пока другие бабы охали да ахали, эта девка сгребла раненого в охапку, притащила в пещеру и давай за им ходить».

Соликамский человек велел «старым людям» убрать с глаз долой самородки золота — «хоть вон в Азов–гору стаскайте». И драгоценные камни он тоже велел упрятать туда. Но слух о золоте уже далеко прошел, и разные посторонние люди явились с пушками в тихий край «старых людей».

Задумались тогда «стары люди» — что им дальше делать, как теперь жить, — «и придумали переселиться на новые места, где золота совсем нет, а зверя, птицы и рыбы было бы вдосталь».

Соликамский указал «старым людям», в какую сторону им надо податься, а сам не пожелал с ними идти: «Смерть, — говорит, — чую близкую, да и нельзя мне». Большая девка тоже объявила, что она никуда от своего милого не уйдет, и осталась с ним. — «Выхожу тебя, — говорит девушка, — поживем сколь–нибудь». Так велика, искренна и женственна была ее любовь; она уже знала, что ее любимый — обреченный человек, он обречен на смерть, и согласилась обречь себя тоже на гибель или на вечное горе.

Соликамский человек понимал свою судьбу, но он также был способен предвидеть судьбу всеобщую, всех людей.

«Будет и в нашей стороне такое времячко, когда ни купцов, ни царя даже званья не останется, — говорил Соликамский человек своей невесте. — Вот тогда и в нашей стороне люди большие да здоровые расти станут. Один такой подойдет к Азов–горе и громко так скажет твое дорогое имячко. И тогда зарой меня в землю и смело и весело иди к нему. Это и будет твой суженый… А пока прощай, моя ласковая. — Вздохнул в остатный раз и умер, как уснул. И в туе ж минуту Азов–гора замкнулась».

И с той поры лежит в горной пещере «умерший человек, а рядом девица неописанной красоты сидит и не утихаючи плачет». Но Азов–гора при жизни старого рассказчика так и не открылась: «Может, вам молоденьким, посчастливит», — пообещал рассказчик своим юным слушателям.

Так заканчивается первый и самый лучший, по нашему мнению, рассказ в книге — «Дорогое имячко».

Самым молодым слушателям старого Хмелинина действительно посчастливилось: они узнали «дорогое имячко», которым не только все богатства земли открываются, но и освобождается человек от бедности, от злобы, от трусости — для своего счастья и славы. Великая любовь той «большой девицы», которая вечно плачет над телом своего любимого «умершего человека», снова возродится, воскреснет среди людей, и это чувство будет цениться дороже всякого золота и «кразелитов». В наше время пророчество Соликамского человека сбылось.

Сказ «Дорогое имячко» изложен тем живым, верным языком, который дает ощущение и времени, и места действия, и индивидуальности рассказчика, и философии народа, который сложил этот сказ. Каждому образу, понятию или действию дается единственно точная, неповторимая словесная форма. Слово здесь является органической частью самого данного действия и только ему принадлежит. Малейшее несоответствие слова изображаемому этим словом факту уже искажает и самый факт, и все исчезает: и правда, и искусство. Таких нарушений органического строя речи в «Малахитовой шкатулке» очень немного, и мы их здесь поэтому не коснемся.

Большинство сказов книги П. Бажова объединяет одна верная и счастливая народная идея. Эта идея заключается в том, что добро природы дается лишь в добрые, рабочие руки; в руках врагов и хищников народа это добро может находиться лишь временно и ненадежно. Здесь есть точное ощущение всемирного исторического нравственного закона: жизнь и работа людей вскоре, с течением времени, приведет их к счастью и высокой судьбе, то есть, что история обязательно прогрессивна. Природа и ее «магические» силы словно идут навстречу этому желанию добрых, то есть трудящихся, людей, — в этом и состоит вся «сказочность» книги П. Бажова. На самом же деле «магия» заключается в работе людей и в их воле к своему счастью и освобождению — в этом содержится правда сказочной книги «Малахитовая шкатулка».

<Май 1940 г.>

Половину сталинградского сборника занимает вторая часть романа Н. Сухова «Казачка». Первая часть романа — под названием «Казачий хутор» — была напечатана в сборнике «Разбег», изданном в Сталинграде в 1938 г.

Мы здесь обсудим лишь вторую часть романа — «Казачка».

Содержание романа — простое и поддается краткому изложению. Но эта простота или обычность идеи романа может быть источником как превосходного произведения, так и плохого.

Вдумаемся, что же получилось у автора. — Молодая казачка Надя и молодой казак Федор Парамонов полюбили друг друга и сблизились, надеясь прожить всю жизнь, питаясь счастьем один от другого. Но не двое людей живут на свете: есть и другие люди, другие силы и обстоятельства, способные изменить намерения двух любящих, счастливых существ. Надя зачала от Федора ребенка, Федора взяли на империалистическую войну, Надя осталась одинокой у своего плохого отца. Надю насильно отдают замуж за Трофима Абанкина — кулака, спекулянта, шибая и мироеда. Надя рожает ребенка от Федора, «найденыша» для мужниной семьи. Муж знает, что ребенок не его; для такого человека, как Трофим Абанкин, найденыш в доме — это причина для того, чтобы свести жену в гроб попреками и постоянной травлей. Но Трофим все же любит Надю, он не может справиться со своим сердцем, и проявляет свой гнев умеренно, однако вовсе смирить себя не может. Центр драмы не в этом, а в том, что Надя страстно любит Федора, но вынуждена жить с чужим для ее тела и души Трофимом. Впоследствии Надя уходит со своим ребенком от Трофима: она не в силах променять свою любовь к Федору на сытость и благоденствие в богатом доме Абанкиных. Ребенок Нади умирает, а сама Надя в смертельной тоске уходит с родного хутора и отыскивает своего возлюбленного Федора на фронте. К этому времени уже случилась Февральская революция, и для Федора появилась надежда на избавление от мученья войны, а для Нади — утешить свое горе от потери ребенка неразлучной жизнью с Федором.

Итак, в «Казачке» изображена судьба двух людей — Нади и Федора, людей молодых, способных в будущем стать строителями нового мира. Федор уже на фронте принимает участие в солдатских революционных организациях.

Движение судьбы человека всегда представляет интерес; но этот интерес либо может быть частным — для того человека, который переживает свою судьбу, и для его близких, либо всеобщим — когда судьба отдельного человека понята в связи с исторической борьбою людей за свое счастье и освобождение и когда эта судьба изображена рукою истинного, вдохновенного художника.

Жизнь Федора и Нади понята автором романа в связи с общей судьбою народа: их личное горе, разлука, бедствия вызваны капиталистическим устройством общества и империалистической войною. Мироед Трофим Абанкин калечит жизнь молодой бедной казачки Нади. Казак Федор мучается и чуть не погибает на фронте за чужое дело. Лишь начавшаяся революция дает возможность свидеться двум разлученным, но встретившиеся любящие люди уже сильно истомлены пережитым — они утратили своего ребенка и еле нашли друг друга.

Художественное изложение столь значительной — самой по себе — темы выполнено автором с полным и тщательным усердием. Однако усердие само по себе не означает художественной мощности и не заменяет ее. Автор создал, скажем так, большое тело своего романа, чтобы воплотить в этом теле серьезную тему, но лишь художественная энергия может сообщить этому телу жизнь, действующую на читателя. Одно лишь искусство способно дать замыслу живое воодушевление; без искусства все мертво.

Автор усердно и подробно описывает, например, душевное потрясение Федора, вызванное известием, что его невеста Надя отдана замуж за Трофима Абанкина. Но действительно ли сильно искусство автора или оно маломощно? — «В груди (Федора) набухало что–то упругое, щекочущее, и дышать становилось трудно. Вдруг из горла вырвался какой–то подавленный хрип, за ним — другой, и Федор зарыдал. Нет, не зарыдал, а застонал, тяжело, протяжно. Но это продолжалось недолго. Он скрипнул зубами, до боли в пальцах сжал холодную и хрусткую от мороза землю и повернулся на другой бок. Под откинутую полу шинели заползала прохлада. Федор подвернул полу, поднял воротник и уткнулся в подсунутый под голову локоть».

Все изложено ясно, подробно, тщательно, только нет здесь тех нужных слов, которые дали бы читателю точное и потрясающее впечатление о тоске и муке Федора.

Вот описание момента опасного боя, в котором участвует Федор. — «Смерть уже распростерла над ним черные крылья. Но инстинкт самосохранения властно управлял его действиями. Перекинув шашку из правой руки в левую, он привстал на стременах и с ужасающей силой махнул наотмашь».

Зачем автору потребовалось здесь ссылаться на чужие слова и понятия, как «черные крылья», «инстинкт самосохранения», когда необходимо было бы найти свои слова? — Это его ошибка, потому что «крылья» и «инстинкт» ничего не изобразили, но погубили эпизод боя.

Когда Федору разрешают отпуск домой, то автор описывает радость человека таким образом: «У Федора трепыхнулось в груди и он, чувствуя, как на шее и висках усиленно заколотился пульс, наклонил голову». Все это могло быть именно так, вплоть до наклона головы, но читатель читает эти слова, как цифры, ощущая в них лишь знаки, но не живое состояние.

Пытаясь дать объективное описание боя, автор сообщает нам нижеследующее: «В бою этом, разыгравшемся на Сетиновом поле, 30 полк (и не один только 30!) потерял треть людского и конского состава… Много в этом сражении было допущено тактических нелепостей как русским командованием, так и — противника. Объясняется ли это неясностью дислокации и внезапностью столкновения войск в период перегруппировки или причина кроется в нераспорядительности командования той и другой стороны — трудно сказать». И несколько далее: «И эскадроны эти, видимо, прямо с марша, пошли в контратаку. Все это делалось перед передним краем обороны противника и действия пехоты таким образом оказались скованными…» — Может быть, в военном отношении это все изложено научно, но в литературном отношении это бесполезно.

Мы в состоянии умножить примеры, доказывающие, что роман Сухова, несмотря на важность и серьезность избранной автором темы, несмотря на работоспособное усердие автора, написан литературно маломощно, и поэтому — для издания отдельной книгой — он должен быть автором переработан, улучшен, то есть должна быть удесятерена художественная энергия романа, без изменения его темы и общего строения.

В сборнике есть еще стихи. Оба стихотворения Николая Белова могли бы стать хорошими, если бы ритм или мелодия стихотворений были более оригинальными, а содержание менее подражательным. Вот «Станция Садовая» (песня):

Станция Садовая,

Вспомни те суровые

Порохом пропахшие года.

Грохотали теплушками,

Груженные пушками,

По твоим дорогам поезда…

И стихотворение того же поэта «В дороге»:

По грунтовой дороге,

Столбом вздымая пыль,

Как будто по тревоге

Летит автомобиль.

А впереди — батистовым

Платочком бирюза.

Шофер слегка насвистывал

Про «черные глаза».

Шофер вез старую заслуженную колхозницу, возвращавшуюся после отдыха из Крыма.

Стихотворение В. Брагина «Родине» тем уменьшается в своем качестве, что оно очень напоминает некоторые стихи Джамбула:

В лесах твоих был я,

В расщелинах скал,

Шатался я голоден, бос.

С далекого детства я все искал

Ответ на один вопрос:

Кто силу мне даст,

Чтоб вливал я в труд

Любовь, торжество, — не печаль?

Мне Ленин сказал,

Мне Сталин сказал: —

Дорог ты прошел без числа.

Ты счастье искал,

Ты силу искал,

Мечта все вперед вела.

О произведении К. Семерникова «Две главы» (отрывок из неопубликованной повести «Дружба») невозможно ничего сказать, потому что это именно два случайных отрывка; может быть, в целой повести они будут уместны, а в сборнике они напечатаны зря.

Очерк того же автора, К. Семерникова, «Ферма на речке Крепкой» написан лучше, чем отрывки его повести, но с одним недостатком: у К. Семерникова хорошо получились изображения природы и хуже — образ главного персонажа очерка ТС. Воронковой. Лучше б было, если одинаково хорошо получилось — то и другое.

Из других стихотворений, напечатанных в сборнике, относительно лучшие — «Мать» В. Балабина и «Творчество» И. Израилева.

В. Балабин пишет:

Старуха охала всю ночь,

Детей припоминая.

Их только трое.

Не высок

Был старший, но могучий,

Баркасы делал из досок —

Не изготовить лучше.

Ушли родные…

Третий год

С Буденным служат вместе.

И. Израилев заканчивает свое стихотворение следующими строками:

…Легко дышать, когда и мысль и гибкость –

Все в ткань труда уверенно вошло.

И в этот миг не затаить улыбку.

Так творчества приходит торжество!

Очень хороши воспоминания В. Чиликина — «В царской казарме». Воспоминания написаны сердечно, без всякой искусственности, точно, иногда страшно. Особенно сильно написан образ солдата–мученика Кулько.

В заключение мы выскажем просьбу и пожелание. Нам бы хотелось, чтобы в следующих книгах «Литературного Сталинграда» было больше вдохновения, больше оригинальности и смелости, чем в книге за 1939 год, а усердие и трудолюбие можно оставить на прежнем уровне.

<Начало июня 1940 г.>

Голос этого поэта долго не был слышен, хотя поэт не прерывал своей деятельности: в сборнике помещены стихи, подписанные последними годами. Мы не знаем причины такого обстоятельства, но знаем, что оправдать это обстоятельство ничем нельзя, потому что А. А. Ахматова поэт высокого дара, потому что она создает стихотворения, многие из которых могут быть определены как поэтические шедевры, и задерживать или затруднять опубликование ее творчества нельзя.

Первое стихотворение, помещенное в книге, «Ива» написано в 1940 году.

И не был мил мне голос человека,

А голос ветра был понятен мне.

Я лопухи любила и крапиву,

Но больше всех серебряную иву.

И, благодарная, она жила

Со мной всю жизнь…

И — странно! — я ее пережила.

Там пень торчит, чужими голосами

Другие ивы что–то говорят

Под нашими, под теми небесами.

И я молчу… Как будто умер брат.

Привязанность человека к людям обычно приходит позже его детства. В своем детстве человек любит мать, но эта его любовь не то же самое, что гуманизм взрослого человека; в детстве человек любит «неодушевленные» предметы — лопухи, иву или что другое, но любит их не скопом, не пантеистически, а индивидуально: другие ивы не заменили поэту одну, любимую, умершую иву, и смерть этой единственной ивы столь же грустное событие, как гибель брата. Эта естественная особенность детской души изображена поэтом с предельной точностью; изображена и особенность самого поэта — обретя опыт зрелости, не утратить в себе детства и не забыть своих детских привязанностей. Истинный поэт, как мудрец, хранит в себе опыт всей своей жизни — от самых первых впечатлений до последнего момента существования, и пользуется этим опытом.

В стихотворении «Муза» творческая способность человека сравнивается с другими ценностями жизни в пользу первой. — Что почести, что юность, что свобода

Пред милой гостьей с дудочкой в руке.

И это верно. Лишь творческая способность, или, говоря более прозаически, — его труд, его работа, его жертвенная борьба обеспечивают ему и славу, и свободу. Но слава и свобода есть только результат творческой способности человека — и потому ничто не выше этой способности, с кратким именем Муза.

И вот вошла. Откинув покрывало,

Внимательно взглянула на меня.

Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала

Страницы Ада?» Отвечает: «Я!».

«Милая гостья» пером поэта вочеловечена. В стихотворении почти физически слышно дыхание Музы, когда она простодушно произносит свой ответ поэту: «Я». И эта же Муза, когда вошла, — «внимательно взглянула на меня», — ты ли, дескать, та самая, которая мне нужна; некогда она была в гостях и у Данта; тогда она не обманулась в своем выборе и тут не должна обмануться.

В сборнике есть и другое стихотворение, посвященное Музе. — Муза ушла по дороге,

Осенней, узкой, крутой,

И были смуглые ноги

Обрызганы крупной росой.

Я, глядя ей вслед, молчала,

Я любила её одну,

А в небе заря стояла,

Как ворота в её страну.

Личное душевное и внешнее всемирное неустройство мешает поэту жить с Музой неразлучно. При других личных качествах поэта, при другом отношении к внешнему миру, — таком, например, какое было у Маяковского, — Муза не является лишь гостьей поэта, она может быть его постоянной сотрудницей.

А. Ахматова знает, конечно, и сама разницу своей поэтической работы и работы Маяковского. В стихотворении «Маяковский в 1913 году» она пишет:

…я сегодня вправе

Вспомнить день тех отдаленных лет.

Как в стихах твоих крепчали звуки,

Новые роились голоса…

Не ленились молодые руки,

Грозные ты возводил леса.

И еще неслышанное имя

Молнией влетело в душный зал

Чтобы ныне, всей страной хранимо,

Зазвучать, как боевой сигнал.

Противоречие между творческой необходимостью и личной человеческой судьбой редко кто не испытал из поэтов. Испытали его и Пушкин, и Данте, испытывал Маяковский, и трагически переживает Ахматова.

Муза сестра заглянула в лицо,

Взгляд ее ясен и ярок,

И отняла золотое кольцо,

Первый весенний подарок.

Муза! ты видишь, как счастливы все –

Девушки, женщины, вдовы…

Должен на этой земле испытать

Каждый любовную пытку.

Жгу до зари на окошке свечу

И ни о ком не тоскую,

Но не хочу, не хочу, не хочу

Знать, как целуют другую.

Человеческое подавляет поэтическое. Но не мнимое ли это противоречие — между творчеством и личной судьбой? Видимо, не мнимое, если это противоречие не всегда преодолевали даже великие поэты. Маяковский делал наиболее отважные попытки преодолеть поэтическими средствами недостатки человеческой, интимной судьбы. Вероятно, для решения этой драматической ситуации недостаточно быть одаренным поэтом — сколь бы ни был велик талант поэта, — решение проблемы заключено в историческом, общественном прогрессе, когда новый мир будет устроен более во вкусе Музы, или когда, что то же самое, все человеческое будет превращено в поэтическое — и наоборот.

Иногда в творчестве Ахматовой человеческое сжимается до размеров частного, женского случая, и тогда поэзии в ее стихах не существует. Например:

Муж хлестал меня узорчатым,

Вдвое сложенным ремнем.

Как мне скрыть вас, стоны звонкие!

В сердце темный, душный хмель.

Трудно представить, чтобы две последние строки написала рука Ахматовой — настолько они плохие. Иначе кто же тогда написал следующий поэтический шедевр:

Как белый камень в глубине колодца,

Лежит во мне одно воспоминанье.

Я не могу и не хочу бороться:

Оно — веселье и оно — страданье.

Я ведаю, что боги превращали

Людей в предметы, не убив сознанья.

Чтоб вечно жили дивные печали,

Ты превращен в мое воспоминанье.

Литературная критика всегда немного кощунственное дело: она желает все поэтическое истолковать прозаически, вдохновенное — понять, чужой дар — использовать для обычной общей жизни. В отношении многих произведений Ахматовой мы не будем применять способа их дополнительного рационального истолкования. Вещи, в которых есть признаки совершенства, не нуждаются в помощи, потому что совершенство всегда могущественно само по себе.

Но во многих случаях критика как суждение нужна — не для того, чтобы осудить или похвалить, но для того, чтобы глубже понять поэта. Выше мы приводили строки, в которых поэзия оставила автора. Вот несколько строк других, любовных стихов, но они уже совсем другого качества, и мы поймем, почему они прекрасны. — Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Все, что было. Уйдешь, я умру».

Улыбнулся спокойно и жутко.

И сказал мне: «Не стой на ветру».

Вопль любящей женщины заглушается пошлым бесчеловечием любимого; убивая, он заботится о ее здоровье: «Не стой на ветру». Это образец того, как интимно человеческое, обычное, в сущности, превращается в факт трагической поэзии. В лице персонажа «любимого» в стихотворении присутствует распространенный, «мировой» житель, столь часто испытующий сердце женщины своей «мужественной» беспощадностью, сохраняя при этом вежливую рассудочность.

Мы не ставили здесь себе задачи более или менее подробного суждения о творчестве Ахматовой, поэтому ограничимся лишь тем, что мы считаем самым существенным.

Необходимо прежде всего преодолеть одно заблуждение. Некоторые наши современники — литераторы и читатели — считают, что Ахматова не современна, что она архаична по тематике, что она слишком интимна и прочее, — и что поэтому, стало быть, ее значение как поэта не велико, что она не может иметь значения для революционных советских поколений новых людей.

Это неправильное мнение, это заблуждение. Основная задача Октябрьской революции состояла и состоит в воспитании высшего типа человека на земле — по сравнению с человеком предшествовавших эпох. На это направлены все усилия советской системы — материальные и духовные, в том числе и советская литература.

Подойдем к вопросу прямо и утилитарно. Воздействуют ли благотворно на душу советского читателя только те произведения искусства, в которых изображается конкретная современность, или благотворно и глубоко могут воздействовать и другие произведения искусства, хотя бы они современности не касались вовсе или касались ее отвлеченно и косвенно?

Вот ответ. Произведение, написанное высокоодаренным поэтом на большую тему современности, будет воздействовать на читателя гораздо больше, чем произведение, написанное столь же высокоодаренным поэтом на тему несовременную. Это так, но это академическое решение вопроса. Практически надо рассудить таким образом: оказывают ли стихи Ахматовой этическое и эстетическое влияние на человека, или нет? — Или стихи поэта разрушают, деморализуют человека?

Ответ ясен. Не всякий поэт, пишущий на современные темы, может сравниться с Ахматовой по силе ее стихов, облагораживающих натуру человека, как не всякий верующий, непрерывно бормочущий молитвы, есть более святой, чем безмолвный. Ахматова способна из личного житейского опыта создавать музыку поэзии, важную для многих; некоторые же другие поэты способны великую поэтическую действительность трактовать как дидактическую прозу, в которой, несмотря на сильные звуки, нет обольщения современным миром и образ его лишь знаком и неизбежен, но не прекрасен.

Вообще же говоря, самая современная поэзия та, которая наиболее глубоким образом действует на сердце и сознание современного человека, совершенствуя это существо в смысле его исторического развития, а не та, которая ищет своей силы в современных темах, но не в состоянии превратить эти темы в поэзию; современники еще поймут усилия своих поэтов–сверстников, потому что для них сам изображаемый поэтами мир дорог и поэтичен (по многим причинам), но будущие читатели могут такую поэзию не оценить.

Но понятно, конечно, что высший поэт — это тот, кто находит поэтическую форму для действительности в тот момент, когда действительность преобразуется, то есть поэт современных тем.

Однако не будем понимать современность вульгарно, — ведь и мы все, работая на будущее, питаемся не только современностью. Нас воспитывали Пушкин, Бальзак, Толстой, Щедрин, Гоголь, Гейне, Моцарт, Бетховен — и многие другие учители и художники.

Ахматова сказала в своей книге:

О, есть неповторимые слова,

Кто их сказал — истратил слишком много.

Неистощима только синева

Небесная…

Будем же ценить поэта Ахматову по неповторимости ее прекрасных слов, потому что она, произнося их, тратит слишком много для нас, и будем неистощимы к ней в своей признательности.

<Июнь 1940 г.>

В. Б. Шкловский написал много книг и много произведений, еще не собранных в книги; он является одним из самых производительных советских писателей. Но главное значение, главная особенность В. Шкловского в том, что он создал новый литературный жанр, которым свободно владеет лишь он сам и некоторые его литературные единомышленники (впрочем, никогда не достигающие уровня своего учителя, потому что в состав понятия «жанр» входит своеобразие личности изобретателя жанра, а это качество не передается и не наследуется).

Для характеристики литературного жанра Шкловского можно привести множество образцов из его прозы. Пока приведем лишь один, а дальше добавим еще.

Там, где родился В. В. Маяковский, «много лесов, хотя в Батуми в то время привозили доски для ящиков из Австрии.

Это хорошие места.

Весной горы стоят, покрытые серой травой, а деревья в цвету, как в дыму».

Особенность Шкловского здесь сказывается во фразе, что в лесную страну привозили доски для ящиков из Австрии. За этой экономической прозой скрывается картина старой, безрассудно устроенной России и ее закавказского «захолустья». Шкловский часто — и в этой книге, и в прежних — вводит в текст глубокую деловую прозу, глубокую и деловую в том смысле, что она лишена даже формального поэтического признака (метафоры или другого внешнего украшения), но эта проза Шкловского действует как сила поэзии, потому что в ней содержится новость мира или неизвестная сторона действительности. В этом заключается один из элементов жанра, разработанного Шкловским. Фраза же «деревья в цвету, как в дыму» — хороша, но ее бы мог написать и заместитель Шкловского. Если же Шкловский захочет, то он сможет написать образ растений, родственный предыдущему, гораздо более точно. Например: «Дома покрыты голубой пеной цветущих кустов, как будто кипятили сирень, и она убежала, покрывши весь город шапками пены». Это уже очень хорошо. Достаточно было вспомнить домашнее хозяйство (сирень… убежала, как вскипевшее молоко или варенье на кухне). Но за чувством своей силы, за быстротой работы Шкловский допускает иногда и небрежность, недостойную его знаний и таланта. «Из Багдади поехал Маяковский учиться в Кутаиси. Ехали в маленьком, если мне не изменяет память, одноконном дилижансе… Какие–то деревья цветут розовым». Ошибка в словах «какие–то»: надо было назвать деревья по имени; отсюда же вторая ошибка — «розовым»: что это «розовое»?

Шкловский очень редко, почти никогда не употребляет подобных слов, вроде «какие–то», «вдруг», «кто–то» и прочие, потому что он человек знаний и памяти. Ведь он знает даже, что маленького Маяковского везли учиться именно в одноконном, а не пароконном дилижансе, точно бежал следом за ним, но забывает деревья, живущие и теперь, помня, однако, о давно умерших одноконных дилижансах. Надо знать и помнить все ненужное, попутное и мимолетное тоже. Оно потребуется писателю.

Образ В. Маяковского в книге Шкловского нигде не воссоздается с сосредоточенной воскрешающей энергией, но зато автор везде его касается и, лишь коснувшись, тотчас же делает ответвление в сторону. Ответвлений этих, или косвенных характеристик, столь много, что они своей чащей покрывают основной кряж дерева, на котором они растут. Хорошо это или плохо? — Смотря как сделать. Если сделать так, что ответвления интересней кряжа, когда, так сказать, служебные подробности живут на свету и покрывают тенью основной ствол темы, — тогда плохо. Так же плохо, как если бы боковая ветвь истощила преждевременно материнское дерево или, другое сравнение, если бы пища состояла больше из пряностей и меньше из хлеба и мяса.

Изучим, как это сделано у Шкловского.

«Говорят, как он (Маяковский) сопротивлялся в тюрьме, и это верно, Владимир Маяковский был крепчайший человек.

Но ему было шестнадцать лет.

Мальчика продержали в одиночке пять месяцев. Он вышел из тюрьмы потрясенным.

В тюрьме он очень много прочел, — столько, что можно сообразить только потом.

Вышел он, зная, что такое мысль и как человек отвечает за свои убеждения.

Маяковский в тюрьме научился быть товарищем и в то же время научился замкнутости.

Это был очень скрытный, умеющий молчать человек.

Маяковский ушел из Бутырок зимой без пальто, пальто было заложено. Он пришел домой, в маленькую квартиру. Надо было опять красить яйца для магазина Дациаро…» Еще несколько строк — и непосредственное, прямое изображение Маяковского «ответвляется», автор переходит на работу косвенным приемом. «В одном рассказе Уэллса на окраине города живут обедневшие муж с женой… Люди большого города любят ручную работу и механизируют художника… Один мой друг по Лефу… Фабрика массовым образом изготовляет только оригинальные галстуки». Весь этот боковой способ для характеристики бедной судьбы мальчика Маяковского — и, стало быть, введение к образу всего Маяковского — сам по себе настолько любопытен, что имеет для читателя самодовлеющий интерес; в этом сила «бокового хода» Шкловского, а не в том, что таким приемом глубже и точнее изображается натура юного Маяковского. Литературный прием работает отдельно, вне своей служебной нагрузки. В данном случае такой способ письма напоминает поведение того мальчика, которого родители послали в магазин купить хлеба, но мальчик, встретив товарищей, заигрался с ними на дворе, забыл, куда его послали, потерял деньги и после был приведен матерью за руку домой, а отцом наказан.

Мы понимаем намерение автора. Он хочет изобразить мир, в котором рос его любимый друг и поэт, не желает упустить ничего, что послужит в пользу его вечной памяти и в объяснение его жизненной судьбы. Но и для описания мира, окружающего поэта, требуется, чтобы у автора была налицо ощутимая для читателя глубокая душевная привязанность к поэту, не затеняемая живописными подробностями этого внешнего мира. Тогда мир, описываемый Шкловским, был бы воодушевлен и составлен воедино образом героя, а не распадался на фрагменты. При обилии же отдельных живописных картин, лишь косвенно, декоративно относящихся к поэту, читатель может остаться при впечатлении, что в мире есть чем заинтересоваться и кроме личности скончавшегося поэта; на свете всего много. Но ведь книга написана (должна быть написана) именно о Владимире Маяковском, и издана она в 1940 году…

В этом смысле, нам кажется, автор сам слишком любит истекшую и текущую жизнь, чтобы быть слишком потрясенным творчеством, судьбой и кончиной великого поэта. Автор позволяет себе заниматься (изредка правда, — не всегда) игрою своего ума и таланта, вместо того чтобы в данной книге посвятить эти свои серьезные способности всецело В. В. Маяковскому, поскольку вся книга посвящена поэту, поскольку Маяковский не повод и не может служить поводом для лишнего доказательства или упражнения таланта и ума какого бы то ни было одаренного писателя. Нельзя и не надо стараться быть постоянным любимцем публики или «милым грешником» ее. Это занятие не для нас. Мы не «у ковра», а в литературе.

Мы хотим сказать следующее. Нужно любить, когда пишешь книгу, не вообще искусство, не вообще литературу, не вообще даже человечество или лучшую идею о нем, а нужно любить в этот момент только избранную тему, точнее — только данного человека, которому посвящены все усилия писателя. Тогда, как результат этого увлечения, появится все: и литература, и служение лучшей идее человечества нашего времени.

Увлечение же В. Шкловского литературным искусством, это его увлечение затушевывает в книге образ В. В. Маяковского. Автор слишком профессионал, чтобы быть художником, предавшимся своему делу со страстью невинности, с надеждой неопытности. Профессионал любого дела знает, что у него «не получиться не может», что удача его не минует, рука сама знает, как делать. Надо, однако, отказаться от сознания собственной удачи, чтобы научиться вперед работать безошибочно.

Но разве эта книга Шкловского — неудача? Нет, она сделана умело и профессионально, в духе того жанра автора, которым он настолько овладел, что из жанра можно сделать уже механизм, поэтому большой погрешности, большой ошибки или неудачи у автора не может быть. Опытность в искусстве может предупреждать ошибки и предохранять от создания шедевров. Один писатель сказал как–то: мы слишком опытны, чтобы не напечататься! Это — отвратительная уверенность, потому что писательский опыт, не обновляемый, не питаемый жизненной судьбою, есть гибель для художника.

Писатель в каждой своей новой вещи должен быть готовым на риск ошибки и провала, потому что он не только строитель, но и исследователь.

Обратимся к тексту книги: «На памятнике Пушкину, у постамента, перевранная надпись. А в общем — весна» (Маяковский — юноша, и Шкловский здесь традиционен в своем жанре: он сбивает «боковым» вмешательством начатую тему: пусть надпись переврана, но «в общем — весна». Маяковский вырастет, будет революция, и надпись исправят). Далее: «Красная площадь от утреннего света как будто усеяна костями. Ребрами и черепами кажется булыжник.

И, может быть, утренняя мостовая похожа на озеро, покрытое рябью, и к берегу пристал неуклюжий корабль Торговых рядов».

Это относится к Москве, это относится к автору, написавшему сценарий «Минин и Пожарский», это, допустим, еще раз доказывает прогрессивную роль торговой буржуазии («корабль Торговых рядов»), но это не обязательно имеет отношение к сущности Маяковского. Такая поэтическая иллюстрация может иметь отношение и к другим темам, а в литературном искусстве нам не нужны взаимозаменяемые детали детской игрушки «меккано». Ведь это не все равно, что Маяковский, а что Минин и Пожарский — оба.

Продолжим доказательство своего положения — о вреде пользования повторяющимся жанром, а затем перейдем к тем страницам книги, где автор пытается сломать пределы собственной литературной привычки, то есть где он больше приближается к решению поставленной темы.

«Ахматова конкретна, — пишет Шкловский, — как мастер лимузинов.

Он снова тронул мои колени

Почти не дрогнувшей рукой».

«Как мастер лимузинов» — Шкловский сказал для своеобразия. Означает же это вот что: Шкловский думает: у всех же так, трогают вначале что–нибудь, допустим — колени. А затем — одинаково. Это похоже, как лимузины, думает Шкловский. Он не понимает, что мысли и действия людей в одинаковых обстоятельствах тоже почти одинаковы (и здесь нет ничего дурного, порочащего), но чувства их всегда разнятся, чувства их всегда индивидуальны и однократны. Действия шаблонны, а жизнь неповторима. Ахматова пишет именно об этом, а Шкловский, не понимая, думает о производстве лимузинов: играя метафорой, автор и выигрывает одну метафору. И вскоре тут же он пишет: «Поэзия ждала конкретности». Конкретность как раз и заключается в изображении чувства, мысли и действия человека, в описании его однократного характера. В книгу же Шкловского столько впущено всякого материала, который мог относиться и к теме о Маяковском, мог касаться и темы о «Русских пропилеях», что основному образу, изображаемому автором, мешает слишком густая среда. Конкретность темы съела ее объясняющая обстановка. «Основание» столь обильно, что кирпичи фундамента вышли не только в надстройку, но даже на чердак. В таком здании жить трудно, но существовать, конечно, возможно. И автор подробно описывает, как существовал тогда Маяковский: кто были его знакомые, какие надежды питали люди того времени. Автор изображает эту среду чрезвычайно подробно, с точным знанием предметов, с фамилиями, адресами, с указанием дома и даже строительными изменениями в домах: «Был такой кружок, сейчас в его помещении на Дмитровке Прокуратура, но помещения не узнаете: дом надстроен. Когда–то там было Общество свободной эстетики… Здесь был центр Москвы, здесь было новое благородное собрание. Внизу был бильярд, туда ходил Маяковский». Все это верно и точно, но сделано одно упущение. Здесь в книге, как и раньше и позже в ней же, не сделано усилия от внешнего перейти к внутреннему — от среды к человеку, то есть к Маяковскому. И среда продолжается, а поэт просто существует в этой среде «самотеком».

В. Шкловский отлично знает петербургско–московскую литературную обстановку того времени и превосходно изображает ее, пользуясь своей почти фотографической памятью. А нам хотелось бы, помимо душных петербургско–московских литературных ущелий, увидеть в книге образ Маяковского, ищущего выхода из этих ущелий на улицу, населенную народом. Ведь Маяковский и тогда имел в сердце и в сознании своем — пусть в первоначальном звездообразующем виде — то, что объявилось в нем позже во всеуслышание. Важно было узнать Маяковского именно тогда, а не теперь, это тем легче сделать, что В. Шкловский любил Маяковского и ценил в нем огромного поэта и тогда, в далеком прошлом, в юности поэта.

«Искусство — это одна суета, — говорит Брик», а Шкловский памятует и записывает. Интересно, что бы вышло, если бы Брик определил искусство как полезную деятельность и занялся бы этой деятельностью. Чуковский пишет о Маяковском (в те, конечно, времена): «И, конечно, я люблю Маяковского, эти его конвульсии, судороги, сумасшедше–пьяные всхлипы о лысых куполах… о букете из бульварных проституток… но ведь, шепну по секрету, Маяковский иллюзионист, визионер…» И дальше — тот же критик: «…вот Маяковский, симулянт сумасшествия, огненности, а на деле (открыть секрет?)…» Таковы были писавшие о Маяковском и знавшие его, шепчущие и открывающие что–то по секрету пошляки, а Маяковский противостоял им почти в одиночестве.

Вот этого, такого, главного Маяковского читатель и желал бы более всего увидеть изображенным в книге друга умершего поэта, в книге В. Б. Шкловского. Если бы существовал этот образ в книге Шкловского, тогда никакая обильная, подробная, биографическая среда не помешала бы ему: среда бы его не съела, как в книге (в формально–литературном отношении), он бы сам съел среду, как приблизительно и было в действительности — при помощи Октябрьской революции, — среду, столь ненавистную и столь ядовитую, что она из последних сил успела отомстить поэту.

Страницы книги, посвященные заповеди «мне отмщение и аз воздам», — воздам за друга, в память и в славу его, — лучшие в работе Шкловского, лучшие потому, что они глубже и реальнее показывают привязанность автора к поэту и тоску по нем. Здесь В. Шкловский уже менее считается с законами собственного жанра, с пределами и условностями литературно–художественного искусства, он идет напрямую, публицистически, и он выигрывает. Если бы такие страницы распространялись на всю книгу, — мы имели бы лучшую монографию о Маяковском. Если бы В. Шкловский сломал границы своей литературной привычки, он бы написал о Маяковском, может быть, как никто из его современников. Он уже приближался вплотную к решению темы, но начал слишком рано тормозить себя; с первых страниц книги он погрузился в «среду», в житейскую кашу, оторвав свое внимание от единственного лица.

Мы отдаем В. Б. Шкловскому свое большое уважение — в признание того, что он и сам отлично понимает правду того, о чем мы тут написали. Мы пишем здесь не ради поучения, а ради напоминания.

Итак, в книге много страниц, посвященных отомщению за поэта. Приведем в заключение несколько строк из них: «Магеллану удалось объехать Америку, удалось соединить океаны, но живым на родину он не вернулся.

Маяковский получил признание в январе 1930 года, когда читал поэму «Ленин» в Большом театре.

Это было признание партии.

Но был он организационно в РАППе.

А РАПП была группировкой, школкой, она содержала в себе литературный заговор.

Он искал товарищей, в РАППе ему товарищей не было».

И дальше: «Прошел один человек, другой прошел. Были они с портфелями. Шли разговаривать о своих организационных делах. Прошел низкорослый человек с голым черепом, обтянутым бледной кожей.

Нес он рыжий, большой, блестящий портфель. Человек очень торопился: Маяковского шел перевоспитывать». К сведению В. Шкловского здесь надо сказать, что этот человек не стал бы торопиться даже ради перевоспитания Маяковского: он торопился по более сугубо близко касающимся его делам; если бы он торопился по делу Маяковского, в этом был бы элемент какого–то понимания Маяковского, а какое же там было понимание?

И вот Маяковский умер. Он «лежал в светлой голубой рубашке, там, рядом, на цветной оттоманке около мексиканского платка». «День, светло, очень много народа». «Не было раппов. Они сидели дома и совещались, готовили резолюцию».

Магеллану было трудно, но земной шар один, и он его объехал, он завершил открытие мира; дело же поэзии не окончено, и за поэтом всегда остается, всегда возможен подвиг.

<Начало августа 1940 г.>

Писатели Джозеф Конрад, А. Грин и К. Паустовский — литературные родственники между собой. Мы их не будем сравнивать — кто из них глубже и сильнее по своему дарованию и работе, а кто слабее. Мы укажем только на их родственность и преемственность. Родственность их состоит в том, что каждого из них поразил внешний «блистающий мир», вызывающий дрожащее счастливое отсвечивание в душе человека, и каждый изобразил судьбу человека, освещенного воодушевляющим светом великого мира, светом, в котором содержится весь спектр жизни — от ультрафиолетовых молний над кораблем, бедствующим в океане, до красных листьев счастливой, спокойной осени в Мещерском крае.

В смысле изображения характера человека Конрад был относительно более реалистическим художником. Грин сознательно работал как чистый романтический фантаст. Паустовский же очень часто пользуется для изображения человека в своих рассказах выдумкой. Выдумка, по нашему мнению, хуже, чем реалистические средства, и даже хуже, чем чистая, сверкающая фантастика Грина. Оговариваемся: мы здесь рассуждаем только в отношении образов людей в рассказах Паустовского, но не касаемся его очерков — пейзажа, где Паустовский работает средствами наблюдения и впечатления, умноженными на свой поэтический дар.

Первый рассказ сборника — «Музыка Верди» — уже дает нам представление о способе Паустовского изображать человека. Мы бы оставили этот рассказ без внимания, если бы тот же способ не повторялся в других рассказах автора.

«Командир встал, — пишет Паустовский. — Это был молчаливый седой человек. Он видел в своей жизни много смертей… много штормов… Он знал беспощадность борьбы… Он был одинок… Революция перечеркнула прошлое твердой рукой и внесла в сознание простоту и ясность. Ей он был предан, как боец, как бывший шахтер и как человек точного и светлого ума».

В интонации этой характеристики вы слышите лишь два инструмента — трубу и барабан, а этой музыки мало для описания даже самого примитивного существа, тем более ее мало для изображения командира крейсера, сложного благородного человека нового мира. Если же автор продолжил бы еще немного характеристику командира «как человека точного и светлого ума», то он, при серьезном намерении, неминуемо перешагнул бы черту, за которой началась бы область иронии.

Рассказ, при всем благородстве и чистоте излагаемого в нем факта, оставляет впечатление неловкости, потому что это благородство, эта нежность, возвышенность, предупредительность, заботливость, гуманизм, одухотворенность, сознательность всех персонажей рассказа словно стерилизовали действительность, и все хорошее и доброе на свете стало невесомым. Эта невесомость рассказа делает его незначительным произведением: излишнее, навязчивое, кокетливое благородство человеческих натур, населяющих рассказ, опустошило его.

В рассказе описано, как московская актриса Солнцева должна была спеть Травиату «на броневой палубе крейсера». Но актриса была расстроена. В Москве, в больнице «она оставила больного брата, почти мальчика. Он лежал в больнице и ждал тяжелой операции». Во втором акте «Солнцева глотнула воздух и заплакала. Слезы катились из ее глаз». Командир корабля, проявив заботу об артистке, прекратил представление, отвез артистку на берег, снесся с командующим флотом, заказал место в скором поезде на Москву, прервал старшину–краснофлотца, который при артистке начал бестактно болтать про одного профессора, который хорошо делает операции сердца: «Помолчите, Кузьменко, — сказал командир».

В Москве «все сошло на редкость удачно», брат был «прекрасно» оперирован. Солнцева сейчас же обратно поехала на юг, на борт крейсера. Спектакль был повторен. «Она пела блистательно. Голос ее звенел и томился над бухтами». После спектакля командующий флотом лично поблагодарил Солнцеву. «Свежий ветер дул с моря…» Все прелестно, нежно и красиво, как оно и быть должно.

В рассказе «Колотый сахар» автор приезжает в городок Вознесенье. На ночлеге он встречает некоего старика, оказавшегося собирателем народных песен и сказок. К старику по навету хозяйственника–командировочника придрался было милиционер с требованием документов для выяснения личности. Но старик рассказал про былое, спел песню, и милиционер понял вдохновенную, артистическую душу старика и отказался проверять у него документы. Более того, милиционер, оставив избу, вскоре прислал с девочкой гостинец для дедушки — колотый сахар и баранки: административность, дескать, административностью, а у милиционера тоже внутри есть человеческое сердце, и ради искусства он не поглядит в документы. Тронутый подарком, старик вытер слезящиеся глаза и произнес: «Жалко помирать, уходить от ласковости людской, и–и–й как жалко!»

Таков второй рассказ, в котором снова образ человека сделан из материала благородного, сладкого, но почти невесомого.

И вдруг этот рассказ кончается фразой: «Северное лето стояло вокруг — неяркое, застенчивое, как светлоглазые здешние дети». И здесь мы услышали естественный, искренний голос писателя, не заглушенный сладкогласием оперной артистки и певучего старика. Может быть, в этом направлении и следует искать дорогу в собственную страну писателя, необходимую ему для себя и нужную для нас. Но прежде чем достигнуть той поэтической страны, в которой вдохновение писателя живет свободно и талант его работает точно, нам необходимо миновать еще некоторые препятствия, и препятствия серьезные.

Рассказ «Доблесть» сделан из того же, приблизительно, материала, что и два предыдущих рассказа, но количество выдумки в нем, пожалуй, еще более обильно, и выдумки еще более медоносно–благородной.

Летчик Шебалин доставляет в приморский город мальчика семи лет, получившего сотрясение мозга. Полет происходит в тумане. Другой летчик, Ставриди, шел сквозь туман «и рассеивал за собой широкими дорогами наэлектризованную пыль», чтобы уничтожить туман и создать свободное видимое пространство для Шебалина. Вся техника поставлена на службу маленькому больному человеку. «Врачи признали состояние мальчика почти безнадежным, но допускали, что благоприятный исход возможен только при условии абсолютной тишины и покоя. Через час… на улицах было расклеено постановление городского совета, предлагавшее всем гражданам города соблюдать глубочайшую тишину. Наряды милиционеров прекратили движение около больницы».

И с этого момента в городе началась некая оргия гуманизма. Дело не в том, что в наших условиях такая вещь — немыслимое дело. Подобные факты много раз имели место в действительности. Но писать об этих фактах следует со спокойным, глубоко дышащим сердцем, а не с подпрыгивающим восторгом, и чернилами, а не слезами энтузиазма. В противном случае получается вот что:

«Без всякого приказа город затаил дыхание». «Громкоговорители были выключены». «Пионеры образовали отряды по поддержанию тишины, но у этих отрядов почти не было работы» (сознательность граждан дошла до зенита и даже выше). Фонарщик, запевший песню на улице, был враз остановлен пионерами. «Тихий разговор» с этим подобием врага народа «длился недолго». «После него фонарщик сел на мостовую, стащил, кряхтя, ботинки и пошел на цыпочках к своему одинокому дому на окраине. Он грозил в переулки пальцем и шипел на прохожих. У себя дома он запер кошку в чулан, чтобы она не мяукала, вытащил из кармана старинные часы… положил часы на стол, прикрыл сверху подушкой и погрозил часам кулаком». Фонарщику оставалось только убить самого себя, чтобы не производить шума своим дыханием — во имя покоя мальчика, и тогда бы картина ликующего «гуманизма» была дорисована вконец. Пароходу, прибывшему в порт, отказано было в разгрузке. «Город затаил дыхание». «Город молчал». На город, однако, шел шторм. Но «гуманистам» все стихии нипочем. Они решают все задачи с легкостью необыкновенной, потому что они не люди, а выдуманные автором тени из потустороннего мира, они еле очерчиваются скорописью автора. «Под наблюдением изобретателя Эрнста в больнице заканчивается монтаж установки, наглухо выключающей внешние шумы». Вот и все, задача решена. Чтобы дать представление об огне, достаточно очертить мелом место на земле и написать слово «огонь», как в детской игре. И в подобных случаях, когда автор создает искусственное препятствие для развития своей искусственной темы («шторм»), но выйти из положения прямым преодолением препятствия не может, автор (как и многие другие писатели до него) выпускает некоего «чертика», вроде изобретателя Эрнста (обязательно «Эрнста», но не Ивана Петрова), и этот жалкий потомок «божественной машины», распутывавшей некогда у богобоязненных или беспомощных писателей узлы судеб, мгновенно решает все. «Вы великий человек», — говорит впоследствии мать выздоровевшего ребенка Эрнсту. И автор серьезно рекомендует читателю этого Эрнста в качестве «великого, как и всякий трудящийся нашей страны», человека. Далее мать благодарит летчика Шебалина: «…лицо ее поразило Шебалина бледностью и радостной красотой» — и так далее.

Рассказы «Потерянный день», «Поводырь» и «Кофейная гавань» написаны в той же манере мнимой беллетристики, поэтому суждение о них поведет нас к однообразию.

Настоящим художественным произведением в книге является «Вторая родина», рассказ о Мещерском крае. Это и есть собственная страна писателя, открытая им для себя и для нас и открывающая нам Паустовского как истинного художника. В этом рассказе есть простое теченье природы, образ которой сам по себе стоит образа человека. Это теченье природы воссоздано Паустовским с такой воодушевляющей прелестью, которая лишь изредка удается художникам слова, которая освежает и лечит человека.

Читая здесь Паустовского, мы слышим безмолвный голос природы, утешающий нас и напоминающий нам о нашем жизненном человеческом значении.

В доказательство художественной силы Паустовского, проявленной в рассказе «Вторая родина», мы приведем несколько строк из этого рассказа: «Оба они (петух и корова) дряхлые старики, им по ночам не спится и приходят в голову печальные мысли. Петух хрипло поет всю ночь безо времени, не соблюдая петушиных часов. После каждого крика он долго прислушивается, не отзовутся ли соседские петухи. Но вокруг спят черные леса, спит вода в озерах, и ни один петух не откликается даже за краем этой темной земли. Только сова бесшумно пролетит над крышей да в озере спросонок ударит щука. Петух прислушивается к лесному безмолвию, моргает красными глазами и снова кричит, призывно и оглушительно, и в горле у него после каждого крика что–то долго ворчит и затихает. Корова тяжело стонет всю ночь, и в ее шумных вздохах ясно слышны слова: «Ох, боже мой, боже мой!»»

И далее — в глубине рассказа: «Странный свет — неяркий и неподвижный — был непохож на солнечный. Это светили осенние листья».

Превосходен эпизод, где описывается заяц, помогший охотнику спастись от гибели в лесном пожаре, и как этот человек, потрясенный поведением зайца, перестал быть охотником и продал ружье.

И много есть чего другого превосходного в этом рассказе Паустовского. Поэтому нам кажется, что в лице Паустовского мы имеем художника той «неодушевленной» природы, которая беспрерывно кормит и воодушевляет человека. В этом направлении, нам кажется, Паустовский только начал испытывать свою силу, и в будущем мы, возможно, явимся читателями его новых, еще более совершенных произведений, посвященных «великому лику космоса», склоненному к человечеству.

Но и в том случае, если Паустовский в этом направлении достигнет совершенства, то, по нашему убеждению, писатель будет находиться лишь в предыстории своей творческой судьбы. Пред ним будет лежать благородная и трудная задача — изображение человека; этой задачи никто из писателей обойти не может, хотя каждый из них подходит к ней своим путем; центр литературного дела всегда будет заключаться в существе человека, а не возле него. Находиться долго в начале, в «предыстории» своего творческого пути — для писателя не обидное состояние, потому что тем более его ожидает дорога просторная и многообещающая, тем с большим опытом он вступит на нее. А в отношении А. С. Грина, Джозефа Конрада и других старших писателя по возрасту литературных братьев Паустовского, можно дать лишь один искренний совет — почтительно и скоро их забыть.

<Август 1940 г.>

«Много в жизни своей я бродяжничал, — начинает свою повесть–путешествие М. М. Пришвин, — но в какое бы новое место ни приходил, везде мне хотелось построить тут себе дом и жить долго. Так я обыкновенно и приступал к изучению любого края, — будто бы я выбираю себе место, где бы мне поставить свой дом… Однажды я даже и купил себе домик в Загорске и прочно в нем устроился, но это вовсе не укротило мою врожденную способность строиться на каждом интересующем меня месте».

Не укротившись оседлостью в Загорске, автор устроил себе дом на колесах, то есть соорудил на кузове грузового автомобиля жилище «из двойной девятимиллиметровой фанеры» и собрался в путешествие. Домик на колесах получился вполне удобный, комфортабельный, теплый и соответствовал цели путешествия — пожить с наслаждением в лесной глуши «ранней весной, когда деревья еще не одеты», побродить среди «весны света и половодья», встретить новых, незнакомых людей и животных — и написать книгу своих впечатлений. Желание это — естественное, намерение — доброе, средства для осуществления желания — достаточные, не требующие от автора ни заботы, ни риска, ни особых усилий.

Рыдван на автомобильной повозке был готов; с отправлением в дорогу надо было спешить: «…оставался всего лишь месяц до полой воды, и коты уже всюду с криком лезли на крыши».

Чтобы использовать крепкий утренний наст и успеть добраться до «страны непуганых птиц и зверей», пора было выезжать. Кот на крыше торопил путешественников, последних же ожидали вдали непуганые птицы и звери. Скажем здесь, между прочим, что настойчивое, постоянное упоминание этой вещи — «страны непуганых птиц и зверей» — кажется нам самохарактеристикой испуганного человека; возможно, что у человека есть основание для испуга, возможно, что у него есть причина искать эту «непуганую» страну, созерцая с раздражением, страхом или в отвращении современный человеческий род. Но, несомненно, стремление уйти в «непуганую» страну, укрыться там хотя бы на время, содержит в себе недоброе чувство — отделиться от людей и сбросить с себя нагрузку общей участи, из–за неуверенности, что деятельность людей приведет их к истине, к высшему благу, к прекрасной жизни. Эту оговорку мы делаем не по отношению к М. М. Пришвину, а по отношению к философии ухода в страну непуганых птиц и зверей. Мы занимаемся здесь не осуждением, а лишь изложением своего понимания и впечатления.

Никто, конечно, не сумеет удержать человека в том его состоянии, в котором он пребывать не хочет, — да и удерживать не стоит. Дороги открыты для всех и во все стороны мира; вопрос в том, чтобы избрать дорогу, ведущую к цели, а не к бессмыслице.

Рассмотрим — является ли дорога в страну непуганых птиц и зверей тем путем, на котором хотя бы некоторые, пусть своеобразные, исключительные, люди могут найти свою судьбу, свое счастье и свое жизненное призвание. Эта дорога в страну непуганой природы является давней темой М. М. Пришвина; он давно зовет туда за собой читателей; посмотрим же, есть ли смысл и польза направляться туда вслед за писателем–путешественником.

Итак, автор приготовился на специально приспособленном автомобиле к путешествию в священную страну непуганых птиц. Это удобно, но немного комично; это напоминает сцену из американской жизни, когда зажиточные американцы на ройсах и паккардах едут в церковь. Но это пустяки.

В спутники себе автор берет своего сына, «красивого и задумчивого Петю», и Аришу, дальнюю родственницу жены, лицо которой напоминает работы Васнецова, Нестерова или даже Рублева, то есть у Ариши, хочет сказать автор, одухотворенное, строгое, славянско–византийское лицо; прежде такое постно–монашеское обличье имели «чернички» и «белички» — поздние девственницы из «черного» и «белого» монашествующего духовенства.

Шофер в подобной поездке недопустим. Ибо, говорит автор, «если даже и животные и растения посредством родственного внимания должны у меня стать своими, как же мог бы я взять в свою экспедицию чужого человека, шофера или фотографа, или охотника?»

А почему бы по отношению к «чужому человеку, шоферу или фотографу» не оказать того же родственного внимания, которое назначается исключительно для животных и растений? Ведь тогда бы и чужой человек мог быть обращен в своего. Те животные и растения, о которых идет речь, еще даже и не встречены: путешествие не начато. Нет, никакой человек автору просто не нужен; его цель, видимо, как раз в том, чтобы уехать от человека, а не брать его с собой. Сына и дальнюю родственницу еще можно терпеть, кроме того, помощники в экспедиции хозяйственно необходимы, одному невозможно управиться.

В этой детали открывается, быть может, вся философия нового произведения писателя, оттого мы на ней и остановились.

Путешествие началось. Экспедиция останавливается на ночлег. Автор отошел в сторону от машины–домика и «сел на горелый пень».

«От звезды к звезде, от созвездия к созвездию я проводил свои антенны, и мне кажется, получал какие–то небесные вести».

Это сказано серьезно. А далее сказано шутливо:

«- И слышал что–нибудь? — спросил Петя (относительно звездных антенн и небесных вестей. — А. П.). — Конечно. Слышал сообщения и в заключение: «Последние известия передавали Телятников и Фриденсон». — Детский ум! — засмеялась Ариша. Так она всегда говорила, если что–нибудь у меня выходило смешно».

Смешно было тогда, когда автор был серьезен: когда он проводил антенны от звезды к звезде и получал небесные вести… Настроение автора мы можем понять, но высоко оценить благоговейно–лирический стиль этого места мы не можем. Мы не все можем. Например, мы не можем согласиться с Аришей, что у автора «детский ум» и что шутка его смешна. Для автора, вероятно, лестно было слышать такое поощрение от своей спутницы («детский ум», девственность сердца и всей натуры), нам же не требуются свидетельницы в пользу автора. Нам кажется, что писателю М. М. Пришвину недостает сатирической или хотя бы юмористической способности, как недостает ее и многим другим нашим лирикам, эпикам, романистам и повествователям. Эта способность нужна не для того, чтобы превратить лириков, скажем, в сатириков. Эта способность нужна для «внутреннего употребления», для контроля своего творчества, для размышления о предмете со всех сторон, для того, чтобы не впасть в елейную сентиментальность, в самодовольство и благоговейное созерцательство, в нечаянное ханжество, в дурную прелесть наивности и просто в глупость.

Без авторского же самоконтроля, без способности к юмору (ради того же контроля, а не ради юмора) получается следующее:

«Мы отделены от природы, в Москве каменными стенами, в Загорске… заборами, петухами и всей обстановкой… от входа лучей всего великого мира в душу людей… Здесь же (автомобиль с домом. — А. П.) стенка из девятимиллиметровой фанеры не задерживает лучей великого мира…»

Каменная стена, забор и фанера определяют степень проходимости лучей великого мира в душу людей. Мешают этим лучам также петухи, потому что они, очевидно, пуганые птицы и к природе не относятся.

Здесь, может быть, необходима не столько способность к юмору, сколько способность к размышлению или разуму. Разве есть разум в том рассуждении, что кирпичная стена на фундаменте отделяет человека от «всего мира», но фанерная загородка на резиновых колесах, наоборот, соединяет человека с миром; в последнем случае просто звукопроводность лучше. Но если сесть на траву безо всякой фанерной будки, то не проникнут ли лучи великого мира еще глубже в человека?..

Путешественники приезжают в край, где некогда охотился Некрасов, в край, описанный им в поэме «Мазай и зайцы». Экспедиция встречает земляка Мазая, великана, по прозвищу Пчелка. В главе, посвященной этой встрече, подробно изображаются все обстоятельства, при которых путешественники познакомились с Мазаем, необходимые и ненужные — с одинаковой точностью. Далее, как и сначала, все повествование состоит из небольших глав, развитых, вероятно, из записной книжки писателя. В этих главах описаны все события неодетой весны, свидетелем и наблюдателем которых был автор. Одна из лучших глав всей повести–путешествия — это «Жаркий час», XIX глава. В этой главе точная наблюдательность писателя наилучшим образом соединилась с его художественной энергией, с энтузиазмом любителя животных и растений. В главе изображен переломный момент — краткое время сокрушения зимы «весной света»:

«Всюду прыгали молодые деревья, сбрасывали с себя белые шапочки и белые простыни, раскачиваясь, шептались друг с другом, схлестывались, помогали стряхнуть последнее… Движение почти одновременное всех деревьев было так же удивительно, как в революцию движение тоже, казалось бы, постоянных, неподвижных, привычных мыслей о жизни. Глухой шум падающих снежных тел, шепот, скрип и треск со всех сторон, при полном отсутствии ветра, приводили, казалось, самую душу в движение…»

Глава «Серые слезы», равно как и глава «Воды», представляют собой небольшие стихотворения в прозе.

«Есть весенние серые слезы радости… когда их после долгой зимы в первый раз у себя увидишь на окошке».

Серые слезы, рабочие капли тающих снегов и льдов, пот трудящегося солнца — это открыто автором превосходно.

«В природе нет существ более близких мне, чем лесные ручьи… Как люблю я ранней весной думать, что слова мои, если только суметь вызвать их из самого сердца, тоже могут собраться в ручьи и прийти в океан жизни Всего человека».

Писатель, следовательно, понимает, что целью его творчества является «Весь человек» и конечное соединение с ним, однако в общей идее «Неодетой весны» эта цель не преследуется, это сказано здесь случайно и отвлеченно.

Как мы уже говорили, повесть–путешествие построена в виде серии небольших глав. М. М. Пришвин записывал в эти главы все явления и обстоятельства неодетой весны, и все случаи с его спутниками, и встречи с людьми — значительные и ничтожные, полагая, видимо, что все важно во время очередного весеннего сотворения мира. Описывается, например, пропажа Петиного башмака; описывается наступление муравьев, из которого явствует лишь, что муравьи суть существа «тоталитарные», усердные и бездушно–отважные, что известно, однако, уже давно; описывается блаженная возможность выпить чаю на «темнозорьке» после хорошего сна, когда кажется, «будто в сжатом моем кулаке находится какой–то чудесный театр, и по мере того как зорька разгорается, я разжимаю кулак и показываю на весь мир величайшее действие…».

Действие это заключается в движении весны по стране непуганых птиц и зверей. Автор описывает это движение первоначальной весны как натуралист и как поэт. Отсутствие внутреннего контроля (а может быть, излишний энтузиазм любителя природы) не позволило ему отобрать факты по их действительному достоинству, и повесть поэтому перегружена мелкими событиями, пустяковыми описаниями сугубо личных, интимных, претенциозных настроений. Это можно объяснить упоенной и упивающейся любовью автора к своему царству природы, царству «Дриандии», которое он хочет сберечь со страстной, плюшкинской скупостью и поэтому закрепляет образ своего царства на бумаге со щедростью, превосходящей поэтическую надобность. Утрата чего–либо в описании кажется автору утратой в натуре, но сердце его скупо от любви и расположения к «собственному царству», вследствие этого он собрал в свою повесть все, что открыл и заметил, создав из нее нечто вроде учетно–инвентарной ведомости по поводу наличия неодетой весны. С точки зрения натуралиста этот способ изложения хорош, с точки зрения поэта — излишне обилен. Два намерения автора — натуралистическое и поэтическое — перемежаются, скрещиваются в повести и мешают одно другому. Где берет преимущество поэтическое воодушевление автора, там получаются стихотворения в прозе; где автор работает как натуралист–наблюдатель, там появляются небольшие открытия из жизни животных и растений. И, наконец, где автор философствует, пытаясь сочетать поэзию, мысль и природу, там у него ничего не получается.

В чем философия новой повести Μ. Пришвина? Пришвин сам определяет ее словами Пушкина:

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует Солнце, да скроется тьма!

Но солнце понимается у Пришвина буквально, как светило на небе и как родоначальник всей земной природы. Человечество и его историческая деятельность несравнимы с деятельностью Солнца и его периферией — земной природой. Поэтому лучшим наставником и воспитателем людей остается природа, — причем природа, так сказать, в сыром виде, а не природа, превратившаяся в историю или культуру человечества и «искаженная» последним.

Истинный, бессмертный ум следует Солнцу, ложная же, зазнавшаяся мудрость людей померцает немного и сотлеет в ничто. Мы не будем здесь оспаривать такую «философию», потому что в ней нет ничего, кроме ребяческой игры в мысль, игры, мешающей писателю стать мудрецом, так же как превращение всего «царства природы» в некую свою духовную, но «единоличную» собственность есть ребячество автора, мешающее ему быть высоким художником в данном произведении.

Однако в этой натурфилософии, кроме ее лживости, есть одно частное, специальное свойство. Человека в глубину природы может увлекать его естественное инстинктивное чувство родства с нею, интерес к гигантскому, вековечному и ежедневно увеличивающемуся опыту жизни несметного мира животных и растений. Это простое, «нефилософское», но истинное и доброе чувство. И в ту же природу можно уйти по–монашески, чтобы спастись в ней, как в скиту, от человеческого общества. Это уже философия, и философия социальная, а не философия натуры. В таком отношении к природе скрывается своя социология. Причина происхождения такой социологии заключается в несовершенстве человеческого общества; носителями же этой социологии являются наиболее эгоистические личности, не желающие преодолевать в ряду со всеми людьми несовершенства и бедствия современного человеческого общества, ищущие немедленного счастья, немедленной компенсации своей общественной ущемленности (лишь кажущейся им благодаря развитому эгоцентризму своей личности) — в природе, среди «малых сих», в стороне от «тьмы и суеты», в отдалении от человечества, обреченного в своих усилиях на заблуждение или даже на гибель, как думают эти эгоцентристы. И вот такой человек искусственной походкой уходит в природу и начинает там заниматься ребячеством, пока сам не рассмеется, если он умен.

Нет, мы оценим «страну непуганых птиц» и сохраним ее, но смысл нашей жизни находится среди людей, а не среди животных и растений.

Из такого «философского» материала, естественно, не могло получиться высокого художественного произведения даже у такого одаренного поэта, каким является М. М. Пришвин.

На все наши рассуждения автор может нам ответить, что через природу, через ощущение «лучей великого мира», он ищет пути к открытию возвышенного образа нового человека. Тогда мы обращаемся к писателю с просьбой — пройти этот путь как можно скорее. И еще одна просьба, если она уместна, — любому писателю не следует быть окончательно убежденным в том, что он все знает, иначе он утратит способность к пониманию.

<Сентябрь 1940 г.>

Почти в середине Европы еще не так давно находилась страна — не очень большая по территории, но значительная по своей исторической трагической судьбе, где все противоречия капиталистического мира, особенно противоречия его последних десятилетий, существовали в своем наихудшем, наиболее невыносимом для трудящегося человека виде, смертельно опасном для всего народа. Эта страна — Польша.

Мы далеки от того, чтобы утверждать, что положение рабочего и крестьянина в другом районе капиталистического мира было лучше — особенно в последние годы, — чем в Польше, но разница все же была, и эта разница явилась результатом исторического своеобразия Польши, в смысле ее положения и развития среди других стран Европы.

В последние два десятилетия это своеобразие Польши еще более увеличилось, потому что Польша в это время занимала положение барьера, рубежа между страной социализма и странами империализма, — империализма последних лет, авантюристического, обезумевшего, идущего на собственную погибель в мировой войне.

В. Л. Василевская жила на рубеже капитализма и социализма. Этот рубеж есть не только пространственное понятие: в нем есть и экономическое, и политическое, и духовное содержание; именно в феодально–буржуазной Польше система эксплуатации существовала в своей наиболее вопиющей и трагической форме, обрекая народ на быстрое вымирание; именно там трудовой народ испытывал острое ощущение близости нового мира, Советского Союза, — он мог его видеть даже воочию, через границу.

В послесловии к роману «Пламя на болотах» В. Василевская пишет:

«Эту книгу — результат длительных и неоднократно повторявшихся странствий по рекам Полесья и Волыни — я закончила в мае 1939 года. Она также является плодом того сильнейшего протеста, который нарастал во мне, когда я наблюдала, как погибал с голоду, боролся, подымался и вновь падал украинский и белорусский крестьянин».

Погибал с голоду, боролся, подымался, вновь падал и снова боролся в прежней Польше не только украинский и белорусский крестьянин, но и польский, как это показано в других романах Василевской — «Земля в ярме» и «Родина».

Будущее для рабочего и крестьянина капиталистической страны отделено от них в некоторых случаях лишь пространством. Крестьянин Иван, один из героев романа «Пламя на болотах», перед своей гибелью в болотной пучине уже видел страну, куда он шел за жизнью от смерти.

«Далеко–далеко разлеглась равнина, и чем яснее светлел день, тем больше ширилась она, необъятная для взгляда, порождавшая тоску. Во все стороны простиралось болото, не доступное для человеческих ног, и казалось, что оно без конца и края. А между тем позади проходила граница, и было все, от чего Иван убегал. И где–то здесь, совсем близко, была неизвестная страна, о которой рассказывал когда–то Петр Иванчук, страна, где мужик был человеком, а не затравленным зверем… Иван сомкнул усталые веки».

Иван уже умирал.

Василевская находит точные слова для изображения предсмертного состояния человека. Лишь тот, кто обладает очень большим талантом или сам близко ощущал смерть, способен написать такие слова про погибающего Ивана:

«Перед ним проходили человеческие лица и оставляли его равнодушным, не дрогнуло ни разу сердце, сдавленное непереносимой тяжестью… уплывала жизнь, и он не знал, чья это в сущности жизнь — чужая, какого–то незнакомого мужика, или его, Ивана. Что это была за жизнь? Как шла, какими путями?».

Равнодушие, завладевающее сердцем человека перед его смертью, есть вид особого защитного милосердия, чтобы уменьшить горе его расставания с жизнью, людьми, природой. Это предсмертное равнодушие Ивана есть открытие Василевской, — открытие столь точное, словно смерть пережил сам автор. Но одна психическая или физиологическая картина смерти человека, сколь бы она ни была объективно правдива и художественно совершенна, не есть полное дело искусства. Иван умирает не от того, что он завершил свою человеческую жизнь, а потому что жить ему на родной земле стало невозможно. И поэтому его посещает мысль: он ли это жил на свете, или это была жизнь чужая, какого–то незнакомого мужика? Действительность была столь невыносима, она так долго и непрерывно мучила человека, что ему кажется, что всего пережитого не существовало и не могло существовать, — настолько все было страшно, неестественно и мучительно. «Это жил не я», — думает перед кончиной замученный человек, вспоминая свою минувшую жизнь, и эта мысль доставляет ему утешение.

Безработный Юзеф Сикорский (повесть «Облик дня»), приговоренный к повешению, не желает просить о помиловании и не понимает, зачем ему нужно помилование.

«Неужели они думают, что он стосковался по своей лачуге без окон, без печи и дверей, по неистовому крику вечно голодного ребенка, по своим дням нищего и преступника — и захочет возвратиться к ним хотя бы много лет спустя? Что ему так дорога его жизнь, беспросветная, безрадостная, затравленная жизнь? Нет. Он устал. Он уже за пределами всего, что можно перенести… Глазам уже не надо будет смотреть, ушам — слушать, усталым ногам — ходить».

Но смерть не есть решение вопроса о жизни, — смерть есть только крайний, последний способ самозащиты жизни от нестерпимой муки; решение вопроса — в определении причины страданий и гибели, в борьбе с эксплуататорами, захватившими все средства труда и существования, и в победе над ними.

«С корнем, до самого основания без остатка…» — говорит про себя революционер Анатоль, выходя из зала суда после осуждения Юзефа.

Основная, главная и единственная идея творчества Василевской во всех ее вышедших книгах заключается в изображении борьбы народа — рабочих, крестьян и батраков — со своими угнетателями и в помощи этой борьбе, в подсказывании трудящимся, что им надо делать дальше, чтобы победить. Творчество писательницы всецело подчинено задаче помощи обездоленным и побежденным, ради их победы, и отсюда все свойства ее творчества.

В романе «Пламя на болотах», последнем по времени выхода в свет, изображается украинская деревня в Западной Украине, жители которой обречены на безземелье, на голод, на отчаяние, на конечное вымирание, потому что польская буржуазно–национальная диктатура все туже и туже сжимает вокруг украинской деревни смертный обруч угнетения. Пастбища, пахотные земли и даже воды экспроприируются у крестьян правительством. Экспроприация производится по разным поводам и зачастую под скрытым, обманным наименованием. Под видом комасации, то есть мероприятия, проводимого якобы для ликвидации чересполосицы, земли крестьян отходили к помещикам, кулакам и осадникам. Для осадников же (осадник — фигура, соединяющая в одном лице полицейского, солдата и кулака) правительство отводило лучшие земли крестьян посредством прямого их изъятия — без особых маскировочных предлогов. Под видом арендных договоров крестьяне могли ловить рыбу в водоемах лишь на кабальных условиях.

В форме «государственного порядка и законности» крестьян окружала цепь неволи; эта неволя обрекала их труд, их имущество и самую жизнь на расправу чиновников, помещиков, кулаков, полицейских, осадников, спекулянтов и прочей саранчи. В ответ убийцам и эксплуататорам крестьянство выдвигало своих героев и заступников. Надолго уводят в тюрьму Петра Иванчука. Тоска об этом Петре, робкая надежда на его возвращение проходит как скромная песня по всему роману. Петра любит Ядвига, дочь мелкопоместной помещицы. Сама Ядвига, как и ее младший брат, — на стороне деревни, народа, но положение Ядвиги двойственное, и ход вещей, сила обстоятельств заставляют в конце концов Ядвигу выйти замуж за Хожиняка, осадника, навсегда оставив, таким образом, надежду на встречу с Петром, на свое человеческое и женское счастье.

На место Петра крестьянский народ выдвигает новых борцов за свою судьбу. Более того, народ находит такую тактику борьбы, которая не дает возможности полицейским силам подавить назревающее крестьянское движение. Эта тактика заключается во всеобщем, может быть даже безмолвном, сговоре народа, когда против врага действует почти каждый человек, притом не обязательно самый храбрый или выдающийся, — и по общей жизненной необходимости, которая крепче, чем дружба, никто никого не выдает. Народ начинает действовать анонимно, как один большой герой, и усилия полиции найти «виновного» сводятся на нет. Подыхает собака осадника, сгорает его усадьба, сгорает хлеб — и невозможно найти, кто это сделал. Сделали это, быть может, один–два человека, однако в их руки вложена единодушная сила целой деревни. Но деревня, конечно, сплошь единодушной быть не может; в ее среде живут люди разного хозяйственного положения, разных интересов, и могут встретиться прямые враги народа и агенты полиции. Таков, например, Хмелянчук. Они могут сделать кое–что вредоносное, но остановить народное движение не могут, потому что сила народа подобна силе растущей травы и текущих рек. Это положение в некоторой степени понимает и начальник местного полицейского поста Сикора. Он размышляет таким образом:

«Что могли сделать три человека (штат поста. — А. П.) против этой организованной враждебности? Глупый Вонтор (полицейский. — А. П.), которого, в сущности, ничто не интересовало; Людзик (другой полицейский. — А. П.) воображающий, что завоюет весь мир… А что здесь когда–либо удавалось? Ничего… С злобной радостью, словно это была веселая шутка, он подумал о том, что все равно мужики прикончат их рано или поздно. Больше и ждать нечего».

Это верно, хотя здесь изложена мысль врага.

Итак, Петр в тюрьме; Иван, уходя от мести полицейских за убийство полицейского Людзика, погибает в болотах на восточной границе; горят усадьбы осадников; Ядвига соединяет свою жизнь с врагом народа, осадником Хожиняком. Что меняется в мире, откуда светит свет? Меняется многое — сквозь отчаяние, неся жертвы, напрягаясь в терпении и подвиге, обездоленный народ все же движется к своей собственной цели.

Ядвига стоит ночью у окна. Муж храпит на кровати. Будущее ничего не обещает молодой женщине; она сама не захотела бороться и завоевывать свое будущее; она сама, став женой осадника, отрезала себе путь в деревню, где сейчас поют девушки, которые могли бы быть ее подругами, но теперь не будут.

«Далеко на мостике запели девушки…

Поведут меня брестской дорожкой

Два жандарма, и прямо в тюрьму…

Девушки пели на мосту; громкие, свежие голоса вызывающе неслись в ночной мрак, песня плыла по туманам, стлавшимся над водою, по ольхам, кудрявившимся в сумерках, по жасминовым кустам в саду…

В одиночке сидеть очень скучно,

Там я буду с тоски помирать;

Сердце кровью мое обольется,

Как я буду друзей вспоминать…»

Девушки–крестьянки поют печальные песни, но голоса их звучат вызывающе, — они поют не во имя печали, но ради надежды; в песнях их есть горе, но нет отчаяния. Песня их как бы осваивает горе, переживает и преодолевает его.

«Что же ты сделала? Где ты, Ядвига, Ядвига, Ядвига?»

Ядвиге тоже трудно и горестно, но ее трудность, ее горе совсем иное, чем печаль Олены, сестры заключенного Петра, которая поет сейчас там с подругами, на мосту. Ядвига «думала о себе, словно о ком–то постороннем и хорошо знакомом, о ком–то, кого надо пожалеть, ах, как глубоко пожалеть… Где спрятаться, куда бежать от самой себя?

…За окном стояла тишина — и опять ворвались в нее звонкие голоса…

Привык я к камере немилой,

Привык к висячему замку,

Привык к решетке я железной,

Привык к тюремному пайку…

О ком думают девушки на мосту?»

О многих и о многом. Они думают не только о своих заключенных женихах и братьях, — они думают о всей судьбе, своей и чужой. И если они умеют из своей печали сложить и спеть песню, значит — они имеют способность к надежде и силу для борьбы, значит — их горе преходяще, и счастье для них возможно. И, кроме того, их много, они обручены между собою тайной и прочной связью дружбы и единодушия, потому что они — народ, а Ядвига — отщепенец, почти изменник.

«Далеко во тьме светился слабый огонек. Где–то на болотах, за рекою горел костер возле рыбацкого шалаша».

Что там? Ядвига знала, что там:

«Красное пламя падает на сидящих у костра людей, на коричневые, сожженные солнцем и ветром, высушенные голодом, голодом летним и голодом зимним, мужицкие лица. Спокойные и всегда одинаковые. Сидит Кузьма, который возвращался к своей земле из–за Берлина, — и ногтями вырывал эту землю из–под колючей проволоки, из–под чешуи снарядов. Сидит Макар, владелец вечно расползающейся сети… — и все они, выросшие на этой земле, окупающие эту землю голодом, потом, слезами и смертью, связанные с нею навеки, с лицами цвета земли, с тишиною земли во взглядах».

Художественная сила Василевской, и не только художественная, но и сила объективной истины, не требует с нашей стороны ни особого разъяснения, ни подтверждения. Настоящий художник делает все сам за себя. Нам остается лишь попытаться понять действительность, изображенную писателем, и притом понять так, чтобы наше понимание приблизилось к мысли писателя.

В чем же заключается окончательное следствие или вывод из романа «Пламя на болотах»?

Гибель Ивана, убегавшего в Советский Союз, отчаяние тех, кто остался позади Ивана, подсказывают единственно правильный вывод. Надо было пойти навстречу идущим к нам и погибающим… Судьба польских батраков и польского крестьянства не лучше, чем была судьба украинцев и белорусов в восточных областях бывшего польского государства.

Батрак Кржисяк вспахивает поле под картофель — так начинается роман «Родина».

«Надвигалась зима. Сонная мгла стлалась над полями, путалась в зарослях, оседала в ложбинах. Бледное солнце недвижно стояло на полинявшем небе.

— Н–но, пошла!»

Сонная, долгая мгла стелется над всей страной. На мокрой, унылой земле стоят бараки для батраков. Невдалеке от бараков помещичья усадьба. Далее — деревня. И хотя в деревне положение лишь немногим лучше, и то не для всех крестьян, чем положение батраков в помещичьих бараках, все же батраки чувствуют разницу между собой и крестьянами. Там — самостоятельные хозяева (по одной видимости, конечно), здесь — наймиты, у которых ничего нет, даже жилища: помещик может выселить любую батрацкую семью.

Медленно тянется жизнь в бараках. Беспрерывный труд, в теле тоскливая, непреходящая слабость от плохого хлеба, пустой похлебки, картошек, впереди — мгла скучной, печальной жизни; жалко только женщин и детей, и себя тоже иногда жалко, — поэтому и приходится терпеть такую судьбу, может быть, в будущем и случится что–нибудь.

В «Родине» Василевской изображение быта и труда батраков доведено до такой степени реальности, что читатель явственно, физически ощущает и кислоту в желудке от батрацкой пищи, и тяжкий воздух барачного помещения, где спят несколько семейств, и пробуждение на зимней холодной заре, когда надо идти на работу, и тяжесть земли под лемехом плуга.

Редко кто из писателей владеет уменьем изображать самый процесс труда — изображать не столь прекрасно, сколько точно, что и будет прекрасным. Василевская это умеет делать.

Батраки работают на соломорезке. Наступили сумерки.

«Когда стемнело, пришел приказчик и принес фонарь… Они (батраки. — А. П.) больше не разговаривали. Невмоготу было, насилу переводили дух, насилу выжимали из себя работу. Теперь уже с трудом давалось каждое движение. Оно длилось бесконечно, разделенное на мелкие части, утомительное, казавшееся непосильным. Не покидала мысль, что вот надо нагнуться, надо нажать, надо повернуть, надо подать сноп и резать сечку так, как наказывал приказчик».

Надо было все это испытать, чтобы так верно описать труд, а опыт не менее важная вещь, чем талант. Для переутомленного человека сопротивление работы начинает возрастать именно в геометрической прогрессии, когда грамм обращается в килограмм, и время работы разделяется на секунды, а каждая секунда напряжения ощущается как острое страдание.

Медленно созревает, доходит до истины сознание в батрацком мозгу, — медленно не потому, что разум батрака истощен в рабском труде — рабство истощает, но рабство и учит, — но потому, что батраку, обманутому кругом, трудно поверить во что–нибудь, что действительно полезно для него, трудно даже допустить, что на свете возможны силы или обстоятельства, благосклонные к батраку.

Но передовые рабочие из города сумели убедить батраков, в том числе и Кржисяка, в пользе и в истине своего революционного учения. Рабочие доказали серьезность своих намерений не только словами, но и жертвами. Кроме того, доказательство истины революции находилось и возле самого Кржисяка — в батрацких бараках, в непосильном труде, в вечной нужде, оно было написано на лице его жены, на лицах батрацких детей, — на всех была одна печать горя, истощения и близкой смерти.

Но истина революции, рожденная из действительности, была замутнена, загажена и обращена в ложь польскими буржуазными националистами. Назревавшая пролетарская революция была подменена националистической. Кржисяка убедили, что причина зла — в русских, или австрийцах, или немцах. Если избавиться от них, то сама собой возникнет свободная крестьянская родина. На этой родине найдется и для Кржисяка своя изба, своя земля, своя корова, свое счастье. Все дело, дескать, в том, чтобы образовалась крестьянская Польша. И Кржисяк, много раз рискуя жизнью, борется во имя этой новой, крестьянской родины.

Дело, как известно, кончилось тогда созданием буржуазно–панской Польши. Для батрака ничего не переменилось, если не считать, что ему стало жить еще хуже. Целая жизнь, великий труд, жертвы, борьба — все пошло прахом; не совсем, правда, все пошло прахом: в голове и в сердце Кржисяка многое переменилось. Однако эту перемену своего сознания Кржисяк может завещать только будущему; он уже старик, он не может жить вторично; хотя с его опытом, с его знанием жизни, с его способностью к борьбе только теперь и следовало бы пожить. Он бы уж не потерпел краха, он бы не допустил, чтобы существование людей в их старости осталось бы таким же страдальческим, каким оно было в их юности, и даже хуже, чем в юности.

Кржисяк поглядел на своего сына. У сына в глазах была ненависть: мимо батраков — старого и юного — прошла помещица в сопровождении ксендза. Кржисяк–отец знал эту помещицу еще девушкой, он носил ее любовные письма. Теперь он видит ее старухой, Польша стала государством, а Кржисяк по–прежнему пашет чужую землю и живет в батрацком бараке.

Вся надежда на сына. Но есть ли большее отчаяние, чем то, которое посещает человеческое сердце, когда все усилия долгой жизни, прожитой жертвенно и героически, не дали результата?

«Лемех выскочил из земли. Кржисяк так поспешно ухватился за чапиги, что шапка свалилась с головы. Он крепко вбил нож в черную грязь. Павел стегнул лошадь еще раз. Пахали поспешно, с яростью».

Надо продолжать жить, если прожитые годы и не дали пока успеха батраку. Платеж за жизнь лишь отсрочен, и списывать его в убыток не надо и нельзя.

Творчество Ванды Василевской явилось плодом не только ее собственного сильнейшего протеста, — оно выражает протест польских рабочих, крестьян и батраков, а также протест украинцев и белорусов, проживающих на своих землях, входивших прежде в состав польского панско–буржуазного государства. Личный сильнейший протест Василевской, выразившийся в ее литературном творчестве, есть в то же время революционный протест угнетенных трудящихся разных национальностей, живших в польском государстве. Именно поэтому книги Василевской приобрели столь большое значение, причем их значение состоит не только в том, что картина действительности, изображенная в книгах Василевской, объективно верна, но и в том, что благодаря своему проникновению в действия, в судьбу и в души людей, благодаря точному наблюдению хода событий, писатель сумел безошибочно предсказать движение действительности в будущее, и не вообще в будущее, а в будущее с именем — в социалистическое будущее, единственно возможное и желаемое народом.

Три книги Василевской — «Пламя на болотах», «Родина» и «Земля в ярме» — посвящены крестьянам и батракам. (О романе «Земля в ярме» мы напечатали особую статью — см. № 22 «Литературного обозрения» за 1939 год.) Четвертая книга Василевской «Облик дня», первая по времени выхода в свет, посвящена польскому рабочему городу. Эта книга имеет столь большое значение и своеобразие, что она заслуживает отдельной статьи.

<Октябрь 1940 г.>

Три сына у матери было — Егор, Никанор и Данила. Никанор и Данила были разумные и храбрые юноши, Егор же был с романтической дурью. Этот недостаток он нечаянно приобрел еще в детстве, когда «прибегал он с опушки, из бедной глухой деревушки» к забору помещичьей усадьбы и глядел на стан статуи, на античную фигуру, сооруженную поверх фонтана, — Глядел, затаивши дыханье,

Как в утреннем белом тумане,

Колосья неся,

Из мрамора вся,

Стояла она на фонтане.

А он, словно нищий безродный

Глядел сквозь забор

На мрамор ее благородный.

Деревенский мальчик с воодушевленным и глубоким чувством относился к этой благородной статуе:

Казалось, с улыбкой смиренной,

В одежде холодной и пенной,

Несла она вдаль

Большую печаль,

Тревожную тайну вселенной.

Мальчик довольно правильно понимал существо и значение произведения искусства, на которое он смотрел сквозь забор. И до самой юности он хранил в себе детскую мечту, свое воспоминание о прекрасной статуе, пока не пошел, вместе с двумя более разумными братьями, воевать против Колчака.

Но и там, на фронте -…часто по горным привалам,

В тургайских лугах, за Уралом

Являлась она,

Чтоб ласточек сна

Ему навевать покрывалом.

Это не реалистический романтизм (если такой есть или должен быть), но хороший, хотя и плохо написанный («чтоб ласточек сна ему навевать покрывалом»); однако все же можно понять, в чем тут дело.

Сначала три брата собираются, прощаются с матерью и едут в поход. В это время, как сказано в романтической легенде Алтаузена, на Урале уже гулял Гайда в шарабане. Он приехал туда прямо из Праги и пробовал — по привычке — самогон из фляги.

Братья миновали «поля в белене и в бурьяне», оставили позади себя чернобылы, и мать их потеряла надолго из виду.

Егор геройски сражается с врагами:

Не раз приходилось Егору

Топтать колчаковскую свору…

Носил его, грудью играя,

Барабинский конь

Сквозь дым и огонь,

Ноздрями траву обдувая.

Но однажды -

Прорваться в опасную пору

С пакетом велели Егору.

Прорваться следовало в тыл Гайды, где был подпольный ревком.

Семь дней мчался туда Егор. Домчавшись до места, где растет краснотал, Егор увидел, что конь его заскучал, точно он предчувствовал что–то дурное.

Казалось, среди краснотала

Душа у коня испытала

Такую тоску,

Что по волоску

Вся грива на нем облетала.

Как будто он чуял, что боле

Не ржать ему резво на воле.

И действительно, как вскоре оказалось, лошадь почувствовала шпионаж.

Вдруг невдалеке, «отделяясь от склона», появляется девушка. Егор зорко вглядывается в нее и обнаруживает следующее:

И все в ней, от губ в легкой дрожи

До светлого холода кожи,

И руки, и нос,

И пряди волос

До странности были похожи

На статую ту, что когда–то

Стояла, прохладой объята…

И, глянув на девушку эту,

Узнал он родную примету,

Увидел черты

Той детской мечты,

С которой скитался по свету.

Девушка эта — в точности, лицом и станом, похожая на мраморную статую — объясняет Егору, что она бежит от страха перед Наказным — атаманом Дутовым. Девушка рассказывает, что атаман спит рядом с казной и ест жирную еду, что купчихи его водят «туда, где в бочках вода на травах настояна в бане», и что он, Дутов, когда врывается в села, то «бахвалится возле кружала». Только и всего делает Дутов, что бережет казну, ест, ходит в баню и бахвалится. Однако девушка в ужасе убежала от Дутова и теперь просит Егора: «Спаси меня, друг!»

Егору сразу почудилось детство — «и сад, и фонтан, и статуи стан».

Взволнованный Егор «гладил ей смуглые руки», но девушка уже уснула. Тогда и Егор, сморившийся в дороге, тоже лег с нею рядом и заснул. Во сне Егору снится мать, и что он будто вернулся домой за окончанием войны. Но дома нет ни Данилы, ни Никанора, а мать объясняет, что кругом нашей земли находятся враги, что «летят ястреба на родину нашу войною», «и старая мать от сына лицо отвернула».

Егор проснулся. Подсумок с пакетом для подпольного ревкома исчез. Девушки–статуи также не было возле него.

Егор кличет своего коня, «и конь, как струна, весь вытянулся до предела». Конь был в этот момент «до бешенства зол», точно понимая, что ему приходится иметь дело со шпионкой:

И возле крутого кургана

Сквозь ливень — в наклон

Догнал ее он…

Егор целится в девушку из нагана, и она от испуга застыла «на листьях степного богула». Егор рассматривает девушку, похожую прежде на античную статую, и замечает в ней черты грызуна, хищного зверя, птицы с большими когтями, волка и ведьмы с метлою. Тогда Егор убивает ее «в затылок брезгливо».

Недаром она не особо ругала Дутова, недаром и конь оробел перед тем, как встретиться с этой девушкой.

Гроза тут же осветила Егору «заброшенный сад», и он увидел там «разбитый фонтан и статуи стан, засыпанный птичьим пометом». У статуи к тому же и «грудь отлетела», ничего хорошего в ней не осталось. Егор навсегда избавился от чувства очарования, которое вызывала в нем мраморная статуя — Венера, Афродита или с другим древним именем, — поскольку шпионка была похожа на нее, а Венера на шпионку. Поэтому Егор свободно перешагнул через мертвое тело шпионки и заодно сразу избавился от своей детской мечты — от любви к прекрасной статуе.

И снова Егор понесся вперед на своем чувствительном, бдительном коне по красноталу и ковылям (в отношении растительного покрова в поэме Алтаузена большое разнотравие).

Теперь, вопреки мнению поэта, мы сообщим наше мнение. Мы думаем следующее: не следует необдуманно отказываться от классического наследства из–за того, что дутовская шпионка оказалась схожей по лицу и по туловищу с Венерой. Прекрасное тело в данном случае, изложенном Алтаузеном, было случайностью, и кроме того — прекрасное не есть обязательная форма шпионажа, а шпионаж, сам по себе, не может опорочить скульптурного искусства.

Что касается Егора, то автор романтической легенды, видимо, напрягал свой талант, чтобы создать из Егора героя, но сделал из него наивного дурачка; дурак же не может быть воспринят читателем как герой.

Драматическое движение поэмы традиционно и шаблонно. У нас миллионы матерей–патриоток; много было их в гражданскую войну. Но их отношение к родине и к родному сыну сложнее, органичнее и, в сущности, патриотичнее, чем показывает нам поэт («И старая мать от сына лицо отвернула», когда сын преждевременно вернулся домой с войны; правда, это было лишь в сновидении, это надо понимать как предупреждение сыну, чтобы он не утратил бдительности против врагов, но это не устраняет нашего возражения поэту). Далее. Егору поручается отвезти секретный пакет. Сколько было у нас в литературе этих пакетов и гонцов! Поэты и писатели отдают почему–то преимущество службе связи. Это понятно — почему. Потому что им труднее открыть другую динамическую ситуацию, а связь всегда заключается в движении, хотя бы механическом.

Конь под Егором — сказочный конь, но хуже, чем в сказках, потому что и в сказках кони — это лошади, и они там бывают более сильны, ловки и умелы, чем люди, но не более достойны их. Например, Конек–Горбунок и конь вещего Олега все же лишь слуги человека; если пойти дальше этого, то и сказка не выдержит перегрузки (сказка тоже считается с размерами реально допустимого и возможного для человеческой фантазии и достоверности), либо получится сатирическая форма, как, например, есть соответственно про лошадей у Свифта.

В отношении деталей поэмы можно привести много возражений, но раз мы считаем самую существенную идею поэмы порочной, то нам незачем порочить еще и детали, существенное выражено посредством деталей. Ограничимся одним примером:

Лил дождь, он подплясывал строго.

(Так в бурю у древнего лога,

Устроив ночлег,

Плясал печенег,

Из дерева вырубив бога.)

Дождь здесь похож на пляшущего печенега, предварительно (перед пляской) устроившего себе ночлег и вырубившего бога. Но ведь редко кто видел пляшущего печенега, поэтому нельзя сказать, что он похож на строгий дождь.

В чем же, однако, заключается смысл «Пробуждения героя»?

Герой Егор, пробудившись, догнал шпионку, убил ее, возненавидел ее и одновременно отрекся от своей «детской мечты» — любви к мраморной статуе.

Если бы Алтаузен написал произведение, равноценное «мраморной статуе» или даже превосходящее этот образец, то и тогда не было бы расчета чувствовать отвращение к «статуе»; ее пришлось бы сохранить хотя бы для сравнения с новыми, более совершенными творениями искусства.

Убийство шпионки — необходимость, но не воспитание и не постоянное содержание жизни Егора. Убийство же в нем «детской мечты» — усыпление и разложение человеческой души, а не пробуждение героя.

Вспомним такого человека действия и подвига, как Г. И. Успенский. Он был настоящим героем, но он иначе относился к «статуям», например к Венере Милосской в парижском Лувре. И красноармеец Егор, не выдуманный, а действительный, относится к «статуям», по нашему наблюдению, подобно Г. Успенскому. Плохие стихи или птичий помет не помешают красноармейцу разглядеть и понять великое произведение — «тревожную тайну вселенной», как сказал Джек Алтаузен.

Искусство, как и наука, вооружает революцию; как же революционный героический человек может быть враждебен искусству? В каком бы положении ни был этот человек, он не откажется от своего духовного оружия, от своего идеала, от своей мечты, потому что одной сабли мало для победы.

<Октябрь 1940 г>

В этой книге есть письмо В. Г. Короленко к детям Т. А. Богданович. В письме рассказывается о ребенке, пятилетней девочке, которая всем говорила правду в глаза. Человеку, который не очень нравился этой девочке, она говорила: «Ты смешной». Более привлекательному она сообщала: «Ты не смешной, хороший». В. Г. Короленко она сообщала: «Здравствуй, Короленко. Я тебя люблю» — и целовала его в лицо. Придя в гости к писателю, ребенок старался помочь ему справиться с работой. Узнав, что резинка необходима для того, чтобы стирать сделанные ошибки, девочка интересовалась: «А у тебя есть сделанная ошибка?» — и получив ответ, что ошибка есть, предлагала: «Дай я ее сотру». Стирая «ошибку», девочка отлично понимает, что она делает пользу, работает, а если даже ее работа и не очень нужна, то ребенок видит оправдание своего присутствия в другом: «Я не мешаю. Потому что, когда любишь, так не можешь помешать». Управившись с одной «ошибкой», девочка просит еще «ошибок». Услышав, что их больше нет, она делает их сама; чтобы избавить от них писателя, она проводит каракули на чистой бумаге и стирает их. «Вот видишь, — говорит она бонне, — я ему не мешаю. Я ему помогаю; сама за него сделала ошибку, сама стираю… А он себе работает другую работу… А я за него делаю ошибки. Вот стерла. Нужно еще?» — «Нужно». — «Ну, вот. Ему нужно. Я опять за него сделаю…»

Этот превосходный рассказ характеризует самого В. Г. Короленко. Писатель всю жизнь говорил правду в глаза и делал правду на глазах. Писатель всю жизнь «стирал ошибки» своего общества и своего времени — не мнимые ошибки ребенка, не каракули, а ошибки, от которых содрогались, мучились и погибали люди его времени. Это «стирание ошибок», ликвидация заблуждений, уменьшение страданий в России заняло большую часть сил и способностей В. Г. Короленко; их меньшая часть была обращена на литературно–художественную работу.

Короленко «считал, что полное обновление всей жизни, всей современной культуры, а стало быть и литературы, — вопрос ближайшего будущего. На арену истории выступит народ, из его рядов выдвинутся свежие могучие таланты. Содействовать наступлению этого нового строя жизни — вот единственная достойная задача для молодого поколения. Все, что отвлекает от этого, в том числе и мечты о писательстве, надо отбросить». Так совершенно правильно пишет А. Дерман в своем хорошо разработанном биографическом очерке.

В дальнейшем действительность сама разрешила это внутреннее противоречие В. Г. Короленко: он стал и писателем, и прогрессивным общественным деятелем. Причем личные качества писателя как человека и народного деятеля были настолько совершенны, что дела его уничтожают народнические иллюзии В. Г. Короленко.

Интересы народа Короленко понимал как реалист, потому что в результате своего жизненного опыта он являлся одним из лучших знатоков народа — народа не воображаемого, не мистического, не святого, не мнимого, а того, который действительно живет, работает, думает и мечтает на русской земле.

В этом отношении ничего специфически народнического у Короленко не было — талант художника помог ему превозмочь иллюзии его времени («хождение в народ», например) и приблизиться к объективной истине.

В изображении людей народа Короленко иногда был более близок к правде, чем даже такой писатель, как Л. Н. Толстой. В «Биографическом очерке» А. Дерман пишет, например, что «в большинстве произведений народнической литературы крестьянин, вдобавок к смирению и кротости, награждался всеми другими прекрасными качествами. Златовратский и его последователи рисовали крестьянина мудрецом, для которого ясны и открыты все истины жизни. Крестьянин у этих писателей бесконечно добр, справедлив, бескорыстен… Словом, это был «идеальный» мужик, которому одного лишь, к сожалению, недоставало — жизненности. Писатели эти любили народ и свою любовь внушали читателям. В этом их заслуга».

Заслуга эта не мала, но и недостаточно велика, потому что безрассудная любовь хотя и пленительна, но она не дает истинного представления о том, кого любишь. Такая любовь служит лишь чувству, но не обслуживает разума и не помогает действию; революционное действие, например, такая любовь, превращающая «мужика» в извечно святое, от природы непорочное существо, может привести в тупик.

А. Дерман совершенно справедливо сравнивает Макара («Сон Макара») Короленко с Платоном Каратаевым Толстого — в пользу Макара. Платон Каратаев — это художественно–религиозная идея, осуществленная в образе. Макар — это образ человека, реально существующего в мире и лишь открытый писателем. Но в том–то и дело, что в области искусства открытие действительности является более трудным делом, чем художественное изображение идеи, выдуманной по поводу действительности, но в сущности не совпадающей с ней.

Платону Каратаеву все «дано» от бога и природы и ничего не добавлено от жизни среди людей, и потому, что ничего от них не добавлено, тем Платон и хорош, и добр, и мудр: добавка от людей могла бы только исказить в нем от века данный «образ божий». Макару в рассказе Короленко ничего ни от кого не дано, кроме жизни от матери; все земные и небесные силы отнимают у Макара его жалкое, нищее добро, заработанное страшным трудом и жертвами. Даже невесомое добро, вроде его привязанности и любви к своей первой жене, вроде любви его к сыну, отнимается у Макара, потому что первая жена его умерла, и неизвестно, где лежат кости его сына, взятого в солдаты. Макар с великим, почти смертным трудом, отчаянием и скорбью приобретает себе возможность мучительного существования, сам не понимая, для чего ему нужно такое существование. Но Макар не «теоретик», вроде Каратаева, — он старается практически изменить свою жизнь к лучшему, применяя для того все средства и не заботясь о философском оправдании своего существования. Каратаев статичен, он живет в неподвижном мире, который остается только объяснить. Макар же, если он перестанет хоть на краткое время действовать, то умрет от голода и мороза, — поэтому он полон нужды и заботы о том, чтобы изменить доступный, ближайший к нему мир в свою пользу. Каратаев оробел бы перед богом, а Макар вступил с ним в спор, обличил его в невежестве и победил бога к своей выгоде. Ограбленный угнетателями, нищий и несчастный, Макар, всегда имея против себя бедствия, утешаемый одной водкой, превращается в борца с «богом» как средоточием всех земных несправедливостей и побеждает его, как знаток жизни, как мудрец. Каратаеву–рабу победа не нужна. В высшем обобщении, в последнем выводе Каратаев — это изменник делу человечества, он — существо, согнутое непоправимо.

Макар же — это один из естественных образов человечества; он не угашает духа в эгоистическом сознании собственной, прирожденной святости — он приобретает истину в борьбе; причина же его борьбы — в жизненной нужде. Это обыкновенно, но это единственно прочно, серьезно и по необходимости доступно большинству человечества; в этой естественности, «низменности» и обыкновенности чувств Макара — признак его реальности и залог его будущей победы (в рассказе Короленко — победа за гробом, но «за гробом», конечно, условное место; речь идет именно о земной, практической победе вконец изможденного человека над своими угнетателями).

Реальная, истинно человеческая нравственность, изображенная Короленко в лице Макара и в лице других персонажей его рассказов, ничего общего не имеет с ложной, трупно–мистической, «святой» нравственностью из рассказов писателей–народников.

В рассказе «Соколинец» про главного героя рассказа — бродягу — нельзя сказать, что бродяга есть готовый героический образ. Но — кто знает? — живи этот бродяга в других общественных условиях, может быть, из него действительно вышел бы героический человек. В тех же условиях, в каких жил соколинец, мощная его натура была сломлена — и лишь после пристального изучения этого человека мы убеждаемся, что в его искаженном образе скрыты прекрасные черты полноценного человека. «Я видел в нем, — пишет Короленко, — только молодую жизнь, полную энергии и силы, страстно рвущуюся на волю». «И почему, спрашивал я себя, этот рассказ («Соколинец») запечатлевается даже в моем уме не трудностью пути, не страданиями, даже не лютой бродяжьей тоской, а только поэзией вольной волюшки? Почему на меня пахнуло от него только призывом раздолья и простора, моря, тайги и степи?»

Рассказ «Ат–Даван» повествует о судьбе некоего Василия Спиридоновича Кругликова, смотрителя глухой почтовой станции Ат–Даван на берегу реки Лены. Под пером Гоголя или Достоевского эта тема несчастной, трагической судьбы маленького чиновника была бы изложена, вероятно, иначе, чем у Короленко. Образ Кругликова почти до самого конца рассказа трактуется примерно так же, как бы его трактовал Достоевский. Здесь дело, однако, не в подражании, а в материале действительности, в повторяющихся типах людей того времени.

Кругликов доходит до крайней степени унижения и падения, все признаки человеческого достоинства в нем исчезают. Он, например, едет сватом к своей любимой невесте, которую прочат выдать за начальника, стоящего по службе над Кругликовым. В последнюю минуту душа на миг оживает в Кругликове, и он стреляет в начальника и ранит его.

Теперь Кругликов уже много лет живет в глуши, в одиночестве; он вконец оробевший, опустившийся человек. В страхе он ожидает проезда через свою станцию местного самодура, губернаторского чиновника Арабина, оказавшегося впоследствии сумасшедшим и убийцей. Но когда приезжает этот Арабин, в Кругликове вновь воскресает человек: он заставляет Арабина платить, он ведет себя с ним независимо и отважно. Рабство еще не умертвило Кругликова. И это окончание рассказа, обещающее «огни впереди», поскольку человеческая сущность обладает несокрушимым сопротивлением и, так сказать, верой в прогресс, — это окончание рассказа резко отличает творчество Короленко от творчества Достоевского.

В рассказе «Река играет» показан образ перевозчика Тюлина. Тюлин хорош по особенным признакам: в нем словно и нет ничего положительного, он на работу не жаден, любит выпить и прочее, но в момент необходимости, в момент опасности он превращается в человека с золотыми руками и ясной головой, а затем сам сразу же забывает о всех своих лучших качествах. «И я думал, — размышляет автор, — отчего же это так тяжело было мне там… среди книжных… разговоров, среди умственных мужиков и начетчиков, и так легко, так свободно… с этим стихийным, безалаберным, распущенным и вечно страждущим от похмельного недуга перевозчиком Тюлиным?» Ответом служит весь рассказ «Река играет». Между прочим, этот рассказ особенно любил Максим Горький.

Рассказы, очерки и повести Короленко давно известны большинству читателей. Уже давно такие произведения писателя, как «Слепой музыкант», «В дурном обществе», «Судный день», «Мороз», «Черкес» и другие, стали любимым чтением нескольких поколений.

В чем же сила и значение Короленко?

В том, что через все произведения Короленко — большие и малые, через его очерки, записные книжки, письма и через его огромную, блестящую общественную деятельность проходит вера в человека, вера в бессмертие, непобедимое и побеждающее благородство его натуры и разума. И хотя это благородство исторически временно подавлено в нем — оно, однако, прочней костей человека, прочней даже его жизни.

Самое же важное и постоянно ценное в творчестве Короленко — то, что свое убеждение в прекрасной сущности человека он открыл не интуитивным путем, не придумал, не облек в образы свою внутреннюю идею, — он долго и тщательно изучал людей народа в действительности и лишь затем открыл в них истинную их сущность. Художественная правда вошла в произведения Короленко из реального большого мира, поэтому она представляет собою исторически долговечную, объективную истину.

Детиздат сделал большое дело для советской культуры, издав избранные произведения В. Г. Короленко. Для увенчания этого дела следовало бы еще раз издать однотомник Короленко, только тиражом побольше и ценою подешевле.

<Октябрь 1940 г.>

В «Семейной хронике» Аксакова читателя привлекает точное, словно прозрачное, изображение старинной, обильной природы и медленная, задумчивая, внешне незлобивая жизнь патриархального, семейного человека среди этой старинной природы.

Эта увлекающая, временами прозрачно–чувствительная, временами яростно–страстная картина патриархального мира и является обычно предметом интереса читателей.

Но разве именно эта картина или эта идея природы составляет смысл и ценность всей «Семейной хроники» Аксакова и книги «Детские годы Багрова–внука» в особенности? Нет, не в этом. Главный, центральный смысл хроники указывается в ее названии, в том, что она — семейная.

Древнее учреждение — семья — составляет сущность произведения Аксакова. Учреждение это пережило целые эпохи, пережило классовое строение человеческого общества, вошло в бесклассовое, социалистическое общество, и, наконец, в социализме оно, семейство, обрекается не на гибель, но на прогресс и развитие.

В чем же тайна долговечности «семейного учреждения»? Во–первых, видимо, в том, что семья позволяет человеку любой эпохи более устойчиво держаться в обществе, чем если бы не было семейного института; ограничивая в человеке животное, семья освобождает в нем человеческое. Во–вторых, в том, что семья служит не самоцелью, но питает, как источник, и другие, более широкие и высшие сферы жизни человека. Какие же именно? Чувство родины и патриотизм.

Этому чувству родины и любви к ней, патриотизму, человек первоначально обучается через ощущение матери и отца, то есть в семье. Особая сила «Детских годов Багрова–внука» заключается в изображении прекрасной семьи, — вернее, целого рода, то есть преемственности двух семейств, переходящих в будущую, третью, — через посредство внука и сына, через посредство ребенка: семья показывается через ее результат — ребенка, что наиболее убедительно. Именно в любви ребенка к своей матери и к своему отцу заложено его будущее чувство общественного человека; именно здесь он превращается силою привязанности к источникам жизни — матери и отцу — в общественное существо, потому что мать и отец в конце концов умрут, а потомок их останется — и воспитанная в нем любовь, возжженное, но уже не утоляемое чувство обратится, должно обратиться, на других людей, на более широкий круг их, чем одно семейство. Сиротства человек не терпит, и оно — величайшее горе.

Стало быть, в том, что семья является школой понимания родины, школой воспитания органической верности и привязанности к ней, заключается одна из главных причин долговечности семьи.

Образа семьянина, художественно равноценного дон–Жуану, не существует в мировой литературе. Однако же образ семьянина более присущ и известен человечеству, чем образ дон–Жуана. Это один из парадоксов развития художественной идеологии, который не является в данном случае нашей темой.

Багров–внук (Аксаков) был с младенчества потрясен любовью к своей матери. Он пишет: «Мысль о смерти матери не входила мне в голову, и я думаю, что мои понятия стали путаться и что это было началом какого–то помешательства». И далее: «…мы с матерью предались пламенным излияниям… восторженной любви; между нами исчезло расстояние лет и отношений, мы оба исступленно плакали и громко рыдали». Именно это семейное, сыновнее чувство составляет основную сущность «Семейной хроники» и «Детства Багрова–внука». Любовь же к природе и крестьянству (к крестьянству любовь, конечно, ограниченная, но ведь Багров житель феодального общества, а не социалистического), эта любовь произошла из первоначальной любви к матери и отцу, ее первый источник находился в семье. Таким образом, отношение Аксакова к природе и русскому народу является лишь продолжением, развитием, распространением тех чувств, которые зародились в нем, когда он в младенчестве прильнул к своей матери, и тех представлений, когда отец впервые взял с собой своего сына на рыбную ловлю и на ружейную охоту и показал ему большой, светлый мир, где ему придется затем долго существовать. И ребенок принимает этот мир с доверием и нежностью, потому что он введен в него рукой отца. И тема природы, тема крестьянства с полной естественностью, с чистой правдивостью облекают в произведении Аксакова центральную тему — тему семейства: того теплого очага, где впервые и на всю жизнь согревается человеческое существо.

Значение «Семейной хроники» Аксакова, значение его мысли о семье как о чистой, великой силе, складывающей человека и предопределяющей его судьбу, для нашего времени не менее важно, чем для эпохи Аксакова.

Существенный смысл хроники и только что вышедшей книги о детстве Багрова–внука–смысл именно для нас и для поколения советского юношества — в том, что книги Аксакова воспитывают в читателях патриотизм и обнаруживают первоисточник патриотизма — семью. И поэтому книги Аксакова, столь давние от нас по своему феодальному материалу, столь близки нам по своей бессмертной сущности, которая заключается в отношении ребенка к своим родителям и к своей родине.

<Январь 1941 г>

В книге В. К. Арсеньева «В горах Сихотэ–Алиня» описано путешествие, совершенное автором более тридцати лет тому назад в горную область Сихотэ–Алинь на Дальнем Востоке.

Арсеньева постоянно влекло в «дебри Уссурийского края», и это влечение вызвалось не только лишь профессиональным инстинктом исследователя неведомых стран, — в этом влечении была большая доля любви и глубокого интереса к «малым» народам, одаренным благородными человеческими качествами, большою душой.

Автор, путешествовавший в досоветское время, не подчеркивает этого обстоятельства, но объективным ходом изложения дает возможность читателю сделать такое заключение.

Мысль Арсеньева о скрытом превосходстве орочен и удэхейцев над людьми остальной «цивилизованной», «обжитой» земли особенно ясна в главе под названием «История топографа Гроссевича». Заметим, что все события в книге относятся к давнему времени, и Арсеньев не предвидел, что исследуемая им земля будет социалистической.

Краткая история Гроссевича такова.

Семьдесят лет тому назад во Владивосток приехал юноша–топограф. Ему дали в помощь двух солдат и поручили производство съемки по берегу Японского моря. На пустынном, безвестном морском берегу солдаты во время сна Гроссевича грабят своего начальника и оставляют его одного, без пищи и без одежды. Близкого к смерти Гроссевича находят удэхейцы, залечивают ему раны и выхаживают его.

«Прошел год. Гроссевич сжился с удэхейцами, стал понимать чужой язык, помогал им в работах и не чувствовал себя тунеядцем. Он увидел, что люди эти живут мирно, тихо и не ссорятся между собой. Его поразил патриархально–родовой строй, при котором все заботились о вдове и ее детях, как о своих родных. Одноплеменники искали его смерти, бросили его на произвол судьбы, а эти люди спасли его, вылечили и приютили. Гроссевич решил навсегда остаться с удэхейцами».

Два солдата, ограбившие Гроссевича, поссорились между собой и рассказали про свое преступление. Для спасения Гроссевича «из плена» была снаряжена экспедиция. Когда удэхейцы увидели приближающуюся экспедицию, они «побросали свои юрты и убежали в горы. Вместе с ними убежал и Гроссевич». Матросы преследовали их и перед рассветом напали на стойбище удэхейцев. Гроссевич вступился за удэхейцев и пробовал оказать сопротивление. Тогда арестовали его. Арестовали того, кого прибыли спасать. Двух пленных удэхейцев доставили во Владивосток; вскоре они оба умерли, а Гроссевича впоследствии, в Петербурге, признали душевнобольным. Но Гроссевич через год снова возвратился к своим любимым людям — удэхейцам. «Вот и тропинка, вот и речка, где они ловили рыбу. Гроссевич побежал по дорожке к поселку. Печальное зрелище представилось его глазам. От стойбища остались только развалины. Все — и взрослые и малые дети — погибли от какой–то эпидемии, занесенной из города. Никто не спасся. Там и сям валялись человеческие кости и предметы домашнего обихода. Убитый горем он вернулся во Владивосток и снова попал в больницу».

Арсеньев видел Гроссевича. «Я пришел к нему расспросить о побережье моря… Он достал карту и стал описывать по ней каждый мыс и каждую бухту. Когда Гроссевич дошел до речки Ботчи (место его первой встречи с удэхецами), он вдруг поднял руки кверху, затем закрыл глаза и опустил голову на стол. Я услышал судорожные всхлипывания». Спустя несколько дней Гроссевич умер.

Гроссевич, петербургский человек, приобщенный к капиталистической цивилизации, был потрясен тем, что он увидел у людей патриархально–родового общества, существующих где–то вне истории, на краю земли.

В наши дни, когда социализм обеспечил культурное и счастливое будущее народов Сихотэ–Алиня и самое главное — развитие драгоценных элементов человеческой психики удэхейцев и орочен, многое, что предчувствовали Гроссевич и Арсеньев, осуществлено или исполняется. Старый удэхеец Санджур Пионка, товарищ Арсеньева по путешествиям, в 1936 году посетил Сихотэ–Алиньский заповедник и понял его значение для всего родного края. Он сказал: «Моя понимай — тайга скоро опять богата будет. Зверя много — много живи, лови, стреляй нету». (Цитируем по очень хорошему послесловию к книге, написанному Абрамовым.) «Доживают век старики, — пишет Абрамов, — исходившие вдоль и поперек сихотэ–алиньскую тайгу, на закате дней своих увидевшие гибель рабства и угнетения, расцвет новой, свободной жизни». В стойбищах, в колхозах горит электрический свет, люди читают книги при этом свете, по рекам идут на рыбную ловлю колхозные моторные боты; вместо жилищ–балаганов построены удобные теплые дома и здания общественного значения: школы, кооперативы, больницы, ясли и прочее.

Книга Арсеньева делает своего читателя последователем автора и его друзей и предшественников, упомянутых в книге. Эта книга призывает читателя в страну великого будущего — на Дальний Восток, чтобы там жить и работать среди «малого», но одного из самых благородных советских народов.

Наша молодежь превосходно понимает значение Дальнего Востока для страны. В доказательство хочется привести краткие сведения из биографии одного советского юноши (см. корреспонденцию П. Синцова — «Люди Советской гавани», газ. «Правда» от 30 июля 1940 г.).

«В 1931 году к берегу Совгавани пристал пароход, и в толпе астраханских рыбаков по трапу сошел двадцатилетний парень, с туго набитым мешком на плече и топором. Иван Слизков окончил семилетку, мог идти в техникум, но кто–то рассказал ему про Совгавань, и он простился с товарищами. Друзья поехали в Москву, а он — в тайгу. И тут остался навсегда. За девять лет он ни разу не использовал права на отдых. В 1935 году его призвали в армию. Он служил в Забайкалье и вернулся с целой группой красноармейцев–отпускников, которых уговорил переселиться в Советскую гавань. Два года Слизков был лесорубом, потом стал бригадиром, бракером, мастером, начальником участка и, наконец, был назначен директором леспромхоза».

Советская гавань находится недалеко от той бухты, где когда–то погибал Гроссевич (бухта носит его имя).

Намерение советского юноши Слизкова не менее возвышенно, чем намерение Гроссевича, хотя у Слизкова оно более сознательное и плодотворное.

Но судьба этих двух юношей совсем разная, потому что Гроссевич умер в отчаянии, а Слизков и его товарищи осуществляют то, о чем лишь безнадежно мечтал Гроссевич. Они помогут удэхейцам, ороченам, нанайцам и другим народам Приморья из «малых» стать великими, и тогда их скрытое духовное сокровище станет полезным для всех и умножит силы советского общества.

<Начало февраля 1941 г.>

Действие повести происходит в стране Северо–Западных Ветров, в «огромной, забытой стране, такой далекой и дикой и в то же время такой прекрасной», где находятся холмы Шепчущихся Листьев, где лежат долины Лепечущих Вод и Пляшущих Кроликов, где вода в прудах, устроенных бобрами, столь тиха и прозрачна, что небо просвечивает ее до дна и она кажется несуществующей, и утки, дремлющие на той воде, кажутся плывущими в воздухе.

У одного такого пруда жило в своем домике бобровое семейство: мать, отец и четверо детенышей. Ход в бобровый домик сделан под водой, через особый тоннель. Бобр — труженик; он не имеет могучих клыков или когтей, не обладает звериной силой мышц или другой способностью для непосредственной борьбы за пищу и безопасность в царстве лесов и вод. Бобр защищает и обеспечивает себя трудом. Для своей безопасности он сооружает плотины, образует водохранилища, постоянно поддерживает свои гидротехнические сооружения в состоянии исправности, ибо от этого зависит благоденствие и безопасность его бобровой семьи и его бобрового народа.

Но вот однажды хищница выдра повредила бобровую плотину. Вода стала убывать. Старые бобры, отец и мать, ушли чинить плотину, а на детей их напала выдра. Индеец по имени Большое Перо выдру отогнал, но двое перепуганных бобрят ушли с родного пруда и заблудились. Большое Перо вынул бобрят из воды и привез их домой в подарок своей дочери Саджо, маленькой черноголовой девочке, в день ее рождения.

В индейской хижине наступило счастье четырех существ: Саджо, ее брата Шепиэна и двух бобрят; особенно счастлива была Саджо. Будучи сама сиротой, она утешала двух других сирот, и будущие труженики земляных и водяных работ лепетали ей в ответ свои слова, ласкались к ней и засыпали у нее на руках. Но среди этого счастья бобры вдруг впадали в тоску: может быть, образ утраченной истинной матери посещал их сердце в этот момент и они грустили по родной бобровой хатке.

Так именно, соединяя в себе видение натуралиста и способность поэта, Серая Сова открывает для нас тайну маленьких существ.

С особенной силой эта тайна жизни маленьких существ — девочки Саджо и бобренка — открывается для нас в эпизоде во время лесного пожара, когда бобренок исчез из своего берестяного домика. Саджо бежала сквозь пламя, прижав к себе берестяную коробку с бобренком. Но бобренком овладела страсть к свободе — одна из сильнейших страстей всех живых существ. Бобренок незаметно для Саджо уходит на волю, но там его ожидает гибель в огне. Саджо к тому времени уже миновала смертельно опасные очаги огня; однако, заметив, что ее любимое существо исчезло, Саджо пошла назад, против пламени и смерти, чтобы найти в огненном бушующем лесу маленького вольнолюбивого бобренка.

Здесь очень точно описаны достоинства человека и животного.

Бобренок одержим лишь страстью к освобождению. Человек не менее животного ценит чувство свободы, но у него есть и другие качества, другие страсти и особенности — более сильные, чем желание личной свободы, чем даже инстинкт самосохранения. Нежное чувство Саджо к беззащитному бобренку, которому угрожает смерть в огне, заставляет девочку вернуться в горящий лес; человек в необходимых случаях способен не только пренебречь своей свободой, но и жизнью; чувство товарищества, дружбы превозмогает в нем любовь к собственной жизни. Именно самоотверженность есть одно из отличительных качеств человека, и это качество возвышает его над миром животных.

Понимая бормотание животных и лепет лесных потоков, Серая Сова, однако, не всегда понимает людей. Люди в этой книге, за исключением одного человека, исключительно добры и благородны, особенно полицейские и владелец зоосада.

Правда, благородство их вызывается любовью двух юных индейцев, брата и сестры, к бобренку, проданному в зоосад и умиравшему там в неволе. В частном случае это возможно. В общем же порядке жизни капиталистического общества это не закономерно.

Заканчивается книга эпизодом возвращения подросших бобрят к их родителям. И девочка Саджо, как она ни была привязана к своим воспитанникам, понимает необходимость разлуки со своими любимцами и подчиняет свое чувство этой необходимости. Когда бобры исчезли в родной хатке, Саджо услышала «нежный голос пернатой певуньи… и Саджо казалось, что это была песня надежды, радости и любви. — Это хорошо! — говорила Саджо про себя».

Это превосходно, потому что любовь ее не умерла оттого, что бобры уплыли в свой родной дом, но превратилась в обширное чувство жизни, — любовь ее превратилась в разум, понимающий, что удовлетворение интересов других существ угашает скорбь разлуки с ними. Это понимание — не меньше любви, и оно годится Саджо на всю жизнь.

Образы Саджо и ее брата, их отношение к животным, их мужественное поведение во время дикого лесного пожара могут служить воспитательным примером и для наших детей.

<Февраль 1941 г.>

Автор обращается с этим своим произведением к молодым читателям, к юным советским людям. Однако и для столетнего советского гражданина книга Сафонова полезна в неменьшей степени, чем для юноши; правда, для такого старца интерес к книге будет соединен с сожалением, — с сожалением о том, что большая часть его жизни прошла в эпоху повторяющегося, однообразного круговращения зеленого царства природы, а не в ту эпоху, когда зеленая живая природа выведена на прямую прогресса, в эпоху, которая началась при социализме.

Что это означает — круговращение и прямая прогресса?

Если раньше человек сеял злаки, то он получал от земли те же злаки с некоторой прибавкой — урожаем, причем этот урожай был известной, определенной, довольно ограниченной величины. Растение повторялось в своем потомстве, каждое лето совершалось на полях повторяющееся возобновление растительного покрова, — и так из года в год, из века в век шло круговращение растительной жизни, без заметного изменения ее качественных признаков, без резкого увеличения производительной силы — количества урожая.

Если же мы начинаем наблюдать, что каждое лето поля и сады населяются новыми видами растительных существ, даже такими, каких не было в природе, но которые созданы человеком, если мы видим, что и знакомые старые растения настолько обновлены трудом и творчеством человека, что они многократно увеличили свое плодоношение, свою производительность, и еще если мы видим, что эта картина из года в год делается все прекрасней, пышней, разнообразней и производительней, — тогда мы вправе говорить о прямой прогресса — о линии творческого счастья и успеха, выведенной, наконец, из однообразного круговращения растительного мира.

С живой растительной материей и ученые, и все вообще труженики–земледельцы обращаются очень давно, но в силу разных причин, особенно в силу сложности и своеобразия растительного организма, это отношение человека к растению было долго несмелым, осторожным и консервативным. Потребовалось длительное накопление опыта и знаний, чтобы человек начал обращаться с растением столь же смело, уверенно и революционно, как он обращается с мертвой материей и неорганическими силами природы.

И. В. Мичурин писал: «Заветной мечтой моей жизни всегда было видеть, чтобы люди останавливались у растений с таким же интересом, с таким затаенным дыханием, с каким останавливаются они перед новым паровозом, более усовершенствованным трактором, невиданным еще комбайном, незнакомым самолетом или перед неизвестной конструкцией какой–либо новой, еще небывалой машины».

Теперь это время пришло. Пришло потому, что люди научились — и первым из них И. В. Мичурин — создавать новые конструкции растений. Теперь миллионы последователей И. В. Мичурина и Т. Д. Лысенко создают на великих пространствах Советского Союза новые злаки, корнеплоды, овощи, садовые плоды и новые деревья.

Для того чтобы изменить, сделать более творческим растительный мир земли, ускорить его эволюцию, требуется совершить почти космическую работу, для этого требуются миллионы передовиков, новаторов и ученых; гении–одиночки тут бессильны.

В 1911 году Мичурин писал, что его работа встречает «ноль внимания со стороны общества и еще менее от правительства… а о материальной поддержке и говорить нечего».

Сила Мичурина проявилась, когда она была умножена на народ, организованный советской властью.

Последователь Дарвина и Мичурина, наш знаменитый ученый Т. Д. Лысенко, сын крестьянина–колхозника, говорит: «…у меня есть и другие родители — коммунистическая партия, советская власть и колхозы. Они меня воспитали, сделали настоящим человеком». И далее: «У меня миллион сотрудников. Без них не было бы никакого Лысенко». Это точная правда.

Стало быть, вся тайна — в социализме. Социализм создал нового человека, миллионы новых людей, а эти люди создают теперь новую природу, изменяя не только вид ее, но и ее сущность.

Сам Лысенко, живи он в других условиях, сделал бы очень мало, и кто знает — не угасли бы его способности, не получая наглядного, практического применения и не питаясь этой практикой.

Книга В. Сафонова в значительной степени есть монография о работах Лысенко.

Но в книге также достаточно подробно и вразумительно перечислены виднейшие деятели селекции, генетики, агробиологии и ботаники прошлого времени, описана сущность их воззрений и главных работ: Карл Линней, А. Гумбольдт, Г. Мендель, Морган. Особо подробно автор останавливается на работах Дарвина, Тимирязева и Мичурина, поскольку новая школа советской селекции и генетики является непосредственным продолжением деятельности этих великих ученых.

В работе Сафонова ясна эрудиция автора, привлекателен его энтузиазм и глубокая, оправданная вера в беспредельную силу науки, соединенной с коммунизмом. Некоторые главы, особенно VIII, написаны с художественной энергией, достигающей большого напряжения. В этой главе описано, как ученый защищает свою честь посредством практического доказательства истинности своего учения. Столь же превосходен эпизод, где Лысенко защищает свое новое понимание жизненных явлений перед целым сонмом ученых старого типа, последователей Менделя и Моргана, — ученых, которые научную истину понимали как свой душевный покой, а не как «беспокойное» развитие.

Однако изложение учения Лысенко о стадийном развитии растений — важнейшей работы Лысенко, имеющей великое значение для нашего сельского хозяйства, — это изложение не достигло той изобразительной энергии и наглядной живописности, как это быть бы должно по сущности и значению излагаемого предмета.

Возможно, что для больших и малых специалистов сельского хозяйства изложение тов. Сафоновым теории стадийности будет достаточным. Но ведь задача всякой научно–популярной книги в том, чтобы излагаемый предмет был понят неспециалистом, человеком другой области работы и чтобы такой человек не только понял этот предмет, но и был увлечен им и восхищен: только в этом случае осуществляется воспитание читателя.

Понять, впрочем, сущность теории стадийности по книге Сафонова можно, но усвоить ее до степени увлечения трудно, потому что изложение ведется слишком бегло, публицистично, легко, без изображения самого процесса научной работы. Например: «Яровизированные озимые высевались к концу лета и зимой в теплице. Никогда на них не наливалось колосьев. А ячмень, для которого искусственно создали короткий десятичасовой день, сменяемый длинной темной ночью, — этот ячмень рос целых два года, гнал лист за листом и погиб, не выколосившись. Рядом с ним посеяли ячмень, вовсе не знавший ночи. Дневное солнце сменялось электрическим. И этот ячмень не прошел, нет, пробежал всю свою жизнь — от зерна до колоса — меньше, чем в месяц. Так была открыта вторая стадия развития растений — световая».

Это ясно, но написано не прекрасно, а главное — едва ли сама научная работа, в результате которой была открыта световая стадия жизни растений, была совершена столь беглым шагом, каким она написана.

Поэтому фраза автора в конце главы — «многие испытали (после появления учения Лысенко. — А. П.) такое впечатление, будто вдруг рухнула глухая стена, и там, где она высилась, открылась широкая дорога» — научно оправдана Лысенко, но художественно не оправдана Сафоновым.

Мы могли бы удовлетвориться в научно–популярной книге одним хорошим изложением научных работ и открытий. Но еще лучше будет, если мы в книге увидим и живой образ ученого. Читатель всегда желает многого. Тов. Сафонов это понимает и пытается создать для нас образ Т. Д. Лысенко. «Замечательных людей, — пишет автор, — принято описывать по готовому образцу». Кем это принято? Ну хорошо: опишите не по готовому образцу. И тов. Сафонов пишет: «Да, будто некая сосредоточенная сила захватила его и владеет им. Он принадлежит своему делу не меньше, чем оно принадлежит ему… Здесь нечто даже иное, большее, чем энтузиазм. Древние бы сказали, что он одержим демоном своего дела». Мы думаем, что если это и не готовый образец, то он и не образцовый.

Но это все недостаточное или несовершенное, что мы заметили в довольно большой книге Сафонова, — стало быть, это немного.

Достоинство же книги в целом — и чего в ней много — состоит в ее способности вдохновить на сельскохозяйственное творчество многих наших людей, и молодых, и немолодых. Книга тов. Сафонова, несомненно, прибавит учеников академику Лысенко.

<Февраль 1941 г.>

«Умер известный Расщепей, орденоносец», — пишет автор на одной из последних страниц своего произведения. Расщепей был кинорежиссером; он был человек советский, честный, гениальный, но больной, — и он умер от болезни сердца. В этих наших словах нет укоризны автору. Это не значит, что мы против больных и всецело стоим за безболезненных, здоровых людей. Автор к тому же хорошо и подробно объяснил причину болезни Расщепея: он нарушил свое здоровье в героической молодости, на гражданской войне; он не жалел себя на творческой работе; его обижали, хотя и безрезультатно, люди, чужие искусству, но работающие в нем.

Для игры в своей предпоследней кинокартине «Мужик сердитый» (об Отечественной войне 1812 года) Расщепей пригласил четырнадцатилетнюю девочку Симу Крупицыну, которая страдала от сознания, что ее лицо покрыто веснушками. Эта девочка нужна была режиссеру для исполнения роли Усти–партизанки, и Сима Крупицына хорошо справилась со своей задачей.

Эти два человека, столь разные и по возрасту, и по своему прошлому, и по своему будущему, являются главными персонажами книги Кассиля, а их отношение друг к другу образует сюжетную ситуацию произведения.

Девочка Сима была средней в школе, невзрачной на лицо, в девушку она еще не выровнялась — и личная будущая судьба для нее была еще неясна. В то время на ее пути повстречался знаменитый Расщепей. Сначала она ему нужна была как типаж для небольшой сравнительно роли. Под влиянием личности и таланта Расщепея в девочке пробуждаются артистические способности; она хорошо справляется с ролью и уже мечтает о карьере кинозвезды. Но Расщепей благородно и вовремя прекращает эти карьеристские устремления подростка. Он открывает перед взором девочки действительную картину искусства, создающегося не только радостным, но и трагическим трудом человека. Он дает ей понимание того, что нужно, чтобы быть настоящим артистом, человеком искусства: для артиста, как и для полководца, нужно знать все на земле и на небе и иметь еще кое–что в излишке, сверх всего. Сима, с трудом и ошибками, понимает Расщепея; она продолжает учиться в школе, из средней ученицы превращается в отличницу, она зреет из ребенка в девушку. Расщепея уже нет в жизни.

«…Но сколько, — думает Сима, — огней и вешек оставил он мне в жизни, обозначив ими ложные переходы, опасные места и мели!».

Расщепей остался в сердце Симы как учитель и как наставник, он образовал в ней истинного человека, и вдали перед девушкой теперь — ясный свет, а в сознании — уверенность в успехе своей жизни и ее значительности. Сима теперь способна выдержать любое противостояние судьбы и принять правильное решение.

В этой книге как будто все правильно: верен и оригинален замысел, интересна — в художественном и воспитательном смысле — дружба великого артиста и «средней» конопатой девочки, подробно прослежен процесс расцвета ребенка в юного человека, значителен сам по себе сценарий «Мужик сердитый», умело впаянный в повествовательный текст книги. Читая эту книгу, можно растрогаться и даже заплакать от сентиментального волнения. В книге собраны большие средства для прельщения читателя, и не всякий сможет противостоять ей, сохраняя полную способность понимания, не давая себя обмануть внешней прелестью, дабы не проглядеть истинной сущности изображаемых людей и значения их действий.

Сам писатель сознательно, конечно, никого не обманывает. Он открывает перед читателем образы своих людей и создает форму художественного произведения, в которой эти образы живут. Как значение изображаемых людей, так и сама форма произведения есть мера творческих сил писателя. Поэтому, если писатель работал искренно и полностью использовал свою творческую энергию, ему субъективно представляется, что созданное им есть вещь прекрасная, ибо куда же делись та радость и вдохновение труда, которые он испытывал при работе над рукописью? Эти силы, конечно, перешли в слово и в нем живут теперь для всех. Допустим, что это так. Но ведь даже высшая мера творчества данного писателя не обязательно есть предельная мера для читателя. У читателя есть своя мера. Что может быть пределом для писателя, то иногда бывает недостаточным для читателя. Именно поэтому писателю бывает трудно понять, в чем дело, когда о произведении, созданном его живым вдохновением — вдохновением, памятным ему, — говорят, что оно не вполне прекрасно. Мы предполагаем, что и в данном случае Л. Кассиль едва ли будет убежден нашим суждением. И это для нас оправдано и понятно: человек бывает настолько наполнен сам собой, что лишь с большим сопротивлением может вместить инородное чувство или мнение другого. Но не начинается ли истинный писатель именно тогда, когда он приобретает способность к освоению в себе множества «посторонних» людей, пренебрегая эгоистическими интересами своей личности?

Образ Расщепея задуман как образ прекрасного советского талантливого человека, одерживающего своим творчеством сплошные победы. Такой образ вполне возможен в действительности и необходим в литературе.

Автор, создавая индивидуальное своеобразие личности Расщепея, усиленно пользуется внешними средствами. Он, например, снабжает Расщепея оригинальной, неповторяющейся речью, стушевывающей под конец того, кого она должна характеризовать. «Сено–солома, гроб и свечи, лыко–мочало, труба–барабан, рога и копыта» и тому подобное составляют постоянный элемент речи Расщепея. Или, например, так:

«- Что такое? — сразу заговорил он (Расщепей. — А. П.) вглядываясь в меня. — Что вы с собой сделали? Сыворотка из–под простокваши! Она брови себе навела!» Или: «- Ничего, Сима–победиша! Еще поживем, труба–барабан!..» Или: «- А, Сима!.. Сима–победиша. Я что–то давно вас не видел. Ну, как математика, пифагоровы штаны?»

Сначала, немного — это ничего, это интересует и забавляет. Затем, когда вы вслушиваетесь в язык Расщепея, вглядываетесь в его действия, наблюдаете его восторженную, честную, удачливую натуру, вам делается слегка неудобно. Вы улавливаете в чертах Расщепея талантливого кокета нашего времени, и даже его ум и добропорядочность не спасают его от признаков вульгарности. Но это ведь не беда: у нас в литературе существуют такие светлые, уважаемые кокеты, и они даже не отрицательные личности, а скорее положительные. Порок в другом, — в том, что автор не понимает в точности истинного характера своего героя и выдает его кокетство за качество большой души. Получилось это у автора нечаянно и поэтому искусно. Здесь ошибка, которая не ощущается как ошибка. Изображен Расщепей так, что он и сам не знает, в чем дефектность его эстетической личности. Поэтому, прочтя книгу поверхностно, можно легко обмануться.

Правда, на Расщепее лежит еще отсвет кинематографической среды, состоящей не сплошь из возвышенных людей. Болезнь, телесная изношенность, любовь к астрономии, легкая тень пессимизма (исходящая, однако, из оптимизма: что вот, дескать, столь радостный мир придется вскоре покинуть) — все это в сильной степени помогает автору заглушить в своем герое элементы пошлости. Без этих затруднений (болезней и прочего) Расщепей вовсе живым бы улетел на небо, иначе говоря, обратился бы в ангела, нечто вроде бесплотной пошлости. В Расщепее не хватает соли жизни, и этой соли не заменяет постный сахар, имеющийся в нем. Пусть бы один из героев нашего времени предстал пред нами в менее очищенном, менее привлекательном виде, но в более действительном. Мы были бы тогда более благодарны писателю.

Девочка Сима написана лучше Расщепея. Сначала она — всего лишь юная мещанка. Ее семья и школа в изложении автора тоже, по существу, мещанские заведения. Сверстники Симы в большинстве лишены детской резкости и характерности, но не лишены зачаточной пошлости. В семье тоже скучно и убого. Что делать в такой среде, как не вырваться из нее путем карьеры и славы? Сима так и хочет поступить, и никто ее за то не осудит. Но к концу повести Сима меняется. Она ведь все еще ребенок и подросток, и здесь автор с точностью угадал естественное свойство детской души: ее избирательную способность, способность избирать для себя из действительности, где смешано добро и зло, лишь полезное, живое и обещающее будущее. В силу этого свойства Сима взяла у Расщепея лишь то доброе, что он мог ей дать, и не взяла ничего из того, что было в нем чуждого детству.

В этом добрая половина повести.

В целом, что оставляет худое впечатление от произведения Кассиля, — это особенность приема или стиля, которым произведение написано. Особенность приема автора в том, что действительность в книге изложена словно на плоскости, в двухмерном пространстве; в книге этой много убежденности, уверенности в найденных общеизвестных истинах, но нет новых изысканий, нет исследования вперед, нет углубления, и если есть в ней глубина, то это глубина фанеры.

<Февраль 1941 г.>

«Известно, — пишет автор предисловия к книге Церетели тов. Леван Асатиани, — что это произведение было особенно близко сердцу самого автора — Акакия Церетели. «Из всего написанного мною, — писал как–то он (Церетели), — самой любимой и дорогой мне книгой является «Пережитое»».

Грузинский народ относится к этой книге подобно ее автору: она является любимым чтением для читателей почти всех возрастов. Столь же популярной книгой она будет, несомненно, и для русских читателей.

Из этих соображений, а также из того простого факта, что книга написана грузинским классиком, деятельность которого имела столь большое общекультурное значение для грузинского народа, — и не только для одного грузинского, — из этих соображений необходимо было бы обеспечить для русского издания книги умелое и тактичное, во всяком случае, редактирование (в редактировании технологическом, чем у нас особо любят заниматься, классики не нуждаются).

Русское же издание «Пережитого» Церетели снабжено совершенно бестактными примечаниями редактора В. Гольцева, звучащими иногда юмористически: своим сверхортодоксальным молодым баском редактор сообщает нам явные пустяки.

На странице 20 редактор дает такое примечание:

«Автор неоднократно идеализировал «добрую старую Грузию», в идиллических тонах изображал классовые взаимоотношения».

А вызвано это примечание описанием прекрасного обычая — «отдавать детей на воспитание в деревню в семью кормилицы» — крестьянки.

«Связи, — пишет далее Церетели, — возникавшие между питомцем (из богатого, знатного семейства) и семьей его кормилицы, объединяли, сближали разные сословия… Вот почему до последнего столетия отношения между высшими и низшими сословиями в нашей стране были мягче и человечнее, чем в других странах».

Что же делать, если так именно было! Здесь, конечно, нет никакой идеализации классовых взаимоотношений, как это представляется редактору. Классовая борьба повсюду на свете была (и есть еще на большей части земли), она сильна, остра и мучительна. Однако в каждой стране эта борьба имеет отличительное своеобразие; об одном из своеобразных, осложняющих явлений и говорит Церетели.

Далее Акакий Церетели с поэтическим вдохновением пишет:

«Когда поблизости нет товарищей, ребенок вступает подчас в беседу и с неодушевленными предметами: с камнем, с деревом, с цветком, с былинкой и т. п. А о животных и говорить нечего. Я лично от беседы с ними получал непередаваемое наслаждение. Вот только со взрослыми дети не умеют разговаривать, взрослым они не открывают своего сердца… Едва займется утро — я уже мчусь босой, без шапки к пастухам и остаюсь с ними до вечера. Подросток, детство которого прошло не в деревне, совсем не знает природы, никак с нею не связан. Он не изведал величайшего, доступного ему счастья. Городской ребенок, будь он хоть гением, никогда не познает природы со слов учителя или по картинкам так полно, как по собственному опыту ее знает ребенок, выросший в деревне… Ему знакомы все растения, четвероногие, птицы, гады, насекомые, он знает их нравы и повадки: все они рождаются, растут, набираются сил, распускаются, цветут, плодятся и умирают у него на глазах. Он свидетель и участник их радостей и бед. Вот почему он так тесно связан с ними. Какое полотно в силах передать ребенку то, что деревенский житель видит собственными глазами».

Редактор тут же делает сноску и с внушительным авторитетом сообщает:

«Автор несомненно идеализировал патриархальную систему деревенского воспитания дворянских детей».

Акакий Церетели в нашей защите не нуждается, но небрежность редактора и его не очень скрываемая самодовольная уверенность в своем идейно–социологическом превосходстве над Церетели нуждаются в нашем понимании. Во–первых, в приведенной части произведения Церетели вовсе не говорится о воспитании; там описываются ранние впечатления ребенка перед лицом природы; стоит внимательно прочитать отрывок, чтобы в этом убедиться. Впечатления же и воспитание — вовсе не одно и то же. Возможно, однако, что редактору было бы желательно более «критическое» отношение ребенка к природе, в котором (в критическом отношении) уже заранее проглядывало бы некое переплетение классовых противоречий, как обеспечение будущей социологической премудрости автора, — ради того, чтобы автор более приблизился и уподобился своим позднейшим редакторам. Во–вторых, нужно ли редактору для убеждения читателей употреблять слово «несомненно», когда на поверку выходит как раз крайне сомнительно? Редакторам, вообще говоря, не следует остерегаться слова «бог» во фразе «божья коровка села на листик», потому что иную коровку листик не поднимет, и эта коровка, прежде чем сесть на листик, съест его.

Если Церетели пишет свое мнение, что «Даниэл Чонкадзе, автор единственной, почти детской повести «Сурамская крепость», раздут в некую крупную величину», в то время как очень талантливый Лаврентий Ардазиани, написавший «Соломона Исакича Меджгануашвили», почти забыт, — то редактор тут же перебивает голос Церетели и говорит читателю: «Значение его (Чонкадзе) явно недооценивалось Акакием Церетели». Пусть «недооценивалось», но мы хотим слышать оценки и недооценки именно Церетели. В случае же, если у нас появится нужда во мнениях В. Гольцева, мы тогда обратимся непосредственно к его трудам.

Однако некоторые указания редактора более разумны и тактичны. Например: «Коджори — возвышенная дачная местность около Тбилиси». Это верно. Но относительно более удаленной от дачной местности — горной — сведения делаются менее ясными. Так, редактором сообщается, что «джейран» — «олень». Едва ли! Не козел ли этот олень?

Но все это редакторское усердие не в состоянии умалить или исказить глубокой сущности книги Церетели, написанной, как правильно определяет автор предисловия Леван Асатиани, языком образцовой грузинской художественной прозы XIX века.

В книге — автобиографической хронике — с огромным тактом человека и художника изображается личность самого автора, его связи, его деятельность и его время. Причем написано это таким образом, что читатель ощущает благородство и большое общественное значение личности автора, но сам автор словно не сознает (или действительно не сознает) своей ценности.

Центральное место в книге, где приводится краткая характеристика самого Церетели, содержит следующие строки:

«Один умный человек сказал мне (то есть Акакию Церетели. — А. П.):

— Странный ты, право, человек: ты не умеешь отличать своих от чужих, друзей от врагов. Своим горьким словом ты не щадишь друзей, людей, сочувствующих тебе, и тут же вступаешься за врагов. Если бы кому–нибудь вздумалось сблизиться, подружиться с тобой, он бы не мог этого сделать.

Он сказал правду, но и в моем ответе не было лжи.

— Все это так, но в общественных делах я не признаю ни дружбы, ни вражды. Я иду своим путем; я считаю своим всякого, кто идет рядом со мною по этому пути, все равно, враг ли он мне лично, или друг. Всякого, кто становится мне поперек дороги, я считаю врагом…

Такова была в те годы моя молодая вера, мое убеждение, и я остался им верным по мере сил до нынешнего дня.

Упорно и непоколебимо двигаясь вперед, я претерпел великие муки, но поскольку господь даровал мне долгую жизнь и мне довелось увидеть осуществление всего, во что я верил, — то враги мои стали мне друзьями, и я больше ни слова не скажу ни о себе ни о них».

В этих немногих словах сосредоточен весь дух книги и сущность личности и жизненного подвига Акакия Церетели.

«В течение долгой своей жизни я не раз проявлял бесхарактерность в делах личных, частных, во всякого рода мелочах, — пишет Церетели, — но ни единого разу не изменял я большому общественному делу Я мог бы и в литературе завоевать себе большое имя — если бы согласился жить чужими мыслями».

В шестидесятых годах, когда Церетели был студентом, в Петербурге начал свою деятельность Чернышевский. В годы, когда среди молодой интеллигенции получил распространение нигилизм, «Чернышевский издал свою тоненькую критическую книжку: «Искусство для искусства или искусство для жизни?» Эта книга имела большое влияние на читателей. Многие, благодаря ей, бросили занятия музыкой, стали отрицать живопись и скульптуру».

Редактор Гольцев сейчас же дает здесь свое примечание: «Автор дает неверную и весьма субъективную оценку деятельности Чернышевского…» На самом же деле Церетели здесь вовсе не касается всей деятельности Чернышевского, а указывает лишь на влияние одной небольшой книжки Чернышевского на общество. Надо знать и представлять себе состояние общества того времени; это общество искало и находило в произведениях своих современников главным образом то, что отвечало потребностям его политического и экономического развития, истолковывая произведения современников столь вольно, столь «утилитарно», как сами писатели иногда вовсе не ожидали и не рассчитывали. Так, в частности, обстояло дело и с брошюрой Чернышевского, названной выше. В этой своей работе Чернышевский не отрицал искусства, а пытался найти для него новую дорогу, идущую в глубину народной действительности, — для ее изменения.

Ценность и своеобразие личности Церетели, в частности, в том и состоит, что он на всякое явление своего времени имел личную, особую точку зрения, совпадающую с основными целями прогрессивного движения народов, населявших Россию, но отличную от преходящей, злободневной пошлости и частных ошибок общего движения. Эту «странность» поведения А. Церетели многие его современники ставили ему в вину; редактор русского перевода книги также не понял под этой «странностью» достоинства личности грузинского классика.

Мы присоединяемся к мнению автора предисловия Л. Асатиани, что «Пережитое» напоминает «Детство, отрочество и юность» Л. Толстого.

Только автор «Сулико» жил в столь неблагоприятных условиях, что не успел осуществить свой труд в том объеме, в каком он его задумал первоначально.

<Начало марта 1941 г.>

Замысел автора очень хорош: показать долгий жизненный путь человека, родившегося в девятнадцатом веке в семье бедняка из крепостных и умершего уже в эпоху социализма со славой мирового ученого и с добрым именем большевика.

На своем жизненном пути этот человек, Плющов, встретил многих исторических лиц — Чернышевского, Дарвина, Тимирязева, Кирова, Молотова, Сталина. Все они помогли Плющову образоваться в великого ученого, принимающего участие в практическом творчестве социалистического мира.

Такая литературная тема под силу лишь первоклассному художнику; но так как для того, чтобы определить, какого ты качества художник, нужно испытать себя на практике, то есть попытаться создать произведение, — то и для молодого или начинающего писателя эта тема совершенно закономерна. Бояться ничего не надо, тем более художнику, — человеку, открывающему действительное в самой действительности и разоблачающему в ней мнимое и враждебное для человеческого прогресса.

Автор испытал себя на литературной практике — и создал произведение. Теперь мы испытаем новое произведение — на прочность его идей, на скорость его мыслей, на живость его образов, на «обтекаемость» его формы.

Форма повести, понимая под этим и язык ее, чрезвычайно традиционна: замедленная, нескорая, с множеством побочных эпизодов, обильная описаниями и прочими вещами, окружающими центрального, действующего героя повести. Хорошо это или плохо? Ответим косвенно: это могло бы быть терпимо, все это могло бы быть поглощенным центральным образом повести, при условии его действительной значительности, — и тогда формальные недостатки повести легко ликвидируются ее достоинствами.

Язык повести не составляет для читателя никакого затруднения, потому что он за редким исключением шаблонен. Например: «Кажется, с первого же дня своего появления в Криводольске… Плющов стал притчей во языцех». Или: «Воздух напоен пьянящим запахом земли, влаги, лесных корней… от которого кружится голова». Или (о познании девушкой любви): «Сердце ее забилось в сладкой тревоге, проникшись ожиданием непознаваемого». Скажем по этому поводу кратко — фразы автора грамотны и понятны, но читатель нуждается не в том, чтобы гладко и почти неощутимо воспринимать привычные фразы, а, наоборот, в том, чтобы ощущать в языке и в идеях автора сопротивление и брать их с борьбой; читатель желает увидеть в каждом произведении свежий, незнакомый, беспокоящий его и лучший мир, чем тот, в котором он уже существует сам по себе. Говоря еще короче, читатель должен при чтении работать, а не оставаться праздным. Все новое воспринимается с усилием, и не надо освобождать читателя от этого усилия; пища тоже жуется и срабатывается в организме, прежде чем быть освоенной, а не вводится в тело в виде амброзии.

Но мало того. Если человек–читатель тратит усилия на освоение нового произведения, то он в обмен желает, естественно, получить достаточный, удовлетворительный результат.

В данном случае читатель тратит на чтение и освоение произведения немного усилий, но он в большинстве случаев и не зарабатывает ничего. Вот пример. — Молодой Плющов встречается с Генрихом Шлиманом, знаменитым впоследствии археологом, человеком необыкновенным и, вероятно, единственным по своим индивидуальным особенностям, ученым, нашедшим Трою и совершившим еще много археологических открытий, миллионером, ставшим миллионером главным образом для того, чтобы иметь неограниченные средства для своих археологических изысканий.

Когда же вы прочитаете весь эпизод в повести, относящийся к Шлиману, вы убедитесь, что о Шлимане там рассказано не больше, а, может, даже меньше, чем в справочнике или энциклопедическом словаре, — и, главное, не то и не так рассказано, что нужно рассказать в художественном произведении о Шлимане: он должен быть в повести образом и персонажем, он должен быть открытием автора, а не эпизодическим силуэтом, скопированным из словаря. Автор и сам, видимо, понимает недостаточность своих средств для изображения Шлимана, — поэтому он для «занимательности», для украшения вводит добавочную фигуру, жену Шлимана, прекрасную Софью, с оливковым лицом, с «большими черными глазами, окаймленными удивительно длинными ресницами» и к тому же с белоснежными зубами. Не беремся судить — историческое лицо эта Софья или нет, но беремся судить, что положение ее в повести ложное, поскольку ее обязанность в повести заключается в служебной роли подпорки для бледного, еле живого образа Шлимана. Ясно, конечно, что Плющов тайно, воодушевленно и осторожно любит прелестную Софью, но любовь его безнадежна.

Между тем Шлиман для художника со свободными творческими силами мог бы стать материалом для создания необыкновенного, редкого образа ученого и человека, ушедшего из современности в мир Эллады, в мир воображения, и променявшего ценности реальной жизни на любовь к Гомеру, на привязанность к праху священных руин классической Греции.

Метод, по которому автор пытался создать образ Шлимана, остается у него в повести неизменным и по отношению к другим историческим лицам. Этот метод можно бы назвать силуэтным или теневым: в общем похоже, но не одушевлено, не умножено автором на собственную творческую силу и не превращено в художественный образ, живущий в произведении сам по себе, независимо от своего прекрасного источника и прототипа в действительности.

Если мы читаем, что один из вождей революции был умен, отважен, проницателен и добр, то мы вправе думать, что автор только срисовал, скопировал готовый образ из действительности, но не разработал его в глубину, не открыл нам в нем то, что дотоле было неизвестно нам, рядовым людям — не художникам. Ведь нет в том особой заслуги, если про мудреца, всем известного своей мудростью, еще раз сказать, что он мудрец. Нельзя думать, что ты уже художник, если научился прикладывать к действительности пропускную бумагу и получать на ней точное изображение реального мира. Дело в том, что сама видимость реального мира не вполне передает нам его истинную сущность — и задача художника заключается в добавлении к видимости того, чего не хватает ей до ее истинности, или в изменении ее.

Главный персонаж повести, академик Плющов, насколько мы догадываемся, создан из механической смеси образов нескольких великих ученых, реально существовавших. Это возбуждает в читателе большое любопытство, но это же опять–таки делает фигуру Плющова только тенью или силуэтом, образованным из наложения одна на другую нескольких великих теней. Неустранимый порок Плющова как художественного образа именно в том, что он не органического происхождения, а механического — он сделан ремесленным путем, а не создан напряженным вдохновением. В одном случае Плющов в повести похож на Тимирязева (хотя Тимирязев существует в повести и как самостоятельный образ), в другом эпизоде Плющов подобен И. П. Павлову, а перед смертью он получает телеграмму, как Циолковский: «Знаменитому деятелю науки…»

Возможно, что автор хотел таким путем создать синтетический образ великого советского ученого вообще. И это намерение, несомненно, плодотворное, и его осуществить возможно. В данной же повести это намерение не исполнилось: вместо органического синтеза получилась механическая смесь — каждая особенность Плющова привнесена в него извне (и точно можно угадать — откуда именно), а не произошла в нем изнутри под сложным, «химическим» воздействием внешней действительности. Способ гоголевской Агафьи Тихоновны, желавшей для украшения жениха приставить ему нос от другого человека, а глаза взять от третьего, — редко дает положительные результаты; нам известен лишь один удачный литературный случай — у Гоголя.

Но за всем тем — не ради подслащения пилюли, а ради объективности — мы выскажем и нечто другое: в этой книге сделана попытка создать образ интеллектуального советского человека, довольно редкая попытка в нашей литературе. Не беда, что автору не удалось это сделать, — он был одним из первых исследователей в этом малоизвестном направлении. Своей неудачей он научит других и сам научится.

О теории антропологического воссоединения человечества (главной научной работе Плющова) мы здесь не можем судить специально и подробно — не потому, что мы не антропологи, а потому, что автор изложил ее невнятно и поверхностно. Читатель может и не быть антропологом, но наука преподается ему хорошим писателем столь ощутимо, столь глубоко и точно, что для читателя ясна и сущность предмета, и его всеобщее, всемирное значение.

Изложив научную работу Плющова недостаточно и поверхностно, автор заставляет руководителей партии и правительства высказываться о теории Плющова очень положительно. По нашему мнению, автор здесь поступил бестактно и наивно.

В чем же, однако, поверхностность теории Плющова? В этой теории можно разобраться и не будучи ученым–антропологом. Автор, тов. Закруткин, создает для Плющова (запомним, — ученого мирового значения) теорию антропологического воссоединения человечества. Это воссоединение в естественном мире совершается явно в параллель политическому, общественному воссоединению человечества, которое творится руками революционного пролетариата. Плющов, стало быть, нашел естественную аналогию — так сказать, отраженное оправдание в природе — для революционной борьбы пролетариата. Автору, вероятно, известно, что существовала вульгарная социология. Здесь, в его изложении, мы имеем вульгарную антропологию. Вот в чем ошибка автора. Ведь ясно, что в действительном мире не может идти процесс антропологического воссоединения столь «просто» и «единодушно», как это кажется автору и его герою Плющову, и он, этот процесс, не может быть введен в параллель с одухотворенной, совершенно сознательной деятельностью передового авангарда человечества — пролетариата.

Вот в чем вульгарность этой теории антропологического воссоединения; принципиальной же стороны теории — о том, научна она с точки зрения современной антропологии или нет, — мы здесь не касаемся.

Далее. Каким же образом Плющов, автор столь вульгарно изъясненной теории, рекомендуется нам в качестве мирового ученого?.. По этой причине рушится в романе образ Плющова и как ученого, и как человека. А его образ — основной в романе. Автор поступил доверчиво и наивно, выдав за великого человека своего старика Плющова, слепленного кое–как из деталей и признаков действительно великих ученых.

Вообще на всей книге есть печать поверхностности и наивности, даже в таких эпизодах, где требуется наибольшая проницательность или, по крайней мере, знание истории предмета.

Наивности же и хорошего расположения духа мало для создания книги. Нужно еще проникновение в действительность — столь глубокое, чтобы перед читателем встала новая картина мира, где было бы дано изображение вещей, дотоле невидимых.

<Апрель 1941 г.>

Составитель сборника пишет в своем предисловии к книге, что «в наши дни рабочий фольклор является одним из основных разделов советской фольклористики». Теоретически это правильно, а практических результатов этого правильного положения не много. Сборников, посвященных творчеству русского рабочего класса, мало, они неполны, бедны, и многое из устного, в свое время не записанного пролетарского фольклора утрачено, видимо, навсегда, потому что люди, помнившие этот фольклор, уже умерли.

В том же предисловии составитель совершенно правильно сообщает прежнее состояние дела:

«Фольклористы–ученые и исследователи народного творчества пренебрежительно относились к песенному, сказовому рабочему фольклору, ко всему, что слагали в своей среде закрепощенные рабочие. Они считали, что рабочий класс не способен создавать художественные поэтические ценности, мыслить образами, что наличие рабочего фольклора — факт гибели, упадка народного творчества. В результате таких вредных «научных» воззрений очень многое погибло для фольклористики из того, что могло бы помочь всесторонне охарактеризовать богатство и своеобразие устно–поэтического художественного слова рабочего класса».

Фольклористы старой школы занимались почти исключительно крестьянским фольклором, считая, что крестьянство и народ — синонимы, потому что абсолютное большинство населения России в досоветское время составляло крестьянство. Арифметику эту фольклористы знали, но это была арифметика статистики, а не высшая математика истории. По этой причине они упустили в вечное забвение то, что могло бы стать заслугой для любого фольклориста–ученого.

Составитель книги тов. А. Гуревич это понимает и в своей работе пытается наверстать упущенное прежде. Он ограничил свою задачу, собрав песни и устные рассказы рабочих старой Сибири. Это понятно, потому что задача и такого объема очень трудоемка. По примечаниям в конце книги видно, сколь много пришлось составителю привлечь и проработать материала, иногда трудно доступного. Да и сама по себе тема сборника–устное творчество рабочих старой Сибири — велика и значительна, прежде всего по своеобразию Сибири, по особому положению в ней рабочих, особому даже по сравнению с прежней собственно Россией.

Положение рабочих и батраков в Сибири было гораздо более трагическим, чем в старой, обжитой России. Составитель сборника это отлично понимает. Кроме того, он дает объяснение важности сбора и изучения именно сибирского рабочего фольклора. «Одна из первых рабочих песен, — сообщается в книге (из работы А. Дымшица «Литература и фольклор»), — родилась именно в рудниках далекой Сибири. Развитие русского капитализма с большей тяжестью отражалось на окраинах и в колониях и полуколониях царской России, нежели в центральных земледельческих районах империи, и уровень революционного отпора рабочей среды на угнетение и эксплуатацию капиталистов был здесь соответственно выше. Именно поэтому тот факт, что уральские горные заводы или рудники Сибири оказались колыбелями рабочего фольклора, не является случайным».

Ранняя, может быть, самая первоначальная песня русских рабочих была сложена, видимо, еще в XVIII веке, в эпоху крепостного права. В ней поется про тяжкие горные работы. Вот несколько стихов из этой песни:

О, се горные работы!

Скажем, горные работы,

Они всем дают заботы.

Ой ты, свет наша умыльна,

Змеевская плавильна!

Тонко, громко в доску бьет,

К себе в гости зовет.

Подле шпурик, подле бок

Есть корыто и гребок,

Протыкальник, молоток.

Настилаем в шахте смесь

О четыреста пуд вес;

Как четыреста пуд вес —

В одну смену всё сожечь.

Мастер ходит, подтверждает,

Чтобы шлак был не богат…

Ой вы, бедны бедняки,

Пятой части парняки.

Все вы знаете заботы,

Как ударят на работы.

Песня эта крайне грустна, и тайна ее грусти заключается в ее прозаизме, в скуке жизненной обстановки рабочих–рабов, даже в технологических подробностях горного труда того времени. Если крестьянский фольклор, изображая какой–либо драматический факт из жизни народа, все же сохраняет более или менее лирическую форму, то рабочий фольклор при драматическом содержании более прозаичен, и по этой причине, а также по существу самого описываемого положения рабочих более трагичен.

Во втором разделе книги напечатаны песни рабочих забайкальской тайги о разгильдеевщине:

Как в недавних–то годах

На Карийских промыслах

Царствовал Иван!

Не Иван Васильич Грозный,

Инженер–от был он горный,

Разгильдеев сам!

Этот инженер Разгильдеев был каторжным кнутобойцем и палачом рабочих (а перед петербургской властью — угодливым холуем и хвастуном). Достаточно сказать, что в одну зиму на Карийских золотых промыслах умерло 1082 рабочих из общего числа 4560 человек.

Вот еще дополнительная характеристика Разгильдеева: он взялся «утроить или учетверить количество добывавшегося на Каре золота, с тем непременным условием, чтоб его не стесняли в его действиях».

Разгильдеев добился увеличения добычи золота, но «он забил плетью и розгами, в один год, до двух тысяч человек».

Разгильдеевское время получило свое отражение во многих рабочих и каторжных песнях, но одна из них словно и не имеет прямого отношения к Разгильдееву. В книге приведено из этой песни восемь строк:

Как на дубе на высоком,

Над широкою рекой,

Одинокий думу думал

Сокол ясный, молодой.

Что ты, сокол сизокрылый,

Призадумавшись сидишь,

Своими ясными очами

В даль родимую глядишь?

В образе сокола песня изображает ссыльного, который затем умирает от тоски по родине.

В этой песне трагическая тема высказана в лирической форме, прозаизм преодолен, но тема обобщена — она об освобождении вообще.

Это действительно лишь традиционная песня; она очень хороша, но лишена своеобразия старого рабочего фольклора.

Превосходна песня «Горнорабочий после освобождения». Идет по свету нищий — глубокий старик:

Еле движет тело старое

Он неровною стопой.

Вот окончание этой песни:

…Нет, способности мышления

Беспробудно спали в нем,

Усыпленные с рождения

Произволом и трудом.

И невежество спасением

Послужило для него…

Это, конечно, уже не фольклор: песня принадлежит перу народного поэта Масюкова, но это произведение родилось непосредственно из фольклора.

Трагедии на Лене посвящен самый большой раздел книги — «Песни и устные рассказы рабочих Витимо–Олекминской тайги». Трагедия эта произошла уже в XX веке, в 1912 году, но по жестокости, гнусности, холодной расчетливой организованности она превзошла действия палача–кустаря Разгильдеева.

В этой части книги приведены главным образом устные рассказы о ленском расстреле. Рассказчиков–рабочих интересует больше всего правдивость их собственного рассказа; они стремятся как можно точнее вспомнить, что было, и передать слушателю факты без всякого нечаянного искажения их. В результате мы получили тот вид трагической, крайне лаконичной и точной прозы, который имеет родство с работой Пушкина о Пугачеве.

В последнем разделе книги приводятся некоторые таежные сказки, пословицы и поговорки рабочих старой Сибири. Особенно хороша сказка «Золотая картечь». В ней таится мысль о необходимости и неизбежности народной справедливости, о том, что при нужде народ сумеет расправиться с хищниками картечью, сделанной из золота, из того самого, которое столь уважают хищники и эксплуататоры. В будущем же, как известно, золото может быть употреблено и на другие надобности — на постройку общественных уборных.

Сборник А. Гуревича — ценная и полезная книга, если признать ее, как пишет автор, «первой попыткой», если понять, что работа составителя была кропотлива и трудна. Мы понимаем также, что в сборнике помещена лишь небольшая часть рабочего фольклора дореволюционной Сибири, несмотря на попытку автора собрать его возможно полнее. Но мы не осмеливаемся поставить это автору в вину, — пусть работу расширят и доделают другие фольклористы или он сам.

Надо только отнестись серьезно и ответственно к таким заявлениям, как «первая попытка обобщить» или — «несомненно, собиратели фольклора… продолжат начатый сбор рабочего фольклора» и т. п.

Мы часто наблюдали, как за первыми попытками не следовало вторых, как после твердого слова «несомненно» не происходило обещанной работы, что и повергало нас в сомнение прежде и повергает теперь. Однако мы рады будем — при известных условиях, то есть при появлении новых сборников рабочего фольклора, — отречься от своего сомнения.

<Апрель 1941 г.>

Всю художественную литературу можно условно разделить на два больших отдела: нравоучительную и объективно–художественную. Это деление, конечно, приблизительное, потому что едва ли есть такие произведения, которые можно бы назвать — одни чисто нравоучительными, другие — целиком объективно–художественными: обычно в произведении существуют оба эти признака. Но также обычно, что один из этих признаков довлеет над другим, и тогда мы вправе отнести данное произведение к одному из указанных разрядов.

Общеизвестным нравоучительным произведением можно назвать «Хижину дяди Тома». К произведениям объективно–художественным можно отнести творчество Бальзака, Флобера, у нас — произведения Л. Толстого (не все), Пушкина и других. Примеры можно, конечно, умножать до большого числа.

В нравоучительных сочинениях явно чувствуется тенденция (обыкновенно — тенденция добродетели, но изредка можно встретить и тенденцию, противоположную добру, но тоже тенденцию); ради того автор таким образом собирает и компонует факты действительности, что его целеустремленная, заранее себе заданная тенденция приобретает видимость и характер реальности, но выводы из действительности всегда предрешены: они должны доказать определенные положения, несомненные для автора и полезные, с его точки зрения, для общества.

В художественно–объективной литературе автор не задается столь точно поставленной философской или моральной целью, как нравоучитель: писатель здесь более похож на исследователя или испытателя: результат своего труда он более ставит в зависимость от сил и состояния действительности, изображаемой в произведении, и меньше — от своего намерения. Пушкин сказал об этом кратко, но исчерпывающе:

И сквозь магический кристалл

Я даль свободную романа

Еще неясно различал.

В ясность и порядок работу писателя приводит корректирующая сила действительности.

Мы не делаем предпочтения ни одному, ни другому роду художественной литературы, — они оба необходимы и хороши.

«Серебряные коньки» принадлежат скорее к нравоучительной литературе: в книге доказывается неизбежность блага и счастья для добродетельных людей — пусть даже вначале им не везет и обстоятельства их жизни плохие.

В книге описана история жизни семьи голландского рабочего Бринкера. Семья состоит из отца, Раффа, его жены, «тетушки Бринкер», и двух детей — Ханса и Гретель, нежно любящих друг друга брата и сестры. — «Много лет тому назад, — так начинается эта повесть, — в одно ясное декабрьское утро двое бедно одетых ребят стояли, согнувшись на берегу замерзшего канала в Голландии». Это были Ханс и Гретель, дети бедного Бринкера, рабочего человека, впавшего в нищету вследствие катастрофы, случившейся с ним: он упал на работе, повредил себе мозг и заболел безумием. В конце книги указывается, что Гретель стала самой лучшей певицей и самой очаровательной женщиной в Амстердаме, что Ханс стал знаменитым доктором, разъезжающим в великолепной карете навещать пациентов, что их родители, «эти верные счастливые супруги» «много лет безбедно живут в Амстердаме», причем старый Рафф излечен от безумия, что, кроме прекрасного голоса и женского очарования, Гретель еще и «самая веселая и нежная маленькая женушка в Голландии» и так далее. А в промежуток между двумя состояниями — когда бедно одетые дети стояли на берегу канала и когда они стали знаменитыми и богатыми — прошла значительная часть жизни всех людей, изображенных в книге; движение их жизни, улучшение судьбы и составляет главное содержание книги. Но автор не только изображает людей — он пользуется всеми случаями, чтобы описать страну, ее быт, нравы, историю, хозяйственный уклад и самый внешний вид. Автор — англичанка, но Голландия для нее — духовная, истинная, а может быть и фактическая родина. Часто она описывает Голландию не только с любовью, но и с обожанием.

Голландия — страна гидротехники. Значительная часть ее территории ниже уровня океана, но трудом и искусством, посредством системы гидротехнических сооружений, океан отодвинут, и люди живут под защитой мощных плотин. Понятно, такой способ жизни повлиял и на образование характера голландского народа. Достаточно сказать, что само первоначальное строительство множества гигантских сооружений потребовало от народа большого, долгого, героического труда, терпения, средств и серьезных знаний. Одно правильное содержание, сбережение в сохранности и в эксплуатационной пригодности этих сооружений уже требует великого, постоянного труда, средств и бдительности ото всех жителей страны. Автор считает по этим причинам, а также по условиям исторического прошлого, голландский народ трудолюбивым, храбрым, честным, добродетельным, чистоплотным и т. д. Автор не замечает, что общество делится на классы: почти все голландцы для него хороши. Хорош и благороден бедный мальчик Ханс, но и Хильда, дочь богатых родителей, тоже прекрасна и добра. Она дарит Хансу деньги на покупку настоящих коньков: до сего времени он и его сестра катались на самодельных деревянных.

И другая подруга Ханса и Гретель — Катринка — тоже неплохая. — «Прелестная Катринка! Пышущая здоровьем и юностью, воплощенная жизнь, веселье и движенье! Неудивительно, что твой образ, всегда уносящийся вперед, этой ночью промелькнул в сновидении одного мальчика! Неудивительно, что много лет спустя, когда ты унеслась от него навсегда, час этот показался ему самым мрачным в жизни». В противоположность большинству других персонажей книги, Катринка в зрелом возрасте, на склоне жизни — «уже не такая веселая, как прежде, и, как ни грустно мне говорить об этом, некоторые из ее звонких колокольчиков звенят не в лад с остальными… Ее заботы и горести только расстраивают звон ее колокольчиков, не порождая более глубокой музыки». Мы упомянули об этой Катринке потому, что ее образ создается автором не по нравоучительному принципу, а объективно–художественными средствами, то есть более реалистически.

Перед тем как потерять разум и память, Рафф Бринкер спрятал куда–то деньги, семейные сбережения, но, став безумным, забыл об этом. По той же причине он забыл также передать часы одного молодого врача, Лоуренса, его отцу; в часы было вложено письмо к старому знаменитому доктору Букману, отцу молодого врача, а в письме сообщалось, что он, молодой врач, не виноват в предполагаемой гибели больного; из страха перед отцом и судебным наказанием молодой врач уезжает в Америку, а его отец, не получив письма от сына, остается в неведении на долгие годы. Далее — по ходу общей жизни — старый Букман делает удачную операцию старому Бринкеру, и последний, избавившись от своего безумия, вспоминает все: забытые, спрятанные деньги и историю с передачей письма Букману, — и все образовывается к лучшему. Но это — лишь, так сказать, внешний ход вещей и событий, составляющий материальный сюжет книги. Параллельно этому движению событий в книге происходит развитие человеческих сердец и характеров. Так, например, старый Букман, излечив Раффа Бринкера от безумия, находит, при его помощи, своего сына, находит себе достойного ученика и продолжателя своего врачебного искусства в лице юного Ханса Бринкера и сам избавляется от давящей его меланхолии. В состязании на коньках шло одновременно два состязания: одно — видимое, другое — невидимое. В невидимом состязании победил Ханс, в видимом — на коньках — его товарищ Питер. Дело в том, что Ханс обязательно должен победить в состязании на коньках, и он это чувствовал и знал. Но у Питера, также участвовавшего в состязании, рвется ремешок, удерживающий конек на ноге; Ханс уступает ему свой ремешок, и победителем он уже быть не мог. Но он победил как человек, как характер; он совершил нравственный подвиг и воспитал свое сердце на преданности товарищу, отказавшись от славы победителя и приза — серебряных коньков.

Человеческий характер, конечно, создается не вдруг: он подготавливается предшествующей историей страны, воспитанием, школой и семьей. Отец Ханса потерял разум на борьбе с наводнением, угрожавшим потопом его родине. И сын это знал. У Ханса были предшественники, мальчики–герои, подвиги которых изучают в школе. — «Много лет назад… в Хаарлеме жил один тихий белокурый мальчик», ему было лет восемь. Он шел однажды вечером по откосу плотины, сдерживающей напор океана, «и заметил в плотине небольшое отверстие, из которого вытекала тонкая струйка воды. В Голландии каждый ребенок содрогается при одной мысли о течи в плотине! Мальчик в мгновение ока понял, какая грозит опасность. Если воде не помешают, течь, маленькое отверстие скоро сделается большим, и начнется ужасное наводнение». Мальчик заткнул отверстие своим пухлым пальчиком и всю долгую страшную ночь, в холоде и в усталости, удерживал воду детской рукой, чтобы океан не разрезал тела плотины и не смыл дом и поле его родителей. Утром взрослый человек увидел на плотине маленькую одинокую фигуру ребенка…

Деятельность Петра Первого в Голландии также пошла впрок, как пример для воспитания голландских детей. — «Петр, хотя он и был русским царем, не стыдился работать простым корабельным мастером… Это стремление досконально знать всякое, даже самое маленькое, дело и заслужило ему прозвище Великого».

В чем же польза и смысл для нашего, советского читателя от этой нравоучительной книги? — В том, что она учит молодого и старого читателя патриотизму, благородному личному поведению, героизму и постоянному труду. В книге показано, как небольшой народ закалился, воспитал сам себя на своей маленькой родине, освободился от испанских завоевателей, опередил их в труде и культуре и вышел впоследствии на мировое поприще деятельности.

Но не все доброе для голландцев — добро для нас. В новейшее время Голландия превратилась в мировую империалистическую колониальную державу, одну из самых хищных и эгоистических. Мы не требуем, конечно, чтобы в те времена, которые описаны в «Серебряных коньках», голландские дети воспитывались в интернациональном духе, но понимаем теперь, к чему приводит узко, мелко и сентиментально осуществлявшееся голландское воспитание детей: ради своего дома они способны были разрушить все «чужие» дома, что они и делали, став империалистами.

Далее. Благостное единство народа, единство и взаимопомощь между богатыми и бедными, столь отчетливо подчеркнутое в книге, — на самом деле есть результат сентиментального воображения автора. Действительность была более драматична, более резка, более интересна и более воспитательна. Это мы знаем более точно, чем автор, хотя и не проживали в то время в Голландии.

Но трудолюбие, воспитание способности к подвигу, любовь к родному ландшафту, честность, терпение, преданность родителям и товарищам — все эти свойства и качества людей, уже давно ушедших из жизни, не только пригодны для нас, но они являются лишь начальными, исходными качествами для воспитания нового советского человека. Новый человек — труженик и воин — эти качества, понятые заново, обогащенные жизненным опытом и исторической судьбой всех предшествующих поколений человечества, превратит в естественные свойства натуры человека, обычные для всех, но без примеси сентиментализма, пошлости и эгоизма, с уменьшением слез чувствительности и с прибавлением мужества и разума.

Новый человек, подобно мальчику из Хаарлема, тоже окружен океаном, но его защищает более прочная плотина, и он удерживает потоп, готовый вторгнуться на его родину, уже не одним «маленьким, пухлым пальчиком». Наши дети тоже должны постоянно помнить о возможности «течи» сквозь наши плотины из окружающего нас бушующего океана империалистической войны, но они не должны содрогаться при одной мысли об этой течи, а должны быть готовыми остановить эту течь, не жалея ни рук, ни жизни, если понадобится жизнь.

<Май 1941 г.>

В этой книге 238 страниц, но в ней, в сокращенном виде, изложена другая, более великая по смыслу и большая по объему, книга — вся наша Земля. Земля наша представляет из себя тоже книгу, и прочитать ее можно, хотя и неизмеримо более трудно, чем книгу, отпечатанную на бумаге. Академик Обручев говорит в предисловии к книге Л. Савельева: «Разнообразные пласты земной коры представляют собою огромный архив, летопись минувших миллионов веков, события которых зарегистрированы разными знаками; нужно только научиться разбирать эти знаки, чтобы прочитать страница за страницей историю Земли и жизни. Читатель, интересующийся этой историей, может сделаться следопытом, научиться разбирать и толковать «следы на камне», оставленные реками, озерами и морями, ледниками и вулканами, растениями и животными минувших времен».

Книга начинается с описания тех времен, когда Земли вовсе не было, и не было ее сестер и братьев — других планет Солнечной системы, и солнце было одиноко. Но вот произошло «страшно редкое в жизни вселенной событие» — неизвестная звезда прошла столь близко от Солнца, что, в силу тяготения, вызвала из Солнца огромную волну солнечной материи, из которой (из материи) впоследствии образовались все планеты, все окружение Солнца.

С этой прекрасной гипотезы, изложенной к тому же превосходным лаконичным языком, начинается повествование книги. В этой первой главе книги есть, к сожалению, одно упущение. Автор не сообщил, что он излагает именно гипотезу о происхождении Земли: он же ведет изложение как научную, неопровержимую достоверность, и лишь в конце своего рассказа спрашивает: «…где теперь та звезда, виновница рождения Земли?.. Мы не знаем сейчас этого. Наверно, мы когда–нибудь это узнаем». Это слишком ответственно сказано, потому что, возможно, мы никогда этого не узнаем — по той причине, что этой звезды, вырвавшей из Солнца часть его вещества, может быть, никогда не существовало. Ведь автор излагает лишь гипотезу — одну из многих, — а не научную теорию. И хотя эта гипотеза одна из новейших — нельзя сказать, что она самая истинная и совершенно доказанная. Нельзя, например, достоверно сказать — по современному уровню знаний, — произошла ли Земля и другие планеты именно из солнечной приливной волны, вызванной «прохожей» звездой, или, наоборот, солнце безвозвратно вырвало материю из этой звезды, проходившей мимо; да и всегда ли было спокойно наше Солнце? — в результате внутренних физических процессов оно однажды могло исторгнуть из себя столь могучий и дальнодействующий протуберанец, вещество которого уже не возвратилось обратно; где же будет тогда искомая звезда — наша родоначальница? Все планеты нашей Солнечной системы, наконец, могли быть наследниками второго солнца, ибо большинство звезд нашей галактической системы, как известно, двойные. Но это все будут только гипотезы.

Поэтическая прелесть книги, материалом для которой служит наука, не составляет всей и полной ее ценности: для нее необходима, кроме поэзии, сама наука в ее строгом смысле.

Мы привели это возражение не ради упрека. Мы хотели указать, что изложение одной лишь гипотезы о происхождении Земли, вместо нескольких, — столь же поэтических, как и та, что изложена автором, — обедняет книгу. Истинная наука, когда она еще не достигла достоверного результата в своей работе, должна обладать сильнейшим свойством, так сказать, прельщения и возбуждения умов — способностью мобилизации многих людей на помощь служению истинному представлению о мире.

Далее автор, почти на всем пространстве своей книги, широко и умело пользуется этим методом «прельщения» умов читателя на сторону науки, что чрезвычайно важно и полезно, что позволяет говорить об этой книге как о произведении, в котором обаяние ее стиля равно значительности ее содержания. Вот для примера несколько цитат из третьей главы:

«Ни солнца, ни звезд в те времена никогда не было видно. Толстые грозовые тучи застилали небо. Почти беспрерывно раздавались раскаты грома. Точно вечная ночь стояла над Землей. Только молнии короткими вспышками прорезывали тьму, да от раскаленных потоков лавы шел яркий свет. Иногда, покрывая раскаты грома, раздавался вдруг невероятный грохот. Это какое–нибудь небесное тело, какой–нибудь несчастный близнец Земли, захваченный ее тяготением, прорезал толщу туч падающей звездой и ударился оземь… Часто падающие звезды попадали в (первобытный) океан. Тогда они вздымали в океане огромные волны, самые большие волны, которые были когда–нибудь… Наконец, через много лет, Земля стала встречать на своем пути меньше и меньше падающих звезд. Материки к тому времени уже совсем застыли. Вода в океанах больше не кипела. Облака стали реже. Из–за туч выглянуло Солнце… Земля стала спокойнее и уютнее… только теперь, когда утихло волнение первых времен и спал невыносимый жар, только теперь могла появиться на Земле жизнь».

Кратко, но отчетливо сообщается в книге о разных способах измерения геологического времени и с той же отчетливой ясностью ведется дальнейший рассказ — «о великом архиве, который находится у нас под ногами», о геологическом архиве, в котором книгой служит сама Земля «с ее отложившимися один поверх другого пластами», словно страницами этой книги. Земля сама для себя является самым точным и беспристрастным летописцем; она ничего не забыла и все записала; человечество учится все более правильно читать ее глубокие, полные тайного смысла знаки и печати. «Водоросль, качаясь, прижалась ко дну, и вот мы находим через миллионы лет на сланце тонкую полоску — ее отпечаток. В незапамятные времена червяк совершал свое путешествие в земле, — мы находим его ход, длинную пустую трубочку в окаменевшей породе».

Но листы в книге Земли оказываются перепутанными, и чтение ее очень осложняется: сотая, скажем, страница лежит вдруг наверху, а первая спрятана где–то в глубине книги Природы. Кроме того, эти страницы — «пласты смяты, исковерканы, выгнуты, поставлены вдруг наискосок, разорваны на куски и разбросаны в разные стороны, перекошены и вздыблены друг на друга». Эту книгу до нас «прочитали» и перепутали гигантские силы, таящиеся в глубинах Земли и проявляющиеся наружу. Но для целей познания спутанные страницы Земной книги — не зло, а добро, ибо сама смещенность земных пластов есть тоже своеобразный способ записи действовавших земных сил, и эту запись также должны прочитать геологи.

Как же, однако, и почему появилась когда–то жизнь на Земле? Когда начало жить самое первое существо?

Автор отвечает на этот вопрос таким образом. — «Очевидно, в те давние времена на Земле могли происходить такие химические процессы, которые теперь уже не происходят. Ведь тогда на Земле были совсем другие условия: иной климат, иная влажность, иной состав воздуха. И вот эти–то — нам еще пока неизвестные в точности — химические процессы и привели к тому, что где–то на Земле частички вещества приобрели новое удивительное свойство — жизнь».

Такое объяснение недостаточно: оно слишком общее, слишком механистическое. Земля произошла раньше жизни, однако автор нашел возможным изложить одну гипотезу для объяснения ее происхождения. Для объяснения происхождения жизни следовало бы также привести одну или несколько гипотез и кратко изложить сущность работ новейшего времени, которые ведутся в расчете создать «из неживого живое». Ограничиваться же словами, «что где–то на Земле частички вещества приобрели новое удивительное свойство — жизнь», — слишком убого для автора, владеющего и большими знаниями, и воображением художника. Наука не чуждается ни фантазии, ни догадок, ни гипотез — пусть от них затем придется отказаться, вследствие приближения к объективной истине, — особенно она не чуждается их, когда необходимо «прочитать» самые первые, самые трудные и самые интересные страницы жизни и Земли. И нельзя говорить — «нам еще пока неизвестныев точностихимические процессы», — потому что, если эти процессы неизвестны в точности, стало быть, их можно изложить хотя бы приблизительно, пусть неточно, и то было бы довольно. Они же, эти процессы, почти обойдены изложением вовсе.

Далее, где излагается история живых организмов, прочтенная уже по «следам на камне», автор ведет повествование с обычной для себя художественной энергией, организующей огромный научный материал в живописную картину.

В этом отношении книга Л. Савельева представляет большую ценность. Она учит наших юношей тому, чего они еще не успели узнать, она учит наших стариков тому, чему они не учились.

Автор заканчивает свою книгу словами: «Мы сами живем сейчас в такое время, когда совершается величайшее событие в истории Земли: человечество впервые начинает по собственной воле направлять свою историю…»

Этот момент, когда мы по собственной воле начинаем направлять свою историю, равнозначен, принципиально говоря, моменту происхождения жизни на Земле. Автор это понимает. И мы тоже понимаем.

Из уважения к его большому пониманию, мы хотели бы, чтобы он тоже понял, что наши возражения имеют существенное значение. Мы просим поэтому, чтобы в следующих изданиях книги Л. Савельева автор понял основательность наших возражений и понял необходимость удовлетворения нашей просьбы.

<Май 1941 г.>

Уже целый век миновал с тех пор, как был убит М. Ю. Лермонтов.

Многое прошло с той поры безвозвратно и уже забыто или забывается. Исчезло феодально–аристократическое общество, уничтожен капитализм — и ушли в забвение люди, некогда властные, имевшие силу убивать и господствовать, а теперь ничтожные в нашей памяти. Николай I, Бенкендорф, князь Васильчиков, майор Мартынов, убивший Лермонтова в упор, — все они до странности мертвы в нашей памяти: не только оттого мертвы, что лежат в могилах, но оттого, что даже усилием своего воображения мы не можем вызвать в своем чувстве, в своей фантазии их живого образа; для нас их имена только жесткие звуки — так чужды эти люди нашему сердцу, так мало заинтересована в них наша неотмщенная душа, успокоившаяся лишь в силу давности времени и бесполезности презрения. Ушедши в могилы, эти люди еще раз были похоронены в памяти народа — исчезновением из его памяти, равнодушием к их жизни и судьбе. Их самая страшная, самая мертвая смерть в том, что целые поколения бессмертного русского народа, склонившись над книгами Лермонтова, читают его стихи. В избах и в уездных домах, в столицах и в лесных сторожках, в колхозах и на фронте, — прежде, и теперь, и в будущем, — при свете лучин и электричества, везде люди в тишине своего размышления, в сочувствии сердца читали и читают Лермонтова и будут его читать, когда уже нас никого не будет, ныне существующих.

Чтение для русского народа всегда было особенным занятием, а книга лучшей школой. Наш народ — это читатель по преимуществу; равно есть и другие народы, для которых то же значение, что для русских чтение, представляют музыка, зрелища или живопись. В книгах наши писатели развили, вырастили русский язык, а мы его усвоили от них путем чтения. И это имеет совершенно исключительное значение, потому что язык не есть механический набор разнообразных слов: он есть сама мысль и само чувство, создаваемое посредством слов. Поэтому — слов в языке должно быть и достаточно много для осуществления мысли, и они должны быть достаточно податливы, пластичны, для формирования живой, движущейся мысли, и, наконец, надо уметь пользоваться комплексом всех слов, чтобы наша мысль, зародившаяся вначале, может быть, как смутное ощущение, была исполнена в слове с изобразительной точностью. Все это нужно не только для того, чтобы нас поняли другие, чтобы возможно стало общение людей, — это нужно для происхождения мысли: лишь слово образует мысль, оно есть ее существование; невыразимая или невыраженная мысль не есть мысль, она будет только движением чувства или переживанием, быстро исчезающим без следа, потому что они не стали мыслью и мысль не стала словом; слово же есть плоть мысли, бесплотной же мысли существовать не может, как не может быть на свете ничего невещественного. (Когда мы говорим «слово», мы, понятно, имеем в виду весь язык народа.)

Ясно, какое значение представляет язык для народа: он есть именно тот инструмент, которым образуется сознание народа и его душа; он превращает весь жизненный, чувственный опыт народа в мысль, — ради того, чтобы пережитое, открытое и сотворенное народом не утратилось, но чтобы оно стало капиталом, основанием для дальнейшего развития жизни народа. Народ без языка, если можно его себе представить, был бы безумен, либо он был бы собранием существ, не отличающихся от животных.

Интересно, между прочим, отметить, что чем сильнее воздействие поэзии, образующей человеческое сознание, тем менее — не всегда, но в большинстве случаев, — тем неощутимее это воздействие для самого человека–читателя. Объясняется это явление простым фактом: увеличение чувства жизни, расширение понимания действительности сопровождается наслаждением, и это наслаждение от расширения собственной жизни, это счастье, получаемое из источника поэзии, с избытком, многократно окупает наш труд, затраченный на освоение поэзии нашим сознанием. В нашем организме ежесекундно и беспрерывно совершается гигантская химическая, физическая и механическая работа, но мы не ощущаем тягости или напряжения, потому что вся эта работа происходит в интересах нашего существования: мы сами суть и есть эта работа, этот процесс.

В этот же наш внутренний жизненный процесс вникает и поэзия, причем вникает в нас, участвует в нашей жизни не как рядовая, химическая, скажем, сила, но как особая высшая сила, потому что химические и физические силы лишь поддерживают, механически продолжают наше существование, поэзия же совершенствует и преображает его, она вносит в нас качественные, принципиальные изменения. Подобно тому как язык отличил людей от животных, так поэтическое использование языка продолжает наш прогресс далее, совершенствуя и возвышая наше человеческое существо. И тот поэт, который сумел войти в народное сердце как его преображающая сила, тот останется в нем навечно, потому что этот поэт сам стал драгоценной и неотъемлемой частью живого мировоззрения своего народа, — именно он, поэт, добавил в это мировоззрение свое творчество, и народ уже не захочет утратить то, что его обогатило.

К таким поэтам, вошедшим в плоть и кровь русского народа, принадлежит Лермонтов. Без него, как и без Пушкина, Гоголя, Толстого, Щедрина, духовная сущность нашего народа обеднела бы, народ потерял бы часть своего самосознания и достоинства. Народ, однако, скуп на такие утраты…

Что же можно сказать о Лермонтове теперь, после его вековой всенародной славы, после статей Белинского, после того как его прочли сотни миллионов людей нескольких русских поколений? Много еще, бесконечно много, потому что великая поэзия обладает свойством неисчерпаемости. После того как мы знаем уже какое–либо стихотворение Лермонтова наизусть, нам стоит только произнести его внимательно вновь, и мы почувствуем, что мы обнаружили в нем нечто новое, что–то ускользавшее от нас прежде. Это «что–то», что–то как бы немногое, всегда остающееся за пределами нашего понимания и осваиваемое нами лишь повторным чтением, но никогда не дающееся нам целиком и без остатка, и есть признак произведения великой силы и глубокой прелести, признак неистощимости такого рода поэзии, — и потому каждому дается возможность снова и снова ощущать питающую силу поэзии и право делиться с ней впечатлением и рассуждением.

Почти все люди, родившиеся и жившие в России, любили родину. Многие в то время не имели оснований ее любить, Лермонтов тоже не имел таких оснований, но они все же любили ее. За что же? Ни за что. — «Не победит ее рассудок мой», — эту любовь к родине. Сказано точно и для всех людей верно. Смутное, непонятное, но реальное чувство переведено поэтическим словом в ясное сознание: переведено в рассудок именно то, что рассудок не в силах победить; недостаток рассудка возмещен поэзией, в этом, может быть, заключается все значение искусства. Как же превращено в рассудок то, что сильнее его? Лермонтов, не объясняя нам того, совершает само это превращение, что более убедительно, чем объяснение:

Но я люблю — за что, не знаю сам–

Ее степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее, подобные морям;

Проселочным путем люблю скакать в телеге

И, взором медленным пронзая ночи тень,

Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,

Дрожащие огни печальных деревень;

Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи ночующий обоз

И на холме средь желтой нивы

Чету белеющих берез.

С отрадой, многим незнакомой,

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно…

Это образец патриотического стихотворения, написанного человеком, который знал, что народ его в ярме, что родина беспомощна, что сам он погибнет без защиты, в бессильном сочувствии безмолвствующего народа, — образец для всех будущих русских поэтов, которые уже будут иметь полное и разумное основание для любви к родине, поскольку она их будет тоже любить и даже вознаграждать знаками своего понимания.

Лермонтов, как и Пушкин, уверенно предвидел свою близкую кончину:

На свете мало, говорят,

Мне остается жить!..

А если спросит кто–нибудь…

Ну, кто бы ни спросил,

Скажи им, что навылет в грудь

Я пулей ранен был…

(«Завещание»)

Все это было бы мистикой, если бы не оправдалось реально. Вспомним еще — не в порядке сравнения, но в порядке недавнего «случая», — как Маяковский был опечален после смерти Есенина и как он, словно содрогнувшись, стал на защиту умершего поэта, написав стихотворение в память Есенина: точно собственная участь на мгновение открылась перед Маяковским.

Мы не можем здесь открыть посредством рассуждения тайну предчувствия Лермонтовым и Пушкиным своей судьбы. Мы только знаем, что они имели способность этого предчувствия и что их дар ощущения будущего — дар, кажущийся магическим, — был реальным, почти рационалистическим, потому что он действовал точно, как наука. Вспомним, например, убежденные, целиком оправдавшиеся стихи Пушкина:

«Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, и назовет меня всяк сущий в ней язык…»

Вообще будущее для великих поэтов не безвестно, и не только в смысле личной судьбы. В «Умирающем гладиаторе» Лермонтов написал:

Не так ли ты, о европейский мир,

Когда–то пламенных мечтателей кумир,

К могиле клонишься бесславной головой,

Измученный в борьбе сомнений и страстей,

Без веры, без надежд…

И пред кончиною ты взоры обратил

С глубоким вздохом сожаленья

На юность светлую, исполненную сил…

Было бы глупостью искать здесь ясного, точного предсказания второй империалистической войны. Однако было бы второй глупостью не понимать того, что понимал поэт, а именно: современный ему мир не имел высших и прочных принципов для длительного существования, он должен исчезнуть, и он исчезал уже на глазах дальнозоркого поэта.

Одно из самых крупных произведений Лермонтова, «Демон», заслуживает в наше время особого внимания — и потому, что оно оказалось пророческим, и потому, что мы видим в этом произведении доказательство положения: высшая поэзия совпадает с мудростью, хотя и не рассчитывает намеренно на такое совпадение.

Обдумаем же смысл «Демона». Тамара это девушка обыкновенная, очаровательная девушка, она — лишь человек. Демон же:

То не был ангел–небожитель…

То не был ада дух ужасный,

Порочный мученик — о нет!

Он был похож на вечер ясный:

Ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет!..

Ни мрак, ни свет… В сущности, это один из байроновских образов, может быть — главный, важнейший из них (Чайльд–Гарольд), развитый Лермонтовым в Демоне. Байрон видел этот образ в зачаточном состоянии существующим в действительности. Это необходимо запомнить. Лермонтов также представлял себе реальное основание для существования такого поэтически и философски обобщенного образа: он был неизбежен в том времени и в той мировой человеческой среде, и он пройдет еще — в измененном виде — через поколения и далекое будущее.

Демон — не Дьявол; он не принципиальный противник мирового порядка или «бога». Если он когда–то и был Дьяволом, то давно «истерся», «истратился» в борьбе, в событиях и в суете. Он очень быстро примиряется со всем, что считал дотоле враждебным себе, — и это в силу одного внешнего очарования Тамары:

Хочу я с небом примириться,

Хочу любить, хочу молиться,

Хочу я веровать добру…

И мир в неведенье спокойном

Пусть доцветает без меня…

Избрав тебя моей святыней,

Я власть у ног твоих сложил…

Ясно, что Демон не соперник богу, если он способен «веровать добру» ради ответной любви одной девушки. Он перебежчик, он весь в блестящей фразе, вовне — он действительно «ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет», он — ни то ни се, он примерно дядя Чичикова, как это ни звучит парадоксально. Тамара же, напротив, изображенная поэтом как бы внешне, — всю свою человеческую силу, превышающую на самом деле любую демоническую мишуру, таит внутри себя. Она, правда, не побеждает Демона и умирает–Смертельный яд его лобзанья

Мгновенно в грудь ее проник, —

но смерть не всегда есть поражение, потому что и Демон не достиг обладания человеком:

И вновь остался он, надменный,

Один, как прежде, во вселенной

Без упованья и любви!..

Тамара не могла принадлежать, не могла существовать совместно с Демоном — обворожительным, но ложным, «с могучим взором», но пустым. Она могла лишь умереть, не сдавшись, чем жить, покорившись чуждому бесплодному духу.

Лермонтов изобразил Демона с мощной поэтической энергией, и все же Демон — жалок, потому что он, в сущности, не обречен своей судьбе фатальными силами, но сам обрек себя выдуманному одиночеству, словно компенсируя себя за какую–то обиду или ущербленность, словно ребенок, надувшийся на весь свет.

Все это было бы достаточно невинно, но странно, что Лермонтов изображает Демона с той энергией, которая не позволяет представить Демона как пустой, ничтожный или юмористический образ. Если он пуст и жалок в своем существе, то внешнее значение его не пустое. И Лермонтов, конечно, прав, потому что Демон хотя и мог приходиться дядей Чичикову (ни толстому, ни тонкому человеку — ни то ни се), а Чичиков мог иметь племянников, — в конечном счете все же у Демона есть сейчас потомки — по прямой или боковой линии, — и они теперь уже наши современники, и они по–прежнему враги «Тамары», враги человечества, и они действуют.

Мы знаем, что «демоны» человеческого рода суть пустые существа, хотя и обладающие «могучим взором», что они лишь надменные чудовища, то пугающие мир не своей силой, то навевающие на него ложные «золотые сны». Но эти демоны, сколь они ни пусты в своем существе, они пока что еще владеют реальными силами, и мы должны против них напрягаться в сопротивлении, чтобы сокрушить их и чтобы не погибнуть от их лобзаний, как Тамара… Вот что, в частности, можно заново приобрести из чтения поэмы Лермонтова для понимания современности: неистощимый источник великой поэзии всегда обогащает, сколь бы часто мы им ни пользовались.

Поэзия Лермонтова не только неиссякаема, она и необозрима — если обозревать ее ради нового понимания, а не ради перечисления сочинений. Мы и не задаемся здесь целью истощить неиссякаемое или увидеть одним взором необозримое.

<Первая половина 1941 г.>

В моей новой пьесе «Улыбка Джиоконды» я пытаюсь уйти от публицистики. Тема пьесы — искусство. Герой пьесы — скульптор, который лепит улыбку, но встречает трудности в подыскании натуры…

В. Соловьев («Советское искусство», № 40)

Действующие лица:

Скульптор (Леонид Кедров, конечно: благородное, благозвучное и могущественное имя).

Его жена (научная, опытная женщина, член какой–то гносеологической экспедиции).

Его друг (творчески растущий писатель–очеркист, а затем — и сценарист).

Кухарка скульптора.

1–е действие. Разлука

Кедров

Итак, прощай, подруга моего искусства, —

Офелия, о нимфа,

Ты помяни меня в предгорьях Копет–Дага…

Жена

Прощай, мой львенок, рыжий, русый, —

Мой Микель–Анджело любимый,

Твори, дерзай,

В твоих руках священна глина с влагой!

Не объедайся, не болтай

И женщин не люби меня помимо.

Кедров

Как я привык питаться, спать, любить нормально!

Пищеваренье выйдет вон, когда тебя со мной не будет.

Но я надуюсь всей душой, творить я буду гениально…

А утром, в полдень, кто меня разбудит?!

Жена

Привыкнешь просыпаться сам…

О, Леонид, побудь же, наконец, социалистом!

Произведением же надо отплатить большевикам.

Нельзя же жить таким вот публицистом!

Кедров

Ах, публицистика, газетное, отраслевое —

Хлебозакупка и дожди — не помню что такое.

Но все равно, я больше им не буду!

Жена

Кем — им? Закупкой и дождем?..

О, дар мой божий, как тебя забуду!

Не обнимай меня так сильно: больно!

Кедров

Я ведь нечаянно, невольно, —

Твоей фигуры очерк

Мы еще раз сейчас возьмем!

Жена

Кто — вы?

Кедров

Искусство ваянья

И я!

Жена

Я не привыкла спать втроем.

Кедров

Ну, хорошо! Искусство обойдем,

Искусству про любовь я устно расскажу потом.

Теперь остались мы вдвоем…

Жена

Другое дело, Если тебе не надоело.

Однако, Леонид, ведь я же уезжаю…

Ну, не спеши, ведь это же порок!

Кедров

Таких пороков я не знаю:

Перед разлукою сладки пороки впрок!

2–е действие. Организация мировоззрения

Жена уехала в дальнюю, долгую экспедицию.

Кедров

Я в одиночестве науки прочитал,

И все понятно сразу стало.

Не знал я, например, что радио — металл[1],

Что гуано — лишь птичье кало…

Я думал гуано — роскошное манто!

Но все равно, из гуано

Наука скоро сделает пальто.

Все состоит из водорода,

Или из прочих темных пустяков,

Которые психуют как–то там

(Они же ведь природа,

Им деться некуда — закон таков!).

Но вот что мило мне:

Я скоро буду вечен!

Сейчас вся медицина в творческом огне,

От смерти человек теперь почти излечен!

Бессмертья накануне мы, —

Не вышло бы лишь в мире давки, —

Ведь ясно — все проблемы решены,

Осталась родинка да бородавка!

(Ученые немного смущены,

Что не дается им как раз лишь бородавка,

Тогда решили, кажется, лечить ее булавкой).

Блаженство наша жизнь, почти — игра!

Ну, что ж! Ведь таково эпохи назначенье,

Уже давно, давно была пора…

Кухарка(входит)

Вы кушать будете?

Кедров

Прочь, профсоюза измышленье!

(Кухарка исчезает).

Кедров(враз одумывается и кричит)

Давай! Вернись!

О нимфа, заряди пророка!

Кухарка(издали)

Теперь не дам!

Довольно жрать с утра без срока!

3–е действие. Измена

Предгорья Копет–Дага. Растут маки на площади в 98 кв. км.

Жена Кедрова и друг Кедрова — очеркист.

Жена Кедрова

Не надо!

Я боюсь…

Друг Кедрова

Кого? Супруга? Чтоб…

Жена

Нет! Закона об…

4–е действие. Творчество

Кедров

Ну, надо наконец творить,

Спасибо — наступил дурацкий промежуток:

И денег нет, и некого любить,

Не для меня теперь

С водой тачанки и пивные будки!

(К зрителю)

Спасибо, автор у меня — наивный элемент,

Спасибо, что добра страна моя родная, —

Ведь я для них фигура, творческий момент,

Для них душа моя несчастная — святая.

В трех актах первых — это было так:

Любовь я показал к жене своей неверной,

Науку трактовал, как искренний дурак, —

Но глупость — это что! —

Лишь красота была бы неизменной!..

Так вот, товарищи, сейчас пора лепить

Из гипса или глины вдохновенье.

Ну, что ж! Хоть я умен, а тоже надо жить

И торговать счастливым заблужденьем.

Чего б придумать мне?

Премудрость — жанр не мой!

Ну, танец комсомолок! Нет, старо!

Мне надо, чтобы четко жил мой минерал немой.

А то опять укажут — вот

Изваян еще раз очередной урод.

Эмоцию! Эмоцию мне надо,

Эмоцию — тончайшую надстройку

Над прахом, мудростью и тяжестью земной!..

Насмешку, что ль, над старым миром — гадом?

Не тонко что–то!..

Иль просто свой народ родной?

Нет, тяжело, работа велика!..

Тогда возьмем улыбку — просто пустяки:

Отчетливую радость социальной Джиоконды!

Вот это да! Здесь мысли глубочайшая река.

Никто не скажет, что намеренья художника мелки.

Что он способен ощущать лишь ваянье Росконда!..

Но где улыбку взять готовой?

Не буду же работать я из собственной души?..

В младенчестве порыться, что ль, или в молодости новой?

Иль в глубине страны, в какой–нибудь светлеющей тиши?

Так много радости в стране,

Но ведь не это нужно мне:

Меня не восхитишь улыбкою обычной,

Хочу загадочной, дразнящей, эротичной!..

Пойду искать сейчас в натуре морду.

Не все же дурочки имеют

Мировоззрение суровым!

5–е действие. Тщета

Кедров ищет в натуре готовую начисто, не допускающую кривотолков улыбку Джиоконды; жизнь его наполняется приключениями, но все наличные улыбки он забраковал и возвратился домой безуспешно, исполнившись творческой горечи. К тому же времени гносеологическая экспедиция в предгорьях Копет–Дага закончила свои работы всемирного значения, и жена Кедрова близка к возвращению.

6–е действие. Отчаяние

Кедров

Нет ничего! У нас в стране хохочут,

А Джиоконды — нет ее!

Вот женщина: допустим, что ее щекочут,

Она ж должна быть рада, а говорит, что ничего.

Я сам улыбку много раз организовал,

Путем щекотки, иль просто так, всерьез,

Но нужной мне улыбки не видал.

Тогда пошел я по дороге слез…

И что ж! Я плачу, а они мне верят

И тоже слезы льют в пустое место, —

Улыбкой Джиоконды их душу не измерить.

Ужли ж им радость возрожденья неизвестна?!

Однако встретил я одну великую девицу,

Но с той лишь надо мужество лепить…

Я, как обычно, ей про то, что в юности ей снится,

Она же мне дала в лицо рукой и не велела говорить.

7–е действие. Открытие улыбки

Кедров идет по улице. Жена его идет под руку с другом Кедрова — очеркистом (он теперь также занимается малыми формами и сценариями). Они уже давно в Москве, Кедров останавливается в удивлении: жену он видит первый раз после разлуки.

Кедров

Уже? Скажите мне ответ!

Друг

Организованно вполне! Привет!

(Любовники проходят дальше. Удалившись, жена Кедрова оборачивается и улыбается бывшему мужу, будучи неглупой и вежливой женщиной).

Кедров(пораженный)

Стой! Обожди — и повтори улыбку:

Ты — Джиоконда, стерва, я тебя искал!

Жена(издали)

Пускай! Я стерва, нимфа, просто рыбка, —

Неужли ты моей улыбки не видал?

Кедров

Ты не стыдись — ведь ваше дело чисто.

Ну, что ж, ты любишь очеркиста,

Я — ваятель — оставлен в стороне…

Жена

Я улыбнусь тебе во сне!

Кедров(вдохновенно)

О, радио! О, птичье гуано!

Искусство свыше нам дано!..

Улыбку я твою народу передам —

Восполнится последняя народная нужда!

Занавес.

Конец.

<Начало сентября 1936 г.>

Но не смолкает сердце боевое,

Моя слеза горит в мозгу

И шепчет мне про дело мировое

Свое великое гу–гу!

«Хлеб и чтение», ч. I, гл. XVIII

Жозя уже заплакала.

— Вы меня довели! — сказала она. — Я же вам сказала: нет и нет, я не такая потенциальная… Ну дайте же мне еще пожить ножками–ножками! А потом я буду думать более диалектично! Я не такая дурочка, я просто живу функционально на базе глупости и не хочу перестраиваться!..

— Гражданочка! — сказал ей я. — Не тратьте ваши звуки здесь в окружении политики–науки!

И действительно — мы были с ней в парке культуры и отдыха. На высоких, неколебимых мачтах трепались флаги–зазнаваки, а в воде, напротив берега, вертелись работяги–винты, везя граждан большого, хорошего города Москвы куда–то вниз по течению. Может быть, эти граждане ехали на Оку, где стоит отныне всемирно–знаменитый город Калуга, откуда я полечу через несколько лет спецкором на луну в ракете Циолковского… Храбёр ты, Лев, и дети тебя любят!

— Вы что — поэт, или на малых формах? — спросила Жозя.

— Нет, я здешний нафталинщик! — ответил я этой испорченной девушке; мне часто приходилось заниматься мистификацией в поисках обыкновенного, а именно: я однажды обошел инкогнито сорок две чужих квартиры, чтобы узнать все типичное в содержании ночных ваз. — Я только нафталинщик! — объяснил я далее в милое личико Жози. — Я здесь с осени до лета оберегаю от моли платье всех затейниц и выбиваю пыль из брезентовой крыши цирка Шапито!

— Какой вы труженик, мой милый! — засмеялась Жозя. — Вы прямо трущийся, нет: я хотела сказать — трудящийся!

Это меня в корне обидело. Я раз чуть не погиб на дирижабле и чуть не утонул в Черном море, — только случайно, к моему сожалению, эти бедствия не приняли надлежащего размаха. Слишком уж люди наши скромны и не допускают развиться моему героизму, а также не дают ходу страданию. Правда, я специально пел и танцовал на палубе полупогибающего корабля, но мне не учли моего презрения к беззаветной смерти, — позвали в трюм что–то там нажать и отжать.

— Опомнитесь же вы, Жозя, наконец! Подумайте над собой! — воскликнул я постепенно далее. — Вы гляньте на всю нашу честную, прелестную эпоху!

— Уже! Я опомнилась! — сердечно согласилась Жозя. — Я все теперь осознала!

— Ну вот и прекрасно! — искренно обрадовался я. — Ведь у нас Арктика, субтропики, стратосфера, авиация, эпрон, ВИЭМ, Павленко Петр и Маяковский, буренье недр и вратари всемирных сообщений!..

Жозя побуксовала ножками по асфальту, испуская, вероятно, последнюю тоску по джазу, и согласилась со мной:

— Ты мало перечислил, нафталинщик!.. У нас еще есть много кой–чего: сироп, компот, коктейль, эскимо, квас, пломбир, крюшон, шампанское из фруктов, а качество хал так выше всяких похвал! Ты химик, нафталинщик, а не знаешь ничего, но пахнет от тебя сиропом, чем–то сладким, тошным, рвотным… Ты соя с сахарином!

— Неважно, я великодушен, — произнес я этой вовремя перестроенной мною девушке. — Мне сейчас некогда, я пойду в Наркомздрав присутствовать в комиссии по инструктированию производителей детских сосок, боюсь, что их сделают с дырочками для молока, тогда дети могут захлебнуться! — сказал я, нечаянно проговорившись про свои обширные занятия.

— А если с дырочками, то можно через эти соски давать не молоко, а повидло, и дети не захлебнутся! — разумно посоветовала Жозя.

Здесь я увидел, что результаты моего влияния налицо, и удалился в поток своих текущих дел.

Через несколько времени, ради гуманизма, я снова посетил Жозю. Она пилила с подругой доску на дворе; увидев это, я остался доволен, потому что Жозя выколачивала теперь честным трудом деньги из доски. Далее я узнал, что это Жозя делала себе полочку для сочинений одного писателя, моего однофамильца, который некогда обидел ее — лишь за то, что она глупа и неплохо танцует (как будто мало людей, которые глупы и вовсе не умеют танцовать, — вот их бы и надо!).

Я помог Жозе повесить полочку и сам расставил книги одного писателя в хронологическом порядке.

Веселая Жозя не отпустила меня к текущим делам. Она меня угостила каким–то сдобным хлебцем, который назвала «корочкой Млечного Пути», и спросила:

— Нафталинщик, хотите я вас поцелую?

— Почему? — спросил я (меня любят много, а целуют редко: удивительно!).

— А помните! — улыбнулась славная Жозя. — Помните мою заповедь: если отдаваться, то когда это резонно! А сейчас вот совсем не резонно, а я отдаюсь, потому что я осознала свои ошибки… Я теперь не гадина, не обсахаренная лягушка!

Я позволил ей поцеловать себя в лоб (потому что я — за поцелуи!), взял ее патефон с пластинками — не на совсем, а просто, чтоб ее не отвлекали ноги от чтения книг одного писателя. В свое время я ей патефон возвращу и даже куплю в подарок редких пластинок: я ведь и за джаз, и за файдешин, и за крем, и за молодость! Я почти за все, я за (xn–1)!

Спустя шестидневку, дабы в Жозе устоялось новое сознание, я купил торт, бутылку ликера, два цветка и отправился к ней, сопровождаемый гурьбой ребятишек, которые знают меня заочно, думая, что я писатель. Жозин патефон я временно оставил у себя: еще рано, пусть потерпит.

Жозя дочитывала последнюю книжку моего однофамильца и лицо ее было печально.

— Потрясена! — подумал я. — Ничего: она опомнится!

Жозя вздохнула и сразу сказала мне:

— Вы инфернальный охмуряла!..

Я обиделся: налицо был явный рецидив ее прежних настроений.

— Пошел вон! — сказала Жозя. — Твои книжки — это повидло через соску с дырочкой, я ничего не осознала и не буду!..Яопять живая стерва стану, а то издохну!

И вдруг Жозя грустно и серьезно заплакала.Я тихоретировался. Однако на дворе меня начало мучить моральное чувство: а вдруг в Жозю влюбится невинный комсомолец, и тогда она испортит нам будущего гражданина. Пришлось вернуться.

Яприльнул к кухонному окну. Уже настала ночь, и в кухне Жози горел свет. Девушка, покрытая слезами, накачивала примус. Затем примус стал реветь и шевелиться ножками на столе, а Жозя все еще накачивала его. Мало она технически образована — вот что!Я хотел ей что–токрикнуть о втором или третьем законе термодинамики (мне тов. Шкловский говорил об этих законах, а он знает), но примус от перекачки перестал бушевать — и вдруг запел и заиграл, как джаз–оркестр. Синее пламя напряженно и страстно выбивалось из него, и я отошел от окна, во избежание взрыва этой машины.

Когда я возвратился обратно к окну, я увидел, что бешеный примус ерзал по столу, наигрывая джаз–музыку, и на его свободном огне не стояло ничего. А сама Жозя, обхватив руками свое же собственное туловище, пела и танцовала всеми силами своей души и юности, не отдавая себе отчета в принципиальном сознании, и лицо ее было по–прежнему покрыто слезами грусти, такою влагою глупого сердца. (Хотя я целиком стою за сердце человека!)

Япозвонил в звонок обратно к Жозе.

Она открыла мне и глянула испуганными глазами, как мученица великих жизненных страстей.

— Здравствуй, Жозя! — твердо сказал я. — Я не нафталинщик, я Лё… я твой Жозеф! Я — Жо!

Жозя безумно улыбнулась мне, и я содрогнулся, жалея свой колебнувшийся устойчивый разум.

— Здравствуй, Жо! — ответила она, протягивая мне горячие руки. — Здравствуй, осознавший!

В сумасшествии жизни она бросилась куда–то в комнату, а я направился за ней. Жозя схватила из–под кровати неизвестную вещь — я сначала с волнением вообразил, что это будет ночная ваза, но потом заметил, что это цинковое ведро — и успокоился.

Жозя мгновенно надела мне ведро на голову: оно было вполне сухое, и я даже улыбнулся, будучи в ведре. Однако, сняв ведро, я увидел на нем большой черный твердый знак, и поэтому испугался. Мне стало страшно, что Жозя еще вдобавок и чуждый элемент.

Я серьезно спросил у Жози, что означают такие и им подобные твердые знаки в ее квартире.

— Ах, Жо! Да неужели? А я думала, что это мягкий знак, и не читала его!..

И Жозя с интересом стала читать твердый знак на ведре.

Почему же она не перечитывает книжек одного писателя на полочке? Что за ужас–девочка!

<Первая половина 1937 г.>

В десятом номере «Красной нови» напечатана статья А. Гурвича о моей литературной работе.Яубежден, что она не представляет широкого интереса, поскольку мое прошлое творчество тоже такого интереса не представляет. Поэтому я не буду здесь оспаривать по существу и подробно критическую работу Гурвича, хотя это сделать нетрудно. Однако я должен, не нагружая читателя разными полемическими пустяками «обиженного» человека, освободиться от обильного вздора, которым начинил меня А. Гурвич в своей статье. Неприсущее мне во мне не существует; Гурвич же почти все время в своей статье доказывает, что присущее ему представление об «Андрее Платонове» и есть единственная физическая реальность.

Я непротив самой жестокой, даже разрушительной критики, когда объект того заслуживает. Мне приходилось несколько раз подвергаться такой сокрушительной критике: я выносил ее, не погибал и учился работать лучше, потому что я заслуживал такую критику. Несущественно, что мои литературные ошибки совсем не соответствовали моим субъективным намерениям. Но в данном случае, в статье Гурвича, меня обвиняют даже в том, что служит искуплением моих прошлых ошибочных, вредных произведений.

Критический метод Гурвича крайне вульгарен и пошл. Это — метод самоучки, но без наивной трогательности самоучек, — наоборот, этот метод заранее «научно» обдуман и, по мнению его автора, безошибочен: вздор также, несомненно, поддается обдумыванию и планированию. Беря, например, произведение, написанное 9–10 лет тому назад, и сравнивая его, скажем, с рассказом «Бессмертие» или «Фро», написанными 1½ года назад, Гурвич заявляет, что принципиально все эти произведения одно и то же. Это все равно, что сказать — всякое вещество состоит из водорода: вопрос ясен, но зато при этом «решении» из мысли и чувства человека мгновенно исчезает вся живая природа, остается лишь некий невидимый газ, почти ничто. Заявив, таким образом, Гурвич, собственно, снял самый предмет для своей критической работы. Ведь те места его статьи, в которых он разбирает мои давнишние сочинения, раскритикованы в свое время сильнее и лучше Гурвича, так что он, Гурвич, совершает лишь непреднамеренный плагиат. Для Гурвича остались, очевидно, лишь новые мои произведения. Но он снял с себя критическую задачу, сравняв заподлицо эти новые произведения со старыми. Именно поэтому, что Гурвич уничтожил единственно истинную тему (поиски разницы, а не «принципиального», «водородного» равенства), статья получилась большой по объему, то есть многословной. Но объемистые корма всегда наименее питательны.

Механика сравнения несравнимого проста и глупа. Было взято мое, так сказать, «литературное туловище» и критически препарировано. В результате этого «опыта» из моего, человеческого все же, тела получилось: одна собака, четыре гвоздя, фунт серы и глиняная пепельница. Тогда было заявлено: вот он, этот человек, и вот из чего он в действительности состоит. Для пущей точности и доказательности Гурвич совершил и обратный опыт, то есть попытался снова собрать из этих предметов человека. Но у него этот опыт, конечно, не удался: человек исчез при эксперименте в промежуточных потерях. Тогда «ученый» просто заявил: такого человека нет, его даже быть не должно. Проблема, следовательно, снята уже окончательно, поскольку уничтожено самое то, что хотели вначале якобы «методически изучить» на предмет «дальнейшего улучшения»: подопытное «животное» умерщвлено ради его «перестройки». Эти опыты, однако, имеют значение «науки» лишь для «малых сих» из редакции «Красной нови», ибо некоторые рассказы, разбитые вдребезги Гурвичем, та же редакция (и тот же редактор) печатала в той же «Красной нови» — с устными и письменными комплиментами по адресу этих рассказов. Теперь редакция, очевидно, «передумала» вопрос об этих рассказах. Ничего: пусть хоть этим способом учатся думать, раз нет у них других поводов для размышления.

Далее — несколько слов о страдании, культу которого, по Гурвичу, якобы я поклоняюсь. Если у меня есть этот недостаток, который я преодолеваю и преодолею как свой душевный недуг, то Гурвич ведет критическую борьбу с этим «злом страдания» юмористическими, наивными и, осмелюсь сказать, невежественными средствами. Критик напоминает здесь впечатлительного мальчика, который увидел первый раз в школе человеческий скелет и затем несколько раз не обедал, — но Гурвич, в отличие от ребенка, возненавидел скелет, потому что он лишил его наслаждения вкусной едой. Борьба Гурвича с действительной тенденцией страдания, которым проникнуты некоторые мои сочинения, благодаря моим душевным недостаткам, имеет как раз этот смысл: не мешай моему аппетиту к жизни, моему жадному, смачному потреблению ее. Эти инстинкты давно известны (их социальные источники тоже), и они похуже даже «культа страдания». Сознаюсь, против таких «стихий аппетита» я всегда способен показать «скелет». Социализм и жизнь глубже, чем кажется самодельным соображениям Гурвича: они не исчерпываются даже счастьем.

В конце своей статьи Гурвич долго цитирует мою статью о Пушкине и пытается доказывать, что мои критические положения противоречат моей художественной работе. Это неправда. Статьи о Пушкине, Горьком и другие мои работы написаны позже тех произведений, которых коснулся Гурвич, а художественных произведений, написанных одновременно с этими статьями, Гурвич знать не может: они еще не опубликованы. Дело здесь не в противоречии, а в том, что мне, быть может, было легче совершенствоваться в своей работе, изживать свои ошибки и недостатки, опираясь на свои статьи, пробиваясь вперед сначала хотя бы одной «публицистической мыслью», чтобы затем подтянуться вперед и всем своим «туловищем». Разве есть в этом порок? Вместо того, чтобы увидеть мои новые усилия для изжития дефектов прошлой работы, Гурвич и в этом увидел зло, «противоречие» и т. д. Это противоречие улучшения, тов. Гурвич, но ваша «установка» для меня совершенно ясна. Однако зачем критику или исследователю предпринимать длительное изучение чего–либо, когда ему ясен конечный результат прежде, чем он написал заголовок своей работы? Я этого не знаю точно, но догадаться могу.

Пусть ответит тов. Гурвич (если он пожелает), какой критик и про какого писателя станет писать статью в том тоне пренебрежения, далеко выходящем за пределы необходимого и полезного, в каком он, Гурвич, написал про меня… Я бы тоже сумел ответить Гурвичу в его же стиле и интонации, но не стану этого делать, — не потому, что мы, очевидно, литературные противники, а потому, что мы с ним члены одного общества и одной страны.

Гурвич, судя по тому же тону и содержанию его статьи, руководствовался единым «мужественным» правилом: Платонова можно бить как хочешь, — если даже убью его, к ответу никто не привлечет. Это ошибка, тов. Гурвич, — больше того, это клевета — не на меня клевета, а на всю нашу советскую литературную общественность, где, по вашему мнению, есть люди совершенно беззащитные и брошенные. Из чтения моего письма вы можете убедиться, что у нас нет и не может быть такого положения. Но, допустим, в воображаемом случае, что Платонов действительно такой брошенный всеми, совершенно негодный человек. Что же вы тогда получите, какое удовлетворение или вознаграждение, если вы еще раз растопчете уже брошенное всеми, негодное ни для кого? — Явно, что вы совершили ненужную работу.

Теперь читатель может спросить: а кто же прав все–таки? Отличаются ли новые мои произведения от старых? — Ответом на этот действительно серьезный вопрос могут служить лишь непосредственно мои новые произведения.

<Декабрь 1937 г.>

В последнем номере журнала «Крокодил» напечатана в виде фельетона статья Раскина и Слободского «Платоническая любовь». В этом фельетоне авторы позволили себе из трех моих различных рассказов («Потудань», «Бессмертие», «Фро») надергать отдельные слова и фразы, затем эти слова и фразы они кое–как, наспех составили вместе и сообщили — вот что пишет Платонов. У них, например, получилось, что старый рабочий, персонаж моего рассказа, тоскует, что он не может жениться на собственной дочери, и т. п. мерзость и клевета (уже не только на меня клевета, а на рабочего человека).

Япредлагаю Раскину и Слободскому усовершенствовать их способ литературной работы. Именно: составить из некоторых букв, которые я употребляю, матерные, бранные, оскорбительные, контрреволюционные слова, приписав их мне, и присовокупить — мы, то есть Раскин и Слободской, — пользовались только теми знаками, которые употребляет Платонов, от себя мы ничего не добавили. Так в точности они написали в своем фельетоне, сказав, что весь ихний фельетон принадлежит, в сущности, мне, Платонову, — он (фельетон) составлен из тех самых слов, которые есть в рассказе Платонова.

Недостаток времени не позволяет мне написать пародии на этих пародистов, иначе бы они могли убедиться, что можно достигнуть остроумия, не прибегая к финскому ножу.

<Середина февраля 1938 г.>

Георг Лукач в своей статье «Художник и критик» (№ 7 журнала «Литературный критик») совершил одно существенное упущение. Именно, Г. Лукач различает три категории критических работников: критик, художник–критик, философ–критик. В действительности есть еще и четвертая разновидность критика: административный критик, адмкритик; притом эта последняя разновидность пытается преодолеть первые три — путем их подавления разнообразными оргмероприятиями.

Ограничимся одним примером адмкритика — т. Ермиловым. Никакой литературно–критической работы — в ее точном смысле — в его статье «Об ошибочных взглядах «Литературного критика»» нет. Но там есть работа административная. Ермилов пишет свою рецензию о статье «Пушкин и Горький» спустя два с лишним года после опубликования последней, потому что Ермилов, как администратор, учел литературно–организационную коньюнктуру. Далее, — цитата из любого произведения, если ей пользуются неумелые или злостные руки, всегда походит на членовредительство; но у административного критика как раз часто бывает нужда в членовредительстве цитируемого им автора, иначе в чем же смысл работы адмкритика; именно так цитирует Ермилов статью «Пушкин и Горький»: служебную, иллюстрирующую фразу текста он цитирует, основные же положения опускает; адмкритик выдергивает из человека ноготь и хочет охарактеризовать им всего человека. И последнее соображение — непреодолимое для адмкритика: всякий критик обязан быть художником органически, иначе он никогда не соединится с предметом своей работы и всякое его исследование роковым образом будет давать ложные или бесплодные результаты. Администратор вовсе не исследователь и не руководитель: он берет «предмет» не за душу и не за руку, а за ухо. Администратор же хотя и думает про себя, что он полезный и ученый хирург, все же не является им, потому что между хирургией и поркой есть разница, невзирая, что обе они <болезненны?>.

Однако отвечать т. Ермилову, оспаривать положения его рецензии нет расчета, потому что мы с ним люди разных областей деятельности и, очевидно, ни один из нас не является специалистом для другого. Это не значит, что я не уважаю административную деятельность. Наоборот, я ее уважаю настолько, что, не чувствуя способности к ней, не занимаюсь ею. Этому примеру могут следовать и работники других областей, например, административных. Литературная критика — область работы не менее достойная, чем административная, поэтому критика требует к себе такого же отношения, как, допустим, я отношусь к административным мероприятиям, по неспособности не занимаясь ими.

<Сентябрь 1939 г>

Скончался Александр Григорьевич Архангельский, советский писатель–сатирик.

Он писал главным образом литературные пародии, то есть предметом его сатиры была не непосредственная действительность, а литература.

Избрание Архангельским этого рода жанра — «литературы по поводу литературы» — объясняется тем, что Архангельский считал существующую форму художественной литературы условной, и эта условность производила на него юмористическое и раздражающее впечатление. Он способен был улыбаться, читая самую серьезную и хорошо разработанную прозу, потому что и в такой прозе он чувствовал некоторую условность, поедающую то существо произведения, ради которого оно было написано.

За этой условностью искусства он видел условность, то есть ложные формы самой действительности — те далеко не условные, а реальные силы и пережитки старого общества, которые мешают людям существовать на свете.

На вопрос, почему он, Архангельский, не пишет сочинения на тему, которая не была бы выведенной им из произведения другого автора, Архангельский отвечал: «Не хочу. Я не могу написать двух слов — «Наступило утро», или «Она загадочно улыбнулась», или так: «Елизавета, опершись двумя пальцами правой нежной руки, на одной из которых было надето обручальное кольцо червонного золота, и чуть касаясь тыльной стороной левой руки своего бедра, крутого и доброго от долголетней цветущей женственности, изредка моргая веками для смачивания горькой влагой своих синих (или голубых, или серых, или задумчиво–грустных) глаз и в то же время слегка размышляя мыслями в голове под каштановыми волосами, только что утром вымытыми ромашкой для укрепления корней, размышляя относительно счастливого будущего Петра и блестящей карьеры Евгения, из которых первый был ее братом, архитектором, а второй — мужем, инженером и крупнейшим облицовочником страны, в окно глядела, а там уже давно встало ослепительное солнце и вся площадка строительства гремела механизмами, словно укоряя Елизавету за ее позднее пробуждение после вчерашнего содержательного вечера, где за чашкой чая она, как жена мужа, принимала участие в обсуждении норм и расценок, сидя в кругу специалистов и знатных кладчиков кирпичей»».

— А как же нужно бы написать, Александр Григорьевич?

— Я бы написал: Елизавета была стервой и глядела в окно.

Очевидно, что Александр Григорьевич думал о такой литературе, в которой условность формы, традиционность изложения, давление серого материала слов, блуждание в подробностях были бы наименьшими. Он думал о литературе, которая действовала бы «напрямую», то есть кратко, экономно, но с глубокой серьезностью излагала бы существо того дела, которое имеет сообщить писатель. Художество без темы, и темы обязательно значительной, художество без человеческой глубины, которую истинный писатель имеет, во–первых, в своей собственной натуре и, во–вторых, придает изображаемым характерам, — такое художество есть род наивности или мошенничества. Это хорошо знал Архангельский. Его литературная работа была поисками нового, более совершенно действующего прозаического и стихотворного искусства — искусства, которое не разрушалось бы и не превращалось в свою противоположность от прикосновения к нему пародирующего пера сатирика, искусства, защищенного значительностью своей темы и собственной жесткой, прекрасной формой.

Архангельский страстно искал признаков этого большого, будущего искусства в современной советской литературе, и когда находил что–либо ценное и достойное, то признавал, что его перу сатирика и пародиста в данном случае делать было нечего.

И наоборот, сколько произведений — больших и малых, — будучи слегка перелицованными пером Архангельского или даже не перелицованными, а лишь надлежаще процитированными, обратились в обломки, в ветошь, в пустяки, обнажив ничтожную надменность замыслов их авторов, оставив грустное зрелище на месте того торжества, на которое легкомысленно рассчитывали писатели. Мы здесь не будем цитировать сочинений Архангельского из его книг «Карикатуры и пародии» и «Почти портреты» — эти книги широко известны читателям.

Мы утратили в лице Александра Архангельского остроумного, дальновидного и веселого человека и писателя, одаренного редким талантом сатирика, — настолько умного и литературно–тактичного, что он ни разу не осмелился испытать свои силы на создании хотя бы одного оригинального произведения, того самого, которое не поддается разрушению пародией; к сожалению, это личное качество Архангельского (слишком острое чувство литературного такта), при всей его прелести, безвозвратно скрыло от нас многие возможности умершего сатирика; вероятно, мы узнали лишь десятую часть действительных способностей Архангельского, но теперь это уже невозвратимо.

Прости нас, твоих друзей по работе, не исполнивших твоих надежд при твоей жизни, и прощай навеки, товарищ Архангельский.

<12–25 октября 1938 г.>

Алексей Максимович Горький жил тогда в Машковом переулке; он только что приехал в Москву из–за границы. Я пришел к нему по своему литературному делу Дверь в квартиру Горького открылась с трудом. Алексей Максимович сам вышел на помощь домработнице, чтобы открыть дверь, и они вдвоем, поработав с запором, наконец открыли вход.

Горький довольно сурово посмотрел на меня — я опоздал на час против назначенного времени, — но ничего не сказал в осуждение. Он сказал другое:

— Это такая, знаете ли, квартира, что войти в нее еще можно, а выйти трудно. Я сам из этой квартиры выйти не могу. В технике, может, вы знаете, есть такое приспособление — действует в одну сторону…

— Обратный клапан.

— Вот именно.

— Но тот в одну сторону пропускает свободно.

— А здесь в обе стороны туго, — сказал Горький.

— Может быть, слесарь поможет…

— Приходил, приходил. Поработал и ушел, осталось, как было — замок не открывается, когда закрыт, и не закрывается, когда открыт.

— Иногда слесаря помогают.

— Иногда помогают.

В комнате, куда мы затем вошли, находился рояль, укрытый чехлом, шкаф, обеденный стол и еще какая–то утварь.

Меня интересовал лишь тот человек, который был сейчас передо мной, — Горький. В детстве я видел дешевые конфеты, завернутые в бумажки с изображением Максима Горького; под его изображением обычно была напечатана какая–либо фраза, лозунг из сочинений писателя, например, — «Пусть сильнее грянет буря!» — или что–либо другое. Я всматривался тогда в лицо писателя на конфетной бумажке, читал его мысли и размышлял о нем. Никогда я не надеялся увидеть Горького в действительности и беседовать с ним. Прошли годы. Теперь я видел Горького и даже рассуждал с ним, и он был для меня все таким же, прежним и неизменным, идеальным высшим человеком, каким запечатлелся когда–то в моем детском воображении. И смотря сейчас на Горького, я чувствовал себя счастливым, словно моя жизнь возвратилась обратно в детство — в свое лучшее время, в то время, когда образуется на всю жизнь ум и сердце, я чувствовал себя легко, словно без труда исполнилось невыполнимое желание.

Горький, листуя рукопись на столе, зорко поглядывал на меня — взглядом, значение которого для меня было ясно: «Это, дескать, что еще за существо: будет ли от него какой толк для людей или так — одно пустое обольщение».

Он даже посмотрел сбоку на мое туловище, точно хотел и там найти признаки неизвестного ему человека, позволяющие более безошибочно оценить его.

— М–да… Вот оно как! Вот вы какой! — сказал Горький. — Вы больны?

— Нет.

— Вы больны, — сказал Горький, веря себе, а не мне. — Вы, вот что, вы поезжайте отдыхать и лечиться… Наше дело тяжелое, нам требуется большое, очень большое здоровье, чтобы вынести — в этом — в своем воображении все болезни, все грехи людей и попытаться помочь им быть здоровыми. Вот как, стало быть, надо… Денег у вас, конечно, нет. Ну это дело мы как–нибудь устроим.

Но я был здоровым и отказался отдыхать и лечиться.

— Скажите, вы знаете писателя N?.. Это зачем же он взял у NN материал, и — того — почти не изменил, не обработал его и напечатал книжку, как свою?

— Не знаю зачем.

Горький встал на ноги и рассердился.

— За такие вещи в морду надо бить! — сказал Горький. — В морду — да! Я сам этим займусь. Расскажите, как это было.

Я попросил Горького не трогать легкомысленного N, потому что удар Алексея Максимовича может оказаться губительным для N, a N человек способный, и нельзя его увечить за одно заблуждение: оно может и не повториться.

Горький улыбнулся — столь прекрасно, что мне стало грустно: как будто передо мной на мгновение обнажилась его душа — глубокая и любящая, и в такой степени глубокая, что для меня было недоступно полное понимание ее.

— Всегда мы так: зря жалеем друг друга, когда надо бить! Здоровее и уютнее были бы! — неожиданно сказал Горький; видимо, он простил этого N и, остановив себя на этом чувстве прощения, сам осудил себя за излишнюю кротость, но уже не мог или не хотел дать волю своей справедливой беспощадности.

Далее разговор перешел на другие, главным образом технические, темы. Горький живо и воодушевленно представлял себе будущее техники и любил ее, как самое надежное материальное средство для освобождения человечества и снабжения его счастьем. Горький считал счастье для человека первой и совершенной необходимостью, подобно хлебу, жилищу и одежде, и представлял его себе не отвлеченно, а конкретно, избегая пустой теоретической схоластики — каково, дескать, оно, это счастье, должно быть отдельно для Ивана и отдельно для Петра, как сделать одинаково счастливыми разных, непохожих людей и тому подобное.

Горький вспомнил, как кто–то из литераторов (возможно, что это было за границей) выражал свое недоумение по поводу положения: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Литератор недоумевал, как это возможно осуществить — ведь найдутся такие люди, у которых будут гигантские потребности и полное отсутствие способностей; если даже таких людей будет немного, и то они окажутся способными пожрать плоды деятельности массы тружеников и нарушить их моральный порядок.

«Этот господин литератор говорил: представьте себе, что у одного такого жителя будущего откроются великие способности к преступлениям, у другого влечение только к девушкам — и каждый день к новой, — у третьего потребность жить только в патриархальном строе, ну и тому подобное».

— Убог и глуповат был этот литератор, — произнес Горький. — Он представлял себе под видом будущего человека все того же негодяя и мещанина из буржуазного общества. У этого господина нет ни воображения, ни простых знаний. Заметьте, его волнует не работа, не свободный труд нового человека, его беспокоит, как бы не появились новые обжоры, безнаказанные жулики и массовые похитители девственности. Они не понимают, что новый человек сделает себя заново, и образцом для него будут Ленин и Сталин, а не буржуазное существо с неограниченными потребностями и способностями ящера.

Горький очень интересовался вопросом — как возможно практически и действительно освободить от тягостного и малопроизводительного труда советскую женщину, домашнюю хозяйку. Его интересовало существо дела: производство электрических и газовых плит, стоимость энергии, общественные прачечные и домашние стиральные аппараты, общественное питание, детские сады и ясли, и все остальное, освобождающее женщину из ее маленького ада, наполненного чадом щей.

Ирригация, добыча торфа, огнестойкое строительство в деревне, электрификация — не менее сильно интересовали А. М. Горького; он достаточно серьезно разбирался в этих предметах и радовался, когда я ему сообщал какие–либо известные мне факты, касающиеся сооружения плотин, постройки небольших сельских электростанций, производства черепицы для покрытий и бетонных колец для колодцев, и так далее.

Особенно сильно взволновало Горького одно событие, известное мне в точности. В одном селе крестьяне образовали кооператив для постройки электростанции и небольшого комбината при ней: мельницы, крупорушки и глубокого трубчатого колодца с насосной установкой — для снабжения населения доброкачественной водой и для улучшения противопожарной охраны села. Крестьяне вложили в строительство не только свои средства (деньгами и материалами), но и огромный труд. Это было в зародыше то же явление, которое в наши дни превратилось в постройки силами народа гигантских каналов и дорог. Когда электростанция и предприятие при ней были построены и пущены в действие, то кулаки (тогда они были еще), владельцы ветряных мельниц, остались без помола, без доходов, потому что мельница при электростанции работала лучше, молола зерно совершенней и дешевле. Кулаки вышли из положения «просто»: в одну ночь они сожгли электростанцию, мельницу и крупорушку. В избах погас электрический свет, линии электропередач бесполезно, сиротливо остались стоять на сельских улицах. Что же сделали крестьяне? Они вновь сложились средствами и силами, вновь принялись за работу и построили новую, вторую электростанцию (прежняя сгорела почти дотла), технически более совершенную, чем первая.

Эти крестьяне–строители были вовсе не богатыми людьми, можно сказать — они были бедными, но они хотели жить лучше и веселее. У них потом дело вышло.

Горький растрогался до слез терпением и подвигом крестьян–созидателей и долго расспрашивал о подробностях их коллективного труда и эксплуатации установки.

— Вы счастливее нас, — сказал Горький. — Но надо подумать, надо сделать так, чтобы счастье вдохновляло человека сильнее, чем, этого, нужда или необходимость. А то счастье, того, на другого и неправильно может подействовать — ну, ослабит его, что ли… Вот вы знаете, есть чудесная легенда о Шахерезаде: она не хотела умирать, не хотела, и каждую ночь новым чудесным рассказом зарабатывала себе право жить еще сутки. Вот и нашим писателям нужно работать, как Шахерезада, но только они, писатели наши, счастливые, а Шахерезада была несчастной. Я, стало быть, хочу пожелать, чтоб счастье еще лучше, гм, производило способность к работе, чем несчастье. И я верю в это, да — я верю, что наш народ создаст литературу выше и чудесней, гораздо чудесней, изумительней и разумней, чем прекрасная Шахерезада, потому что счастье сильнее горя и солнце — светлее луны… Ведь от луны не растет трава.

А. М. Горький сильно кашлял, и у него отходила мокрота. Он сдерживался, немного сердился сам на себя, стеснялся своего нездоровья и старался его скрыть. Видеть это было печально и страшно.

Мы попрощались. У выходной двери мы стали трудиться у замка: сразу он не открылся, выйти просто было нельзя.

— Я сам с ним займусь, с чертом, — пообещал Горький. — Я сниму всю эту дверь совсем с ее запорами и навешу новую.

— А может быть, Алексей Максимович, лучше прорубить новый вход в капитальной стене!

Алексей Максимович улыбнулся.

Дверь самовольно открылась.

— Ишь ты, послушалась! — сказал Горький. — Ну, что же, до свидания, литератор!

— Я не литератор, Алексей Максимович, я писатель.

— Да, слово–то нехорошее, — произнес Горький, — и нерусское, и длинное, и даже оскорбительное какое–то. Это вы правы, что обиделись…

На улице я встретил знакомого писателя, шедшего, видимо, к тому же человеку, от которого я вышел.

— Ну как там Максимыч? — спросил меня знакомый.

— Какой Максимыч? — спросил я. — Я его не знаю.

Знакомый человек удивился.

— Да ты что? Я про Горького спрашиваю.

— Его зовут Алексей Максимович Горький, а не Максимыч… Что он для тебя — буфетчик, что ли? Это в трактирах так буфетчиков звали — Максимыч, Петрович, Савельич… А Горький для всех и навсегда — Алексей Максимович. Запомни это, литератор.

<Не ранее марта 1937 г. — не позднее мая 1941 г.>

Главными лицами моих трех последних сочинений («Джан», «Фро» и «Счастливая Москва» — последнее еще не закончено) являются молодые рабочие люди, получающие или только что получившие высшее образование. Но сама по себе студенческая, вузовская жизнь темой этих сочинений не служит, хотя в «Джане» и в «Счастливой Москве» есть эпизоды из жизни нашей студенческой молодежи.

Советский студент, получающий решающее вооружение для духовного и материального преобразования мира, — особый человек. Наш студент находится (он должен это знать и чувствовать) в необыкновенно трудном и ответственном положении потому, что именно ему предстоит непосредственно строить коммунизм. И столь блестящая судьба студента–современника может являться огромной темой.

Поэтому и самая обыкновенная «будничная» учеба приобретает другое качественное значение, другой «цвет».

Было бы хорошо, если бы журнал разработал эту (или подобную ей) большую и нужную тему, решив ее в форме художественного произведения.

<Апрель 1936 г.>

Тов. Левидов сказал, что самое главное в бдительности — это бдительность по отношению к самим себе.

По многим обстоятельствам эта формула может быть больше всего применима ко мне.

Но в чем же эта бдительность к самому себе может выражаться? В особом отношении к своей художественной работе, а именно — надо помнить, что те художественные произведения, над которыми человек работает, должны служить новому, с социалистической душой, человеку, должны помогать всем, строящим социализм.

Хорошее выступление было здесь у тов. Усиевич, и мне кажется, что к этому выступлению мы все присоединяемся.

Тов. Усиевич говорила, что среди нас могут быть еще люди–враги. Об этом, конечно, мы все время должны помнить, и поэтому мы так ставим вопрос о бдительности.

Еще о новой душе человека. Только с этой точки зрения мы можем наблюдать за произведениями, чувствовать к ним определенный интерес. Мне кажется, что сейчас можно было бы на чрезвычайно интересную тему написать целый ряд произведений.Якое–какие попытки сейчас делаю и считаю, что мы в своих произведениях все должны показать, как мы живем, какая атмосфера может быть у нас.

Все, товарищи, все, собственно говоря, что я хотел сейчас сказать.

<4 сентября 1936 г.>

Чтобы изменить рабочему классу, надо быть подлецом. Поэтому для всякого изменника существует роковая, необратимая судьба. Перефразируя известную мысль, можно сказать: социализм и злодейство — две вещи несовместимые…

Самым жестоким видом злодейства сейчас является троцкизм.

Этот фильтрующийся вирус фашизма пытался проникнуть до самого сердца советского народа, чтобы одним ударом умертвить его нацело.

Конечно, это не удастся никогда и никому. Фашизм не способен понять, кого он имеет против себя. Фашизм способен лишь производить все более зловещих, все более «усовершенствованных» уродов, то есть таких людей, которые еще никогда не существовали на земле и которые существовать не могут.

Разве в «душе» Радека, Пятакова или прочих преступников есть какое–либо органическое, теплотворящее начало, — разве они могут называться людьми хотя бы в элементарном смысле?

Нет, это уже нечто неорганическое, хотя и смертельно–ядовитое, как трупный яд из чудовища. Как они выносят самих себя? Один, правда, не вынес, — Томский. Уничтожение этих особых злодеев является естественным, жизненным делом.

Жизнь рабочего человека в Советском Союзе священна, и кто ее умерщвляет, тому больше не придется дышать.

Нигде нет большего ощущения связи и родства людей между собой, как у нас. Больше того, у нас, у нескольких советских поколений, есть общий отец — в глубоком, в проникновенном и принципиальном смысле. Мы идем вслед за ним.

С ним мы выросли и стали тем, что мы есть, и будем теми, кем мы хотим быть, — творческим, воодушевленным, счастливым народом. Это чувство принадлежит к основным чувствам нашей жизни. Оно исчезнет лишь вместе с нашим сердцем.

Неужели же можно было рассчитывать, что удастся погубить это великое, новое родство людей, которое называется Советским Союзом? Очевидно, рассчитывали, что — удастся. Только размышляла не голова человека, а отросток фильтрующегося вируса.

Могли ли мы, литераторы, в наших книгах предугадать появление или просто разглядеть столь «запакованных» злодеев, как троцкисты? Да, могли, потому что довольно давно И. В. Сталин определял их как передовой отряд контрреволюционной буржуазии. А передовой отряд контрреволюции пойдет, и пошел, на любое преступление против рабочего класса. Потому он и передовой отряд.

И чем преступление будет более беспримерным, тем для контрреволюции лучше.

В частности, советская литература не выполнила своего долга в этом отношении. «Душа Радека» — в свободном, «типическом», так сказать, виде — поддается изображению. Ведь нет уверенности, что мы никогда в будущем не встретимся с еще более уродливыми фашистскими чудовищами, хотя и трудно представить более безобразные существа, чем эти подсудимые.

Но враг не сдается, он будет заострять свое оружие против нас.

Поэтому надо попытаться осветить точным светом искусства самую «середину тьмы», — тогда мы будем иметь еще один способ предвидения наиболее опасных врагов, а оружие для встречи их у нас имеется.

Для этой работы необходимо обладать очень сильным собственным светом в своем источнике, чтобы проникнуть до самого «адова дна» фашистской «души», где «таятся во мгле» ее будущие дела и намерения.

Короче говоря, нам нужна большая антифашистская литература как оборонное оружие.

Это — одно из важных решений, которое следует принять теперь же с тем, чтобы практически и быстро его осуществить.

<24–25 января 1937 г.>

Уже целый век миновал с тех пор, как был убит М. Ю. Лермонтов.

Многое прошло с той поры безвозвратно и уже забыто или забывается. Исчезло феодально–аристократическое общество, уничтожен капитализм — и ушли в забвение люди, некогда властные, имевшие силу убивать и господствовать, а теперь ничтожные в нашей памяти. Николай I, Бенкендорф, князь Васильчиков, майор Мартынов, убивший Лермонтова в упор, — все они до странности мертвы в нашей памяти: не только оттого мертвы, что лежат в могилах, но оттого, что даже усилием своего воображения мы не можем вызвать в своем чувстве, в своей фантазии их живого образа; для нас их имена только жесткие звуки — так чужды эти люди нашему сердцу, так мало заинтересована в них наша неотмщенная душа, успокоившаяся лишь в силу давности времени и бесполезности презрения. Ушедши в могилы, эти люди еще раз были похоронены в памяти народа — исчезновением из его памяти, равнодушием к их жизни и судьбе. Их самая страшная, самая мертвая смерть в том, что целые поколения русского народа, склонившись над книгами Лермонтова, читают его стихи. В избах и в уездных домах, в столицах и в лесных сторожках, в колхозах и на фронте, — прежде, и теперь, и в будущем, — при свете лучин и электричества, везде люди в тишине своего размышления, в сочувствии сердца читали и читают Лермонтова и будут его читать, когда уже нас никого не будет, ныне существующих.

К таким поэтам, вошедшим в плоть и кровь русского народа, принадлежит Лермонтов. Без него, как и без Пушкина, Гоголя, Толстого, Щедрина, духовная сущность нашего народа обеднела бы, народ потерял бы часть своего самосознания и достоинства.

Что же можно сказать о Лермонтове теперь, после его вековой всенародной славы, после статей Белинского, после того как его прочли сотни миллионов людей нескольких русских поколений? Много еще, бесконечно много, потому что великая поэзия, питающая язык народа, обладает свойством неисчерпаемости. После того как мы знаем уже какое–либо стихотворение или прозу писателя наизусть, нам стоит только произнести его внимательно вновь, и мы почувствуем, что мы обнаружили в нем нечто новое, что–то ускользавшее от нас прежде. Это «что–то», что–то как бы немногое, всегда остающееся за пределами нашего понимания и осваиваемое нами лишь повторным чтением, но никогда не дающееся нам целиком и без остатка, и есть признак произведения великой силы и глубокой прелести, признак неистощимости такого рода поэзии, — и потому каждому дается возможность снова и снова ощущать питающую силу поэзии и право делиться с ней впечатлением и рассуждением.

Родной язык рисует нам лицо родного народа; язык словно озаряет образ родины и делает родину свойственной нам и любимой. В этом заключается еще одно из драгоценных качеств языка.

Почти все люди, родившиеся и жившие в России, любили родину. Многие в то время не имели оснований ее любить, но они все же любили ее. За что же? — «Не победит ее рассудок мой», — эту любовь к родине, — говорил Лермонтов. Сказано точно и для всех людей верно. Смутное, непонятное, но реальное чувство переведено поэтическим словом в ясное сознание: переведено в рассудок именно то, что рассудок не в силах победить; недостаток рассудка возмещен поэзией. Как же превращено в рассудок то, что сильнее его? Лермонтов, не объясняя нам того, совершает само это превращение, что более убедительно, чем объяснение:

Но я люблю — за что, не знаю сам —

Ее степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее подобные морям;

Проселочным путем люблю скакать в телеге

И, взором медленным пронзая ночи тень,

Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,

Дрожащие огни печальных деревень.

Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи ночующий обоз

И на холме средь желтой нивы

Чету белеющих берез.

С отрадой, многим незнакомой,

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно…

Это образец патриотического стихотворения, написанного человеком, который знал, что народ его в ярме, что родина беспомощна, что сам он погибнет без защиты, в бессильном сочувствии безмолвствующего народа, — образец для всех будущих русских поэтов, которые уже будут иметь полное и разумное основание для любви к родине, поскольку она их будет тоже любить и даже вознаграждать знаками своего понимания.

Неистощим великий русский язык, питающий поэзию мощного бессмертного народа, дающий ему сознание своей героической силы и бессмертия.

Лермонтов, как и Пушкин, уверенно предвидел свою близкую кончину:

На свете мало, говорят,

Мне остается жить!..

А если спросит кто–нибудь…

Ну, кто бы ни спросил,

Скажи им, что навылет в грудь

Я пулей ранен был…

(«Завещание»)

Все это было бы мистикой, если бы не оправдалось реально.

Мы не можем здесь открыть посредством рассуждения тайну предчувствия Лермонтовым и Пушкиным своей судьбы. Мы только знаем, что они имели способность этого предчувствия и что их дар ощущения будущего — дар, кажущийся магическим, — был реальным, почти рационалистическим, потому что он действовал точно, как наука. Вспомним, например, убежденные, целиком оправдавшиеся стихи Пушкина:

«Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, и назовет меня всяк сущий в ней язык…»

Вообще будущее для великих поэтов не безвестно, и не только в смысле личной судьбы. В «Умирающем гладиаторе» Лермонтов написал:

Не так ли ты, о европейский мир,

Когда–то пламенных мечтателей кумир,

К могиле клонишься бесславной головой,

Измученный в борьбе сомнений и страстей,

Без веры, без надежд…

И пред кончиною ты взоры обратил

С глубоким вздохом сожаленья

На юность светлую, исполненную сил…

Было бы глупостью искать здесь ясного, точного предсказания второй империалистической войны. Однако было бы второй глупостью не понимать того, что понимал поэт, а именно: современный ему мир не имел высших и прочных принципов для длительного существования, он должен исчезнуть, и он исчезал уже на глазах дальнозоркого поэта.

Одно из самых крупных произведений Лермонтова, «Демон», заслуживает в наше время особого внимания — и потому, что оно оказалось пророческим, и потому, что мы видим в этом произведении доказательство положения: высшая поэзия совпадает с мудростью, хотя и не рассчитывает намеренно на такое совпадение.

Обдумаем же смысл «Демона». Тамара это девушка обыкновенная, очаровательная девушка, она — лишь человек. Демон же:

То не был ангел–небожитель…

То не был ада дух ужасный,

Порочный мученик — о нет!

Он был похож на вечер ясный:

Ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет!..

Ни мрак, ни свет… В сущности, это один из байроновских образов, может быть — главный, важнейший из них (Чайльд–Гарольд), развитый Лермонтовым в Демоне. Байрон видел этот образ в зачаточном состоянии существующим в действительности. Это необходимо запомнить. Лермонтов также представлял себе реальное основание для существования такого поэтически и философски обобщенного образа: он был неизбежен в том времени и в той мировой человеческой среде, и он пройдет еще — в измененном виде — через поколения и далекое будущее.

Демон — не Дьявол; он не принципиальный противник мирового порядка или «бога». Если он когда–то и был Дьяволом, то давно «истерся», «истратился» в борьбе, в событиях и в суете. Он очень быстро примиряется со всем, что считал дотоле враждебным себе, — и это в силу одного внешнего очарования Тамары:

Хочу я с небом примириться,

Хочу любить, хочу молиться,

Хочу я веровать добру…

И мир в неведенье спокойном

Пусть доцветает без меня…

Избрав тебя моей святыней,

Я власть у ног твоих сложил…

Ясно, что Демон не соперник богу, если он способен «веровать добру» ради ответной любви одной девушки. Он перебежчик, он весь в блестящей фразе, вовне — он действительно «ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет», он — ни то ни се, он примерно дядя Чичикова, как это ни звучит парадоксально. Тамара же, напротив, изображенная поэтом как бы внешне, — всю свою человеческую силу, превышающую на самом деле любую демоническую мишуру, таит внутри себя. Она, правда, не побеждает Демона и умирает–Смертельный яд его лобзанья

Мгновенно в грудь ее проник, —

но смерть не всегда есть поражение, потому что и Демон не достиг обладания человеком:

И вновь остался он, надменный,

Один, как прежде, во вселенной

Без упованья и любви!..

Тамара не могла принадлежать, не могла существовать совместно с Демоном — обворожительным, но ложным, «с могучим взором», но пустым. Она могла лишь умереть, не сдавшись, чем жить, покорившись чуждому бесплодному духу.

Лермонтов изобразил Демона с мощной поэтической энергией, и все же Демон — жалок, потому что он, в сущности, не обречен своей судьбе фатальными силами, но сам обрек себя выдуманному одиночеству, словно компенсируя себя за какую–то обиду или ущербленность, словно ребенок, надувшийся на весь свет.

Все это было бы достаточно невинно, но странно, что Лермонтов изображает Демона с той энергией, которая не позволяет представить Демона как пустой, ничтожный или юмористический образ. Если он пуст и жалок в своем существе, то внешнее значение его не пустое. И Лермонтов, конечно, прав, потому что Демон хотя и мог приходиться дядей Чичикову (ни толстому, ни тонкому человеку — ни то ни се), а Чичиков мог иметь племянников, — в конечном счете все же у Демона есть сейчас потомки — по прямой или боковой линии, — и они теперь уже наши современники, и они по–прежнему враги «Тамары», враги человечества, и они действуют.

Мы знаем, что «демоны» человеческого рода суть пустые существа, хотя и обладающие «могучим взором», что они лишь надменные чудовища, то пугающие мир не своей силой, то навевающие на него ложные «золотые сны». Но эти демоны, сколь они ни пусты в своем существе, они пока что еще владеют реальными силами, и мы должны против них напрягаться в сопротивлении, чтобы сокрушить их и чтобы не погибнуть от их лобзаний, как Тамара… Вот что, в частности, можно заново приобрести из чтения поэмы Лермонтова для понимания современности: неистощимый источник великой поэзии всегда обогащает, сколь бы часто мы им ни пользовались.

Поэзия Лермонтова не только неиссякаема, она и необозрима — если обозревать ее ради нового понимания, а не ради перечисления сочинений. Мы и не задаемся здесь целью истощить неиссякаемое или увидеть одним взором необозримое.

И сейчас, в наши дни, когда духовно бесплотные (но материально пока еще далеко не бесплотные) демоны и бесы набросились на нашу страну, неиссякаемая поэзия Лермонтова может служить для нас источником патриотического воодушевления, средством нашего вооружения.

Наш народ является теперь передовым отрядом человечества, он является рычагом, который должен повернуть всемирную историю на новый путь. Это право и призвание наш народ зарабатывает и оправдывает сейчас кровью и духом. Русские классические писатели, и Лермонтов в их числе, понимали или предугадывали необыкновенную будущую судьбу своего народа, хотя они же, как никто более, ясно видели недостатки, ущербы, слабые стороны народа, приобретенные им вследствие затрудненности своего исторического развития.

В «демонах», «мцырях» — во всех наиболее глубоких и значительных произведениях Лермонтова — есть противопоставление Тамары и Демона, духа свободы, человечности и удушья монастырской тюремной кельи, ангела, как образа человеческой святости и подвига, и «грешной», но могучей и обольстительной земли, пустого общества и гордого, воинственного одиночества… Тревога поэта, неразрешимость этого противоречия (кажущаяся, конечно) создают могучее напряжение поэзии Лермонтова. Поэт видит силу Демона и одновременно он слышит слабый голос Тамары и песнь ангела — существ почти бессильных, но вдохновенных и «святых». И поэт вслушивается в них, предугадывая — не в святости ли и вдохновении является нам наиболее могучая сила жизни?

В Демоне обычно привлекает людей его свободолюбие, его восстание на весь ничтожный человеческий род, его, так сказать, принципиальная революционность, отвлеченно выраженная. Но для чего нужна Демону свобода, для чего он требует себе власти над миром и обещает разделить эту власть со своей подругой — Тамарой? Для того, чтобы, все презрев, над всеми воцариться. Это высоко обобщенный, украшенный гением Лермонтова, но реальный образ того индивидуалистического «революционера» — повстанца, тех наполеонов, больших и малых, которые начинали свою карьеру «освободителями», а кончали ее деспотами — и погибали, так и не догадавшись о тайне и могуществе тех сил, которые их низвергли. Демон видит прелесть Тамары, но он не знает, и не способен узнать, ее силу, силу явно невидимую, но более благородную, естественную, органическую и более могучую, чем сила Демона. Между тем внешняя прелесть Тамары объясняется ее внутренней силой, тогда как грозная мишура Демона есть результат его внутренней неуверенности, неустойчивости, искания без ясной цели, стремления к порабощению мира, чтобы не быть им побежденным вследствие собственной неуверенности. Стремление к господству всегда является признаком неполноценности и выражает собою желание возместить эту неполноценность порабощением тех, кто по существу полноценней тебя: тогда они, порабощенные, не смогут быстро обнаружить дефективность деспота.

Мы, конечно, не сравниваем здесь Демона с фашистскими заправилами, потому что Демон все же имел реальные и поэтому оправданные основания для своего существования, — оправданные для того, уже давнего, времени, оправданные в смысле допущения ошибки при поисках правильного пути к освобождению. Но это допускается лишь раз, и все же, даже в единственном случае, нам заметна мишура и ложная сила Демона, который никого не способен освободить, в том числе и самого себя.

После же Демона в реальной действительности возможны лишь бесы. Эти бесы и мелкие демоны сейчас существуют, они действуют изо всех своих сил, пытаясь порабощением всего мира возместить свою неполноценность, пытаясь уничтожением целых народов доказать свое право на господство и существование. Фашисты, эти бесы современного мира, смутно, скорее костным мозгом, чем сознанием, понимают, что в соседстве с любым свободным народом им существовать нельзя, потому что их природа тогда будет ясно видна из простого сравнения. Им поэтому надо либо остаться одним на свете, либо в окружении рабов.

Но у современных бесов есть один, но решающий просчет в их надеждах. Они имеют перед собой, в качестве противника, человечность в виде Советского Союза, священную и святую человечность, вдохновленную и прекрасную, как ангел и Тамара Лермонтова, не бесплотную человечность, а вооруженную, воинственную и грозную. Без вдохновения же, без смысла борьбы и жизни, без священной цели всякое оружие превратится в наружный блеск и его поколеблет и выбьет из рук даже ветер. Но мы опередим ветер и выбьем оружие из рук врага раньше.

Вооруженная человечность есть средство нашей победы, и в это наше вооружение входит и гений Лермонтова, русского поэта и солдата.

<После 22 июня 1941 г.>

«Часовой застрелил одного из заключенных–рабочего–социалиста Иосифа Бейте, восемнадцатилетнего юношу, за разговоры с товарищами. В то время такие убийства еще не были в порядке вещей», — пишет Ф. Кон в начале первого тома своей монографии революционера. — «Иосиф Бейте был похоронен под самой оградой Повоняковского кладбища, в той части, где хоронят нищих, бездомных и самоубийц… Я часто посещал его могилу и целые часы просиживал над ней, как бы в ней ища ответа на мучивший меня вопрос». Четырнадцатилетний мальчик находится без помощи в недоумении перед своей будущей судьбой. Вокруг него — могилы, в могилах лежат навсегда умолкшие люди, убитые царскими опричниками. Иные из них ничего не хотели большего, как только государственной самостоятельности польского народа; историческое прошлое Польши воспринималось ими как идеал, и они превращали его в программу будущего; они были лишь патриоты, их сердцу достаточно было иллюзии, практически же, исключая немногих героев, патриоты удовлетворялись той Польшей, которая «тихим пропитанным болью голосом воспевает свое прошлое, оставляя будущее на волю рока». Но ведь вокруг Польши, покоренной и разделенной тиранами, существует великий мир, населенный человечеством, в массе своей едва ли более счастливым, чем польский народ. Не заключается ли истинный патриотизм в том, чтобы соединить свое национальное горе с отчаянием других измученных народов, хотя бы они и были «свободными»? И что такое свобода и «патриотизм»? — «Дома культивировались традиции, священные традиции борьбы, вне дома — вся жизнь шла вразрез с этими традициями. Поляк — «патриот» в своем домашнем очаге — служил «верой и правдой» в качестве чиновника русского самодержавия, употреблявшего все средства, чтобы превратить Польшу в «Привислинский край»; поляк — «патриот», купец на варшавском рынке, побивал в конкуренционной борьбе лодзинские товары… московскими и т. д. и т. д». Не в том ли истинный патриотизм, чтобы объединиться с Западом, с его молодежью, «целью которой является счастье неимущих и угнетенных, нищих, порабощенных, потом и кровавыми слезами которых построено величественное здание цивилизации, для них закрытое и недоступное», — и не в том ли, чтобы суметь, если нужно будет, лечь в могилу среди нищих и безродных, подобно Иосифу Бейте? — «И с этого момента, — пишет Ф. Кон, — моя судьба, моя вся дальнейшая жизнь была предопределена, предрешена». Юноша начинает понимать слова Интернационала, что «Есть народ более несчастный, чем Польша, это — народ пролетариев» — и то, что прежний лозунг «Да здравствует Польша» прозвучит сильнее, если его произнесут объединенные польские и русские революционеры. К последнему — к объединению революционеров Польши и России — призывали Маркс и Энгельс; указание Маркса принял к осуществлению Варынский, наиболее одаренный и мужественный польский социалист того времени… На юношу Кона слова учителей производят магическое действие. Он еще, в сущности, не имеет убеждений, но зато он имеет искреннее, впечатлительное чувство, — однако кто из революционеров или великих работников другой области деятельности приобретает убеждения помимо чувств? Бесчувственные убеждения бывают только у предателей.

<Июнь 1937 г.>

<1>

В. Ермилов напечатал в «Литературной газете», № 45, статью «Традиция и новаторство».

«Маяковский, — пишет Ермилов, — прекрасно видел и чувствовал новое отношение жизни к новаторству, чего, к сожалению, нельзя сказать о некоторых наших литераторах. Например, Ф. Человеков…», — делает Ермилов неожиданный переход, — так рассуждает:

(вставить вырезку)

Если бы Ермилов был честно заинтересован в поисках истины, он бы легко нашел ошибку в рассуждениях Человекова. Она содержится во фразе «в трагической трудности работы, в подвиге поэта, заключается, вероятно, причина ранней смерти Маяковского».

Нет. Поэзия не истомила Маяковского. Он погиб от частного, бытового случая, потому что «любовная лодка разбилась о быт», разбилась вместе со своим пассажиром. Это можно было бы вменить Человекову, и этого было бы достаточно, но не больше. Тогда упрек Ермилова можно было бы обосновать объективным, общеизвестным фактом. Я это сознаю и считаю поэтому, что для возражения Человекову следовало бы пригласить того же Человекова, поскольку, как мы убедимся в дальнейшем, Ермилов не может обеспечить серьезности, скромности и правдоподобия своего суждения, поскольку он слишком играет и вольничает словами, вместо того, чтобы употреблять слово лишь в том случае, когда оно является результатом мысли. Но Ермилов о мысли не заботится. Он не рассуждает, но декламирует. Он патетически произносит: «Маяковский прекрасно видел и чувствовал новое отношение жизни к новаторству». Это декламация, и Ермилов сейчас же поймет, о чем мы говорим. Видел Маяковский прекрасно, но чувствовал иногда скорбно и работал, было время, трагически.

Поэт Н. Асеев, друг Маяковского, знавший поэта несколько лучше Ермилова, написал об этом так:

до краски в лице,

до пули в конце

вниманье стиху вымаливая.

Как медленно

в гору

скрипучий воз

посмертной тянется славы!..

Медленно, потому что движенью славы мешало «отношение жизни» в лице отдельных людей, вроде Немилова.

Но прошлого тропы

движенью — узки:

конец — означает начало.

Это сказано трагически — «конец означает начало», — а не лирически.

Кто же сужал тропы, кто декламирует сейчас, вместо того, чтобы раскаиваться, кто желает во чтобы то ни стало жить, не желая жизнь соединить с небольшим хотя бы разумением и пониманием, кто до сих пор притворяется не имеющим отношения к своему прошлому? Кто лжет о своем прошлом или не понял уроков своего прошлого, — какое же у него будущее? Ответим за такого человека: его будущее станет подобно его прошлому. Если он не выучился, то он разучился, если он разучился — пусть не учит, ни теперь, ни впредь, никогда, пусть отойдет, как насмерть надоевший.

Асеев превосходно определил характер Немилова нашего времени. — Вы, впившиеся

в наши годы клещами,

бессмысленно вызубрившие азы

защитного цвета

литые мещане,

сидевшие в норах

во время грозы.

Я твердо уверен:

триумф ваш недолог;

закончился круг

ваших тусклых затей;

вы – бредом припомнитесь,

точно педолог,

расти не пускавший

советских детей.

К примеру:

скажите, любезный Немилов,

вы – прочно привержены

к классике форм

и, стоя

у «Красной нови» у кормила,

решили, что

корень кормила — от «корм»?

Вы

<2>

В. Ермилов напечатал в «Литературной газете», № 45, статью «Традиция и новаторство».

В этой своей статье В. Ермилов делает традиционную, ставшую шаблонной ссылку на «некоего» Ф. Человекова, чтобы доказать правильность своих прогрессивных взглядов и показать ошибочную ничтожность мировоззрения «этого» Человекова — «окрошки, в которой плавает и остаточек идеи Ф. М. Достоевского о том, что…».

«Маяковский, — пишет Ермилов, — прекрасно видел и чувствовал новое отношение жизни к новаторству, чего, к сожалению, нельзя сказать о некоторых наших литераторах. Например, Ф. Человеков…»

Определение «новое отношение жизни к новаторству» — пустое и отвлеченное, потому что если бы вся «жизнь» сразу хорошо и сразу приветственно относилась к новаторству, то само новаторство было бы неощутимым состоянием и физически ненаблюдаемым: новаторство есть разница одного с другим, а не равенство. Не следует писать столь поверхностно–традиционными словами о новаторстве. Что касается Человекова, то он, до некоторой степени, тоже способен прекрасно чувствовать «новое отношение жизни» к нему. Например, поскольку Человеков не новатор, то жизнь, в лице Ермилова, к нему относится плохо. Очевидно, следовательно, что к новаторам Ермилов относился и относится хорошо, приветственно и ободряюще, — тем более, скажем, к такому новатору, как Маяковский. Эту очевидность надо, однако, проверить, потому что очевидность бывает и образом истины, и покрывалом, стушевывающим ее, истину. Далее, в порядке обмена опытом и взаимного просвещения, мы укажем Ермилову, что новаторство, даже у нас и даже со стороны некоторых деятелей культуры, не всегда признается за полезное явление.

Поводом для рассуждения Ермилова послужила статья Человекова о Маяковском (журн. «Лит. обозр.», № 7). Мы здесь вынуждены привести то же место статьи, которое цитирует Ермилов. — <На странице оставлено место для цитаты.>

Это написал Человеков. А Ермилов понял и объяснил его таким образом:

«Тут утверждается извечная трагичность новаторства… которая неизбежно ведет и к трагической жертве. Устанавливается «закон», в силу которого «люди» вообще всегда и везде «сопротивляются и борются с ведущими их вперед»… Трагичность новаторства выдвигается как постоянная, вечная норма, игнорируется тот факт, что наша действительность устанавливает новые нормы! Нашу литературу, которая пытается раскрыть новые закономерности, уводят…», и тому подобная, всем известная механическая запись на идеологической пленке.

«Извечная трагичность», «Нашу литературу… уводят», «Устанавливается закон», «Игнорируется тот факт» — эти слова, написанные не столь громогласно–шаблонно и примененные к делу, могли бы иметь смысл. Здесь же они бессмысленны, потому что Человеков писал только о поэте Маяковском, только о его одной поэтической и человеческой судьбе.

Ермилов же обобщает и растягивает чужую мысль, написанную по конкретному, единичному поводу, до масштабов «закономерности», и от этого в руках Ермилова чужая мысль уродуется, искажается, прежде чем он сам успел или захотел понять ее. Нельзя понять другого, если сам постоянно переполнен собственным благоприобретенным мнением, если постоянно имеешь железное намерение крошить любого, непохожего на себя, если прячешься в ложный вымысел от беспокоящего огня действительности.

Смерть Маяковского есть трагическое событие. Но лишь безумец или человек, срочно нуждающийся в перевоспитании, обвинит писателя, заявившего об этом общеизвестном событии, что данный писатель клевещет на современное советское общество, устанавливающее новые нормы, что этот писатель проповедует, дескать, необходимость и неизбежность жертвенной жизни, что он, в сущности, чуть ли не сознательный организатор трагической жизни и самоубийства как общей судьбы новаторов, что он возвращает нас к архивной теории о толпе и героях и прочей «окрошке» восьмидесятых годов.

Писатель Человеков этого не проповедовал. Он понимает, что не всякий человек способен пережить трагедию, а кто способен — тому не всегда бывают трагические обстоятельства. Трагедия нарочно никем не может быть организована. Понятно также, что там, где могут разбиться корабли, там же могут остаться невредимыми плавать щепки. Если Маяковский, в силу сложных и давних обстоятельств, поднял на себя руку, то молодое советское общество, полюбившее Маяковского задолго до его кончины, в целом здесь ни при чем.И нельзя, бестактно, как это делает Ермилов,объяснять слова Человекова о поэтическом подвиге и смерти Маяковского как попытку внедрить в современность ветхую теорию о фатальной, вечной трагичности новаторства и прочих вещей. Исторический процесс в нашей стране идет к тому, что трагические формы жизни перевоплощаются в другие формы, возвышенные и напряженные, но не бедственные. Ермилов же, возможно, полагает, что трагедия просто обратится в лирическую комедию, где новаторы и их противники объединятся на общей цветущей лужайке и будут там сидеть с дудочками в руках.

Повторяем, нельзя и ошибочно, во–первых, произвольно и бесконечно широко трактовать текст статьи Человекова, привешивая к этой статье собственные рассуждения Ермилова, и во–вторых, надо знать, что в новом обществе еще действуют и пережитки старого общества, и новое общество, поэтому, явление более сложное, чем простое плоскоидеальное отражение его образа в разуме Ермилова.

Если бы Человеков захотел воспользоваться методом Ермилова, то он мог бы сказать, что Ермилов сознательно ставит своего читателя в безвыходное положение. Вот что получается по Ермилову. — Если брать не вообще новаторство, а одного великого новатора Маяковского, о котором в точном смысле и идет речь в статье Человекова, то по Ермилову получается, что судьба поэта была исполнена наслаждения и непрерывного общественного успеха. Читатель вспомнит, однако, что ведь Маяковский застрелился. Читатель прочтет обильную литературу о действительной истории жизни и работы поэта. И тогда читателю станет ясно, что Ермилов пишет ради какого–то своего расчета, а не в расчете на истину. Далее. Зачем нужно Ермилову проецировать подвиг Маяковского (пусть в неверном изложении Человекова), проецировать судьбу поэта, умершего уже десять лет назад, начавшего свою работу до революции, на судьбу и положение современных, живущих и действующих сегодня, социалистических новаторов? Зачем потребовалась такая грубая аналогия Ермилову? Затем, чтобы скомпрометировать Человекова? — Это дело пустяковое. Тогда зачем же допускать и в мыслях то, чего не содержится в современной советской действительности — «трагичности новаторства», — да еще посредством навешивания своих мыслей на горб другого человека? Не есть ли это<т> обходной, тайный ход Ермилова средством для компрометации нового общества? — Вот что дает метод Ермилова в применении к нему самому.

Ермилов смутно понимает свою «левую езду» по бумаге и притормаживает блуждающий рассудок. Он декларирует:

<На странице оставлено место для цитаты.>

И далее: «От этой трагической возможности очень далеко до трагической нормы». Но разве Человеков говорил о «трагической норме», выводя ее из творческого пути Маяковского? И чего Ермилов так остерегается «трагичности», «подвига», «жертвы», — ведь это вещи совсем невредные для общества, если только совершать подвиги и приносить жертвы ради того же общества, ради лучших идей и дел прогрессивного человечества.

«Ведь новатору прошлых времен некуда было «прорываться», кроме будущего! — сообщает Ермилов. — Поэтому трудность работы и была трагической». Это уже просто бормотание, здесь мысль автора «прогуляла». Выходит, что если бы новатор прошлых времен мог прорываться в прошлое, то его участь не была бы трагической. Это возможно, но это был бы уже ермиловский новатор, рвущийся в прошлое и веселый.

<Конец августа — начало сентября 1940 г.>

Н. Задонский. — Братья Кузнецовы, пьеса в 5 действиях. Воронежское областное книгоиздательство, 1941.

Бывают произведения — и прозаические, и драматические, и поэтические, — которые действуют лишь на нервы, на впечатлительность, на сантиментальную способность читателя. Это не одно и то же, что действовать на сердце, на разум и на волю человека. Между тем и другим воздействием — большая разница.

Можно, например, прочитать книгу, просмотреть спектакль, не проронив слезы, не улыбнувшись, и остаться затем на всю жизнь потрясенным. И можно, наоборот, плакать, смеяться, шумно восхищаться, и затем — после окончания книги — остаться в удивленном недоумении: что же вызывало смех, слезы и заинтересованность, какая была тому истинная причина? Обычно этому состоянию не дается объяснения: такая книга или такой спектакль просто забываются, а зритель или читатель остается с чувством ущемленности, со смутным ощущением не то своей виновности, не то собственной глупости, что позволил себя обмануть.

По нашему наблюдению, такие произведения, которые вызывают острую реакцию читателя–зрителя, но оставляют равнодушным его разум и его сердце, эксплуатируют неврастеническое свойство человека. В параллель к этим произведениям существуют произведения, где эксплуатируются, к примеру, сексуальные склонности человека, т. е., вместо мощного воодушевления зрителя–читателя средствами искусства, его привлекают к мнимому соучастию в физиологическом наслаждении. Это все наиболее легкие и дешевые пути, потому что на них сила подменяется грубостью, радость — наслаждением, страдание — истерикой, а сочувствие — подглядывающим любопытством.

Далеко не все авторы сознательно рассчитывают свои произведения на такое «неврастеническое» свойство человека. (Мы, понятно, имеем в виду лишь тех авторов, которые вообще работают, всегда или иногда, в этом «жанре».) Некоторые из них, вероятно, предполагают, что сила искусства прямо пропорциональна объему слез, выработанному из читателя, умноженному на величину его общей растроганности. Писатель, видя, что он волнует своих читателей, видя, что он им нравится, начинает предполагать, что он находится на истинном пути своего искусства. Эту видимость в данном случае нельзя, однако, принимать за истину. Надо вначале ясно понять,чтоименно волнует писатель в своих читателях ипочемуон им так легко нравится. И если исследование даст в результате, что данный писатель волнует в читателях их нервную, доверчивую впечатлительность, а нравится он потому, что находится не выше уровня своего среднего читателя, что он льстит ему, что он не вызывает ни в ком никакой озадаченности, а только одно благодушие, — то писатель должен прийти к мысли, что он находится на ложном пути или на тропинке, ведущей неизвестно куда.

Восторженно–слезливое, благодушно–неврастеническое уклонение литературы и драматургии можно еще обнаружить и другим, внешним, способом. Обыкновенно у такого рода произведений и у их авторов есть немногочисленные, но постоянно–восторженные «друзья и почитатели» из круга зрителей и читателей.

Это можно назвать движением восхищения, восхищенчеством. У нас есть восхищенчество. Многие деятели литературы и искусства окружены почти постоянным штатом собственных восхищенцев и восхищенок. В этом «движении» есть много субъективных склонностей, много оригинального (чаще — неразвитого, а иногда — невежественного) вкуса, но в этом «восхищенчестве» мало

<Конец апреля — май 1941 г.>

Роман Николая Островского «Как закалялась сталь» прочли миллионы людей. Он зажигал миллионы сердец, воодушевлял стахановцев, двигал в бой пограничников.

И эта книга проникла в массы без помощи и рекомендации со стороны критики. Читатель оценил роман Островского, понял его благородный смысл раньше, чем это успели сделать литературные критики и даже целые литературные организации. Они не сумели вначале объяснить, в чем заключается тайна огромного воздействия этого бесхитростного, местами даже как будто неумелого произведения.

Чтобы не возвращаться в дальнейшем к вопросу о литературной «неумелости» Николая Островского, скажем сразу, в чем эта неумелость действительно состоит. Николай Островский редко находит оригинальные сравнения, редко придумывает блестящие метафоры, привлекающие к себе внимание, редко дает неожиданные, эффектные концовки главам, отдельным эпизодам и т. д. Это еще небольшая беда; но нетрудно показать, что Николай Островский по литературной неопытности затемняет иногда свою точную и творческую мысль, выражая ее в неточных и чужих словах.

Однако значительность, содержательность мысли, даже неточно выраженной, гораздо важнее, чем точно и формально–изящно изложенные пустяки.

Мало ли мы видели доказательств, как малоценны сами по себе пусть самые блестящие формальные «приемы»? Давно пора понять, что все это вещи довольно второстепенные, им может со временем научиться всякий способный и прилежный человек. Но Николай Островский — не просто способный человек, он — настоящий писатель, художник.

И все же, как решить — случайно ли взялся человек за перо и создал путем передачи фактов интересную книгу, или это настоящий писатель, художник, т. е. человек, который может выполнить эту работу лучше большинства людей?

Так называемые формальные признаки имеют здесь бесспорное значение, и среди них — точность, своеобразие, энергия словесного выражения, языка. Однако именно эта языковая способность больше всего поддается совершенствованию, больше всего — хотя далеко не вполне — зависит от навыка, от знания образцов, умения, от писательской культуры. Но никакое прилежание не может дать (если нет подлинного художественного таланта) живой композиции произведения, живых характеров, органичных и в то же время свободно воплощающих в себе естественное, правдивое движение темы. А это и есть та сторона «формальных» способностей, которая сообщает произведению его человеческое, общественное значение и делает автора настоящим писателем.

В современной художественной литературе очень немного произведений, где основная мысль раскрывалась бы так цельно, настолько обогащаясь в своем движении, как в первом романе Николая Островского; притом же почти все образы людей, в особенности главного героя — Павла Корчагина — замечательно просты, жизненны и содержательны. И композиция, и характеры в высшей степени конкретны: такие люди, такие события и решения вопросов, о каких рассказывает Н. Островский, были и могли быть только в определенной стране, в определенное время и общественной среде. Но они не привязаны наглухо к краткому промежутку времени или к одной местности; «Как закалялась сталь» показывает, как в первые революционные годы продолжалось то, что зародилось раньше, задолго до революции, и проливает свет на развитие настоящего в будущее; основное содержание всего романа и отдельных образов значительно не только для нашей страны, но для всего мира, и может быть открыто везде, где идет борьба за социализм.

Эти драгоценные качества романа Николая Островского поняли советские читатели. Но среди некоторых литераторов–профессионалов, зараженных «формальными» предрассудками, имела одно время распространение другая точка зрения. На самом же деле ценные качества Н. Островского как человека находятся в органическом сочетании с его огромным значением как писателя. Писатель, если он большой художник, не может быть ничтожным человеком. И то, что Ник. Островский вначале стал большим человеком с героической биографией, а потом любимым писателем советского народа, лишь увеличивает его достоинство как человека и художника, и показывает всем нам чистые источники всякого искусства, таящиеся в глубине революционной, социалистической действительности. Нередко встречалось мнение, что впечатление, производимое романом, зависит не от художественного таланта автора, а только от его личных свойств, от его реальной биографии. С этим мнением согласиться нельзя.

Дело в том, что Н. Островский вовсе не писал просто–напросто свою собственную биографию. Он отобрал для своего романа из биографий современников то, что считал наиболее характерным и важным для успеха общенародного, социалистического строительства. Отбирая такого рода моменты, он, естественно, использовал опыт своей собственной жизни; его биография дает такой материал для художественных обобщений о социалистической эпохе, что не сделай он их сам, это несомненно должен был бы сделать другой, общественно сходный с ним писатель.

Биография Николая Островского дает материал общественно значительный, — и это, прежде всего, рисует нам Николая Островского как человека и борца. Но то, что он сумел в своей собственной и чужой жизни найти черты, наиболее ярко характеризующие свойства социалистического общества, то, что он дал яркий и правдивый образ нарождающегося социалистического человека, вызывающий в читателе стремление быть подлинным борцом за коммунизм, — это, прежде всего, особенность Островского как выдающегося писателя.

Революционная страсть, которая владела всем существом Николая Островского, бросала его в бои, делала его пламенным агитатором и пропагандистом, борцом с антипартийными течениями, — эта страсть позволила ему увидеть в действительности те ее черты, которых не увидели десятки писателей, литературно более опытных, чем он. Конечно, жизнь и деятельность Островского определили его творчество; но вернее будет сказать, что и жизненное поведение, и творчество Островского были определены его основной страстью — любовью к человечности, ненавистью к угнетению человека.

Эта всепоглощающая любовь и жгучая ненависть, эта цельность человеческого и художественного характера Николая Островского сделали его тем, чем он был, — одним из первых представителей того типа писателей, которые создают литературу социализма. Мы говорим одним из первых, потому что такое же единство биографии и творчества, такую же огромную цельность идеи и чувства являли собой произведения и жизнь великого социалистического писателя, выдвинутого рабочим классом, Алексея Максимовича Горького.

Николай Островский погиб, не успев и наполовину развернуть свое огромное творческое дарование. На его пути стояли тяжелые, почти непреодолимые препятствия: мучительный недуг, сковавший его тело, потеря зрения, мешавшая ему изучить лучшие произведения художественной литературы, литературу историческую и т. д. так, как это необходимо для писателя. Николай Островский был только в начале своего творческого пути. И, тем не менее, родственность его романа творчеству Максима Горького бросается в глаза. Эта родственность заключается, прежде всего, в особом характере гуманизма обоих писателей, в их подходе к рабочему, к трудящемуся человеку.

В противоположность тем писателям, кто протестуют против угнетения человека человеком, но видят в угнетенных лишь темных, забитых людей, обращенных в полуживотное состояние, Максим Горький всегда видел и умел показывать, сколько ума, таланта, подлинной, не замечающей себя доброты, сколько способности к подвигам таится в угнетенной и униженной части человечества, сколько благородной гордости в ней заключено. Видеть это не всякому было доступно. Нужно было самому быть плотью от плоти народа, самому иметь благородную и страстную, непреодолимо стремящуюся к свободе душу, чтобы, несмотря на огрубение буржуазного общества, заразившее и рабочий класс, несмотря на массу оставшихся на рабочем классе грязных, чужеродных пятен этого общества, понять истинную ценность рабочего класса, его социалистическую сущность, заложенную в нем самим его бытием, бытием единственного не собственнического класса.

В этом отношении Николай Островский является прямым наследником и продолжателем горьковской линии в литературе.

Николаю Островскому — молодому и литературно неопытному человеку — удалось то, в тщетных поисках чего бьется большинство наших писателей: мы видим в его книгах живые конкретные образы современных людей. Но почему это удалось ему и так не удавалось многим и многим?

Большинство наших писателей подходит к созданию образа большевика, так сказать, от рассудка. Создав себе представление, какими свойствами должен быть наделен человек нового общества — энергией, трудоспособностью, честностью, прямотой, добротой, любовью к детям и пр. и пр., — они изображают большевика по этому прейскуранту. И всякий раз получается некое совершенно абстрактное существо, действующее по законам долженствования, существо — как бы ни распинался писатель, уверяя читателя в темпераментности своего героя, — абсолютно бесстрастное.

Новый человек создается не в реторте. Заложенные в нем качества присущи трудящимся уже в дореволюционном обществе. В процессе революционной борьбы рабочего класса, в процессе революционного социалистического строительства эти качества развиваются в ту высшую человечность, которую мы называем социалистическим гуманизмом.

Нарождающийся, уже народившийся социалистический человек отличается от представителя капиталистического мира не только своими, вытекающими из классового положения, политическими убеждениями. У представителей класса, для которого товарищеская солидарность является неизбежным условием существования, вырабатывается совершенно другаяпсихологическая структура,другой способ мышления (именноспособмышления, а не просто выводы), чем у людей, принадлежащих к общественным слоям, основным принципом которых является не только подавление людей другого класса, но ожесточенная борьба всех против всех.

Чтобы создать образ подлинного большевика, необходимо видеть это коренное психологическое отличие: ведь можно быть мужественным, можно быть субъективно честным человеком, можно любить детей, энергично работать — и в то же время быть совершенно чуждым большевизму. Поэтому, соединяя со всей возможной добросовестностью все мыслимые добродетели, писатель может, в лучшем случае, получить макет довольно симпатичной фигуры, но не образ, заключающий в себе главное, что отличает социалистического человека от хорошего человека из буржуазной среды. А между тем это и есть основной вопрос социалистического гуманизма, один из решающих вопросов всей нашей жизни, всего строительства социализма.

Огромное значение творчества Николая Островского для всей нашей литературы состоит именно в том, что он правильно решил этот вопрос. И решил он его потому, чтоне выдумывалдостоинства,долженствующиебыть у нового человека, а показывал свойства,реально существующиев рабочем классе и развивающиеся под влиянием теории и практики социализма. Благодаря тому, что Николай Островский — социалистический реалист, то есть писатель, который вооружен силой социалистического сознания и потому глубоко видит истину, противопоставление должного и сущего превратилось у него в живое, естественное единство.

Один из критиков Николая Островского считал композиционным дефектом его книги «Как закалялась сталь» то обстоятельство, что автор уделил несоразмерное, по мнению критика, место протекающему в обычной рабочей среде детству героя. Это критическое замечание указывает лишь на непонимание основной идеи произведения.

Николай Островский — чрезвычайно умный художник, тщательно отбирающий из наблюдаемой действительности лишь тот материал, из которого с необходимостью вырастает развивающаяся в произведении идея. И его внимание к детским годам Павла Корчагина тоже не случайно.

События и переживания детства Павла Корчагина отобраны так, что, оставаясь, на поверхностный взгляд, обыденными, «заурядными», они рисуют именно те черты, которые вырабатывались рабочей средой, буднями рабочего класса в период, когда революционная борьба еще не развернулась.

Здесь, прежде всего, обращает на себя внимание фигура старшего брата Павла Корчагина — Артема. Это беспартийный рабочий, мало пока интересующийся политикой. Он кормилец семьи, которая состоит из матери (прачки, прислуги) и маленького братишки. Артем внешне не проявляет к этой семье никакой особой нежности. Наоборот, он немногословен и суров; маленький Павлуша после какой–нибудь шалости пребывает в длительном опасении потасовки от Артема. Но вот за проделки с попом Павел вылетает из школы, отчаявшаяся мать устраивает его «мальчиком» в станционном буфете. Павел трепещет перед гневом старшего брата. Да и обожающая его мать не решается защищать его, а, наоборот, в своих нареканиях предугадывает позицию Артема:

«- И что с тобой будет дальше, когда ты таким хулиганом растешь? — с грустью проговорила мать. — Ну, что нам с ним делать? И в кого он такой уродился? Господи боже мой, сколько я мучения с этим мальчишкой перенесла! — жаловалась она.

Артем, отодвинув от себя пустую чашку, сказал, обращаясь к Павке:

— Ну, так вот, браток. Раз уж так случилось, держись теперь настороже, на работе фокусов не выкидывай, а выполняй все, что надо: ежели и оттуда тебя выставят, то я тебя так разрисую, что дальше некуда. Запомни это. Довольно мать дергать. Куда, черт, ни ткнется — везде недоразумение, везде чего–нибудь отчебучит. Но теперь уж шабаш. Отработаешь годок — буду просить учеником в депо, потому в тех помоях человека из тебя не будет. Надо учиться ремеслу. Сейчас еще мал, но через год попрошу — может, примут. Я сюда переведусь и здесь работать буду. Мамка служить больше не будет. Хватит ей горб гнуть перед всякой сволочью, но ты смотри, Павка, будь человеком».

В этих немногих словах, которыми заканчивается первое появление Артема в романе, намечен ряд руководящих принципов жизненного поведения рабочего человека. В его отношении к матери и маленькому брату сказывается та особая родственная привязанность, которая основана на чувстве товарищеской рабочей солидарности.

Артему мало того, чтобы его братишка был сыт, — сытым он мог бы быть и выбившись из «мальчиков» в официанты. Но он понимает, что официант — это прислужник, что это работа, воспитывающая целый ряд глубоко отвратительных пролетарию черт: «в тех помоях человека из тебя не будет». Та же сдержанная забота и благородная рабочая гордость чувствуется в его нежелании, чтобы мать продолжала работать прачкой по домам — «хватит ей горб гнуть перед всякой сволочью!»

Артем грозит Павке страшными карами, если он «чего–нибудь отчебучит» на той работе, которую сам Артем считает недостойной. Этим он пытается внушить ему чувство ответственности. Но когда Павка на этой работе подвергается несправедливым, незаслуженным побоям, Артем сурово встает на его защиту и, рискуя потерей работы, избивает официанта, издевавшегося над мальчуганом.

На первых страницах книги мы видим Артема исключительно в семейном кругу, в его отношении к брату, к матери. Но из всего его поведения в семье настолько ясна его психология типичного пролетария, настолько очевиден характер его семейных чувств, определенный основным принципом — рабочей солидарностью, что когда беспартийный и «аполитичный» Артем, рискуя уже не только работой, но и жизнью, рискуя всем будущим своей семьи, убивает с товарищами немецкого часового и спрыгивает на ходу с паровоза, не желая вести состав с карательным отрядом против восставших рабочих, — это кажется вполне естественным. Читатель чувствует, что Артем, такой, каким он его видел в семье, не мог поступить иначе, что тут–то и сказался основной, ведущий и всеопределяющий принцип его жизненного поведения.

Этот принцип верности классу, если он даже не осознан еще и не сформулирован какполитическийпринцип, настолько глубоко усвоен рабочим классом, настолько понятен сам собою для членов его, что акт самоотверженности представляется им в виде неизбежности и не требует никакого словесного обоснования. Поднявшись под конвоем на паровоз, куда приведены тем же порядком два его товарища, пожилые, многосемейные рабочие Брузжак и Политовский, Артем не спрашивает даже, как они смотрят на происходящее. Он совершенно твердо уверен, что они переживают ту же трагедию, что и он, хотя никаких политических разговоров с ними никогда не вел. Да и сейчас они говорят о политике в особом смысле:

«Артем, набросав в топку угля, захлопнул ногой железную дверцу, потянул из стоявшего на ящике курносого чайника глоток воды и обратился к старику машинисту Политовскому:

— Везем, говоришь, папаша?

Тот сердито мигнул из–под нависших бровей:

— Да, повезешь, ежели штыком в задницу заезжают.

— Бросить все и тикать с паровоза, — предложил Брузжак, искоса поглядывая на сидевшего на тендере немецкого солдата.

—Ятоже так думаю, — буркнул Артем, — да вот этот тип за спиной торчит.

— Да, — неопределенно протянул Брузжак, высовываясь в окно.

Приблизившись поближе к Артему, Политовский тихо прошептал:

— Нельзя нам везти, понимаешь? Там бой идет, повстанцы пути повзрывали. А мы этих собак привезем, так они их порешат в два счета. Ты знаешь, сынок, я при царе не возил при забастовках. И теперь не повезу. До смерти позор будет, если для своих расправу привезем. Ведь бригада–то паровозная разбежалась. Жизнью рисковали, а все же разбежались хлопцы. Нам поезд доставлять никак не возможно. Как ты думаешь?»

Очень скупыми средствами, без объяснительных авторских отступлений, Николай Островский показал здесь основной «категорический императив» жизни рабочего класса, основной закон его нравственности.

Совершенно естественно, что автор, главной задачей творчества которого было изображение и воспитание нового советского человека, человека социалистического гуманизма, должен был начать с того, чтобы уяснить себе, из чего этот социалистический гуманизм развивается, каковы те ранее существовавшие свойства, которые в развернутом виде его дают. Только такой подход к этой проблеме и может быть основой для создания живого и конкретного образа героя нашего времени. Николай Островский и здесь обнаружил качества выдающегося писателя: идейное содержание его произведения отражено в его художественной композиции. Детству Павла Корчагина в этой композиции принадлежит большая роль.

Мы видим, какие зерна были заложены в Павле Корчагине его жизнью в «будничной рабочей среде». Страстная натура мальчика впитывала из этой «будничной» атмосферы ненависть к гнету и уважение к человеку, будь то товарищ по работе, истерзанная непосильным трудом мать или нравящаяся ему девушка. Эти чувства, перешедшие в инстинкт и ставшие основной страстью, толкнули четырнадцатилетнего мальчика на революционную борьбу. В процессе этой борьбы полуинстинктивные чувства и склонности были осознаны, развиты, получили идейное обоснование, развернулись в цельное, всеобъемлющее мировоззрение и напряженную революционную работу.

В конце книги мы видим Павла Корчагина вполне сложившимся человеком, коммунистом, полным сознательной ненависти к врагу, сознательной любви к трудящимся, всецело поглощенным идеей борьбы и в этой борьбе видящим все свое счастье. Такие люди бывают. Мы видели это на примере самого Николая Островского. Их создает борьба. Но для того, чтобы отдаться этой борьбе целиком, чтобы она стала исходной точкой всех чувств и мыслей, в человеке должны быть какие–то предпосылки.

Почти в самом конце книги «Как закалялась сталь» изображена глубоко человеческая любовь Павла Корчагина к девушке Тае. Предлагая ей свою любовь, дружбу и помощь, он заранее предупреждает ее, что, когда она вырастет и окрепнет, она не должна чувствовать себя связанной с ним, если он, вследствие прогрессирующей болезни, обратится в развалину. Павел Корчагин упорно и терпеливо помогает ей, вытаскивает ее из узенькой мещанской жизни, учит ее серьезно жизненной деятельности. К тому времени, как она вступает в партию, он окончательно свален болезнью: отказали ноги, пропадает зрение. Со страшными усилиями, побеждая отчаяние, он борется за свое право на участие в жизни и борьбе рабочего класса. Как нужен в такое время близкий человек! А у Таи все меньше времени для него, все меньше внимания она может ему уделить.

«Что же он мог возразить? Этого надо было ожидать. Были дни, когда Тая отдавала ему все свои вечера. Тогда было больше теплоты, больше нежности. Но тогда она была только подругой, женой, теперь же она — воспитанница и товарищ по партии. Он понимал, что чем больше будет расти Тая, тем меньше часов будет отдано ему, и принял это, как должное».

Высокая сознательность? Да. Но также и глубокое отсутствие своекорыстия даже в любовных отношениях, уважение к человеку, перешедшее в инстинкт, ставшее незаметным и естественным, уважение к чужой жизни и труду, отсутствие той агрессивности, которая (в более грубой или более тонкой форме) присуща человеку буржуазного общества.

На такое сознательное отношение к женщине, какое проявил Павел Корчагин уже сложившимся человеком, уже перекипев в огне классовых боев, усвоив учение марксизма, он, вероятно, раньше не был бы способен. Но уже шестнадцатилетним мальчиком он проявил то уважение к человеку, которое не позволило ему обидеть женщину, взглянуть на нее, как на «предмет потребления». Вспомним сцену, когда убежавший от петлюровцев Павел в ночь перед отъездом, прощаясь, быть может, навсегда, ночует у своей ровесницы Тони, в которую влюблен:

«Тишина в доме. Лишь часы тикают, четко чеканя шаг. Никому из двоих не приходит в голову мысль уснуть, когда через шесть часов они должны расстаться и, быть может, больше никогда не увидят друг друга. Разве можно рассказать за этот коротенький срок те миллионы мыслей и слов, которые носит в себе каждый из них?

Юность, безгранично прекрасная юность, когда страсть еще непонятна, лишь смутно чувствуется в частом биении сердец; когда рука испуганно вздрагивает и убегает в сторону, случайно прикоснувшись к груди подруги, и когда дружба юности бережет от последнего шага!»

Дружба юности уберегает Павла от «последнего шага», то есть юноша относится к женщине, к человеку со столь осторожной нежностью, что чувство товарищеского целомудрия удерживает Павла от «последнего шага», в котором, конечно, тоже нет ничего плохого.

И это качество, это высокое достоинство Павла еще отнюдь не является результатом продуманного мировоззрения, результатом долгой работы мысли. Эта высокая этическая одаренность Павла является результатом детского и юношеского жизненного опыта, приобретенного в среде рабочего народа, — это почти инстинктивное унаследование всех благородных черт пролетариата, умноженное на талант сердца и ума самого Павла, родного сына рабочего класса.

<Павлу в это время шестнадцать лет, ни о каком сознательном мировоззрении еще речи быть не может у этого полуграмотного, совершенно стихийно совершившего свой первый революционный акт мальчика. Мы здесь видим не свойства большевика, а свойства, необходимые для того, чтобы стать подлинным большевиком. Только из этих свойств можно понять путь развития Корчагина к тому, чем мы его видим в конце книги.

Конечно, это индивидуальный путь. Он не может быть для всех одинаков. В образе Павла Корчагина мы видим рабочего, наименее зараженного грязью буржуазного общества. Встречались представители рабочего класса, которым с большим трудом приходилось очищаться от этой грязи. Рабочий класс не был отделен китайской стеной от капиталистического общества, и в его мировоззрение проникал ряд элементов буржуазного мировоззрения.> Но человеческая сущность Павла Корчагина обусловлена историческим развитием рабочего класса, а это историческое развитие прямо противоположно принципам и морали капитализма. Уже благодаря тому, что Корчагин принадлежит к наиболее прогрессивному классу современной истории, он представляет собой яркий образ в нашей литературе. Это обобщенный <образ и, как таковой, он более реалистичен, более типичен для социалистического общества, чем многие люди, которые встречаются в действительности чаще, чем Корчагин.

Павел Корчагин показывает тот нарождающийся тип человека, который закономерен для нового общества, который становится все более распространенным. И огромная ценность творчества Н. Островского заключается в том, что оно способствует росту этого человека в действительности, выявляя те черты и свойства, которые в своем всестороннем развитии создают социалистическое мировоззрение.

Островский ясно видит и те человеческие черты, которые, представляясь уму менее проницательному как безвредные или незначительные, в основе своей противоречат коммунистическому отношению к жизни. Это чрезвычайно важно.>

Если мы ограничимся самым общим представлением о характере нашего современника — такого человека, которого мы в общем оцениваем положительно, — мы можем легко принять за положительные и те его черты, которые, играя на данном коротком отрезке времени положительную роль (скажем, в строительстве материальной культуры), одновременно отравляют социалистическую атмосферу ядами буржуазного эгоцентризма и в своем дальнейшем развитии грозят поставить человека в противоречие с существующим у нас строем. Разумеется, такой печальный результат не фатален: здесь есть целый ряд оттенков и градаций. Однако нельзя полагаться и на то, что социалистический государственный и экономический строй обеспечивает, так сказать, автоматическую победу над всеми пережитками капитализма в сознании людей. Здесь нужна упорная и долгая работа, основанная на точном знании. Поясним эту мысль примером.

Возьмем такую черту, как стремление к личному выдвижению, стремление к славе. Это стремление, соответственным образом исправленное, может иногда толкать даже на подвиги.

Но не случайно тов. Сталин в своей речи на первом слете стахановцев подчеркивал, что стахановцы — «это — люди простые и скромные, без каких бы то ни было претензий на то, чтобы стяжать лавры фигур всесоюзного масштаба»[2].

Они думали не о славе, ими двигала любовь к своему труду, к тому участку строительства социализма, на котором они работали. Именно такие люди являются открывателями и инициаторами.

Конечно, встречается немало людей, которые работают усердно и приносят большую пользу обществу, одновременно учитывая и возможность личного выдвижения, славы. Надо, однако, сказать, что такие соображения играют ничтожную роль у людей подлинно творческих и что, во всяком случае, человек, ставящий себев первую очередьузколичные цели, не бывает способен сделать великое открытие, великий подвиг. Источником подлинного героизма в труде или войне бывает не личная выгода, а бескорыстная страсть к революции, к науке, справедливости, в конечном счете всегда — к истине.

Отсутствие своекорыстных побуждений, агрессивного отношения к нашему, советскому трудовому обществу, при наличии страстной ненависти к эксплуататорскому строю во всех его проявлениях — вот основная черта нового человека.

Своекорыстие понимают у нас часто лишь тогда, когда оно проявляется в самой прямой и грубой форме. Конечно, если понимать своекорыстие только как стремление к личной наживе, как жадность к материальным благам жизни, то дело обстоит легко и просто: не требуется обширного ума, чтобы понять, что такое свойство не есть свойство строителя социализма, что господство его делает человека враждебным социализму. Но своекорыстие гораздо чаще (особенно в нашей стране) проявляется в других, гораздо более тонких формах. Вот пример:

Директор завода, коммунист, скрывает ресурсы своего завода. При этом сам он может вести абсолютно аскетический образ жизни, т. е. не извлекать и не стремиться к извлечению из этого никаких материальных выгод, работать день и ночь. Это — энтузиаст завода. Его поступок вызван желанием доставить заводу максимум средств. Завод представляет собой социалистическую собственность, и, казалось бы, этот человек работает во имя строительства социализма. Он так и мотивирует свое поведение не только перед другими, но зачастую и перед самим собой. Но в то же время он, скрывая от социалистического государства ресурсы завода, действует во вред социализму. Совершенно ясно, что над стремлением строить социализм у такого человека преобладает если и не стремление к личному выдвижению, к известности, то все же своеобразная форма эгоцентризма, в конечном счете своекорыстия. Такого рода поступки партия квалифицирует какбуржуазноеделячество, — и это, конечно, совершенно правильно.

Эта форма буржуазного своекорыстия менее бросается в глаза, она более завуалирована, чем прямое стяжательство ради своих личных целей. Но рано или поздно выдвижение своих личных симпатий, стремлений и т. д. на первый план не может не прийти в столкновение с интересами социализма. И вот тогда только от силы, с какой этот пережиток капитализма владеет сознанием данного человека, зависит, останется ли он, в главном, верен социализму или покатится по наклонной плоскости.

Контрреволюционная троцкистско–зиновьевская банда стремилась к реставрации капитализма в нашей стране, пуская для этой цели в ход неслыханно подлые средства. Троцкисты–зиновьевцы в непримиримой борьбе против партии докатились до фашизма, до предательства и измены родине.

Но, чтобы докатиться до того, до чего докатились эти люди, до такой бездны подлости, мерзости, нравственного одичания, им надо было еще задолго до того иметь в себе какие–то свойства, толкнувшие их на этот грязный путь, вплоть до убийства из–за угла наших революционных вождей, вплоть до попыток массового отравления рабочих.

Достаточно вспомнить пристрастие к славе, к позе, к известности, к видным постам, самолюбие и самолюбование, которые всегда отличали Троцкого и Зиновьева, достаточно вспомнить ставшие известными «мечты у камина» Каменева. Что это было, как не определенная форма своекорыстия, буржуазной агрессивности, предпочтения тех или иных собственных интересов интересам народа? Мы видим перед собой иную, отличную от социалистической, психологическую структуру, возникшую не на основе классовой солидарности пролетариата, а на основе буржуазного эгоизма, психологическую структуру, которая выражала в корне враждебные пролетариату политические позиции и неизбежно должна была прийти в столкновение со всем социалистическим строем.

Эту чуждую психологическую структуру и тонкую форму своекорыстия, лежащую в ее основе, Николай Островский нащупал со свойственной ему точностью. Но и здесь он не удовольствовался, подобно большинству писателей, суммированием, внешним описанием отдельных черт. И это составляет огромное преимущество его творчества.

Мы уже говорили, что люди у Островского — люди переходного периода, что образ большевика прослежен Островским в становлении, во взаимодействии и развитии его черт и свойств. Этот образ становится еще более выпуклым благодаря тому, что в развитии даны и его антиподы, образы людей, отходящих от партии и рабочего класса.

Обстановка на Украине в период выступления троцкистской оппозиции 1923 года изображена точно, полно и живо, до мельчайших деталей, до оттенков настроений молодежи, до обычных в то время специфических словечек и острот. Передано и то чувство нарастающего негодования, которое уже тогда все сильнее охватывало подлинных коммунистов, при виде полнейшей безответственности троцкистов. Во всем поведении троцкистов с самого начала чувствовалась неискренность и демагогичность, чувствовалось, что за их «теоретическими» аргументами, за декламацией о демократии, за позой защитников рабочего класса скрываются какие–то другие причины недовольства партией, другие цели.

Впоследствии мы убедились, что этой «другой целью» была реставрация капитализма в нашей стране. Но уже тогда было ясно, что одной из движущих причин личного поведения троцкистов было буржуазное своекорыстие, толкавшее их на борьбу против партии.

В романе Островского изображено несколько выступлений оппозиционеров 1923 года. И в каждом из них он сумел уловить и передать этот оттенок неискренности, недоговоренности, сопровождаемой особой развязностью и лихостью, какой вообще отличался их наскок на партию.

Мало этого. Островскому удалось показать несколько характерных психологических особенностей своих персонажей, которые делали их предрасположенными к троцкизму, к отходу от партии, требующей прямого, ясного и самоотверженного поведения.

Вот Цветаев. Это упорный и холодный оппозиционер, первый, кто в изображаемой Николаем Островским группе сформулировал необходимость двурушничества. На вопрос одного из идущих за ним ребят — неужели они должны считать для себя решения партконференции необязательными, — он коротко и ясно отвечает:

«- Формально — обязательным, иначе у тебя партбилет отнимут. А мы вот посмотрим, каким ветром подует, а сейчас разойдемся».

Таков Цветаев к моменту своего присоединения к троцкистской оппозиции. Но каким мы видим его до этого?

Стремление к завоеванию и сохранению авторитета в массах только тогда создает вождей, героев, подлинных большевиков, когда этот авторитет нужен человеку для улучшения жизни этих масс, для проведения партийной линии. Но если целью является проведение партийной линии, а не удовлетворение личного самолюбия, то большевик не задумываясь пожертвует личным авторитетом ради авторитета партии. Человеку же, который стремится к авторитету ради авторитета, всегда приходится жертвовать общими интересами партии, общими интересами народа, подлаживаясь к отсталым настроениям масс, потакая корыстным инстинктам отсталых слоев. Такой именно случай и такие именно результаты и рисует нам Н. Островский, изображая Цветаева. Стремясь к популярности и напуганный появлением Корчагина, Цветаев начинает смотреть сквозь пальцы на такие явления среди коммунистов и комсомольцев мастерских, на которые раньше сам, быть может, реагировал бы гораздо серьезнее. Но на такого рода «популярности» долго продержаться нельзя, поэтому потакание отсталым настроениям среди масс неизбежно должно сопровождаться зажимом самокритики, столкновением с наиболее передовыми людьми.

Таким образом, мы видим в Цветаеве все психологические черты, из которых складывался впоследствии «оппозиционер», т. е. троцкист, враг партии и советского народа. Огромное самолюбие, боязнь открытой борьбы с трудностями, чтобы не потерять популярности в массах, и одновременно зажим самокритики, нежелание признать явные ошибки, хотя бы они приносили вред производству, строительству социализма, революции, — опять–таки из опасения за свой личный авторитет. Это та наклонная плоскость, ступив на которую можно докатиться до любой подлости.

Цветаев работает не для того, чтобы строить счастье масс, а для того, чтобы, завоевав популярность в массах, создать фундамент для своего продвижения. Масса, народ — для него не цель, а средство. Это характернейшая черта буржуазных перерожденцев из антипартийных групп. Убедившись, что масса, которую они рассчитывали использовать для своих целей, не идет за ними, не хочет служить им пьедесталом, — онидолжны былипочувствовать ненависть к массе, ненависть к народу и вступить на путь Пятаковых, Дробнисов, подлых кемеровских убийц, на путь фашизма.

Действие романа Николая Островского происходит в то время, когда «оппозиционеры» были еще в начале этого пути и, быть может, сами не поверили бы, если бы им сказали, куда он их приведет. Но Островский и здесь сумел разглядеть и показать движущую пружину их психологии, буржуазный эгоизм и своекорыстие, пренебрежительное, в основе своей агрессивное отношение к массе, вытекающую отсюда впоследствии ненависть к народу и предопределенный этим путь преступлений.

Если в образе Цветаева Островский несколькими штрихами обрисовал основные черты психологии, делающие возможным этот путь, то в Дмитрии Дубаве после поражения «оппозиции» мы видим уже и дальнейшее их развитие. У Цветаева видно, что он рассматривает рабочую массу как средство для личных целей, и можно только предполагать, что когда это «средство» откажется служить, он должен почувствовать озлобление против массы. У Дубавы мы видим уже процесс распада личности, который после поражения «оппозиции» начался у многих ее представителей, в особенности у тех, кто руководил всей этой грязной игрой. Уже налицо и злобное, мстительное чувство к партии, к поддерживающему партию народу, чувство отщепенства. Уже ясен путь превращения оппозиции в подонки общества, в отребье человечества, в банду преступников, не связанных даже чувством уголовной солидарности.

Вот Дубава выступает перед партийной конференцией. Сплоченность партии уже ясна, поражение оппозиционеров явно. Он выступает с полной безнадежностью перед замолкшим в ожидании его выступления враждебным залом:

«Холодом отчуждения повеяло на Дубаву от этого, самого обычного перед речью молчания. У него уже не было того пыла, с которым он выступал в ячейках. День за днем затухал огонь, и сейчас он, как залитый водой костер, обволакивался едким дымом, и дымом этим было болезненное самолюбие, задетое неприкрытым поражением и суровым отпором со стороны старых друзей, и еще упрямое нежелание признать себя неправым».

Это чувство отщепенства. Несколько месяцев спустя мы видим Дубаву уже окончательно разложенным этим чувством. Вспомним сцену последнего свидания Павла Корчагина с Дубавой. Вернувшийся из Москвы со съезда Корчагин разыскивает жену Дубавы, Анну.

«Трамвай подвез его к дому, где жили Анна и Дубава. Павел поднялся по лестнице на второй этаж и постучал в дверь налево — к Анне. На стук никто не ответил. Было раннее утро, и уйти на работу Анна еще не могла. «Она наверно спит», — подумал он. Дверь рядом приоткрылась и из нее на площадку вышел заспанный Дубава. Лицо серое, с синими ободками под глазами. От него отдавало острым запахом лука и, что сразу уловил тонкий нюх Корчагина, винным перегаром.

В приоткрытую дверь Корчагин увидел на кровати какую–то толстую женщину, вернее, ее жирную голую ногу и плечи.

Дубава, заметив его взгляд, толчком ноги закрыл дверь.

— Ты что, к товарищу Борхарт? — спросил он хрипло, смотря куда–то в угол. — Ее уже здесь нет. Ты разве об этом не знаешь?

Хмурый Корчагин рассматривал его испытующе.

— Я этого не знал. Куда она переехала? — спросил он.

Дубава внезапно озлился.

— Это меня не интересует. — И, отрыгнув, добавил с придушенной злобой: — А ты утешать ее пришел? Что же, самое время. Вакансия теперь освободилась, действуй. Тем более, отказа тебе не будет. Она мне ведь не раз говорила, что ты ей нравился, или как там у баб еще называется. Лови момент, тут вам и единство души и тела.

Павел почувствовал жар в щеках. Сдерживая себя, тихо сказал:

— До чего ты дошел, Митяй! Я не ожидал увидеть тебя такой сволочью. Ведь ты когда–то был неплохим парнем. Почему же ты дичаешь?»

И конец разговора — Дубава кричит:

«- Вы мне будете еще указывать, с кем я спать должен! Довольно мне акафисты читать! Можешь улепетывать, откуда пришел! Пойди и расскажи, что Дубава пьет и спит с гулящей девкой».

Бытовое разложение? — Конечно. Но в бытовом разложении Дубавы сказывается страшное социальное озлобление. Такого рода бытовое разложение есть лишь одно из проявлений антисоциальной личности. В момент, когда его застает Корчагин, Дубава скатился на тот уровень, где копошатся измельчавшие, озлобленные поражением до потери человеческого облика, на все готовые людишки. Дубава стал уже в ряды тех, из которых Троцкий впоследствии вербовал убийц — Николаевых, Носковых и Шубиных. Таким образом, хотя роман доведен лишь до выступления контрреволюционной оппозиции 1927 г., Островскому удалось показать множество черт врагов партии, которые увидела вся страна на ряде судебных процессов последних годов.

Так творчество Николая Островского еще раз доказало, что в художественной литературе подлинный реализм и глубокая общественно–политическая мысль неразрывно между собой связаны. Весь художественный замысел романа «Как закалялась сталь», его композиция, характеры действующих лиц, их взаимоотношения, описание героических и печальных эпизодов их жизни — все это создает широкую и правдивую картину недавней истории нашей революции, помогает ясней и лучше понять ее прошлое, настоящее и будущее. И весь роман проникнут поэзией, которая только и может быть порождена целомудренным, мужественным, коммунистическим отношением к жизни и великой деятельности советского народа.

Некогда Пушкин писал:

И, с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

Эту самооценку можно отнести почти к любому человеку прошлого времени, и менее всего к самому Пушкину, потому что Пушкин «прочел» свою жизнь с такой критикой, с таким отвращением, что сама жизнь его искупается и освящается этим самосознанием и этой печалью.

В наше время Н. А. Островский в романе «Как закалялась сталь» пишет:

«Самое дорогое у человека — жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».

В чем здесь причина — почему Пушкин мучился и горько жаловался, а Н. Островский, изможденный, слепой, полуумерший, прожил жизнь так, что у него никогда не появилось желания проклясть свою участь? Мы сравниваем здесь Пушкина и Н. Островского лишь как представителей двух исторических эпох, а не как художников. Как у великого человека–поэта, у Пушкина была не менее, чем у Островского, священная и чистая натура, хотя она чаще всего проявлялась в другом качестве, чем у Островского, — не в биографии, а в поэзии; даже те стихи, которые мы привели в начале статьи, способен был написать лишь человек, обладающий высшим нравственным даром, не говоря о том, что он должен быть превосходным поэтом. Но почему же Пушкин «трепетал и проклинал», а Островский был убежден, что — «Счастье многогранно. В нашей стране и темная ночь может стать ярким солнечным утром. И я глубоко счастлив. Моя личная трагедия оттеснена изумительной, неповторимой радостью творчества и сознанием, что и твои руки кладут кирпичи для созидаемого нами прекрасного здания, имя которому — социализм». Причина этому, очевидно, в том, что сущность самого исторического времени переменилась. Тогда, при Пушкине, шла предыстория человечества; всеобщего исторического смысла жизни не было в сознании людей, или он, этот смысл, смутно предчувствовался лишь немногими: «заря пленительного счастья» была еще далеко за краем земли. Чем, например, жила Россия как государство (и не только Россия)? — Судя по Пушкину, привычкой: «привычка — душа держав». Целые страны и народы двигались во времени, точно в сумраке, механически, будто в сновидении, меняя свои поколения, переживая и трагические периоды, и периоды относительного спокойствия, но ни разу — вплоть до социалистической революции — не испытавши коренного изменения своей судьбы. Тогда, при Пушкине, еще не было взаимного ощущения человека человеком, столь связанных общей целью и общей судьбой, как теперь, — народ был еще слаб в сознании своего родства; и само это родство еще не было обосновано и освящено общим и единым смыслом, как ныне оно освящено смыслом создания социализма.

Одного общего языка, происхождения и обжитой земли еще мало для истинного единства, не говоря уже о том, что наличие классов господ и рабов ведет всякий народ к вырождению и к его конечному исчезновению из истории.

Неясность или неопределенность всеобщего исторического смысла существования и, следовательно, личной жизни может довести до печали не только отдельного человека, но даже целый народ. Даже Пушкин содрогался, трепеща и проклиная свою жизнь, хотя он сам был душою нашего народа и «солнцем земли русской» (Белинский). Для истинно–воодушевленной, для целесообразной жизни народа нужна еще особая организующая сила в виде идеи всемирного значения, способной отвечать сокровенному желанию большинства народа, чтобы вести народ в действие — на труд и на подвиг, чтобы наполнить его сердце удовлетворением собственного развития и победы.

Лишь гораздо позже — в эпоху войн и революций, в эпоху классовых битв и классовых побед, в эпоху движения обездоленных масс человечества, сближенных войнами, революциями и промышленным трудом, — такая воодушевляющая идея овладела людьми; это была идея пролетарской революции и коммунизма. Осуществление этой идеи заново образовало советский народ, — народ без антагонизма внутри своего существа, народ не в качестве обожествленной самоцели, но в качестве объединенных, единодушных работников, в качестве первого слуги и помощника всего подневольного человечества. Этот народ знает себе цену, но, если потребуется, он не будет хранить себя во что бы то ни стало, он поступится многими своими интересами, чтобы не поступиться душой: он, наш народ, есть шахтер Стаханов и электромонтер Павел Корчагин, он — бригадир всего передового, прогрессивного человечества, и постольку он и существует как советский народ; неодушевленное же этнографическое понятие нам не дорого.

В эпоху Пушкина не было такого народного, идейного, осмысленного родства людей; силы отдельного человека рассеивались в одиночестве, а не приумножались в воодушевленном соревновании и взаимопомощи с другими людьми, — и вот почему гениальный Пушкин доходил иногда до отчаяния, а внешне полумертвый Островский был счастливым. И в этом, так сказать, «частном» случае мы видим подтверждение, что историческое развитие не только обещает нам «свет впереди», как надеялся Дон–Кихот, но что этот свет мы можем уже видеть теперь в образе своего товарища и современника Островского–Корчагина.

Мы далеки от убеждения, что Корчагин есть готовый, идеальный образец нового человека, — эту вредную и пустую лесть первым отверг бы сам Н. Островский, потому что она затормозила бы дальнейшую работу по открытию и созданию образа социалистического человека.

Но мы уверены, что Павел Корчагин есть наиболее удавшаяся попытка (считая всю современную советскую и всемирную литературу) обрести наконец того человека, который, будучи воспитан революцией, превозмог в духовном качестве поколение своего века: на своей родине он стал примером для подражания всей молодежи, потому что советская молодежь воспитывается тою же революцией, и поэтому она, советская молодежь, и Корчагин — величины соизмеримые, а на Западе Корчагин служит лишь предметом удивления, но, что крайне жалко, о нем там до сих пор не имеют истинного представления, там его считают исключительным явлением, вроде святого подвижника. (Однако как раз для них, для зарубежного рабочего и демократического читателя, правильно понятый образ Павла Корчагина мог бы дать очень много, и Корчагин сумел бы помочь им преодолеть душевную тревогу, вызванную давлением фашистских сил; ведь достаточно понять, что образ Корчагина — «необратимый», — то есть Корчагин мог произойти только из материнской силы пролетарской революции и существовать только вместе с нею, — при капитализме Корчагин как духовный образ невозможен, а без Корчагиных ничего нельзя сделать на земле действительно серьезного и существенного; пусть несколько позже, но все равно западноевропейский демократический читатель обратится к помощи Островского–Корчагина, потому что западная художественная мысль, дезорганизуемая подготовкой к войне, снедаемая фашизмом, не в состоянии создать в ближайшем будущем что–либо равноценное Корчагину, что–либо столь же «питательное».)

И вот открываются страницы простого и наиболее человечного романа нашего времени… Много есть в советской литературе произведений, написанных искуснее, но нет ни одного более прекрасного, более отвечающего нужде народной души, чем «Как закалялась сталь». В этом романе обнаружился конечный результат долголетних, могучих усилий социалистической революции — новый, лучший человек: наиболее сложная и наиболее необходимая «продукция» советского народа, оправдывающая все его жертвы, всю его борьбу, труд и терпение. Ведь главное и высшее назначение советского народа как раз и заключается в том, чтобы рождать Корчагиных; любая женщина, обручившись с мужчиной, может родить ребенка, но лишь от народа зависит — будет ли этот ребенок в своей дальнейшей судьбе жалким существом или прекрасным человеком.

Уже с первых страниц романа мы входим в жизнь, в ощущение своего народа. Нам ничего еще не известно, но уже мы чувствуем те таинственные добрые и жестокие силы, которые постепенно образуют в мальчике Павке сердце будущего, высшего человека. Вот простодушная, очаровательная курносая костромичка Фрося, — она как старшая добрая сестра отнеслась к несчастному ребенку — рабочему Павке; она была необыкновенно трудолюбива, доверчива, весела и скромна, и все же ее обманули, осрамили, изувечили и бросили; если бы Фрося родилась немного позже, чтобы революция ее застала не изношенным, запуганным человеком, ее судьба была бы славной: при ее душе и при ее золотых руках Фрося могла бы стать тем, кем она только захотела. И в этом — для романа преходящем — образе мы угадываем глубокое внутреннее родство Фроси с Павлом Корчагиным: во Фросе тоже есть благородство трудящегося человека, но это благородство, вероятно, затоптали насмерть, прежде чем наступила пора для его применения и развития — революция. Вообще — с начала и до конца романа — Павел Корчагин окружен родственными по духу и по рабочей плоти людьми, и они являются источниками его растущего разума и будущего нравственного могущества; он уже никогда, до самой смерти, не покинет их рядов, не выйдет из строя борцов и работников. Благодаря этому тесному окружению родным народом главного героя романа, получается убедительное доказательство, что сам Павел Корчагин вовсе не является особой, исключительной и, следовательно, случайной личностью, — таким, как он, способны быть многие люди (в известной степени и Фрося подобна ему); больше того, в романе есть другие герои, равноценные Павлу Корчагину и даже превосходящие его, — иначе и быть не могло под пером столь благородного писателя, как Н. А. Островский. Ниже мы постараемся показать это читателю. Но рядом с Павлом Корчагиным и теми, кто живет с ним заодно, в романе изображена целая длинная серия врагов и паразитов народа, начиная с официантов станционного буфета, где начал работать Павка, и кончая троцкистами. «Сволочь проклятая! — думал он (Павел про официантов). — Вот Артем, слесарь первой руки, а получает сорок восемь рублей, а я — десять; они гребут в сутки столько — и за что? Поднесет — унесет. Пропивают и проигрывают. — Считал их Павка, так же как хозяев, чужими, враждебными. — Они здесь, подлюги, лакеями ходят, а жены да сыночки по городам живут, как богатые». Один из этих официантов обманул и опоганил Фросю: он ее продал офицеру на ночь, а деньги, без малого, все взял себе. Фрося ушла с работы, и мальчик заскучал по ней, но горе его и горе Фроси уже было накануне своего отмщения: вскоре Павел Корчагин, наряду с другими людьми, пойдет с оружием в руках против всех «официантов» и их хозяев, отчаяние народа перейдет в действие, в победу и в утешение.

Фрося ушла, стало печальней, но земля не была пустой. По–новому, не только как старшего брата, но и как друга–защитника, Павка узнает Артема, дочь каменотеса Галочку, затем Жухрая и многих других. Вот Булгаков, командир красногвардейского отряда; красногвардейцы оставляют город, но в крестьянском сарае остаются двадцать тысяч штук винтовок, дарить их немцам нельзя, их нужно сжечь. И Булгаков обсуждает: «Только поджигать–то опасно: сарай стоит на краю города, среди бедняцких дворов. Могут загореться крестьянские постройки». И оружие решено раздать населению. Война — войной, но добро и интересы бедняцкого народа превыше всего, и родина должна сохраниться неповрежденной. Этот эпизод из романа напоминает по духу некоторые пункты из нового устава Красной Армии — об уничтожении врага в том месте, откуда он явился, чтобы сберечь советскую землю неприкосновенной.

Павка, еще подросток по летам, но уже полноправный участник общей серьезной и трудной жизни бедняков, с детства окружен превосходными, очень часто героическими людьми своего класса. И эти люди пролетарского класса явились отцом и матерью, коллективным воспитателем Павла Корчагина, ибо как бы ни была хороша и благородна по своим возможностям натура пролетарского мальчика, эта натура не может вырасти в истинного, возвышенного человека, если она не будет воодушевлена другими людьми и революционным действием. И не надо думать, что человеческая, прогрессивная сила пролетарских людей не производит впечатления на другие классы общества. — В романе есть несколько эпизодов, касающихся Тони Тумановой, девушки из зажиточного класса. Сначала Павел ее интересует лишь как умелый, храбрый драчун, но вскоре она замечает в Павле иное, более драгоценное качество — и увлекается юношей. «Сколько в нем огня и упорства! — думала Тоня. — И он совсем не такой грубиян, как мне казалось… Его можно приручить, и это будет интересная дружба». Приручить Павла не удалось, но сама Тоня была покорена им. И хотя эти эпизоды даются в романе как зарождение первой человеческой любви, значение их, однако, не в прелести любви, а в нечаянной и непреднамеренной победе молодого кочегара надо всеми буржуазными юношами, окружавшими буржуазную девушку Тоню. И эта победа обоснована исключительно внутренними, человеческими качествами Павла Корчагина, объективно оцененными Тоней. Здесь почти во всю силу сказался огромный такт и объективность самого Островского как писателя. Именно чаще и скорее всего влиянию человечной силы пролетариата поддаются из других классов неудачники, обиженные, особо одаренные или люди, не защищенные привычками и обычаями, не успевшие укорениться на свете и в обществе; к последним принадлежит и девушка Тоня. Женщина чаще и точнее видит преимущество одного человека перед другим, потому что если она даже не труженица, то она хоть роженица, и уже одним этим она стоит ближе к действительности, к истине и тягости жизни, чем ее супруг, какой–нибудь чистый буржуа, паразит–наслажденец… Однако люди, подобные Павлу Корчагину, даже за обычное счастье человеческой молодости платят двойной и тройной ценой, — их жизнь никогда никого не умаляет и не истощает. Когда Павлу понравилась Тоня, ему понадобилось чище одеваться, постричь волосы и прочее, то есть потребовались деньги; но у него есть мать, а брат, Артем, к тому же был в отсутствии и семье не помогал: любовь Павла, следовательно, может пойти за счет матери, за счет ухудшения условий ее существования. Тогда Павел находит самый простой выход — он берется за добавочную работу на лесопилке; днем он работает раскладчиком досок, а ночью — на электростанции. Он трудится почти круглые сутки, до изнеможения, потому что ему нужно приодеться ради Тони, но этот лишний расход не должен отозваться на жизни матери. И вот Павел приносит матери получку: «Отдавая их (деньги), он смущенно потоптался и наконец попросил: — Знаешь, мама, купи мне сатинетовую рубашку, синюю, — помнишь, как у меня в прошлом году была. На это половина денег пойдет, а я еще заработаю, не бойся, а то у меня вот эта уже старая, — оправдывался он, как бы извиняясь за свою просьбу».

Как бы извиняясь за свою просьбу, — повторим мы, потому что в таких вещах, как личное счастье, надо быть чрезвычайно осторожным, иначе незаметно можно принести горе многим близким: личное любовное счастье почти всегда уединяет человека, делает его небрежным и равнодушным ко всему, что непосредственно не касается источника его счастья; ведь та энергия внимания, которая прежде распространялась на многих людей, во время любви сосредоточивается лишь на одном человеке. Так бывает часто и обычно, но у Павла Корчагина так не было. Мы видим, как во время его любви к Тоне энергия его сердца не убыла в отношении прочих людей и его чувство не превратилось в эгоистический центр мира. Именно во время своей любви к Тоне Павел Корчагин отбивает Жухрая у белогвардейцев и впервые попадает под смерть; любовь у Павла Корчагина, следовательно, сочеталась с самым человечным и общественным поведением, а вовсе не с эгоизмом. Вместо того чтобы инстинктивно хранить себя для будущего любовного наслаждения, как делали почти все любовники мира до Корчагина, Павел подвел себя к гибели ради старшего товарища.

Но мы уже говорили выше, что Корчагин — не исключение в рабочем народе. Есть много людей (и их должно быть еще больше), подобных Павлу Корчагину. Вот атлет–кузнец Наум крошит головы петлюровцев, защищая свою жену от насилия — один против целой черной сотни. Вот мальчик Сережа Брузжак (столь же драгоценный человек, что и Корчагин–Островский). Для характеристики Сережи Брузжака достаточно привести один небольшой эпизод: «Взмахивая руками, в длиннополом, заплатанном сюртуке, без шапки, с помертвелым от ужаса лицом, задыхаясь, бежал старик–еврей. Сзади, быстро нагоняя, изогнувшись для удара, летел на сером коне петлюровец. Слыша цокот лошади за спиной, старик поднял руки, как бы защищаясь. Сережа рванулся на дорогу, бросился к лошади, загородил собой старика: — Не тронь, бандит, собака! — Не желая удерживать удара сабли, конник полоснул плашмя по юной белокурой головке». Последняя фраза, между прочим, есть шедевр литературного искусства: «Не желая удерживать удара сабли…» Это означает, что петлюровский бандит, в сущности, равнодушен, как мертвый, и мертвый желает убить живого. Отвратительна бывает жестокость диких врагов, но страшно нападение трупов. Однако трупы на свете долго не живут, но истинный человек может существовать даже в окружении трупов.

Крестьянская девушка Христина сидит в подвале вместе с Корчагиным. Павел попал в предсмертное заключение за освобождение Жухрая, а Христина за то, что ее брат Грицко стал красногвардейцем (а в сущности, потому, что она понравилась белому коменданту как женщина).

«Не спит он (Корчагин), мечется ночами. Жалко, ой, как жалко Христине его, но у нее свое горе: не может забыть она страшные слова коменданта: «Я с тобой завтра расправлюсь. Не хочешь со мной — в караулку пойдешь. Казаки не откажутся. Выбирай». «Ой, как тяжело и неоткуда пощады ждать!.. Ой, як на свити тяжко жити!»» — «Что он, Павел, мог сказать этой девчине?.. И, чтобы хоть чуть приласкать эту горем отравленную девушку, нежно по руке погладил. Рыданья девушки стихли… Не понял, когда крепко обняли руки и притянули к себе. — Слухай, голубе, — шепчут горячие губы, — мени все равно пропадать: як не офицер, так те замучат. Бери мене, хлопчику милый, щоб не та собака дивочисть забрала. — Что ты говоришь, Христина? (произносит Павел). Но крепкие руки не отпускали… Вдруг вспомнилась Тоня. «Как можно было ее забыть?.. Чудные, родные глаза». Хватило сил оторваться… Руки Христины нашли его. — Чего же ты? — Сколько чувства в этом вопросе!.. — Я не могу, Христина… — Днем пришел комендант, и казаки увели Христину. Она попрощалась глазами с Павлом. В них был укор».

Мы понимаем, что верность к любимой девушке имеет большую ценность. Но разве в данном случае дело походило на измену по отношению к Тоне или на что–либо подобное? Ведь этот эпизод происходит в белогвардейской тюрьме, накануне казни, расправы, насилия, и здесь действуют люди, отравленные горем… И Павел Корчагин действительно изменил — не только Тоне, но и всем нам, всему человечному в людях, отказавшись прийти на помощь Христине. (Пусть эта помощь должна выразиться в чувственной форме — здесь дело не в наслаждении, а именно в помощи друг другу беспомощными, в самозащите жизни, обездоленной и обреченной; здесь нас Островский довел до наиболее глубокого открытия человеческой души, но этого открытия он не свершил, заставив Павла Корчагина поступить обычно–благородным способом, а это «обычно–благородное» в данном случае превратилось в свою противоположность.)

Христина показала себя человеком не только равноценным Корчагину, но способной и превозмочь его в своей душевной силе. На прощанье она только посмотрела на Павла с укором. В положении узников трудно помочь друг другу, а Христина хотела помочь себе и Корчагину тем, что и на вольной свободе не даром лежит. Мы ведь не можем помочь друг другу чем–нибудь непосредственно драгоценным, не касаясь тела друг друга, не даря пищи или обычных вещей. «Высшее» может быть произведено лишь из «низшего». Христина это понимала точно, а Корчагин в данном событии романа этого не понял, — и девушка досталась на поругание врагу, который отравил и разрушил ее душу, возможно, окончательно. Какое жалкое, ничтожное и лживое слово «измена» в применении к Христине и к тем обстоятельствам, при которых Христина предлагала Корчагину свое девичество!..

Мы должны быть навсегда благодарны Островскому за создание этого образа простой крестьянской девушки, сестры красногвардейца. Но мы не понимаем, почему автор написал Христину за счет некоторого снижения образа своего главного героя. По ходу действия и по его смыслу этого вовсе не требовалось, наоборот — для Корчагина естественней было бы поступить иначе, чем он поступил, и тогда бы Павел приобрел себе новую этическую силу там, где он, по воле автора, ее на время утратил. Нам кажется, что здесь повинны редакторы романа; они должны были заметить ошибку в одной из наиболее глубоких и блестящих глав романа; хотя, быть может, они, редакторы, эту ошибку и «организовали», путем восторга вместо критики, посредством «благородства» вместо помощи. Как жаль, что особое, так сказать, душевное соревнование двух лучших представителей народа — Павла и Христины — кончилось явным превосходством Христины, тогда как это соревнование можно было окончить взаимным ростом и победой обоих.

И Христину увели, Фроси давно нет, уже много мертвых, потерянных и забытых, а несчастными, отравленными вечной печалью были почти все люди — и Павел Корчагин мчится с красноармейской саблей по равнинам и слободам Украины на одноухом Гнедке, чтобы навсегда истребить врага нового, бедняцкого и великого человеческого рода. Нет другого выхода из страшной, губительной судьбы, кроме смерти всех, несущих нам смерть. И Павел с оружием в руках, сквозь тело врага, пробивается к будущему, к вечному миру и свету. Этот мир и свет не есть лишь надежда, они уже реально существуют внутри его самого, Корчагина, и его товарищей, — для счастья достаточно будет, если удастся отбить навеки те черные, злодейские руки, которые тушат свет и нарушают мир. Но самое дорогое в борьбе — это сохранить друг друга, потому что социализм в гражданскую войну весь еще в возможности, а возможность эта находится в людях.

Когда убили начдива Летунова, старшего товарища, учителя смелости, «дикая ярость охватила Павла. Полоснув тупым концом сабли измученного, с окровавленными удилами Гнедка, помчал в самую гущу схватки. — Руби гадов! Руби их! Бей польскую шляхту! Летунова убили! — И сослепа, не видя жертвы, рубанул фигуру в зеленом мундире. Охваченные безумной злобой за смерть начдива, эскадронцы изрубили взвод легионеров». Здесь слова «дикая ярость» или «охваченные безумной злобой» неточно передают действительность. На самом деле речь идет о другом — об одном из самых священных качеств Павла Корчагина и его многих товарищей. В конце романа есть характеристика Павла, данная Цека комсомола Украины; там сказано, между прочим, — «в исключительно редких случаях вспыльчив до потери самообладания. Виной этому — тяжелое поражение нервной системы». Последнее — о поражении нервов — неверно: Корчагин был «вспыльчив» много раз и до поражения нервной системы.

Речь идет вот о чем. Бывают такие факты и события, когда человек действительно теряет ощущение самого себя, словно жизнь на время оставляет его. Смертельный враг, жестокость в отношении невинного, увеченье ребенка или женщины — мало ли что может быть таким фактом, который вызовет в свидетеле то самое священное состояние, когда собственная жизнь вдруг не оставит в нем ни единого личного чувства; весь человек в это время точно переходит изнутри вовне: в действие борьбы, в сокрушение зла и противника, в победу. Человек экономит свою природу, он выключает даже свое сознание, чтобы превратить его в силу внешнего удара или поступка, — так мы спим, не помня себя, чтобы приобрести лучшую силу сознания наутро. Но нельзя сказать, что чувство и самообладание, оставив нас на время борьбы, превратили тем самым нас в пустых или ничтожных существ; нет, человек исполняется тем легким вдохновением, которое все целиком переходит в жизненное творчество добра, не оставляя впоследствии в нас даже следов могущественного напряжения, которое на самом деле имело место. Эту священную черту характера Павла Корчагина назвать «яростной злобой» или потерей самообладания можно лишь очень условно. Это нечто другое, и в наше время такое состояние людей не редкость, но вызывается оно уже иными причинами, чем в эпоху гражданской войны, например — социалистическим соревнованием, необходимостью подвига, любовью к родине, и называется оно героизмом.

Окончилась гражданская война. Вернулся домой Павел, вернулся его брат Артем. «Что же вы делать теперь будете?» — спросила их мать.

«Опять за подшипники примемся, мамаша! — ответил Артем». Не для личной карьеры или славы проделал рабочий человек гражданскую войну, но для того чтобы ходили на подшипниках паровозы, вагоны или тракторы, чтобы можно было пахать землю, сеять мирный хлеб и ездить в путешествия или друг к другу в гости.

Жизнь постепенно была повернута на мир, на труд и на социализм. Павел встречает Риту Устинович, созерцательную девушку–комсомолку, которая, однако, способна на любой труд и на любой подвиг, не превращаясь при этом в подвижницу и ни в чем не поступаясь как трогательная женщина. И еще раз, в последний, Корчагин встречает Тоню Туманову; она замужем за инженером–путейцем, она стала дамой, ее жизнь теперь точно остановилась. Они стоят друг против друга. Корчагин в оборванной одежде, он с лопатой и наганом, в одной калоше на обмороженной ноге, а Тоня в пышной шубке, эффектная женщина. «Неужели ты у власти не заслужил лучшего, чем рыться в земле?» — спрашивает она его. «Как это неудачно у тебя жизнь сложилась», — констатирует далее Тоня, не понимая, что перед ней находится один из лучших людей на земле. И они расстались навсегда.

Павел в это время работал на постройке подъездной ветки к лесоразработкам, чтобы можно было вывезти оттуда дрова и согреть мерзнущий город. Глава романа о постройке лесной узкоколейки — лучшее, что есть в советской литературе о социалистическом труде и героизме советской молодежи. Там, на постройке подъездного пути, и закалялась молодая сталь большевизма и росли люди, которым нет и не может быть цены. Это было ведь одно из первых строительств в советской стране, но во многом оно стало прообразом всех будущих гигантских построек. Написана глава о строительстве таким образом, что она является одним из самых высоких произведений человеческого духа нашего времени, — не в смысле литературного уменья, а в смысле существа дела, в смысле открытия внутренней механики создания нового человеческого общества. Еще в свернутом, так сказать, виде, но уже как действующие, активные силы в Павле Корчагине и в его товарищах (и в Рите Устинович) уже существуют те начала, которые в будущем времени создадут Стаханова, Кривоноса, Демченко, Котельникова, Нину Камневу — весь цвет позднейшего социализма. «Еще далеко до рассвета Корчагин тихо, никого не будя, поднялся и, едва передвигая одеревеневшие на холодном полу ноги, направился в кухню. Вскипятив в баке воду для чая, вернулся и разбудил всю свою группу». «Видал, Митяй, — сказал Панкратов, — Павка свою братву чуть свет на ноги поднял. Поди, саженей десять уже проложили. Ребята говорят, что он своих из главмастерских так навинтил, что те решили двадцать пятого закончить свой участок. Щелкнуть хочет он нас всех по носу. Но это, я извиняюсь, мы еще посмотрим!» Так началось соревнование труда в Боярках. Рита пишет в своем дневнике: «20 декабря. Полоса вьюг. Снег и ветер. Боярцы были почти у цели, но морозы и вьюга остановили их. Утопают в снегу. Рыть мерзлую землю трудно… Токарев сообщает: на стройке появился тиф, трое заболело».

Но в Боярке люди одинокими не оставлены. Руководители города, такие большевики, как Жухрай и другие, заботятся о них из последнего, комсомолки и советские женщины болеют о них сердцем и шьют им теплую одежду.

«Заветные дрова уже близки, но к ним продвигались томительно медленно: каждый день тиф вырывал десятки нужных рук.

Шатаясь, как пьяный, на подгибающихся ногах, возвращался к станции Корчагин. Он уже давно ходил с повышенной температурой, но сегодня охвативший его жар чувствовался сильнее обычного.

Брюшной тиф, обескровивший отряд, подобрался и к Павке. Но крепкое его тело сопротивлялось, и пять дней он находил силы подниматься с устланного соломой бетонного пола и идти вместе со всеми на работу».

Но — «тиф не убил Корчагина. Павел перевалил четвертый раз смертный рубеж». Еще не знал тогда Корчагин, сколько раз ему впоследствии придется преодолевать смертные рубежи, а плясал он в жизни всего три раза, больше не успел.

Немедленно после выздоровления, даже еще не оправившись окончательно, Павел вновь возвращается электромонтером в мастерские, снова в строй рабочего класса.

В губкоме комсомола и в комсомольской организации мастерских Корчагин встречает Туфту и Цветаева, людей совсем иного склада, чем Корчагин, людей, которые не способны «терять самообладание» ни на войне, ни в труде, ни в подвиге, но которые первыми окунают свою большую ложку в горшок с еще негустой пищей, заработанной народом, — будущих троцкистов, врагов народа. И здесь, в мастерских, Павел работает до самозабвения — не только отверткой и шлямбуром электромонтера, но и душой большевика…

После мастерских Корчагин работает в пограничном районе, и всюду, где бы он ни был, вокруг него оживают, подымаются настоящие люди, смиряются ничтожные и падают враги. Та высшая, одушевленная сила, которой одарен сам Корчагин, всегда соединена с действительностью, душа его не таится в темноте его существа, но действует и сама беспрерывно усиливается среди людей и революции.

Будучи органически рабочим человеком, Корчагин, где бы он ни был, постоянно тоскует по своей железнодорожной родине. Однажды он попадает к брату Артему в депо и «жадно втянул носом угольный дым… Сколько месяцев не слышал паровозного крика, и как моряка волнует бирюзовая синь бескрайнего моря каждый раз после долгой разлуки, так и сейчас кочегара и монтера звала к себе родная стихия».

Так кто же такой был Корчагин–Островский? — Его любили все женщины, которые живут и проходят в романе, его полюбил теперь весь наш советский народ, к нему обратятся за помощью и другие народы, когда узнают его. Он был самым нежным, мужественным и верным сыном рабочего народа. И в наши годы, когда фашизм стремится отравить весь мир ложью, шпионажем, предательством, разобщить людей в одиночестве, чтобы обессилить и поработить их, чтобы навсегда был «слезами залит мир безбрежный», — в наши решающие годы Корчагин есть доказательство, что жизнь священна и неугасима, что заря прогресса человечества еще только занимается на небосклоне истории и не следует утренние длинные тени принимать за сумерки ночи. Мы еще не знаем всего, что скрыто в нашем человеческом существе, и Корчагин открыл нам тайну нашей силы. Мы помним, как это было. — Когда у Корчагина–Островского умерло почти все его тело, он не сдал своей жизни — он превратил ее в счастливый дух и в действие литературного гения и остался работником, не поддавшись отчаянию гибели. И с «малым телом», оказалось, можно исполнить большую жизнь. Ведь если нельзя жить своим телом, если оно разбито, изувечено борьбой за освобождение рабочего класса, то надо, и оказалось, что — можно, превратиться даже в дух, но жизни никогда не сдавать, иначе она достанется врагу.

Литературный секретарь говорит Корчагину: «Чего вы хмуритесь, товарищ Корчагин? Ведь написано же хорошо!» — «Нет, Галя, плохо», — отвечает Корчагин.

Написано хорошо, товарищ Островский. И мы вам навеки благодарны, что вы жили вместе с нами на свете, потому что, если бы вас не существовало, мы все, ваши читатели, были бы хуже, чем мы есть.

Островский в своей первой книге, проследив развитие нового социалистического человека, сумел найти самые существенные, определяющие его черты. Он увидел и наиболее яркие черты, отличающие людей, иногда даже с виду революционных, но всеми корнями своей психологии, своего метода мышления вросших в буржуазное свинство.

Островский увидел их потому, что обладал даром художественного мышления о действительности. Это было именно художественное мышление: Островский, как всякий подлинный писатель, не довольствовался более или менее искусным и увлекательным изложением фактов и мыслей, известных и без него. Островский был писателем. Поэтому, несмотря на то, что для своего первого произведения он использовал действительно очень много автобиографического материала, его дальнейшая писательская судьба не вызывала опасений. Он не рисковал остаться автором единственной книги.

Своей второй книги — «Рожденные бурей» — Островский не успел закончить. В свет вышла только первая ее часть. Но эта первая часть с полной непреложностью подтверждает мнение о его большом таланте, о большой самостоятельности его художественного мышления.

Роман «Рожденные бурей» уже ничего общего с биографией Островского (или Павла Корчагина) не имеет. Его герои: Раймонд Раевский, Андрий Птаха, чех Леон Пшеничек — нисколько не похожи на Павла Корчагина. Эту книгу объединяет с книгой «Как закалялась сталь» только общая идея обоих произведений — та идея, что социалистический рабочий класс является носителем всего самого высокого, самого благородного, чего добилось человечество в процессе многовекового развития.

Время и место действия романа — восемнадцатый год в маленьком городишке на границе Польши и Украины. Немецкая оккупация сменяется господством «отечественных» польских помещиков и капиталистов.

Положение, изображенное в романе, не всякому будет понятно, если мы не напомним, что польский рабочий класс, имевший за собой многолетние традиции революционной борьбы, за время империалистической войны был почти полностью обескровлен. Огромное количество кадровых рабочих увели на фронт, перебили, искалечили. Но этого мало. При наступлении немцев на так называемое Царство Польское русское правительство эвакуировало оттуда вглубь России целые заводы со всеми рабочими. Поэтому образовавшаяся в 1918 г. из слияния двух интернационалистических социал–демократических организаций Коммунистическая партия Польши должна была многое начинать сначала, в значительной степени иметь дело с сырым, неподготовленным людским материалом.

По ходу романа в это тяжелое время в местечко возвращается после долгих лет отсутствия старый партиец Сигизмунд Раевский, прошедший революцию 1905 г., побывавшей в царской каторге, принимавший участие в Октябрьской революции. Разыскивая и объединяя уцелевших старых рабочих, разъединенных и рассеянных, он в то же время упорно трудится над собиранием рабочей молодежи, неопытной, не имеющей понятия об организации, совсем не разбирающейся в обстановке, но инстинктивно ищущей возможности приложить свои силы к делу освобождения, выступить против царящего гнета.

Первый представитель этой молодежи — это его сын, Раймонд Раевский, оставленный им ребенком, теперь восемнадцатилетний юноша. Конечно, его нельзя считать вполне типичным для той, совершенно еще сырой рабочей молодежи, о которой говорилось выше. Не будучи политически сознательным, он — из рассказов матери о судьбе отца, из всей обстановки своего детства — впитал не только чувство бессознательного протеста, но итрадициипротеста, презрения к врагу, рыцарственной, революционной гордости. На этом мальчике, благодаря воспринятым от родителей традициям борьбы, меньше родимых пятен капиталистического общества, чем на его сверстниках; кроме того, он раньше развился, он серьезнее и задумчивее их.

Раймонд Раевский случайно сталкивается с семьей польского аристократа графа Могельницкого. Это — столкновение между тупой надменностью, в которую переродилась былая гордость у потомков воинственных рыцарей, и благородной, мужественной гордостью рабочего, который поступает как подлинный рыцарь. Островский сумел очень тонко подчеркнуть эту противоположность, введя в повествование графиню Людвигу Могельницкую.

Людвига Могельницкая — молодая женщина, полностью изолированная от действительной жизни. Все свои взгляды она усвоила из польской классической, романтической и шляхетски–демократичной литературы. Аристократ в ее представлении — прежде всего рыцарь, человек чести, воплощение мужества и прямодушия. Людвига полна жалости и традиционного сочувствия к «малым сим», которые, конечно, по ее взглядам, всех этих свойств лишены.

Но наступает время борьбы, и на каждом шагу Людвига убеждается, как предательски и трусливо действует ее муж, возглавляющий в районе формирование польской армии, какими мелкими, своекорыстными побуждениями движимы все окружающие ее помещики, — и как самоотверженно борются, как рыцарски поступают их, глубоко чуждые и непонятные ей, противники. Грубость, неделикатность, отсутствие понятия о чести, все то, что она приписывала «простонародью», все это оказалось свойствами борющейся за свои имения и привилегии аристократии, братающейся в борьбе со столь ими недавно презираемой неотесанной и некультурной буржуазией. Все свойства, которые она считала исключительной принадлежностью дворянства, на каждом шагу проявляют представители «этих жалких пролетариев».

Во время одного из товарищеских обсуждений «Рожденных бурей» некоторые критики находили, что Людвига слишком благородна, выражали опасение, что Островский, вопреки реализму, собирается привести ее чуть ли не в коммунистическую партию. Нечего и говорить, что Островский, всегда ищущий в своих произведения только жизненной правды, и в мыслях не имел ничего подобного.

Бессильная честность Людвиги, ее попытка противопоставить историческую романтику действительности, весь образ Людвиги только подчеркивают вырождение и подлость господствующих классов. Трагедия Людвиги состоит в том, что она, преданная традициям аристократизма, любящая легенды об аристократии, ищет их в современности. Между тем господствующие классы давно уже отказались от «принципа доблести, мужества, чести», которые когда–то выдвигали в период своего подъема. Единственным наследником всего, чего добилось человечество в лице лучших представителей дворянства и буржуазии, является рабочий класс, от которого Людвига бесконечно далека. Культура перешла в руки рабочего класса, но трудящаяся часть человечества не просто унаследовала ее; последовательно проводя в жизнь те принципы, которые существовали прежде, как идеал, она очищает их от шелухи собственнического мира и сообщает им сияние подлинной человечности.

Таковы выводы, которые вытекают из столкновения Раймонда Раевского с представителями польского дворянства и буржуазии.

Раймонд, однако, не может, благодаря особенностям своей биографии, считаться типичным представителем рабочей молодежи. Зато таким типичным представителем, полным огромного, совершенно неосознанного благородства, является неотразимо привлекательная фигура задорного рабочего парнишки, Андрия Птахи. В момент своего первого появления в романе (совпадающий с захватом власти в местечке новым польским правительством) он совершенно еще темный мальчик, полный жизнерадостных молодых сил, но не знающий, куда приложить их, готовый на любую авантюру. Вот сцена его встречи с Раймондом:

«Раймонд следил за подходившим к будке парнем. Тот шел прямо по насыпи. Ветер доносил отрывки песни:

Ты навек моя кохана,

Смерть одна разлучит нас!

Было холодно, но ватная куртка на парне широко распахнута. Он, видимо, был в прекрасном настроении. Рыжая шапчонка сдвинута на самую макушку. Волнистый чуб цвета спелой ржи отдан ветру на забаву. Парень шел, заложив руки в карманы, и с увлечением пел.

Раймонд узнал его. Это был — Андрий Птаха, кочегар из котельной сахарного завода. Теперь Раймонда тревожило лишь одно — куда шел Птаха. Если в село, то он пойдет через переезд, направо. Вот он на переезде… Нет, повернул сюда! Ясно, идет к водокачке! Больше некуда. Раймонд оставил свой пост.

— Эй, Андрюша!

Птаха обернулся, удивленно посмотрел на неизвестно откуда взявшегося Раймонда и пошел ему навстречу.

— Ты куда, Андрий?

— Я к Григорию Михайловичу. Вон, внизу его домишко.

— А что ты там делать будешь?

— Делать? Хм… да все одно и то же. Птичка у него есть занятная… Так вот я всегда по воскресениям хожу ее слушать. Хорошо поет! — лукаво улыбаясь, ответил Птаха и крепко сжал Раймонду руку. — А ты чего здесь?

— Я? Так… Случайно забрел. Никогда не был в этих местах… захотел поглядеть, — засмеялся Раймонд. Птаха перестал улыбаться. Серые отважные глаза его недоверчиво смерили Раймонда. Он рывком нахлобучил шапку до самых бровей.

— Захотел поглядеть? Видал я таких рябчиков! — И, сердито насупившись, добавил: — Лучше будет тебе другое место выбрать. Здесь уж смотрено, понял?

— Ничего не понял!

— Ну, тогда не обойдется без драки!

— Драться? Из–за чего? Похоже, что ты выпил сегодня…

Но Птаха с недвусмысленным намерением вынул руку из кармана.

— Ты что придуриваешься? Думаешь, ваша власть теперь, так Ваньку ломать можете? Плевать я хотел на все это! А вот начну штукатурить, тогда узнаешь, как с хохлами связываться. И приказ тебе не поможет! — угрожающе произнес Андрий.

— Брось, Андрий! Какая власть? Какой приказ? Если тебе охота подраться, поищи себе кого–нибудь другого, — ответил Раймонд, которому стало надоедать поведение Андрия.

— Что, законтрапарил? Знает кошка, чье мясо съела! Все вы полячишки на один манер: сверху — шелк, а в брюхе — щелк! Привыкли ездить на хохлах, как на ослах.

Раймонд шагнул к нему. С трудом сдерживая себя, тихо проговорил:

— Если бы ты не был пьян, то я за такие слова поломал бы тебе ребра… Пристал, как злая собака! А я тебя еще за порядочного парня считал… За что ты весь польский народ оскорбляешь? Какой на мне шелк? На чьей я спине езжу? Эх, ты, бревно!»

Андрий настолько еще не определил свое отношение к миру, что вражду к польским помещикам и буржуазии переносит на рабочего поляка, немедленно заподозривая в нем намерение соблазнить девушку, которую сам Андрий любит. Только сдержанность Раймонда предупреждает драку. Андрий производит впечатление парня даже с некоторой склонностью к хулиганству. Но через минуту мы убеждаемся, что его агрессивные манеры — просто бессознательное подражание распространенным манерам и обычаям, тольковнешняягрубоватость. Стоит ему подойти к Олесе — девушке, в которую он влюблен, — как вся наигранная манера держать себя с него слетает. Он становится мягок и уступчив, робеет, боится чем то ни было задеть это веселое и милое существо.

В задорном парне мы внезапно видим тонкую деликатность Павла Корчагина, его уважение к человеку.

Показывая совершенно различные, ярко индивидуальные образы молодых рабочих, Николай Островский показывает общие черты их психологической структуры, — те черты, которые способствуют развитию из них людей чистых и мужественных, страстных и сдержанных, неумолимых к врагу и полных нежности ко всякому настоящему или возможному товарищу по борьбе.

Николай Островский показывает тип юноши, существующий в действительности, представляющий собой человеческий базис, фундамент, на который опирается социалистический строй, но почти совершенно не отразившийся до сих пор в литературе.

Гораздо чаще можно встретить тип «жизнерадостного», совершенно бесшабашного молодого человека, отличающегося редкой бестактностью, грубостью; такой юнец внезапно становится героем гражданской войны или энтузиастом–изобретателем, психологически не меняясь при этом ни на волос. Надо сказать прямо: такой «герой» ничего общего с действительным развитием социалистического человека не имеет. Этот тип не думающего, почти ничего не чувствующего, но почему–то страшно «ортодоксального» молодого человека, по существу говоря, представляет собой подстановку буржуазного юнца на место подлинного рабочего героя, пропагандирование и романтизацию как раз тех внедренных в рабочий класс буржуазным обществом черт, от которых рабочий класс освобождается, как от несвойственных ему и чуждых. В литературе (в особенности в стихах наших молодых поэтов) это явление частое.

В этом отношении Николай Островский представляет собой редкое исключение, одну из первых ласточек. Его Андрий Птаха, задорный по отношению ко всему, что пахнет агрессивностью, подавлением личности, и застенчивый, мягкий, готовый на уступки и самоотвержение ради любого хорошего человека, — это живой тип такого рабочего подростка, из которого, при благоприятных условиях, может выработаться подлинный рабочий–герой.

Очень интересна сцена, когда Андрий, вместе с Раймондом и Олесей, присутствует при случайном освобождении из тюрьмы Леона Пшеничека, своего будущего друга. Андрий возбужден прогулкой по насторожившемуся местечку, обществом Олеси, своей завязывающейся дружбой с Раймондом. Он только что из озорства разоружил немецкого полицейского, тут же в честь примирения подарил добытый револьвер Раймонду. В Андрии бушует энергия, он горит желанием ввязаться в новую авантюру и первым делом начинает задирать Пшеничека, тоже возбужденного неожиданным освобождением.

«Освобожденных засыпали вопросами, окружив тесным кольцом, но никто ничего толком не знал. Когда из ворот выбежал молодой парень в пекарском платье, его сейчас же обступили:

— Ты что, тоже сидел?

— Да!

— Значит, всех освобождают? — спросил его Раймонд.

— Ну да, всех! Одних жуликов только… а которые честные, так тех еще на один замок.

— Выходит, ты — жулик? Раймонд, береги карманы! А то у него — один момент, и ваших нет!

Пшеничек яростно повернулся к Андрию.

— Ты сказал, что я жулик? Сакраменска потвора!

— Сам назвался! — крикнул ему Андрий, готовясь к потасовке».

Но потасовки не произошло, так как в это время Пшеничека — за его слова о том, что польские власти выпускают на свободу только жуликов, — ткнул палкой какой–то буржуа. Тут боевой задор Андрия моментально обратился в другую сторону. Он выхватил у буржуа палку, сбил с него котелок и погнался за ним для дальнейших «мероприятий».

Так возникло взаимное доверие, дружба трех юношей. Так получила верное направление заложенная в Андрии революционная энергия, которая до сих пор выражалась в потасовках именно потому, что он не знал, куда ее применить. Предложение Раймонда вступить в Коммунистический союз молодежи, о котором Андрий, как и о коммунизме, вообще до сих пор ничего не слышал, он встречает как предложение давно искомого выхода.

«- Раймонд, я ж сказал! Могила! Я сам не раз думал: да неужели же не найдется такой народ, чтобы правду на свете установил? А тут оно, выходит, что есть.

— А может, ты раздумаешь? Так завтра скажешь.

— Я? Да чтоб мне лопнуть на этом самом месте, если я на попятную! Эх, Раймонд, не понимаешь ты моего характеру! Так, думаешь, горлодер… А ведь и у меня тоже сердце по настоящей жизни скучает…»

Только этот легкий толчок и нужен был Андрию, чтобы его отвага, его инстинктивное чувство солидарности, бессознательное стремление к «настоящей жизни» для всех, ненависть к гнету превратились в сознательную революционность, вспыхнули огнем героизма и самоотверженности.

Следующий его смелый поступок представлял собой уже не просто отважную выходку мальчика, ищущего приложения для своей энергии, а сознательный акт героизма, страстный протест борца. Мы не можем не привести еще одной выдержки, рисующей сцену, где подлинный характер Андрия проявляется во всей полноте. Это сцена, когда Андрий в котельной узнает об убийстве легионерами рабочего:

«Андрий кидал в топку последнюю порцию угля. Стрелка часов подходила к трем. Кочегары сменялись на десять минут раньше других.

— Слыхал, Андрюша, Глушко застрелили ляхи, — сказал, подходя к нему, его приятель, кочегар Дмитрусь.

В котельную входила новая смена, и Андрий уловил отрывистые фразы:

— А у ворот кутерьма начинается!

— Видал, охранники побежали туда?

За окном послышался выстрел. Кочегары переглянулись.

— Что там?

Несколько секунд все молча прислушивались, невольно ожидая следующих выстрелов. Андрий полез по лесенке на кожух котла. Наверху — три узких окна. Одно из них было открыто. Из него были видны заводские ворота. Там творилось что–то неладное. Вся площадь перед воротами запружена народом. Какой–то человек, взобравшись на ограду, что–то кричал в толпу. К воротам один за другим подбегали легионеры, охранявшие завод. Из соседнего машинного отделения в котельную вбежал младший механик, пан Струмил.

— Почему вы не даете гудка на смену? — кричал он изо всех сил. — Где Птаха? Давайте же гудок!

Видя, что никто не слушает, механик сам схватил кольцо, прикрепленное к канату, открывающему клапан гудка, и потянул его вниз.

Мощный рев ошеломил Андрия. Он забыл обо всем. Он видел только начинающуюся у ворот свалку и вдруг — этот рев.

Из всех дверей на заводской двор повалил народ.

Среди рабочих — половина женщин.

Андрий быстро спустился на пол.

Струмил отпустил кольцо. Рев смолк. Только теперь механик увидел Птаху.

— Где ты шлялся?

— Я в окно смотрел…

— А–а–а, в окно! Тогда получи расчет! Тебя нанимали для работы… Принимайтесь за дело! — крикнул Струмил кочегарам и выбежал в машинное отделение.

Андрий несколько секунд стоял неподвижно. Его захватила одна мысль. Он колебался, отстранял ее. Но она уже завладела его волей. Сердце его замерло, как перед прыжком с высоты. И уже в следующее мгновение он ринулся к двери, запер ее, положил ключ в карман. Затем вернулся к котлам, схватился за кольцо и повис на нем. Рев возобновился.

— Ты что, с ума сошел, Андрий! — кинулись кочегары к Птахе. — Хочешь, чтобы нас всех поувольняли?

Но Андрий не слушал их. Он продолжал тянуть кольцо вниз.

— Брось, Андрюшка! Повыгонят же всех, — взмолился Дмитрусь.

Андрий схватил свободной рукой тяжелый лом, которым разбивали уголь, и закричал в лицо Дмитрусю:

— Скажи хлопцам, чтобы тикали отсюда! Через запасную… Пущай говорят, что я ломом их дубасить стал…

Но его не было слышно. Тогда Андрий отпустил кольцо. Рев мгновенно стих. Ухватив обеими руками лом, сверкая глазами, весь черный от угольной пыли, он кричал товарищам:

— Выбегай через запасную! Ребята, по–дружески прошу — выбегай сейчас же!Ягудеть буду, чтобы народ поднять… Пущай меня одного мордуют… Выскакивай, хлопцы, а то вдарю ломом! Живей!

Он замахнулся. Кочегары гурьбой бросились к запасному выходу.

Андрий набросил железные крюки на дверь, засунул свой лом между дверными ручками и опять схватился за кольцо. Вновь, потрясая воздух, заревел гудок, прерывистый, страшный вестник несчастья. Он заставил всех в городе выбежать на улицы. Он вздыбил редкие волосы Баранкевича. Он заставил побледнеть Врону и бросил в дрожь Дзебека. В тюрьме напряженно прислушивались к этому реву. Из немецкого эшелона выскакивали солдаты и оглядывались вокруг. А гудок продолжал реветь…

В дверь котельной ломились охранники. Но окованная железом массивная дверь чуть вздрагивала под ударами их прикладов.

— Несите лестницу! Марш к окнам! Стреляй по нем, пся его мать! — кричал капрал охране.

Андрий узнал об опасности, лишь когда в окно грянул выстрел и пуля свистнула у его головы. Он невольно выпустил кольцо. Рев смолк. Спасаясь от нового выстрела, Андрий бросился к угольной яме.

Вытянув руки с карабином вперед, в окно втискивался легионер. Птаха метался в угольной яме, как пойманная мышь. Он чувствовал, что приходит конец его бунту. Его охватило отчаяние. Окно было узкое, и легионер с трудом продвинулся в него одним плечом. Сзади его подталкивали. Тогда Андрий схватил кусок антрацита и, рискуя быть убитым, выскочил из ямы. Размахнулся, с силой швырнул углем в окно и попал в лицо легионера. Тот взвыл. Лицо вмиг окровавилось. Он уронил карабин и повалился на руки державших его снизу охранников. Карабин лязгнул о цементный пол котельной. Вновь бабахнул выстрел. Андрий ошалел от радости. Он бомбардировал окно каменным углем. За окном послышались дикие ругательства. Люди с лестницы поспешно сползли на землю. Андрия охватило неистовство. Он отстегнул свой пояс и привязал им кольцо к регулятору давления. Гудок вновь зарычал. Уже не прерывисто, так как Птаха прикрепил ремень наглухо. Теперь руки Андрия были свободны. Боясь быть застигнутым врасплох, он непрерывно швырял углем в окно.

В пылу борьбы Птаха забыл, что в котельной есть еще два окна. Только когда из обоих нераскрытых окон вылетели стекла и со стен посыпалась штукатурка, Андрий с тоской понял, что с тремя окнами ему не справиться. Пули опять загнали его в угольную яму. В одном из окон появилось дуло карабина.

Андрий яростно швырнул туда камнем. Но выстрел из другого окна заставил его отпрянуть назад.

— Вот теперь и конец! — сказал Андрий и чуть не заплакал. Мужество покидало его.

Он сразу почувствовал тяжелую усталость. И, уже отказываясь от сопротивления, присел в углу ямы. Что–то больно ткнуло его в бок. Птаха невольно схватился за предмет, на который наткнулся. Это был наконечник пожарной кишки, которой кочегары пользовались для смачивания угля.

В усталом сознании что–то сверкнуло.

— A–а, вы думаете, что меня уже взяли, сволочи, панские души! Сейчас посмотрим! — кричал он, хотя его никто не слышал из–за сумасшедшего рева.

Андрий бешено крутил колесо, отводящее воду в шланги. Пар с пронзительным свистом вырывался из брандспойта. Вслед за ним хлынула горячая вода. Угольная яма наполнилась паром. Андрию нечем стало дышать. Дрожащими руками он схватил брандспойт и, обжигая пальцы, страдая от горячих водяных брызг, направил струю кипятка в котельную.

И уже не думая о том, что его могут убить, хлестнул струей по окнам. Он плясал, как дикарь, от радости, слушая, как взвыли за окнами. Теперь, сидя между котлами, он ворочал брандспойтом, не высовывая головы, и поливал окна кипятком.

Сердце его рвалось из груди. Вся котельная наполнилась паром. По полу лилась горячая вода. Андрий спасался от нее на подмуровке котла. Ему было душно. Жгло руки. Но сознание безвыходности заставляло его продолжать сопротивление.

Рев несся по городу».

Это бурное пробуждение классового самосознания в веселом мальчике было результатом не только стечения последних событий; оно подготовлено всем складом его характера. Андрий в этот момент остался самим собой, темпераментным, страстно реагирующим на окружающее, негодующим при всякой несправедливости юношей. Но то, что было уже в нем заложено, получило теперь новое развитие вследствие того, что он понял, куда следует направлять удары. Узнав о существовании партии, возглавляющей борьбу рабочего класса, он перестал чувствовать себя одиноким в протесте, почувствовал ответственность и за свои поступки, и за поведение товарищей по классу.

Известие об убийстве легионерами рабочего и неделю назад вызвало бы в нем не меньшее чувство негодования и протеста, желание чем–то ответить на панский террор. Но тогда он, быть может, разбил бы ночью окна в охране, запустил бы камнем в легионера. Сейчас он почувствовал необходимость обратиться с призывом ко всему рабочему классу. И он сделал это немедленно, в наиболее доступной ему и наиболее действующей на рабочих форме. Захваченный этим стремлением, Андрий позабыл о всех опасностях, не рассуждал, стоит ли в данном случае жертвовать жизнью. Стремление поднять народ, немедленно защитить человеческие права рабочих было сильнее всех остальных соображений.

К героическому поступку Андрия Птаху привело сознание того, что он — член борющегося класса, что он ответствен перед ним и за него. Это сознание пробуждено в нем Раймондом, партией. Но способность к героизму, способность к самопожертвованию была ему свойственна и раньше; сыном класса, призванного освободить человечество от гнета собственности, он был всегда.

Николай Островский и здесь разрешал основную проблему, поставленную им перед собой в книге «Как закалялась сталь». Он прослеживал путь рождения героев.

Книга «Рожденные бурей» осталась незаконченной. Но и то, что дано в первой, опубликованной ее части, с достаточной полнотой отразило основную мысль автора: мысль об огромном нравственном, творческом и производственном превосходстве подлинных представителей рабочего класса над представителями собственнического общества, идею непобедимости социалистического строя, покоящегося на этих преимуществах.

Произведения Островского учат огромному уважению к человеку, показывая неограниченные возможности, заключенные в трудящемся человеке, и условия их осуществления.

Нельзя не заметить, что правильное партийное понимание социалистического развития сообщило реализму Островского необычайную критическую силу. Образы врагов социализма в его произведениях далеки от столь распространенных в литературе условно–плакатных фигур негодяя, взяточника, развратника, вора, бюрократа. И в таких упрощенных изображениях бывают, конечно, правильные наблюдения; но они не даютруководства к действию,ибо негодяи лишь в редких случаях хвастаются своими поступками, они обычно их скрывают. Зная доведенные до предела образы негодяев в литературе, читатель все же не будет знать, как ему распознавать врага трудящихся в жизни, по отношению к какому типу людей надо быть осторожным. Николай Островский показывает обычно не готовых мерзавцев, а выясняет психологическую структуру, вырастающую на основе анархического буржуазного общества, и показывает те черты человека, которые, развиваясь, могут привести его в стан врагов социализма. Это дает его произведениям злободневность, ту злободневность, которая не привязана только к определенным, скоропреходящим явлениям, и сохраняется на долгие годы. Это делает произведения Островского орудием перестройки мира, ликвидации пережитков капитализма в сознании людей.

В обеих книгах Николая Островского массы увидели правдивое отражение родной им, любимой ими, постоянно меняющейся, развивающейся действительности строящегося социализма. Они нашли в них глубокие нравственные критерии для оценки людей и событий нашей эпохи. Именно эти свойства — свойства настоящего художника — надолго сделали произведения Островского любимыми книгами народа.

Нам могут указать, что, заканчивая оценку творчества писателя, мы ничего не сказали об имеющихся в его книгах стилистических и языковых ошибках, о неловких или бледных выражениях мысли, неточных описаниях. Такой упрек был бы правдив: об этой стороне творчества Островского сказать необходимо. Погрешности против литературного ремесла есть в обеих книгах Островского, и они настолько бросаются в глаза, что их без труда может указать любой даже не слишком наблюдательный критик, любой мало–мальски опытный писатель. Однако дело в том, чтонедостатки Островского общи всем неопытным художникам, но его достоинства свойственны только лучшим из лучших.Бросающаяся в глаза неопытность Николая Островского, несмотря на которую он правдиво, точно и полно отразил наиболее существенные стороны революционной действительности, только подчеркивает значительность его таланта.

Жизнь и творчество Николая Островского, огромная цельность его как человека и писателя, огромные результаты его жизненных трудов воочию показали, каким должен быть писатель социалистического общества, каким будет этот писатель.

Молодой Чернышевский писал, что не может создать ничего великого человек, который не принес бы величайшей чести человечеству и оставаясь в неизвестности.

Благородная жизнь Николая Островского принесла честь человечеству. Счастливые наши потомки, исследуя истоки социалистического искусства, с благодарностью вспомнят о далеком брате, отдавшем за их счастье все, что может отдать человек. Они не забудут о том, что искалеченный, ослепший, умирающий человек продолжал принимать участие в великой борьбе народов за свое будущее и написал свои подлинно социалистические произведения, сделав их орудием в этой борьбе.

В заключение нас интересует следующее. Если бы Николай Островский продолжал жить и работать, то каким бы он представлял себе образ будущего человека? Иначе говоря, продолжая и совершенствуя органические принципы своего творчества, каким бы в приблизительных очертаниях Николай Островский изобразил нам характер, идеологию и поведение будущего человека — героя того произведения, которое Николай Островский не успел, к нашему сожалению, написать.

Позволим себе развить это наше мысленное допущение, основываясь на лучших образах Островского, созданных в романах «Как закалялась сталь» и «Рожденные бурей».

Чувство (или мысль) достигает высшей ценности, когда оно переходит в предчувствие, то есть в предвидение и, так сказать, в пророчество будущего. Мы говорим здесь о том чувстве, посредством которого действует писатель–художник, истинный инженер, то есть производитель новых будущих человеческих душ. Всякое искреннее, серьезное человеческое чувство всегда имеет в себе и предчувствие: например, распространенное чувство любви между мужчиной и женщиной, по убеждению самих любящих, «вечно», но если эта любовь достаточно глубока, то она же бывает и «грустна», потому что в ней же самой находится предчувствие ее окончания, хотя бы путем смерти. Этот пример — между прочим. Мы хотим сказать следующее: в современной советской литературе есть много чувства, изобретательной силы, живописи, даже мысль есть, но в ней еще мало предчувствия в указанном выше смысле, — того предчувствия, того ощущения будущего мира, которое питает разум и резко влияет на психологию и поведение человека.

Несомненно, что образ будущего социалистического человека в некоторой зачаточной форме, а иногда и в достаточно развитой (например, тот же Павел Корчагин), существует уже сейчас, больше того — в скрытом и безвестном виде он существовал и в прошлом. Если бы дело обстояло иначе, то, во–первых, будущий, желательный нам, лучший человек вообще не мог бы произойти и, во–вторых, его нельзя было бы изобразить реалистическими средствами искусства (разве только мистическими, но искусство этих средств — пустое). Будущее находится в существующем, и чем более мы его, будущее, способны делать настоящим, тем будущее истиннее, действительнее, тем исторический прогресс совершается выгоднее и скорее.

Обратимся к тем фактам, когда характер будущего человека проявлялся и проявляется в своей открытой деятельности. (Не надо думать, что будущее есть нечто совершенно несвойственное прошлому; если думать таким образом, то нет предмета для рассуждения и нет самого вопроса о будущем образе человека.)

В 1935 году, в Хиве, мы слышали сообщение об одной курдинке по имени Карагёз (по–русски: черные глаза — Черноокая). Ей было двадцать лет, когда она вышла замуж за китайца и уехала с ним через Синьцзян в южный, советский Китай как жена мужа, потому что ее супруг был оттуда родом. Карагез, говорят, была нежна и хороша собою: в хивинском оазисе ее помнили многие люди, — помнили не за то, что она ушла с мужем в Китай, а за то, что она была доброй, доверчивой, постоянно взволнованной собственным тайным воодушевлением, — безмолвная, она походила на поющую, как говорил про нее знавший ее узбек в чайхане.

Карагез сильно любила свою мать, уже умершую, и особенно бабушку Фатьму, прожившую около ста лет, которую Карагез в живых вовсе не видела, но она хорошо знала ее по рассказам матери и стариков.

В Китае будто бы Карагез рассталась со своим мужем (что не в натуре Карагез и не в обычаях ее родины), служила нянею в приюте круглых сирот, оставшихся от красноармейцев, вышла снова замуж за многодетного вдовца и, по слухам, снова идет обратно на советскую родину — вместе с новым мужем, детьми, сиротами из приюта, стариками и старухами, со всеми бедняками того поселения, где жила Карагез, но она еще не дошла обратно — слишком далеко.

Душа ее движет ее жизнью, и Карагез действует без промедления, не себя приспосабливая к мужу, но его к себе.

Бабушка Карагез, уже давно умершая, была человеком столь же драгоценным, как и ее внучка. Она родилась, вероятно, в начале девятнадцатого века и была в молодости наложницей (женой и рабыней) у одного богатого туркмена Сеида из–под Красноводска. Некоторые данные о биографии бабушки Карагез, Фатьмы, мы нашли у капитана Н. Н. Муравьева (брата декабриста А. Н. Муравьева), путешествовавшего в Туркмению и Хиву. Вот что он пишет: «На передовом верблюде сидела курдинка (т. е. женщина из племени курдов) Фатьма, бывшая наложница отца Сеидова (Сеид — проводник Муравьева); она уже двенадцать лет была у него в неволе и, желая лучшей участи, просила хозяина своего продать ее в Хиву; но, получивши отказ, несчастная сия, подбежав к колодцу, сказала Сеиду, что, если он ее не продаст, то бросится в оный и что тогда за нее ни одного реала не получит. Отчаянный поступок сей заставил его согласиться на ее требование, и ее повезли. Что сия женщина переносила дорогой, почти невероятно; будучи едва прикрыта рубищем, она днем и ночью вела караван без сна и почти без пищи; на привалах же пасла, путала верблюдов и еще пекла в горячей золе хлеб для своих хозяев». О дальнейшей судьбе Фатьмы существует лишь устное предание. В Хиве она была продана баю и работала на него долгие годы до иссушения тела, пока ее не выкупил какой–то пришлый, пожилой курд, взяв ее второю женой. В поливной сезон Фатьме бай поручал самую тяжелую работу: она вращала тяжестью своего тела чигирь (водоподъемное колесо). Из Хивы Фатьма хотела уйти обратно под Красноводск: ее надежда, что в хивинском оазисе жизнь для рабыни будет немного легче, не оправдалась. Она много времени ожидала случая бежать из Хивы, но не знала куда. Фатьма хотела даже вернуться снова к Сеиду, однако его караван больше не пришел из Красноводска. Тогда Фатьма бежала из Хивы к Усть–Урту, на печальную и бесплодную возвышенность в северной части Кара–Кумов; там эта женщина жила некоторое время в земляной пещере, питаясь тем, что находила в природе готовым, преимущественно корнями камыша. Ее случайно нашли кочевые туркмены и почти насильно доставили в Хиву, потому что Фатьма была хотя и совершенно одинокой, ослабевшей, но не хотела снова знать рабство.

В Хиве ее наказали, стали мучить разрушающей, вечной работой, — однако Фатьма не переменилась; она опять глядела глазами вдаль, слушаясь лишь своего инстинкта жизни, которая должна быть свободной и счастливой. Вышедши замуж за курда, бывшего раба, Фатьма едва ли узнала облегчение своей доли, потому что бывший раб — худший господин. Но все же как человек большого и глубокого сердца Фатьма полюбила своего мужа — другого выхода у нее не было: ведь мир вокруг нее был тьмою и пустыней и жизнь некуда было больше истратить, кроме семьи. Солнце будущего социализма еще не взошло, согреться человеку можно было лишь у домашнего очага, у этого слабого тепла. Фатьма рожала мужу детей до старости, и когда уже не могла рожать — еще терпеливо жила многие годы, словно томясь и ожидая чего–то, а затем умерла.

В судьбе покойной Фатьмы есть сила будущего человека: она хотела быть свободной, она хотела существовать как личный, отдельный человек. Как бы человек ни хотел применить свою жизнь, прежде всего ему необходимо обладание собственной жизнью, если же ею, его жизнью, владеют другие люди, то есть человек не свободен, то он бессилен не только применить свои силы с благородной целью, но и вообще как личность не существует: существуют те, кто владеет невольником. Но что же такое свобода? — Прозаически говоря, это полное отсутствие или наименьшая степень нормы эксплуатации. Определяя проще, это возможность употребления своих производительных, творческих сил на собственное развитие совместно с тем коллективом людей, с обществом и родиной, в котором живет человек.

Свободен был, например, Павел Корчагин, получивший возможность применить и обогатить все свои способности после Октябрьской революции, действовавшей в огромном коллективе пролетариата.

Историю Советского Союза можно определить как прогрессивное, нарастающее освобождение человека, завершенное теперь новой Конституцией, фактически возлагающей всю ответственность за дальнейшую судьбу всемирной истории на свободного, социалистического человека, такого, как Корчагин, который вполне может возложить на себя подобную ответственность. И поэтому в будущем — близком и далеком — чувство свободы останется признаком, мерой человека, непременной чертой его души, характера и поведения.

В истории жизни Фатьмы и ее внучки Карагез есть одно особое достоинство. Карагез, уже советская женщина, имея полную личную и общественную свободу (о чем почти сто лет тщетно томилась Фатьма), обратила свободу не на служение своему удовольствию или наслаждению, а на цели дальнейшей борьбы, объединения человечества и освобождения еще несвободных. Из хода событий, из течения истории жизни отдельных людей, таким образом, выясняется, что свобода — это общественное чувство, и она применяется вовсе не в эгоистических интересах.

На примере жизни Фатьмы мы могли заметить, как уже одна сильная воля к освобождению делает человека устойчивым, терпеливым, почти непреодолимым; может быть, и тайна ее долговечности, вопреки рабскому губительному труду, именно в этом. Свободная Карагез, наша современница, обладает не меньшей силой, хотя она лишь рядовая советская женщина, а ее бабушка была все же исключением. Такое свойство Фатьмы и Карагез — свойство быть свободным и освобождающим, свойство быть непобедимым даже рабской судьбой (история Фатьмы) — есть само по себе могучее вооружение современного человека против фашизма, и, в то же время, это резкая, характерная черта будущего человека, даже того, который будет жить после нас через тысячу лет. Дай ему бог, чтобы он, этот наш тысячелетний потомок, не прожил того морального наследства, которое нажила для него бедная Фатьма в безлюдных Кара–Кумах.

Историю Фатьмы и Карагез мы привели здесь потому, что увидели в них родственные натуры Павлу Корчагину, чем дополнительно утверждается историчность и человеческая стойкость этого образа, созданного Островским.

Мы хотим этим сказать, что мы любим образ будущего человека, стремимся обеспечить, подобно Островскому, его совершенство своей работой и жизнью, но вместе с тем и понимаем его ответственность так же, как мы понимаем свою ответственность. Бесследно истлевшие кости рабыни Фатьмы для нас незабвенны; близкая историческая необходимость освобождения всех людей от классового и взаимного угнетения жила в этих костях в виде чистого, героического, пусть даже бессознательного, стремления к выходу из своего положения, в виде уверенности, что на свете есть такой выход или он может быть найден. Вот какое было предчувствие у этой давно скончавшейся рабыни, — хотя чувство ее жизни питалось действительностью, а действительностью ее было рабство и труд, об истощающей напряженности которого мы теперь уже не имеем представления…

Художественная литература имеет дело с силами и тенденциями человеческой истории, когда они уже находятся в человеке в качестве чувства или мысли. Однако это совсем не значит, что за изображение какой–либо исторической тенденции нельзя приниматься прежде, чем эта тенденция сама по себе не превратится во «внутреннее чувство». Наоборот, — можно и должно, потому что нет таких истинных исторических сил и тенденций, которые бы одновременно не содержались в качестве мысли, чувства или предчувствия внутри человека: в воздухе история не живет.

Мы осмеливаемся даже считать, что лучшая литература это та, которая еще не вполне ясные перспективы развития человека делает ясными и конкретными для всех, которая влечет человека вперед, а не только живописно изображает и констатирует его. В самой констатации, в статичной живописи, очевидно, еще нет выхода из положения и нет утешения для читателя. И далее — наверно, не типичная для своего времени и для своего окружения Фатьма, по существу, есть типичный, классический образ освобождающейся женщины–рабыни. А ведь ее жизнь была основана не на всеобщей закономерности, не на «очевидном» факте, а всего–навсего на «предчувствии» необходимости свободы, только на этой тонкой и — для времени Фатьмы — непрочной «тенденции». Фатьма еще очень далекая предшественница Павла Корчагина.

Существует такой совет или положение для художника: создавайте образы своих героев, которые были бы типичны и действовали бы в типичных обстоятельствах.

Это гениальное указание Энгельса у нас иногда толкуют натуралистически, но настоящий художник не может принять натурализм как руководство к творчеству. В действительности указание Энгельса разработано самим Энгельсом очень детально, и оно не что иное, как обоснование социалистического реализма; вкратце точку зрения Энгельса можно изложить следующим образом: типичное впоследствии — не бывает таковым вначале: типичное рождается из нетипичного, иногда из исключительного случая (но не из случайности), и не может быть для него поэтому еще и типичных обстоятельств. Задача художника здесь в том, чтобы увидеть в редком и исключительном явлении будущий, имеющий историческую возможность распространиться, тип человека — и оценить встретившуюся, хотя бы и эффектную, случайность как пустяки. Возьмем один лишь пример из общей действительности. — Стаханов был вначале лишь исключительным человеком, теперь — это распространенный образ советского рабочего. Если бы художник задумал изобразить до Стаханова «типичного рабочего в типичных обстоятельствах», он бы ошибся еще прежде, чем его рукопись была бы окончена. И больше того, если он сейчас пожелает написать советского рабочего, основываясь на материале стахановского движения сегодняшнего дня, художник опять ошибется, потому что он не сумеет тогда опередить своим воображением творческий прогресс целого народа, — но именно такое усилие и требуется от воображения и жизненного опыта художника; только это усилие и даст наиболее благотворный результат. Островский же несколько опередил своим жизненным опытом и художественным воображением своих современников, потому что «Павел Корчагин» не был вначале чрезвычайно распространенным образом человека, таковым он стал, и все более становится, лишь впоследствии. Вот в чем писательская заслуга Островского — в воспитании своих современников.

Мы считаем, что положение о «типичном в типичных обстоятельствах» следует понимать таким образом: пусть писатели–художники создают типичное из нетипичного, из самой глубины действительности, и пусть их герои действуют в своеобразных, а не типичных, обстоятельствах. Конечно, здесь больше риска, но зато и больше надежды на создание образа будущего человека; ведь тогда, по мере жизни произведения, действительность станет проверять его своим параллельным ходом: и нетипичное превратится в типичное, и своеобразные обстоятельства обратятся тоже в типичные. Тут уже это определение будет иметь буквальный смысл и означать победу автора. Именно на таких путях стоит делать попытки открыть образ будущего, лучшего человека. Вспомним, сколько раз совершались современными писателями огромные усилия, чтобы изобразить досоветского интеллигента. И не вышло почти ничего, потому что они искали «типичного» там, где сам «тип» отсутствовал и не хотел находиться; точнее говоря, в этом «типе» уже не было исторической силы, а где ее нет, там искусство беспомощно. А между тем физически этот тип существовал, и он даже действовал в «типичных обстоятельствах». Островский поступил иначе, он взял другой тип человека, пусть не очень «типичный» вначале, и мы знаем теперь, чего достиг автор.

Нет ничего легче, как создать фантазию о будущем человеке, изобразив его либо всемогущим технологическим существом, окруженным универсальными покорными машинами (со знаменитыми «кнопками управления»), либо существом, достигшим полного морального «совершенства» — после овладения элементарными природными стихиями, после некоего «всеобщего насыщения» и омоложения организма (путем, скажем, переливания крови или неизвестных пока методов ВИЭМ). Нет более скучного, более ненужного литературного героя, чем этот упомянутый. Но его все же следует описать в сатирическом произведении, чтобы раз навсегда умертвить этот тип «будущего человека» и заказать к нему дорогу другим.

Истинный будущий человек — это победитель мирового империализма и фашизма, и нужнее его сейчас никого нет и долго еще не будет… Этот человек не только будущий — он уже существующий. Но он нуждается еще во многом — для того чтобы победить фашизм. Мы говорим, в данном случае, не про материальное вооружение (хотя без него победить фашизм, конечно, нельзя). Мы говорим про утешение, про воодушевление, про воспитание такого человека, чтобы он мог держаться в жизни и бороться, пока не наступит время его победы. Мы имеем здесь в виду, главным образом, не советского человека, а жителя, трудящегося за рубежом. Враждебные, смертельно–угрожающие силы сделали его жизнь похожей на рост дерева в камне, где–нибудь на скале над пустынным и темным морем. Его рвет ветер и смывают штормовые волны, но дерево должно противостоять гибели и одновременно разрушать камень своими корнями, чтобы питаться из самой его скудости, расти и усиливаться — другого выхода ему нет. Оно должно преодолеть и ветер, и волны, и камень: оно единственно живое, а все остальное — мертвое.

Будущий человек растет и вырастает самостоятельно в силу исторического прогресса и революционной борьбы; литература только может ему помочь в его росте, в накоплении им душевных и физических сил, — или не помочь.

Но для того, чтобы открыть и написать образ будущего, высшего человека, — надо оказать ему содействие произойти в действительности. А содействовать происхождению нового человека невозможно, если писатель сам не будет иметь тех же сил, которые он закладывает в душу своего героя. Этой способностью в высшей степени обладал Николай Островский.

Раньше, вероятно, было легче быть писателем. Не знаем. Может быть, прежде не стоял вопрос о спасении самого человеческого рода, и ежедневно, в обыденном порядке, не гибли тысячами женщины, старики и дети.

Однако возникает вопрос — каким же именно, в своем конкретном виде, должен быть образ будущего человека, чтобы он способен был унаследовать социалистическую революцию и продолжить далее великую историю трудящегося человечества. Этот конкретный образ будущего человека поддается изображению только средствами искусства — в форме художественного произведения, а не в форме очерка. И этот образ благороднее всего представлен пока что в лице Павла Корчагина.

<Июнь — июль 1938 г.>

АРХИВОХРАНИЛИЩА

ГЛМ —Отдел рукописных фондов Государственного музея истории российской литературы им. В. И. Даля (Государственного литературного музея) (Москва).

ИМЛИ —Отдел рукописей Института мировой литературы им. А. М. Горького Российской академии наук (Москва).

ИРЛИ —Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук (Санкт–Петербург).

РГАЛИ —Российский государственный архив литературы и искусства (Москва).

РГАСПИ —Российский государственный архив социально–политической истории (Москва).

РГБ —Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва).

ПЕЧАТНЫЕ ИЗДАНИЯ

Архив, 1 —Архив А. П. Платонова / отв. ред. Н. В. Корниенко. Μ.: ИМЛИ РАН, 2009.

ВΜ —газ. «Вечерняя Москва».

Власть и художественная интеллигенция —Власть и художественная интеллигенция: документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК–ОГПУ–НКВД о культурной политике. 1917–1953 / сост. А. Артизов, О. Наумов. Μ.: Демократия, 1999.

Воспоминания —Андрей Платонов: воспоминания современников. Материалы к биографии / сост., подгот. текстов и примеч. Н. В. Корниенко, Е. Д. Шубиной. Μ.: Современный писатель, 1994.

ДЛ —журн. «Детская литература».

Записные книжки — Платонов А.Записные книжки: материалы к биографии / публ. М. А. Платоновой; сост., подгот. текста, предисл. и примеч. Н. В. Корниенко. 2–е изд. Μ.: ИМЛИ РАН, 2006.

ИЛ —журн. «Интернациональная литература».

К. пр. —газ. «Комсомольская правда».

КЛЭ, 1–9 —Краткая литературная энциклопедия: в 9 т. / глав. ред. А. А. Сурков. Μ.: Советская энциклопедия, 1962–1978.

Кр. новь —журн. «Красная новь».

Кур. пр. —газ. «Курская правда».

ЛГ —газ. «Литературная газета».

ЛК —журн. «Литературный критик».

ЛО —журн. «Литературное обозрение».

ЛЭ, 1–11 —Литературная энциклопедия: в 11 т. [Μ.]: Изд–во Ком. Акад.; ОГИЗ РСФСР, гос. словарно–энцикл. изд–во «Сов. энцикл.»; Худож. лит., 1929–1939.

Лит. Ростов —журн. «Литературный Ростов».

Лит. современник —журн. «Литературный современник».

Между молотом и наковальней, 1 —Между молотом и наковальней. Союз советских писателей СССР. Документы и комментарии. Т. 1. 1925 — июнь 1941 г. / сост. З. К. Водопьянова, Т. В. Домрачева, Л. Μ. Бабаева. Μ.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2011.

МГ —журн. «Молодая гвардия».

На лит. посту —журн. «На литературном посту».

Наши дост. —журн. «Наши достижения».

НМ —журн. «Новый мир».

Орл. пр. —газ. «Орловская правда».

Письма — Платонов А.«…я прожил жизнь»: письма. 1920–1950 гг. / сост., вступ. ст., коммент. Н. Корниенко и др. 2–е изд., испр. и доп. Μ.: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Платонов в документах ОГПУ —Андрей Платонов в документах ОГПУ — НКВД–НКГБ / публ. В. Гончарова и В. Нехотина // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. Вып. 4. Μ.: ИМЛИ РАН, 2000.

РЧ — Платонов А.Размышления читателя. Μ.: Советский писатель, 1939.

Сиб. огни —журн. «Сибирские огни».

Сов. Сибирь —газ. «Советская Сибирь».

Сов. искусство —газ. «Советское искусство».

Сочинения, 1(1–2), 2, 3, 4(1–2) — Платонов А. П.Сочинения. Μ.: ИМЛИ РАН, 2004, 2016, 2020, 2021.

Сталингр. пр. —газ. «Сталинградская правда».

Страна философов, 1999, 2000, 2003, 2005, 2011, 2017 —«Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. Μ.: ИМЛИ РАН, 1999–2017. Вып. 3–8.

Ур. раб. —газ. «Уральский рабочий».

Ушаков —Толковый словарь русского языка: в 4 т. / ред. Д. Н. Ушаков. Μ., 1935–1940.

ЭСБЕ, 1–86 —Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона: в 86 т. СПб., 1890–1907.

Третья книга шестого тома включает важнейшую часть литературного наследия писателя второй половины 1930–х гг. — литературно–критические статьи, рецензии и публицистические тексты.

У Платонова уже был опыт выступлений в роли литературного критика. Это прежде всего насыщенный философскими и литературными исканиями и литературно–критическими дискуссиями воронежский период, в интеллектуальном контексте которого происходило становление Платонова–критика. В программных статьях о пролетарской культуре он выступал как критик–философ, в откликах на современную литературную жизнь и в рекомендациях начинающим воронежским писателям (рубрика «Ответы авторам» в газете «Красная деревня» 1920 г., см.:Письма.С. 75–87) шло становление Платонова–рецензента.

В критическом департаменте советской литературы второй половины 1920–х гг. (когда Платонов переезжает в Москву) ему не оказалось места. Жесткие критические инвективы в адрес пролетарских «кузнецов», напостовцев, лефовцев при одновременно не менее иронических оценках опыта «попутчиков» (статья «Фабрика литературы», 1926) свидетельствовали, что общее направление поиска Платонова оставалось прежним: создание новой литературы, литературы века нового жизненного пространства и нового исторического пейзажа, главными героями которого волей истории стали массовый человек и массовая народная жизнь. Он настаивает, что классическое человековедение литературы должно определяться и измеряться масштабом нового века, века гигантских массовых социальных движений и технической цивилизации, пониманием катастрофического характера истощения земли, осознанием беспредельной власти освободившихся от всех нравственных и иных основ политических, научно–технических и иных технологий.

Критическая проза Платонова, как и все его художественное творчество, отмечена непрерывным и сложным движением различных глобальных идей, замыслов, тем, полемичностью, сочетанием критицизма и веры, реализма и утопичности, радикальной революционности и столь же радикального консерватизма. Политическая тенденция (Платонов считал себя «политическим писателем») соединялась у него с интересом к общефилософским вопросам и формулам мировой жизни. И обратное: интерес к исканиям русской и европейской философии и литературы сопровождался стремлением преодолеть их литературность, вывести метафизику в область реальной жизни человека и народа, объединить метафизическое и действительное. Отсюда свойственная только большой писательской критике странность некоторых его оценок не только русской классики, но и произведений его современников, та странность, которую Г. Лукач, анализируя диалог Бальзака и Стендаля, назвал «неизбежной и плодотворной односторонностью»(Лукач Г.Бальзак — критик Стендаля //ЛК.1936. № 1. С. 95). «Критика Платонова тесно связана с его творчеством. И дело, разумеется, не только в том, что можно легко установить перекличку идей, встретить порой буквальное совпадение отдельных формулировок, — важно другое: единство подхода писателя к жизни, сложный, духовно напряженный мир размышлений Платонова о взаимоотношениях человека и природы, стремление своей литературной работой помочь этим людям понять себя, других людей и природу, выяснить смысл «своего и общего существования»»(Шубин Л.Критическая проза Андрея Платонова //Платонов А.Размышления читателя: статьи / сост. Μ. Ал. Платонова. Μ.: Советский писатель, 1970. С. 3). Его литературно–критические статьи «всегда открыто тенденциозны и публицистичны. Здесь этика, социология и эстетика едины» (там же, с. 7).

Однако литературно–критические и философские размышления Платонова начала 1930–х гг. о состоянии современной литературы и цивилизации (статьи «Великая Глухая», «О первой социалистической трагедии», «Горячая Арктика») явно были не ко двору; литературно–критическая рефлексия уходит в подтексты художественной прозы и драматургии этих лет.

В 1927 г. Платонов нашел формулу собственного участия в литературной жизни — «нечитаемый писатель и пишущий читатель» (рассказ «Московское общество потребителей литературы (МОПЛ)»), которая активно реализуется и в пору его критической работы 1936–1941 гг. Позиция «нечитаемого писателя и пишущего читателя» проявит себя в языке статей и рецензий второй половины 1930–х гг., а также в названии невышедшей книги «Размышления читателя».

Публикация осенью 1936 г. в журнале «Литературное обозрение» стихотворного фельетона «Лепящий улыбку» и появление имени Платонова в списках докладчиков о творчестве А. Пушкина обозначают начало нового этапа в его биографии. Весь 1936 г. «Литературный критик» печатает самые разные пушкинские материалы. Подготовленный в конце 1936 г. юбилейный пушкинский номер «Литературного критика» (1937. № 1) наряду со статьями ведущих пушкинистов и известных критиков печатает статью Платонова «Пушкин — наш товарищ».

Начинается период активного сотрудничества писателя с двумя основными журналами литературной критики 1930–х гг. — «Литературным критиком» («Ежемесячный журнал литературной теории, критики и истории литературы», выходил с июня 1933 г.) и своеобразным приложением к нему — «Литературным обозрением» («Критико–библиографический двухнедельник при журнале «Литературный критик»», выходил с января 1936 г.). У обоих журналов практически был один состав редакторов и авторов, они и располагались по одному адресу (Тверской бульвар, 25), имели даже один номер телефона редакции и были соседями Платонова. С журналами Платонова связывали и его постоянные авторы Владимир Келлер (печатался под псевдонимом В. Александров), дружеские отношения с которым восходят еще к Воронежу, и Игорь Сац, опубликовавший один из первых (после истории с «Впрок») положительных откликов на прозу Платонова (см.:Сац И.Художественная проза в «Красной нови» (№ 1–12 за 1934 г.) //ЛК.1935. № 6. С. 183–185). Оба они часто захаживали к Платонову (см.:Письма.С. 361, 385–386, 391, 393, 398) и были в курсе его творческих дел, знали, что с 1936 г. он уже не служит в «Росметровесе».

О складывающихся отношениях с «Литературным критиком» по–своему свидетельствует появление в записной книжке 1936 г. имени ведущего критика журнала Елены Усиевич: «Усиевич, читая Перегудова, Евдокимова и др<угих>, плачет слезами горя, что нет у нас лит<ерату>ры»(Записные книжки.С. 188. И. В. Евдокимов и А. В. Перегудов — советские прозаики, произведения которых не раз попадали в поле едких критических оценок журнала «Литературный критик»; см., например:Стеценко А.Баловники //ЛК.1936. № 5. С. 105–107). Отношения с Усиевич складывались не на пустом месте, сам творческо–дружеский характер приведенной записи свидетельствует, что Платонов к 1936 г. был знаком с позицией Усиевич по вопросам современной литературы и во многом разделял ее (подробно об Усиевич до 1936 г. см. примеч. к выступлению Платонова 1936 г., с. 1100–1107 наст. изд.). О доверительном характере отношений свидетельствует и тот факт, что именно Усиевич стала редактором как вышедших (сборник рассказов «Река Потудань», 1937), так и невышедших книг Платонова второй половины 1930–х гг. («Размышления читателя», 1939; «Рассказы», 1940).

По–особому складывались отношения Платонова с главным теоретиком журнала, философом–марксистом Георгием Лукачем, статьи которого по вопросам марксистской эстетики вводили советскую литературу в широкий исторический, политический контекст западноевропейской философии и литературы (о Лукаче см. примеч. к статье «Об административно–литературной критике», с. 1083–1085 наст. изд.).

Не могло не привлечь Платонова и особое место журнала в общекультурной жизни страны после постановления «О перестройке литературно–художественных организаций» (1932) и Первого съезда советских писателей (1934). Состояние критики «крайне неудовлетворительно», как резюмировал А. С. Щербаков позицию писательского съезда в отношении литературной критики; принимается решение организовать при ССП секцию критиков и литературоведов, избирается руководство секции (см.: Стенограмма первого организационного совещания критиков и литературоведов — членов и кандидатов ССП. 25 октября 1934 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 6. Л. 6–7). «Литературный критик» принимал самое активное участие в работе секции, в преодолении рапповской идеологии и рапповского засилья в критике, в кампании борьбы с «вульгарным социологизмом», в дискуссиях о мировоззрении и художественном методе, языке литературы и языке революции, об историческом романе и др. Идущие в 1933–1937 гг. споры еще не носили откровенно антагонистического характера: «Литературный критик» считался органом секции критиков и литературоведов Союза писателей, которую возглавил фактический редактор журнала критик Μ. Розенталь; в редколлегию журнала входил будущий его оппонент В. Кирпотин, здесь печатались А. Гурвич и автор самых разгромных статей о «Литературном критике» В. Ермилов; в редколлегию еще одного будущего оппонента журнала — «Литературной газеты» с 1932 г. входила Е. Усиевич. «Этот журнал впитал в себя лучшие тенденции, которые имелись на протяжении всего развития нашей критики» — так считали выступавшие на обсуждении «Литературного критика» в конце 1934 г. (см.: Стенограмма совещания по отчету журнала «Литературный критик», 28 ноября 1934 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 8. Л. 5). На Втором пленуме Союза писателей, полностью посвященном вопросам критики (март 1935 г.), Ермилов весьма комплементарно высказывался о месте журнала «Литературный критик» в современной литературе: «Это — хороший журнал, все время растущий, имеющий, правда, еще ряд недостатков, которые идут, главным образом, по линии известной академичности, но сравнивать этот журнал с прежними критическими журналами было бы даже смешно: настолько этот журнал вырос» (Второй пленум правления Союза советских писателей. Март 1935. Стенографический отчет. Μ.: Гос. изд–во «Художественная литература», 1935. С. 182).

«Литературный критик», созданный в ходе подготовки к Первому съезду советских писателей, занимал в литературной жизни страны несколько автономное положение, что во многом связано с тем, что его первая редколлегия и основные авторы, определявшие позицию журнала, стояли несколько в стороне от критических сражений рубежа 1920–1930–х гг. и представляли два знаменитых научно–исследовательских института Коммунистической академии — Институт литературы и искусства (с 1932 г., до этого — Институт литературы, искусства и языка, ЛИЯ) и Институт философии (Комакадемия закрыта вначале 1936 г. специальным постановлением СНК и ЦК ВКП(б) от 7 февраля 1936 г.). Первым (и официальным) редактором «Литературного критика» был П. Ф. Юдин, директор Института философии; отдел теории журнала вели сотрудники Комакадемии Г. Лукач и Μ. Лифшиц, ведущим критиком журнала являлась Е. Усиевич, чье становление как критика со своей темой и постановкой «спорных вопросов художественной критики» (название ее статьи в журнале «Вестник Коммунистической академии» за 1935 г., № 1–2) также проходило в стенах Института литературы и искусства. В институтах Комакадемии с конца 1920–х гг. проводилась научно–теоретическая разработка основ марксистско–ленинской эстетики, шла подготовка к изданию работ классиков марксизма о литературе и искусстве; в стенах этого учреждения готовились Μ. Лифшицем сборники работ К. Маркса и Ф. Энгельса об искусстве (см.:Лифшиц Μ.К вопросу о взглядах Маркса на искусство. Μ.; Л.: ГИХЛ, 1933. 131 с. Гриф издания: Коммунистическая академия при ЦИК. Институт литературы и искусства;Маркс К., Энгельс Ф.Об искусстве. Сборник под редакцией Мих. Лифшица. Комментарии А. Выгодского, Г. Фридлендера. Μ.; Л.: Искусство, 1937. 764 с. Имеется в библиотеке А. П. Платонова:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 249). С 1933 г. «Литературный критик» регулярно печатал готовившиеся в Институте философии главы работ Гегеля (с 1934 — «Эстетики» Гегеля), что в целом вписывалось не только в разработку и описание эстетических взглядов Маркса, «гегельянского периода» его биографии; немецкая идеалистическая философия и прежде всего «Эстетика» Гегеля являлись для Лукача и Лифшица важнейшей составляющей, базовой основой создаваемой ими марксистской эстетики и теории романа. На институты Комакадемии была возложена задача подготовки первой советской литературной энциклопедии, призванной дать «марксистскую установку в представлении истории литературы, критики, теории»: «Первая попытка создания марксистской литературной энциклопедии» (Предисловие //ЛЭ, 1.С. III, V).

С 1932 г. в институтах Комакадемии проходят широкие дискуссии по базовым методологическим вопросам истории советской литературы и текущего литературного процесса. В ЛИЯ идет обсуждение проспекта «научной» истории советской литературы. На первом заседании редколлегии, под председательством Е. Усиевич (5 мая 1933 г.), принимается схема трехтомной истории: т. 1 — «Эпоха военного коммунизма (1917–1921)», т. 2 — «Советская литература эпохи нэпа», т. 3 — «Советская литература в эпоху социалистической реконструкции и вступления в социализм»; среди участвующих в обсуждении будущие оппоненты «Литературного критика» (Архив РАН. Ф. 358. Оп. 1. Ед. хр. 215. Л. 1–20а). В конце декабря 1934 — в первых числах января 1935 г. в Институте философии проходит трехдневная широкая дискуссия по докладу Г. Лукача «Теория романа», на которой выступали У. Фохт, И. Беспалов, В. Шкловский, В. Переверзев, В. Гриб, И. Сац, В. Кеменов, Е. Усиевич, Μ. Лифшиц. На дискуссии определились с жанровой проблематикой, был отвергнут взгляд на жанр как на внеклассовую категорию, возникшую якобы для всего человечества (Фохт); критиковали позицию Переверзева (Усиевич); указали на связь вульгарного социологизма с буржуазной социологией второй половины XIX в. (Лифшиц) и т. п. (см.: Проблема романа. Диспут в Комакадемии //ЛГ.1935. 10 янв. С. 3. Материалы дискуссии печатались:ЛК.1935. № 2. С. 214–249; № 3. С. 231–254).

Доклад Лукача о романе составил содержание его статьи для «Литературной энциклопедии» (т. 9; 1935), в которой были изложены основные положения теории и истории жанра романа; затем идеи этой статьи будут развиты в 1935–1938 гг. на страницах журнала; см. его статьи: «Энгельс как теоретик литературы и литературный критик» (1935. № 8. С. 65–86); «К проблеме объективности художественной формы» (1935. № 9. С. 5–23); «Томас Манн о литературном наследстве» (1935. № 12. С. 35–47); «Интеллектуальный облик литературного героя» (1936. № 3. С. 12–48); «Рассказ или описание?» (1936. № 8. С. 44–67); ««Человеческая комедия» предреволюционной России» (1936. № 9. С. 13–35); «Исторический роман и историческая драма» (1937. № 7. С. 49–109; № 9. С. 2754; № 12. С. 118–147); «Исторический роман и кризис буржуазного реализма» (1938. № 3. С. 59–90; № 7. С. 11–52); «Маркс о распаде буржуазной идеологии» (1938. № 5. С. 25–58); «О двух типах художников» (1939. № 1. С. 16–52); «Романы Арнольда Цвейга о войне» (1939. № 2. С. 147–172) и др.

Отметим некоторые точки возможного сближения Платонова–критика с построениями Лукача о романе, способными послужить некоей опорой для собственных умозаключений писателя о романах его современников, как отечественных, так и зарубежных, которым будут посвящены его полемические статьи и рецензии.

В своих построениях теории романа Лукач опирался на классическую немецкую философию и, как он сам признавался, на теоретический опыт самих писателей — «высказывания великих романистов о своей собственной писательской практике» (прежде всего Бальзака): «Когда Гегель называет роман «буржуазной эпопеей», он этим ставит сразу и эстетический, и исторический вопрос: он рассматривает роман как тот литературный жанр, который в буржуазный период соответствует эпосу»(ЛЭ, 9.Стлб. 797). Высшей точкой западноевропейского романа Лукач называл XIX век: с одной стороны, реалистические романы XIX в. отличаются «бесстрашием в раскрытии противоречий эпохи» и тем самым сохраняют эпические и драматические основы повествования; с другой — именно изображение «неразрешимых при капитализме противоречий делает невозможной — в удачных произведениях — фигуру положительного героя» (там же, стлб. 820). Начало XX в., «эпоху империализма», он считал периодом распада формы романа (Джойс, Пруст). С русской революцией и пролетариатом, по Лукачу, на сцене истории появляется положительный герой, а в культуре возможность перестройки романа в сторону его сближения с эпосом: «Для пролетариата, а следовательно, и для социалистического романиста, общество — не «готовый» мир застывших предметов; классовая борьба пролетариата развертывается в мире героической самодеятельности человека» (там же, стлб. 828). Поэтому учиться современный романист, считал Лукач, должен у великих реалистов XIX в., ибо «Толстой не описывает ту или иную «вещь», тот или иной «предмет», а рассказывает о человеческих судьбах»: «Напряженный интерес к подлинно–эпическому произведению искусства, это — всегда интерес к человеческим судьбам»(Лукач Г.Рассказ или описание //ЛК.1936. № 8. С. 45, 57). Большое место в построениях Лукача занимает концепция героя классического и современного романа, его духовного и интеллектуального облика. И здесь Лукач также отдает свои предпочтения реалистическому роману, ибо модернистский роман (речь идет о Джойсе) «возводит фрагментарность восприятия мира в принцип» и своей крайней индивидуализацией «уничтожает всякую действительную индивидуальность», «ведет кразрушению характеров»,а за реалистическим романом — «богатство и глубина изображенных характеров»: «Как бы ни были различны историческая обстановка, цели и методы борьбы, нас привлекает у классиков их понимание человеческого величия мировой истории, то понимание, которое было впоследствии отнято у литературы развитием капиталистического бездушия во всех областях действительности. В позднейшей буржуазной литературе воцаряется преимущественный интерес ко всякой посредственности. Эта черта основана на неверии в реальность исключительных проявлений человеческого величия»(Лукач Г.Интеллектуальный облик литературного героя //ЛК.1936. № 3. С. 30–31, 40). В годы, когда складывается теория романа Лукача, в стране начинается эпоха сталинских эпических героев (наступающий 1936 г. назван «Стахановским годом» в редакционной статье «Правды», от 1 января), а в культуре на первый план вновь возвращается тема создания положительного героя, разворачивается масштабная кампания представления и пропаганды современных народных сказителей, современных «Гомеров» (Горький о С. Стальском, 1934), и их «героических» текстов (см. примеч. к статьям «Образ будущего человека», «Электрик Павел Корчагин (Памяти Н. А. Островского)», «Джамбул», «Творчество советских народов», с. 662–664, 670–672, 696–701, 716–719 наст. изд.).

Статьи Лукача, посвященные самым разным вопросам истории западноевропейского и русского романа и с 1936 г. регулярно печатавшиеся на страницах «Литературного критика» (раздел «Теория и история литературы»), составят его книгу «К истории реализма», вышедшую осенью 1939 г. (имеется в личной библиотеке Платонова:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 246).

И другие крупные дискуссии второй половины 1930–х гг. по вопросам литературы — о традиции и литературном герое, о политической поэзии, об изображении героя в советской литературе, об историческом романе, об иллюстративном характере советской литературы — были инициированы «Литературным критиком» во многом в обход руководства Союза писателей. Эта автономность журнала, ставящего жгуче актуальные и больные вопросы развития советской литературы и истории отечественной и зарубежной литературы, думается, также определила приход Платонова в «Литературный критик», установившиеся дружеские отношения.

Включиться в проблематику текущей современной литературы для Платонова не составляло труда, он даже в годы своего полного отлучения от литературы следил за художественными свершениями своих современников. Тем более что 1935 год, год активного возвращения Платонова в литературную жизнь, проходит в обсуждениях самого широкого круга вопросов литературной критики. Именно критике был посвящен фактически первый после съезда писателей пленум ССП (март 1935 г.). Пленум указал на «слабую разработку вопросов теории» и проблем соцреалистической эстетики, сформулировал главные задачи критического фронта литературы, призвал готовиться к трем юбилеям 1937 г. (А. Пушкина, Ш. Руставели и 20–летию революции), а писателей обратиться к литературной критике (см.: За большевистскую критику [Ред. статья]; К итогам дискуссии о критике// ЛГ.1935. 6 марта. С. 1–3; Итоги пленума правления ССП [Ред. статья] // Там же. 1935. 10 марта. С. 1). «Литературный критик» принимает самое активное участие в формулировании задач нового, после съезда советских писателей, этапа критики (см.:Усиевич Е.Критика и методология искусства //ЛК.1934. № 10. С. 92–112;Беспалов И.Состояние и задачи советской критики // Там же. 1935. № 4. С. 49–76). В декабре 1935 г. по вопросам литературной критики несколько раз высказывается газета «Правда». В главной партийной газете открывается специальная «Литературная страница», на которой теперь будут печататься отзывы и литературные обзоры. В редакционной статье к первой «Литературной странице» объяснялись обстоятельства, выдвигающие литературную критику «на передовую линию культурного фронта» и возлагающие на нее «трудную и ответственную задачу»: «Наша критика с новой своей ролью не освоилась и выполняет свое дело все еще плохо. Недостаточное знание новой действительности, отсутствие правильной ориентировки в литературных процессах и самокритики приводят к топтанию на месте, к нечеткости и неопределенности в суждениях, нередко к взаимной амнистии и к гнилому либерализму. Партия уделяет сейчас особое внимание вопросам критики, привлекает к этому делу лучшие литературные и научные силы…» (От редакции // Правда. 1935. 5 дек. С. 4).

Первый номер «Литературного критика» за 1936 г. (сдан в производство 15 декабря 1935 г.) в открывающем журнал разделе «Теория и история литературы» представил теоретическую и историко–литературную позицию и программу. В статье Е. Усиевич «Традиция писателя и литературный герой» (с. 3–29) изложен взгляд на тему изображения «нового человека» (героя–большевика) в советской литературе, в основном — на причины неудач прозаиков. Одну из главных причин такого положения критик видит в традиции, к которой восходит воссозданный в прозе «не образ большевика, а скорее образ третьесортного нигилиста прежних времен, все отношение которого к окружающей действительности сводилось к иронической формуле: «Бога нет, душа — клеточка, царя не надо, в морду можно дать»» (с. 5). Этот образ «механического человека», погруженного в многообразные собственные инстинкты, питается, считает Усиевич, традицией «литературы буржуазного декаданса», литературой крайнего индивидуализма и «обесчеловечения человека». Правильную традицию для изображения «нового человека» Усиевич видит в русских реалистах XIX в.; это та настоящая культура прошлого, в которой «найдет писатель те проявления высокой человечности, которые помогут ему понять расцвет ее в новом человеке» (с. 26). Статья Μ. Розенталя «О марксиствующих критиках и социальном анализе» (с. 31–47), по сути дела, итожила борьбу журнала с вульгарным социологизмом в критике, а на анализе пушкинских материалов в «Литературном наследстве» (статьи Д. Мирского) подводилась черта под наследием классового анализа русской и мировой классики, превратившего «великана Шекспира… в карлика, а Пушкина — в мелкого приспособленца»: «Литературовед проводит их по всем кругам своего методологического ада, пока они не становятся бледным символом прослойки» (с. 44). Как своеобразный образец литературной критики, представляющей наследие больших реалистов, в этом же номере журнала печатается открытое письмо Бальзака Стендалю о его романе «Пармская обитель» и ответное письмо Стендаля. Статья Г. Лукача «Бальзак — критик Стендаля» (с. 95–112), посвященная анализу диалога двух крупнейших представителей европейского реалистического романа, завершает публикации и весь раздел, материалы которого, можно сказать, закладывают идеологические основы обращения журнала к Платонову.

Не менее значим и год обращения Платонова к литературной критике. 1936 год проходит под знаком возвращения в советскую литературу и в целом в советскую культуру категории народности, важнейшей в эстетике Платонова и поэтике его прозы 1920–х — первой половины 1930–х гг.

Политический контекст кампании утверждения народности в советской культуре был едва ли не определяющим ее смысл и пафос. Как всегда, идеологические направления и этой кампании определила газета «Правда», в которой с конца января 1936 г. печатаются редакционные статьи о проявлениях формализма и натурализма в современном советском искусстве: «Сумбур вместо музыки (Об опере «Леди Макбет Мценского уезда»)» (28 января); «Балетная фальшь (Балет «Светлый ручей», либретто Ф. Лопухова и Пиотровского, музыка Д. Шостаковича. Постановка Большого театра)» (6 февраля); «Грубая схема вместо исторической правды (О картине Украинфильма «Прометей»)» (13 февраля); «О художниках–пачкунах» (1 марта); «Внешний блеск и фальшивое содержание (О пьесах Μ. Булгакова в филиале МХАТ)» (9 марта). Данными статьями в повестку дня были поставлены художественно–политические задачи преодоления отрицательных явлений в современном искусстве; отрицательное связывалось с формализмом и натурализмом: это «левацкое искусство», которое «вообще отрицает в искусстве простоту, реализм, понятность образа, естественное звучание слова»; «левацкий сумбур вместо естественной, человеческой музыки», «грубейший натурализм» (Правда. 1936. 28 янв. С. 4); «куклы, раскрашенные «под колхозника»», «кукольные колхозники», «балетная бессмыслица», «ложно народные пляски» (Там же. 6 февр. С. 3. В название балета вынесено название колхоза «Светлый ручей»); «явное увлечение формализмом», «грубый натурализм» (Там же. 13 февр. С. 4); «Это — трюкачество чистейшей воды.

Это — «искусство», основная цель которого — как можно меньше иметь общего с подлинной действительностью», «пристрастие ко всякому уродству, ко всякой извращенности»; «Формализм свысока и презрительно относится к реальному миру, к живым краскам и звукам»; «Формалист пренебрежительно относится к широкой аудитории. Он не только не хочет быть понятым, — он усматривает в понятности оскорбление для себя» (Там же. 1 марта. С. 3. Статья посвящена иллюстрациям художников в книгах издательства «Academia», 1921–1937); «фальшивая пьеса» с «фальшивыми эффектами», автор которой, «прикрывшись историческими декорациями», протаскивает «реакционные взгляды на творчество художника»; «убогость идейного содержания», «театр отступил от реалистических методов постановки и пошел по линии дешевой театральщины» (Там же. 9 марта. С. 3. Речь идет о постановке пьесы Μ. Булгакова «Мольер»).

Как подчеркнуто в редакционной статье газеты «Советское искусство», статьи в «Правде» выдвигают на первый план «важнейшие проблемы искусства:социалистический реализм,художественная правда» и «касаются ВСЕГОфронта искусств,они определяют творческую линию, обширную программу действия для всего советского искусства в целом, для каждого художника в отдельности» (Уроки //Сов. искусство.1936. 5 марта. С. 1). Уже 29 февраля газета «Советское искусство», перепечатав статью «Сумбур вместо музыки» (с. 1), начала обсуждение статей в «Правде», вынеся едва ли не на первое место вопросы критики — музыкальной, театральной, кинематографической, изокритики; к обсуждению поставленных партией «важнейших художественно–политических» и творческих проблем советского искусства подключились известные композиторы, режиссеры, художники (см.: Вопросы музыкальной критики //Сов. искусство.29 янв. С. 3; Классическая музыка страны Советов // Там же. 5 февр. С. 1; За подлинную самокритику; В Союзе композиторов // Там же. С. 3; Против фальши и примитива // Там же. 11 февр. С. 1;Коваль Μ.За подлинно советское экспериментаторство // Там же. С.Довженко А.Смелость и простота // Там же. 11 марта. С. 2 и др.).

В силу того что о литературе речь шла только в последней правдинской статье, в Союзе писателей несколько затянули с обсуждением. У того были и объективные причины: публикации в «Правде» пришлись на время большого писательского пленума о путях развития поэзии (он проходил в Минске), и сразу организовать новую кампанию руководство Союза писателей просто не могло. 8 марта состоялось заседание бюро секции критиков ССП, посвященное вопросам борьбы с формализмом, организации общемосковского собрания писателей и роли критики в «переориентировке литературного фронта и всего фронта искусств, которая сейчас проделывается по указанию партии»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 26. Л. 3–8;Между молотом и наковальней, 1.С. 457). Обсуждение вопросов борьбы с формализмом и натурализмом в искусстве началось в Союзе писателей 10 марта и проходило в рамках общемосковского собрания писателей до конца месяца. С 15 марта по 5 апреля «Литературная газета» печатала материалы дискуссии (доклады, фрагменты выступлений и стенограмм) и давала обзоры выступлений в специальном разделе «Дневник дискуссии» (стенограммы общемосковского собрания опубл., см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 457–497). Все толстые литературные журналы в очередных номерах также печатают материалы о значении статей «Правды».

Платонов следил за идущей в Союзе писателей дискуссией и откликнулся на нее в рассказе «Среди животных и растений» (апрель 1936 г.) иронической репликой в описании гармониста, давшего обещание «играть повсюду в красных уголках новый репертуар, кроме сумбура, осужденного в центральных газетах» (см.:Сочинения, 6(1)).Особое значение для Платонова имел доклад открывавшего собрание члена правления ССП В. Ставского, в котором впервые (после разгромной критики «Впрок» 1931 г. и резко отрицательных оценок его произведений в выступлении ответственного секретаря правления ССП А. Щербакова на Втором пленуме писателей, март 1935 г.) публично прозвучала высокая оценка его творчества — речь шла о рассказе «Бессмертие» (первое название — «Красный Лиман»), о том, как читали рассказ в Союзе писателей, и о произведенном на слушающих впечатлении: «Рассказ талантлив, написан по материалам жизни. Автор был на станции «Красный Лиман», изучал действительность» (О формализме и натурализме в литературе. Вступительное слово тов. Ставского на общемосковском собрании писателей //ЛГ.1936. 15 марта. С. 3. Фактически Ставский в это время уже был руководителем ССП, официально в должности ответственного секретаря ССП утвержден ЦК летом 1936 г.).

Из определений народности, предложенных писателями и критиками в эту кампанию, можно точно определить, чего не должно быть в искусстве социалистического народа и социалистической народности. Ни в какой форме не допускались религиозные образы и мотивы. Народность не должна расходиться с классовым подходом. Требовалось, по образному выражению Μ. Шагинян, «переставить оси направления нашего творчества» от «я» к «мы» (За новую почву. Речь тов. Μ. Шагинян //ЛГ.1936. 20 марта. С. 3); рекомендовалось изжить натурализм (очернение советской действительности) и формализм, который квалифицировался как «уход искусства от народа» и ярчайшее воплощение «вырожденческой» традиции искусства(Ермилов В.За народность искусства //Кр. новь.1936. №4. С. 231), индивидуалистического, «стиснутого и сжатого одиночеством маленького своего «я»»(Шагинян Μ.Новый стиль // Там же. С. 198). Официально разрешенные рассуждения о «национальном корне» литературы сопровождаются критикой «безнадежных космополитов» и «отщепенцев», к которым причисляются крупнейшие писатели и художники начала XX в. (см.:Катаев И.Искусство социалистического народа // Там же. № 5. С. 180–181). Прививка народности к стволу советской литературы проходила под жестким контролем партийно–государственных институтов; критике отводилась роль не только разработчиков основ советской народности, но и разоблачения всех отступлений от утвержденных канонов. Уже в дни собрания разворачивается критика «формалистических выкрутасов» (название статьи Е. Усиевич в газете «Правда», от 17 июня 1936 г.) в произведениях современных поэтов, прозаиков и драматургов (Б. Пильняка, Л. Леонова, К. Федина, Л. Добычина, К. Большакова и др.); редакторам «толстых» журналов (В. Ермилову — в «Красной нови», И. Гронскому — в «Новом мире») ставится на вид публикация «ошибочных» и «клеветнических» произведений (см.: Повысить ответственность редакторов. Из речи О. Войтинской;Брайнина Б.Плоды эпигонства //ЛГ.1936. 27 марта. С. 2, 4 и др.). Выступавший с подведением итогов дискуссии ответственный секретарь ССП А. Щербаков резюмировал основные итоги в трех лозунгах: «…формализм еще не добит, и с ним необходима дальнейшая борьба»; «требование простоты и народности, как основное, вытекающее из всего хода культурного строительства»; «Из лозунга простоты и народности вытекает требование органической связи писателя с действительностью, изучение и знание этой действительности»(ЛГ. 5апр. С. 1). По итогам дискуссии о формализме и натурализме, поставленным на ней задачам критики отведены самостоятельные страницы во многих изданиях. «Литературный критик» также откликнулся на дискуссию двумя редакционными статьями. В первой статье «Статьи «Правды» об искусстве и их значение» главный акцент сделан на новом цикле историко–литературного развития современной литературы, который обозначили статьи «Правды»: освобождение советских писателей и художников от влияния на них формализма и натурализма — это есть прежде всего окончательный разрыв советской литературы с «эстетствующей» культурой и литературой начала XX в., «живыми свидетелями разложения искусства в буржуазную эпоху»(ЛК.1936. № 3. С. 9). Во второй редакционной статье отдельным сюжетом приведен большой фрагмент выступления Ставского с его «положительным отзывом» о рассказе Платонова «Бессмертие» и сделано следующее заключение: «О достоинствах и недостатках нового произведения А. Платонова читатель будет судить, когда оно будет напечатано. Сейчас мы отмечаем только то положительное, что А. Платонов по–серьезному изучает жизнь советской страны. Если он по этому пути пойдет и дальше — можно не сомневаться в его успехе. Несомненно, что обсуждение такого рода произведения не может не дать чрезвычайно много для уяснения вопросов, общих для всей нашей литературы, и что оно явится прямым продолжением дискуссии» (К итогам дискуссии //ЛК.1936. № 5. С. 8–9). Можно предположить, что в это время в редакции начали обсуждать вопрос публикации рассказов Платонова с постановкой важнейших проблем, прозвучавших на дискуссии 1936 г.

Дискуссии о формализме и натурализме, можно сказать, подготовили деятелей культуры к участию в начавшейся в июне 1936 г. масштабной государственной кампании — всенародному обсуждению проекта новой Конституции страны — «Закона великой радости», «возрожденного народа» (Правда. 1936. 18 июня. С. 1), «Сталинской конституции победившего социализма» (Там же. 20 июня. С. 4). В политическом языке времени слово «народ» почти заменяет ранее более привычное понятие «класс». Этой возвышенной риторикой всенародного обсуждения Конституции окрашено и прощание с «великим русским писателем» Μ. Горьким (умер 18 июня 1936 г.). В «Правде» (19 июня) — «Друг и учитель трудящихся» (А. Фадеев), «Художник великой эпохи» (А. Толстой), «Народный великан» (Μ. Кольцов), «Апостол социальной справедливости» (Н. Гофман); в «Известиях» (20 и 21 июня) — «Верный сын трудового народа» (К. Радек), «Певец разума» (Н. Бухарин), «Художник освобожденного человечества» (Н. Осинский), «Писатель человечества» (И. Эренбург); в «Литературной газете» (20 июня) — «Человек» (Е. Усиевич), «Мировая литература потеряла своего вождя» (Л. Арагон), «Ушел учитель» (В. Ставский), «Великий пролетарский гуманист» (Г. Лукач), «Ушел великий учитель советского народа» (А. Караваева), «Великий инженер социалистических душ» (Д. Мирский) и др.

В политический контекст всенародных кампаний вписываются юбилеи двух литературных критиков XIX в. — Н. А. Добролюбова (февраль) и В. Г. Белинского (июнь). Особое, не только литературное, но государственное внимание в этот год отдается Белинскому, с именем которого теперь будет всегда связываться понятие народности русской и советской литературы. Заметим, что до этого года к Белинскому обращались, однако совсем по другим вопросам. Так, в статье «Белинский» в «Литературной энциклопедии» 1930 г. центральное место занимало описание пути критика («…начал с идеализма Шеллинга и примирения с действительностью, Белинский кончил материализмом Фейербаха и отчаянной страдальческой борьбой с действительностью»); знаменитый пушкинский цикл статей был представлен так: «Через ряд ложных суждений Белинский сумел подойти к Пушкину с точки зрения конкретного миросозерцания и понять его как поэта дворянской среды, как поэта, выросшего в определенных исторических условиях» (ЛЭ, 1.Автор статьи — известный критик Вал. Полянский).

11 июня 1936 г. принимается специальное постановление ЦИК СССР «Об увековечении памяти В. Г. Белинского», 13 июня в Колонном зале Дома Союзов проходит вечер, посвященный 125–летию со дня рождения критика; вечер открывает нарком просвещения А. С. Бубнов, выступают ученые, критики, от советских писателей — Ф. Левин (см.: Вечер памяти Белинского // Известия. 1936. 14 июня. С. 1; Памяти Белинского. На торжественном заседании в Доме Союзов// ЛГ.1936. 15 июня. С. 6). Практически во всех опубликованных в газетах юбилейных статьях речь идет о современной литературной критике, борьбе за народность и реализм и о значении наследия Белинского для современного этапа советской литературы и критики: «Без освоения и разработки наследия Белинского не может быть создана система марксистско–ленинской эстетики. <…> Наша литературная критика, состояние которой не может не вызывать беспокойства, страдает эмпиризмом, отсутствием глубоко продуманных критериев, ибо собирание изречений Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина по вопросам литературы может только показать путь к разработке вопросов эстетики, но не может заменить систематической работы над созданием материалистически–диалектической эстетики»; наследие Белинского — «отправной пункт работы над созданием марксистско–диалектической эстетики»(Радек К.Чем нам близок и дорог Белинский // Известия. 1936. 14 июня. С. 3–4); «…критика у Белинского переплелась с публицистикой, была той и другой одновременно. Вот почему его «Письмо к Гоголю» есть не только критика на одну из книг Гоголя, но и замечательный политический документ, который поныне читается с неослабным интересом и восхищением»(Осинский Н.Наш Белинский // Там же. С. 3); «В своей совокупности основные элементы народности у Белинского складывались из верного реалистического изображения российской действительности, изображения жизни и страданий народа, разоблачения низости и подлости правящих классов, из критического, сатирического направления русской литературы… <…> Народность у Белинского — зародыш; народность у нас — зрелый плод. Белинский — наш предшественник»(Левин Ф.Белинский и народность //ЛГ.1936. 15 июня. С. 5).

В первом политическом процессе второй половины 1930–х гг. — он открылся в августе 1936 г. — утвержденная на всех полюсах культуры народность несколько потеснила когда–то всесильную классовость («классовый враг») и использовалась теперь в качестве одного из мощных орудий изобличения подсудимых «троцкистско–зиновьевского центра» — «врагов народа». Платонов присутствовал на посвященных процессу мероприятиях: 21 августа — на общем собрании писателей Москвы, 4 сентября — выступал на собрании актива журнала «Красная новь».

Именно на этом историческом повороте начинает свой закат звезда Демьяна Бедного, а развернувшаяся осенью 1936 г. кампания критики «первого пролетарского поэта» стала своеобразным показательным процессом: запрет пьесы «Богатыри» (постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 14 ноября), публикация в «Правде» (от 15 ноября) статьи председателя Комитета по делам искусств при СНК СССР П. Керженцева «Фальсификация народного прошлого (О «Богатырях» Демьяна Бедного)», перепечатка этой статьи в «Советском искусстве» и «Литературной газете», кампания в критике. Если в мае, когда торжественно отмечалось 25–летие творческой деятельности Бедного, В. Кирпотин даже не вспомнил политические ошибки поэта 1930 г. и с пафосом писал об органическом даре Бедного–поэта, у которого «между поэзией и политикой не было и нет никакого противоречия», что его опыт поучителен для всех советских писателей, а его поэзия «проста, народна, нужна народу»(Кирпотин В.Политика и поэзия в творчестве Д. Бедного //ЛГ.1936. 24 мая. С. 4), то теперь звучали прямо противоположные оценки: издевается над героями русского национального эпоса; «пошло–издевательски изображенное крещение Руси» в виде «пьяного шабаша полоумных дуралеев» и т. п.(Керженцев П.Фальсификация народного прошлого (О «Богатырях» Демьяна Бедного)» //ЛГ.1936. 20 ноября. С. 2); у Бедного — ««концепция» русской истории на манер клеветнической теорийки о «нации Обломовых»»; ««Вольное» и безответственное обращение с исторической правдой в корне враждебно принципам реалистического искусства, требованиям социалистического реализма, под знаком которых развивается искусство Советской страны» (Извлечь необходимые уроки [Ред. статья] // Там же). Почти двадцать лет так и принято было писать о русской истории, этот канон диалектического и социалистического реализма создавался в полном согласии с установками главного учебника по истории России академика М. Н. Покровского, что только подчеркивает революционный характер событий 1936 г.

Этими политическими и литературными событиями 1936 г. окружен приход Платонова в журнал «Литературный критик». Они послужили серьезным основанием для предпринятой «Литературным критиком» акции — публикации в разделе «Критика» двух рассказов Платонова («Бессмертие» и «Фро»). Некоторую информацию об этой акции, ставшей поворотной в жизни Платонова, представляет рассказ о собрании в редакции «Литературного критика», опубликованный 20 сентября в «Литературной газете». Собрание было посвящено задачам критики в свете прошедшего «троцкистско–зиновьевского процесса». На собрании выступали главный редактор журнала П. Юдин, критики Е. Усиевич, Ф. Левин, В. Ермилов, В. Кирпотин; все говорили о новых задачах критики, уточняли понятие «большевистская бдительность», отмечали связь «большевистской этики» с «большевистской принципиальностью» и т. п. Приводилось выступление Е. Усиевич на тему бдительности в литературе и т. п. Имя Платонова появилось в выступлении главного редактора журнала, говорившего о позиции «сверхосторожных критиков и редакторов». На примере ««случая» с Андреем Платоновым» Юдин продемонстрировал, к чему приводит эта позиция: «У этого писателя были в прошлом, как известно, серьезные идейные срывы. Но сейчас он написал хороший рассказ «Бессмертие», свидетельствующий о росте писателя, об его отходе от прежних позиций. Но один месяц прошел уже со дня написания рассказа, тем не менее он до сих пор не напечатан. Не берут, колеблются — «как бы чего не вышло». И вот мы — свидетели необычного явления: новые рассказы Платонова в виде назидания некоторым трусливым редакторам помещены в восьмом номере «Литературного критика», органа, который этими делами отнюдь не обязан заниматься»(Рощин Я.Политические задачи критики (На собрании в редакции «Литературного критика») //ЛГ.1936. 20 сент. С. 4). Трудно сказать, как воспринял эту новость присутствующий на собрании В. Ермилов, до того главный публикатор Платонова в «Красной нови», но, думается, запомнил. Не мог не запомнить, потому что на этом же собрании в его адрес как редактора «Красной нови» звучали обвинения в том, что он печатает в своем журнале разоблаченных в ходе процесса «врагов народа» в литературе. За Ермиловым числились и другие серьезные политические ошибки.

В этом же номере «Литературной газеты» появилось объявление, что «вышел из печати» и поступил в продажу № 8 «Литературного критика» с полным описанием его содержания, где в постоянном разделе «Критика» значилась редакционная статья «О хороших рассказах и редакторской рутине», представляющая публикуемые здесь рассказы Платонова «Бессмертие» и «Фро»(ЛГ.20 сент. С. 6). Эту публикацию можно считать объявлением журнала о начале его сотрудничества с Платоновым. В сентябрьском номере «Литературного обозрения» печатается пародия «Лепящий улыбку», зимой Платонов пишет две большие статьи — «Пушкин — наш товарищ» и «Книги о великих инженерах», презентующие важнейшие положения его эстетики.

1936 год заканчивался принятием новой Конституции страны. Чрезвычайный VIII съезд Советов открылся 25 ноября докладом И. В. Сталина о проекте новой Конституции; 26 ноября «Правда» и «Известия» печатают доклад Сталина, начинается его обсуждение. Выступавший на съезде А. Н. Толстой так определил значение происходящих событий для литературы: «Мы оформляем тип положительного героя, мы раскапываем давно забытые и заваленные мусором тысячелетий истоки искусства — народное творчество — гимн солнцу и жизни. Это дело сложное и ответственное» (Прения по докладу товарища Сталина И. В. о проекте Конституции Союза ССР. Речь тов. А. Н. Толстого // Известия. 1936. 1 дек. С. 4;ЛГ.6 дек. С. 4). Конституция была утверждена съездом 5 декабря; специальным постановлением съезда этот день объявлялся «всенародным праздником» (Известия. 5 дек. С. 1).

Этому событию посвящено общемосковское собрание писателей, которое состоялось 16 декабря. В большом докладе Ставского, представляющем анализ современной ситуации в литературе, среди положительных явлений назван один из больших государственных литературных проектов этих лет — «Две пятилетки» и работа в нем Платонова: «Нужно упомянуть о работе многих товарищей, работающих в редакции «Люди второй пятилетки» (первое название проекта. —Н. К.),в частности, об Андрее Платонове»(ЛГ.1936. 20 дек. С. 1). Это второе в 1936 г. положительное упоминание имени Платонова в выступлении нового ответственного секретаря ССП, для политической репутации Платонова это тем более важно, что в 1935 г. его работа в этом же проекте получила отрицательную оценку тогдашнего руководителя ССП А. Щербакова на Втором пленуме ССП. Нашлось место в докладе Ставского и вопросам литературной критики: «Запоздали мы… с организацией критиков. Скорее надо их организовать, чтобы упорядочить и это наше хозяйство»(ЛГ.1936. 20 дек. С. 1).

«Упорядочению» работы критического отряда ССП Ставский посвятил немало усилий. В октябре он разослал более ста писем критикам и литературоведам с вопросами о их работе, положении в критике и статусе самой критики в Союзе писателей (см. автографы и машинописи писем:РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 46, 47). 21 декабря Ставский проводит совещание критиков–коммунистов с обсуждением полученных писем, предлагает ряд тем современной литературы (тема деревни, вопрос индустриализации, стахановское движение и др.), вокруг которых может быть организована работа критиков, выносит на обсуждение вопрос создания комиссий по этим и другим актуальным темам (индустриальная комиссия, западная литература, оборонная литература, исторический роман). С присутствующими на заседании критиками Ставский поделился оценкой положения в критике и статуса самой критики, высказанной ему в ЦК: «Я был у секретаря ЦК с обзором всех книг, которые имеются у нас после съезда. <…> Секретарь ЦК сказал — критики нет, такой критики, которая бы доносила достижения нашей литературы до широких масс страны. <…> Поручить писателю писать художественное произведение по заказу нельзя, а с критикой это закономерно» (Стенограмма совещания критиков–коммунистов при ССП от 21 декабря 1936 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 44. Л. 2). В целом критики–коммунисты одобрили проводимые Ставским мероприятия по организации критического «хозяйства», его стремление наконец–то повысить статус критика в Союзе писателей, потому что критики продолжали считать, что они «до сих пор с писателями не равны» (выступление С. Динамова); Ставский обещал исправить сложившуюся ситуацию: «Мы должны понять, что критики — первые помощники руководства Союза» (там же, л. 6–7).

1937 год вошел в историю страны несколькими масштабными событиями — политическим процессом, развязавшим волну массовых политических репрессий по всей стране, и тремя юбилеями. Два юбилея чисто литературные — 100 лет со дня смерти А. С. Пушкина и 750 лет со дня рождения Шота Руставели. Третий юбилей, имеющий, как подчеркивалось в газетах, «всемирно–историческое значение», — это 20–летие Октябрьской революции и советской власти.

Самым крупным литературным юбилеем этого года был Пушкинский, к которому начали готовиться с 1935 г. — созданием Всесоюзного юбилейного комитета, подготовкой нового Собрания сочинений писателя, самыми разными изданиями его произведений, выставками, подготовкой монографий и статей для юбилейных номеров журналов и газет. Весь декабрь 1936 г. в газетах печатаются пушкинские материалы.

Однако начинался Пушкинский год не с мирного юбилея, а с открытого политического процесса «Антисоветского троцкистского центра» (23–30 января). С первого дня процесса, когда только зачитывалось обвинительное заключение, газеты начали печатать материалы «всенародного одобрения» идущего суда с требованием сурово покарать «врагов народа»; среди других откликов (резолюций митингов и собраний предприятий) постоянно публиковались прозаические и стихотворные отклики советских писателей. К коллективным письмам, как это было в 1936 г., теперь прибавились персональные заявления писателей об их отношении к процессу, которые печатаются на страницах «Литературной газеты», «Правды», «Комсомольской правды», «Известий». Публицистический текст Платонова под названием «Преодоление злодейства» печатался 26 января в «Литературной газете» среди откликов других писателей.

Пушкинские торжества начались сразу после окончания процесса и объявления приговора. Номер «Литературной газеты» за 1 февраля еще полностью посвящен процессу: продолжают печататься отклики писателей, дается развернутое сообщение о московском собрании писателей (30 января), о принятой на нем резолюции, письме Сталину, приветствии «славным работникам НКВД и их руководителю Н. И. Ежову» и т. п. А уже следующий номер газеты за 5 февраля представляет Пушкинский юбилей, сообщает о выходе посвященных Пушкину изданий и журналов, в частности, пушкинских номеров «Литературного обозрения» и «Литературного критика» и их составе (с. 6). 10 февраля в Большом театре проходит торжественное заседание, посвященное памяти Пушкина, на котором присутствуют руководители государства и партии, представители дипломатического корпуса, деятели культуры и науки, герои труда; принимается специальное постановление — все газеты выпускают специальные пушкинские номера. В «Советском искусстве» за 11 февраля среди самых разных пушкинских материалов промелькнул первый отклик на только что опубликованную статью Платонова. Это большая статья К. Зелинского, посвященная едва ли не главной литературоведческой книге 1937 г. о Пушкине — монографии В. Кирпотина «Наследие Пушкина и коммунизм» (ее начали презентовать еще в 1936 г., главы книги печатались в журнале «Октябрь»). Среди пафосных слов об этой книге как о «подарке» для советского читателя Зелинский, говоря о том, что книга близка читателю своей необыкновенной, близкой и родственной интонацией отношения к Пушкину, называет статью Платонова: «Это общее чувство и отношение наше к Пушкину выразил заглавием своей интересной статьи в «Литературном критике» (№ 1) Андрей Платонов — «Пушкин — наш товарищ»»(Зелинский К.Книга о Пушкине //Сов. искусство.1937. 11 февр. С. 5).

В Пушкинском юбилее соединились события и явления, пребывающие в разных сферах культуры и самой жизни: официозный Пушкин В. Кирпотина («Наследие Пушкина и коммунизм») и блистательные и скромные работы текстологов–пушкинистов, «пушкинские» стихи А. Безыменского («Да здравствует Ленин! Да здравствует Сталин! / Да здравствует солнце, / Да скроется тьма») и пушкинские штудии А. Платонова («Пушкин — наш товарищ»), Ю. Тынянова («Пушкин»), В. Вересаева («Пушкин в жизни»), И. Новикова («Пушкин в Михайловском»), Н. Заболоцкого («Язык Пушкина и советская поэзия (Заметки писателя)»); разоблачения когда–то всесильных партийно–рапповских критиков Л. Авербаха и И. Макарьева (а теперь — «агентуры троцкизма в литературе») и глубокие статьи освобожденных к этому времени из лагеря русских историков (см. статью академика Е. Тарле «Пушкин и европейская политика» в газете «Известия», от 8 февраля 1937 г., и его же статью в пушкинском номере «Литературного критика»); сообщения об очередях в библиотеках, пронзительные читательские письма о Пушкине и хроники разоблачения «врагов народа» в провинциальных писательских организациях; требования сурового приговора настоящим и будущим врагам и стихотворные опыты переводов «Слова о полку Игореве». Пушкинский юбилей позволил сказать о многом, в частности, о типе советского писателя и созданного им якобы нового языка.

22 февраля открылся IV (Пушкинский) пленум правления Союза советских писателей, который проходил в Колонном зале Дома Союзов. Это мероприятие, «завершающее пушкинские торжества», было призвано соединить Пушкинский юбилей с грядущим празднованием 20–летия Октябрьской революции (см.:ЛГ.1937. 26 февр. С. 1). От правительства с докладом выступил председатель СНК А. Бубнов («О творчестве Пушкина»), от Союза писателей — Н. Тихонов («Пушкин и советская поэзия»), Ю. Тынянов («Проза Пушкина»), И. Альтман («Драматургия Пушкина»), В. Ставский («О подготовке советской литературы к двадцатилетию Октября»). Доклады сопровождались прениями (материалы пленума печатались вЛГ.26 февр. С. 2–3; 5 марта. С. 1–3).

На пленуме развернулась одна дискуссия, которая пройдет через весь 1937 г., обрастая новыми сюжетами литературной жизни и литературной борьбы. Когда начались прения по докладу В. Ставского, естественно речь зашла об «основном вопросе — о типе писателя в нашей стране» и о том, что современные писатели призваны учиться «именно у Пушкина, как и у его достойного наследника — А. М. Горького» (Прения по докладу тов. В. Ставского //ЛГ.1937. 5 марта. С. 1). Правда, о Пушкине в этой дискуссии уже ничто не напоминало, едва ли не главной темой выступлений и приемом полемики становится обвинение оппонента в его связях с только что разоблаченными и будущими (Бухарин) врагами народа. Главный поэт–пушкинист 1937 г. А. Безыменский (член Всесоюзного Пушкинского комитета, его стихотворение о Пушкине печаталось в главных газетах — см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 609 наст. изд.) в своем выступлении обрушился на пишущих о поэзии критиков, отведя в «сугубо неприглядной картине» современной критики особое место статьям Е. Усиевич, обвинив ее в «политической слепоте» — в поддержке двух поэтов — «контрреволюционеров» П. Васильева и Я. Смелякова (оба арестованы), а также в «лживости эстетических позиций» журнала (Накануне великой годовщины. Речь тов. А. Безыменского //ЛГ.1937. 5 марта. С. 3). Отвечающий на выпады Безыменского Μ. Розенталь (в это время фактический редактор «Литературного критика») посоветовал Безыменскому вспоминать не только эти ошибки Усиевич 1934 г., но и то, что «Усиевич писала и правильные вещи, в частности, она написала о Безыменском, что он пишет плохие стихи.(Смех)».Розенталь подтвердил позицию журнала, сформулировав две важнейшие задачи современной литературной критики, которые отстаивает «Литературный критик»: «Первая задача — это борьба за классическое литературное наследство, за правильную линию в критическом освоении классической литературы» (продолжение борьбы с вульгарным социологизмом); «Вторая задача — это борьба за социалистическую советскую художественную литературу, за воспитание художественного вкуса у широких масс читателей» (Задачи литературной критики. Речь тов. Μ. Розенталя //ЛГ.1937. 5 марта. С. 3). В этом же номере «Литературной газеты» печатаются фрагменты из выступления В. Ставского, в котором говорилось об «особой роли критики» (с. 2) и большая статья фактического редактора «Литературного обозрения» Ф. Левина «Выжечь до конца» (с. 2), посвященная разоблачению врагов, создавших «ядовитую атмосферу» в литературе; называются критики — «троцкисты» Воронский и Горбачев, докладчики на Всесоюзном первом съезде писателей «троцкистский фашист» К. Радек и «троцкистский агент» Н. Бухарин и т. п. В этом ряду нашлось место и А. Безыменскому как идеологу «право–троцкистского блока» — группы «Литературный фронт».

О политической остроте поставленных на Пушкинском пленуме вопросов современной поэзии свидетельствует тот факт, что материалы пленума публикуются через много дней после его окончания, а им предшествовала имеющая директивный статус редакционная статья в «Правде» «О политической поэзии» (1937. 28 февр. С. 4), в которой говорилось о «недопустимости нарочито–пренебрежительного отношения к современной политической поэзии». Установки «Правды» в отношении политической поэзии вполне вписывались в общий политический контекст общественной жизни 1937 г. После январского процесса новое дыхание борьбе с «врагами народа» придал февральско–мартовский пленум ЦК ВКП(б) и доклад Сталина «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» (Правда. 1937. 29 марта. С. 2–4;ЛГ.1937. 30 марта. С. 1–3). В выступлении Сталина была дана оценка современного троцкизма, борьбы с ним как с «беспринципной и безыдейной бандой вредителей, диверсантов, разведчиков, шпионов, убийц» и т. п. Повестку общественной жизни страны, в том числе литературной, теперь в ближайшие месяцы будут определять три лозунга из доклада Сталина: 1) «лозунг о политическом воспитании кадров, об овладении большевизмом и ликвидации нашей политической доверчивости», 2) лозунг классовой борьбы («Необходимо разбить и отбросить прочь гнилую теорию о том, что с каждым нашим продвижением вперед классовая борьба у нас должна будто бы все более и более затухать…»), 3) лозунг «Чутко прислушиваться к голосу масс…».

«Историческое значение» партийного пленума подчеркивалось в редакционных статьях всех газет, в том числе «Литературной газеты», которая отмечала, что партийный пленум открывает перед писательской организацией «непочатое поле деятельности», требует развернуть перестройку всей работы, включиться в борьбу с «гнилыми теориями, размагничивающими нашу бдительность, требуют широчайшего развертывания критики и самокритики, раскрытия всех и всяческих недочетов работы, борьбы с благодушием и самоуспокоенностью» и т. п. (Овладеть большевизмом, ликвидировать беспечность //ЛГ.1937. 30 марта. С. 4).

2–4 апреля проходит московское собрание писателей, посвященное решениям партийного пленума (см.: Общемосковское собрание писателей //ЛГ.6 апр. С. 1,3–4;10 апр. С. 1); проходит, правда, как замечено в одном обзоре, «в полупустом зале»(ЛГ.6 апр. С. 4). В двухчасовом докладе Ставского, основной темой которого стал рассказ о выявленных врагах в московской и ленинградской писательских организациях, вопрос состояния критики занимал едва ли не центральное место. Во врагах оказались многие известные критики: И. Беспалов (в 1929–1931 гг. — редактор журнала «Печать и революция»; делал заглавный доклад на пленуме по критике 1935 г.); печатавшийся в центральных газетах «вульгарный социолог» Д. Мирский; «террорист из группы Павла Васильева» И. Макарьев; «Майзель–троцкист», которому покровительствовал возглавляющий журнал «Красная новь» критик В. Ермилов, и т. д. Секция критиков «провалила работу»; почти все критики допустили ошибки в своих оценках, а редакторы журналов покровительствовали осужденным «суровым приговором пролетарского суда» (особое место в выступлении отводилось «едкому Ермилову», допускающему «ротозейские ошибки», умело кающемуся и опять совершающему идеологические ошибки). Говорил Ставский путано — обо всем: о нравах в литературной среде (слухах, сплетнях, доносах, «торговле» стенограммами своих выступлений), о том, что сами критики, которых постоянно ругают, «не знают жизни, они не могут ставить новых важнейших вопросов, не могут оценивать положение на литературном фронте, не могут помогать писателю, как они это обязаны делать», что руководство ССП хочет критике помочь, потому что «критика должна руководить литературой, обобщать и изучать те явления, которые имеются у нас на литературном фронте», а все вместе они должны выполнить возложенную на них задачу: «Ликвидировать беспечность, полностью осуществить устав, быть максимально бдительным»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 207. Л. 20–50).

Критика приступила к выполнению возложенных на нее партией и руководством ССП задач. Разворачивается полномасштабная кампания разоблачения врагов народа в литературных организациях страны — троцкистов, «авербаховщины», «киршоновщины» и т. п. (см.:Вишневский Вс.Нужен ответ [Разоблачение Киршона] //ЛГ.1937. 26 апр. С. 3;Войтинская О.Авербаховщина // Там же. С. 4 ;Дмитриевы.Бруно Ясенский и другие;Шторм ГКороль давно голый;Габрилович Е.В ответе — и наша критика // Там же. 1 мая. С. 5; Выкорчевывать без остатка [Ред. статья] // Там же. 15 мая. С. 1;Кирпотин В.Троцкистская агентура в литературе // Правда. 1937. 17 мая. С. 4; О троцкистско–авербаховской агентуре в литературе [Ред. Статья] //ЛО.1937. № 11. С. 24–28 и др.). Этот политический контекст безусловно проявит себя в статье А. Гурвича «Андрей Платонов», опубликованной в октябрьском номере «Красной нови».

В рамках кампании по проведению решений партийного пленума в жизнь в апреле отмечалось 5–летие принятия постановления «О перестройке литературно–художественных организаций» (от 23 апреля 1932 г.). Подготовку к проведению этого юбилейного события открыла 2 апреля газета «Правда» статьей редактора литературного отдела И. Лежнева. Известный критик писал, как и положено, об особой актуальности для современного этапа принятого пять лет назад партийного документа: в литературе еще не изжита «групповщина» («Неофициально появились новые группки»), президиум ССП не сумел преодолеть отрыв партийных писателей от беспартийных и не стал «коллективным Горьким» (см.:Лежнев И.На новом этапе // Правда. 1937. 2 апр. С. 3). Статья Лежнева сопровождалась примечанием редакции: «Настоящая статья печатается в порядке обсуждения. Редакция приглашает писателей высказаться по существу новых задач, стоящих перед советской литературой». Заметим, что критиков к обсуждению «Правда» не приглашает.

Юбилею посвящено очередное собрание (см.: Пятилетие ликвидации РАПП. На собрании московских писателей в ДСП //ЛГ.1937. 26 апр. С. 2). 23 апреля «Правда» выходит с двумя литературными страницами, посвященными этому событию. В редакционной статье «Художественная литература победившего социализма» (с. 1) конкретизируются неизжитые явления «групповщины» РАППа — «троцкистские последыши вроде Авербаха, Макарьева, Мазнина и др.» (Л. Авербах был арестован 4 апреля 1937 г. по обвинению «в создании троцкистской группы в литературе» и т. п. — см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 639), констатируется, что критика «не выполнила» своих главных идеологических задач. Анализу двух «глупых и вредных теорий» Авербаха — теории «диалектического реализма» и «живого человека» — посвящена статья П. Юдина «Почему РАПП надо было ликвидировать» (Правда. 1937. 23 апр. С. 2. См. также его доклад на собрании московских писателей:Юдин П.Пятилетие решения ЦК ВКП(б) о перестройке работы литературно–художественных организаций //ЛГ.1937. 26 апр. С. 2. Стоит отметить, что создателем и пропагандистом концепции «живого человека» был не арестованный Авербах, а здравствующий рапповец Ермилов). В отдельной рубрике («Писатели о своем союзе») «Правда» представила отклики писателей на приглашение «Правды» к обсуждению «главных» проблем современного этапа литературы; не обошли писатели вниманием и критику: «…нам нужна умная и достойная критика, а не подмена ее, как это сплошь и рядом бывает, то восторженными, то злобными воплями» (К. Паустовский); «…рапповские пережитки еще довольно сильны в нашей писательской организации» (В. Катаев); «Союз не стал нашей коллективной совестью» (А. Фадеев); «Нет коллективного Горького» (С. Маршак) и др.

В этом далеком от Пушкинских заветов литературном контексте зимы — весны 1937 г. у Платонова, как уже не раз бывало, складывается свой спасительный диалог с Пушкиным. Судя по папке с обращениями в оргкомитет Пушкинского пленума с просьбой получить билет на это торжество (см.:РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 1. Ед. хр. 178), Платонов вполне мог принять участие в этом мероприятии. Но в день открытия пленума он уезжает из Москвы в Ленинград, а 23 февраля начинает путешествие «по маршруту Радищева» — из Ленинграда в Москву. Первая телеграмма отправляется им в «Литературный критик» на имя Μ. Μ. Розенталя — в это время ответственного секретаря журнала: «Выехал на Москву. Привет всем товарищам»(Письма.С. 427). Из Великого Новгорода он обращается 28 февраля опять–таки в «Литературный критик» с просьбой перевести телеграфом тысячу рублей, и, как свидетельствует ответная телеграмма редакции, запрошенная сумма была ему переведена (там же, с. 432). Эта командировка Платонова никак не была связана с «Литературным критиком», поездка на перекладных из Ленинграда в Москву входила в план работы Платонова над романом «Путешествие из Ленинграда в Москву». Однако, как свидетельствует записная книжка, заполненная в дороге, эта поездка имела большое значение при написании не только рассказов, но и статьи «Пушкин и Горький». 16 апреля в редакции «Литературного критика» прошло заседание с двумя пунктами повестки: «1) О подготовке горьковского номера и номера, посвященного 20–летию Октября» и «2) Сообщение Андрея Платонова о своей творческой командировке». Платонов был приглашен на это заседание (см. письмо с печатью «Литературного критика»:РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 16). Очевидно, после этого заседания в план Платонова 1937 г. вошли статьи «Пушкин и Горький» — к первой годовщине смерти Горького(ЛК.№ 6) и «Павел Корчагин» — к 20–летию революции(ЛО.№ 10–11).

Общение Платонова с Пушкиным занимает в его творческой биографии магистральное положение и освещает все переломные этапы его творческого пути (см. подробно вступ. статью к коммент. тома:Сочинения, 2.С. 465–467). Эта связь проявит себя в сильном автобиографическом подтексте пушкинских статей, написанных на новом перевале его творческого пути и на том подъеме, который переживает Платонов в конце 1936 — начале 1937 г. Принят к печати и выходит сборник рассказов «Река Потудань», первая книга после 1930 г. Он приступает к работе над новым романом, входит в круг авторов главного журнала литературной критики. В разгар развернувшейся литературно–политической борьбы выходит большая и в целом положительная статья о рассказе «Бессмертие», в которой отмечается, что рассказ впервые был опубликован «Литературным критиком» и что образ героя написан Платоновым–реалистом «таким живым, что чувствуешь теплоту его рукопожатия»(Дроздов А.Выход в счастье //ЛГ.1937. 10 марта. С. 5).

Пушкинскими статьями Платонов, выстраивая свой пушкинский сюжет, включается в историю русской мысли, центром которой является литературная личность Пушкина, ее абсолютность, исключительность и единственность (Н. Гоголь, Ап. Григорьев, Ф. Достоевский, Вл. Соловьев, В. Розанов). В статье «Пушкин — наш товарищ» Платонов через анализ «Медного всадника» предложит пушкинскую формулу русской истории как столкновение «равновеликих сил» — государственной мощи Петра и «бедного Евгения», представит Пушкина как единственного в русской литературе абсолютного поэта, сумевшего «объединить» эти «обе ветви, оба главных направления для великой исторической работы» (наст. изд., с. 13), писателя, пребывающего вне историко–литературного ряда и сравнений, сформулирует основное направление пути Пушкина–прозаика (от центра — к периферии, провинции). Центральной темой статьи «Пушкин и Горький» становится тема народности Пушкина и Горького, отношение Пушкина и Горького к действительности и к народной жизни. В статье Платонов не только выскажется на свою главную тему о пропасти между народом и литературой («В народе своя политика, своя поэзия, свое утешение и свое большое горе…»), но и обозначит фундаментальную разность Пушкина и Горького в понимании базового вопроса эстетики — отношения искусства и жизни. Платоновский Пушкин есть высшее и наиболее полное выражение самой жизни: «Пушкин — природа, непосредственно действующая самым редким своим способом: стихами» (наст. изд., с. 46). Горькому же, считает Платонов, более свойственно «гуманитарное» понимание жизни: «Пушкин имел более расширенное понятие жизни. Мы не можем сказать — лучше это или хуже, чем сосредоточенное понятие Горького. Но разница в душевном складе Пушкина и Горького проходит где–то здесь» (наст. изд., с. 46). Можно сказать, что пушкинский путь в советской литературе Платонов видит не в Горьком, а в феномене Островского–Корчагина (см. статьи «Образ будущего человека» и «Электрик Павел Корчагин (Памяти Н. А. Островского)», написанные в 1937 г.), через Пушкина Платонов выстраивал свой творческий путь.

В 1937 г. Платонов публикует в «Литературном критике» четыре фундаментальные статьи и в «Литературном обозрении» — четыре рецензии на произведения текущей литературы, откликаясь в них на идущие обсуждения острых политических и литературных тем, поставленных прежде всего «Литературным критиком». Среди таких тем весны 1937 г. — обращение Е. Усиевич к «спорным» вопросам политической поэзии. В майском номере «Литературного критика» печатается ее большая статья «К спорам о политической поэзии»(ЛК1937. № 5. С. 62–100), и дискуссия о политической поэзии, развернувшееся на Пушкинском пленуме «страстное обсуждение вопросов советской поэзии» (там же, с. 62), перейдет на новый, теперь уже чисто организационный уровень. Возможность высказаться на эту тему открывал политический контекст отмечаемого пятилетия ликвидации РАПП и борьбы с неизжитыми рапповскими теориями. Для Усиевич это было еще и возвращение к ее давней теме. Это была любимая тема критика, и Платонов становится едва ли не главным ее спутником в разработке широкого круга проблематики темы политики и литературы, иллюстративности современной литературы.

Главным объектом анализа проблематики жанра политической поэзии Усиевич сделала стихи не столько А. Безыменского (о нем она уже не раз писала), сколько его соратников по комсомольскому цеху — Μ. Голодного, А. Жарова, Дж. Алтаузена, утверждая, что «советская поэзия — вся политическая поэзия», а культивирование жанра политической поэзии наносит вред как самим поэтам, так и в целом поэзии, что в прошлом никогда не было разделения поэзии на «собственно поэтическую» и политическую. Отстаивая общую теоретическую установку журнала на реалистическое искусство, Усиевич выстраивала цепочку имен, идя от «вершин» русской политической поэзии XIX в. — Пушкина и Некрасова — к выводам о текущей литературе, «газетных стихах» и «политической поэзии»: современные политические стихи не охватывают жизнь в ее целостности, а потому отрывают политические формы борьбы от всей совокупности народной жизни. По Усиевич, это ложное направление в современной поэзии, ведущее к «путанице в вопросе о политической и неполитической поэзии», к «групповщине» и «дроблению» поэзии на некие «специальности», что мешает широкому реалистическому отражению нашей действительности, заставляет поэтов замыкаться в том или ином узком ее отрезке, мельчить свои темы и т. п. Критик не скупилась на оценки: «ортодоксальнейший наш политический поэт А. Безыменский», «поэт, сделавший политику своей специальностью»(ЛК1937. № 5. С. 76–77); «газетные стихи Μ. Голодного», «какая–то бессмыслица, притом очень неприятная» (с. 82, 84) и т. п. Конкретным анализом произведений представителей политической поэзии Усиевич доказывает, что, во–первых, это ложная и иллюстративная по сути поэзия, представляющая одну из форм агитации «путем опять–таки поспешного зарифмовывания лозунгов» (с. 90); во–вторых, что представители политической поэзии взяли на себя ложную роль учителей масс, в то время как им не мешало бы самим учиться у массы («бездушный подход к человеку», «ограниченность политического кругозора», «литературно–бюрократический» взгляд на человека); в–третьих, опасность роли учителя, того влияния, которое «старые комсомольские поэты» имеют «на подрастающий литературный молодняк»: «…мы можем с грустью наблюдать результаты учебы у мнимых «классиков» этого жанра — Безыменского и других» (с. 96). В оценках «других» Усиевич была столь же категорична, как и в оценке «плохих» стихов Безыменского, не находя в творчестве его соратников высоких образцов лирики: «…политическая поэзия нашей страны явно хиреет по сравнению с первым периодом революции, с периодом расцвета литературной деятельности Маяковского и Демьяна Бедного» (с. 100). За поддержкой своих положений Усиевич обращается к наследию таких авторитетных критиков XIX в., как Добролюбов и Чернышевский, боровшихся, как она показывает на конкретных примерах, с «ложными» явлениями в политической поэзии их времени. Это было дерзкое выступление, учитывая высокий статус названных поэтов в партийных кругах.

Отметим, что сформулированные Усиевич «спорные вопросы» современной лирики относились к политическим жанрам не только поэзии. Оценки ведущего критика журнала были близки Платонову в его критической работе по анализу текущей литературы. Еще в 1930 г. в статье «Великая Глухая» он предложил филигранную формулу поэзии главного комсомольского поэта и его текстов, пересказывающих последние партийные документы: «Место, населенное одними идеями и мероприятиями, — не есть социалистическое место; бесчувственная идеологическая упитанность сама по себе не может сотворить нового мира. Идеологическая оглашенность (политический эквивалент ее — «левачество») ведет к простой художественной глухоте, иначе говоря — к производству лживых звуков…»(Сочинения, 4(2).С. 326).

Однако, при всей, казалось бы, вписанности статьи Усиевич в контекст требований времени, это было все–таки несвоевременное выступление. Шла подготовка к юбилею революции, который просто требовал от поэтов стихов и поэм, посвященных этому историческому событию и главным его героям. В том числе и поэтому с резкой критикой Усиевич выступят не только ближайшие соратники Безыменского по комсомольскому цеху поэтов. Старт этой кампании дала статья Н. Плиско «В защиту политической поэзии», опубликованная в предъюбилейном номере «Литературной газеты» (1937. 30 окт. С. 5), а во всю ширь критика Усиевич развернулась в Союзе писателей уже после того, как завершились юбилейные мероприятия, посвященные 20–летию революции. Стоит отметить, что в публикуемых в канун праздника «Лозунгах ЦК ВКП(б) к XX годовщине Великой Октябрьской социалистической революции» три пункта (30, 31, 32) были отведены решениям мартовского пленума и представляли одно из важнейших направлений идеологической работы: «Усилим революционную бдительность! Покончим с политической беспечностью в нашей среде!»; «Искореним врагов народа — троцкистско–бухаринских шпионов и вредителей, наймитов иностранных фашистских разведок! Смерть изменникам родины!»; «Разоблачим до конца всех и всяких двурушников!»(ЛГ.1937. 30 окт. С. 1). В статье Плиско подчеркивалось, что в канун двадцатилетия советской власти и развернувшейся предвыборной кампании (речь идет о первых выборах в Верховный Совет СССР) назрела потребность не свертывания, а «развертывания» политической поэзии, которая приобретает исключительное значение: «Агитационное, газетное стихотворение должно занять достойное место на страницах нашей печати. <…> И рано, слишком рано принялась т. Е. Усиевич хоронить жанр газетной политической поэзии. Он нам нужен, необходим, как воздух…»(ЛГ.1937. 30 окт. С. 5).

Стоит отметить, что главному оппоненту Усиевич весной — осенью 1937 г. было не до полемики с «Литературным критиком» (Безыменский как лидер «Литфронта» стал одним из объектов критики на страницах «Комсомольской правды» и в партгруппе ССП; см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 687–689). Не было и привычных стихов Безыменского на ноябрьских страницах центральных газет (главные стихи к 20–летнему юбилею революции теперь принадлежат Джамбулу). Однако вопрос политической поэзии не был снят, и основная кампания критики концепции Усиевич только еще начиналась. 15 и 20 ноября в «Литературной газете» открывается обсуждение вопросов современной поэзии, начатое статьей Плиско. С поддержкой основных положений его статьи выступают главные творцы политической лирики. 15 ноября в рубрике «В защиту политической поэзии» (с. 4) печатаются Дж. Алтаузен («За боевой советский стих»), В. Лебедев–Кумач («Хороший почин»), В. Луговской («За честную критику»), Н. Асеев («Довольно двусмысленностей!»); 20 ноября на странице «Обсуждаем боевые вопросы советской поэзии» публикуются коллективные и персональные отклики представителей политической лирики: А. Жаров («Не будем простодушными»), Μ. Голодный («Эстетика и политика Е. Усиевич»), А. Сурков («Старая песня на новый лад»). Разоблачались «вреднейшая деятельность Усиевич на поэтическом фронте» (Алтаузен); «политически вредная и лицемерная» ее статья (Луговской); «бухаринская диверсия» (Жаров); утверждалось, что «вынужденные комплименты т. Усиевич по адресу Демьяна Бедного и Маяковского кажутся дымовой завесой» (Лебедев–Кумач), а смысл ее выступления состоит в «отрицании советской поэзии в целом»; доказывалось, что Усиевич уже давно развивает линию вредительства в области поэзии, является защитником врагов народа; подчеркивалось, что не только поэтам, но и всем в Союзе писателей известны ее «эстетические симпатии к разложившимся, издающим мертвый запах литераторам» (П. Васильеву, Я. Смелякову, Б. Корнилову), а «поэты и писатели, преданные интересам народа, поносились и уничтожались на страницах «Литературного критика» и «Литературного обозрения»» (Μ. Голодный). Последнее обвинение Голодного, правда, пока без названия имен, прозвучит и в большой статье Суркова (руководитель секции поэтов в ССП): «Усиевич не одинока в своих взглядах на поэзию. Стоит посмотреть комплект «Литературного обозрения», чтобы в этом убедиться».

23 ноября датируется заявление Усиевич в бюро секции критиков ССП: «Как известно Бюро секции, секция Поэтов выступает с обвинениями против меня в бухаринском характере моих статей, в частности, статьи «К спорам о политической поэзии». Прошу Бюро секции высказать свое мнение по данному вопросу»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 49. Л. 4). Бюро секции по заявлению Усиевич принимает постановление из двух пунктов: в первом пункте говорится, что заявления «ряда поэтов» о том, что Усиевич «продолжает вредительскую линию Бухарина в области поэзии», не соответствуют действительности; во втором пункте отмечается, что Усиевич допустила «грубую ошибку», «выразившуюся в ее утверждении о том, что по сравнению с первым периодом революции, по сравнению с Маяковскимполитическая поэзия хиреет.Это положение не соответствует действительности и должно быть отвергнуто, как ошибочное» (там же, л. 3).

Все поэты, участвующие в обсуждении статьи Усиевич, высказались о «главном», как они считали, тезисе статьи Усиевич, имевшем отношение к каждому из них; вот эта формулировка: «И в это время политическая поэзия нашей страны явно хиреет по сравнению с первым периодом революции, с периодом расцвета литературной деятельности Маяковского и Демьяна Бедного»(Усиевич Е.К спорам о политической поэзии //ЛК.1937. № 5. С. 100). Этот «капитулянтский, вредительский тезис» (Сурков) будут вспоминать Усиевич до конца 1937 г. — на самых разных заседаниях в ССП (см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 711–713) — на общем собрании поэтов, на заседаниях бюро критиков, на совещании актива коммунистов–критиков, на заседании парткома ССП. Все эти обсуждения мало напоминали дискуссию, и об этом точно скажет Ф. Левин на совещании актива коммунистов–критиков (27 ноября 1937 г.): «Она (дискуссия. —Н. К.)носит громкое название — о политической поэзии. На самом деле спорят не о политической поэзии. <…> Говорят только об одном: Усиевич, вот враг, боритесь, и дальше будем хорошо и спокойно жить»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 55. Л. 30–31). Стенограмма этого заседания передает атмосферу, в которой разворачивалось обсуждение. О статусе своих оппонентов Усиевич выскажется несколько раз. Сначала репликой на выступление А. Фоньо о слухах и трактовках смысла ее статьи («Усиевич вообще ликвидировала нас, поэтов, всей своей критической деятельностью защищала врагов народа»): «Там было сказано, что удивляются, как советская власть меня терпит» (л. 16); затем — прямо: «Я член секции, мне предъявлено обвинение, которое передается в НКВД. Я не могу продолжать работу до тех пор, пока Бюро секции не выскажется» (там же, л. 44). Пожалуй, только на этом же заседании Усиевич на призывы оппонентов признать ошибочность ее тезиса, что политическая поэзия «хиреет», даст искренний ответ: «Потому что такого поэта, как Маяковский, нет. Хоть из партии исключайте, а я буду говорить, что нет» (там же, л. 34).

«…Статейки ряда поэтов, напечатанные в «Литературной газете», а также мышиная возня, носившая громкое название «дискуссии», устроенная в московской секции поэтов, отличались одной удивительной особенностью: и устные, и печатные выступления преследовали какие угодно цели, только не цели выяснения ряда действительно существенных вопросов развития советской поэзии» — так характеризовалось прошедшее обсуждение статьи Усиевич в редакционной статье «Литературного критика» (О поэзии и критике //ЛК.1937. № 12. С. 203). При этом, защищая своего критика от главного политического обвинения (в редакционной статье разоблачению взглядов «подлейшего предателя и фашистского шпиона» Бухарина посвящена практически целая первая глава), подчеркивая, что в высказываниях Усиевич «нет… ничего бухаринского» (там же, с. 207), редакция журнала признавала: «…E. Усиевич делает неправильный вывод о том, что политическая поэзия «явно хиреет по сравнению с первым периодом революции, с периодом расцвета литературной деятельности Маяковского и Демьяна Бедного». Эта формулировка создает вредное представление, что ничего положительного в нашей поэзии за последние годы не было. Она дезориентирует поэтов и читателей и целиком противоречит общей линии нашего журнала. Поэтому формулировку Е. Усиевич надо снять как грубо ошибочную и не соответствующую действительности» (там же, с. 208). Среди крупнейших явлений современной поэзии в статье называются «народная поэзия» (Джамбул) и советская песня. От данных Усиевич оценок позиции и творчества комсомольских поэтов журнал не откажется, заметив, что «многие нескромные поэты» (названы Жаров, Алтаузен, Уткин) на любую критику отвечают обвинением оппонента в том, что он «вредитель» и «бухаринец» (там же, с. 210), а известное «торжественное заявление Безыменского о том, чтодесяткиталантливых поэтов нашей страны могут стать водин рядс… Маяковским», журнал предложил считать «одним из многочисленных примеров совершенно невозможного и отвратительного чванства, существующего среди поэтов» (там же, с. 209) и т. п.

Развернувшееся сражение вокруг статьи Усиевич безусловно отразилось в двух декабрьских редакционных статьях «Литературной газеты». В статье с говорящим заглавием «Споры, в которых не рождается истина» вся дискуссия была признана не имеющей отношение к насущным вопросам современной литературы, потому что вместо поиска истины между двумя «станами» — «Литературным критиком» и «станом поэтов» — «разгорелась настоящая групповая борьба». Но сама статья была в целом посвящена «Литературному критику». Журнал обвинялся в «групповщине»; Усиевич вновь напомнили про то, что она «расточала хвалы Смелякову и Васильеву и призывала поэтов к борьбе за овладение жанром «интимной лирики»», а ее оппонентам сделано лишь замечание; ироническое резюме напрямую корреспондировало с заглавием редакционной статьи: «Конечно, Джек Алтаузен не Пушкин — это следует сказать со всей прямотой. Но ведь и Усиевич не Писарев»(ЛГ.1937. 5 дек. С. 4. Этот номер газеты имелся в библиотеке Платонова, см.:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 336). Во второй редакционной статье, также с говорящим заглавием «Догма и творчество», перечислялись общие недостатки современной критики: «…теоретическая слабость значительной части нашей критики бесспорна. Никто из критиков не написал внятно, просто и толково о том, что такое социалистический реализм или социалистическая романтика»; «Раз уж ты назвался критиком, раз ты избрал себе эту беспокойную специальность, — потрудись честно и нелицеприятно оценивать возникающие вокруг тебя литературные явления», однако в перечисленных общих грехах критики обвинялись только авторы «Литературного критика»: «Тов. Μ. Розенталь редактирует два литературно–критических журнала, ухитряясь почти не высказываться о советской литературе. <…> Теория, которой он занимается, суха, абстрактна и не так уж полезна»; «Кого из нашей литературной молодежи выдвинул Μ. Розенталь? Кого поддержал одобрительным отзывом?»; «…деятельность т. Μ. Розенталя — яркий, но не единственный пример литературной схоластики. <…> Есть, например, критик т. Μ. Лифшиц. Уже лет пять он пишет о взглядах Маркса и Гегеля на искусство», а книжку выпустил из предисловий к составленным хрестоматиям и т. п. (Догма и творчество //ЛГ.1937. 20 дек. С. 4).

В этом же номере газеты — для равновесия — публикуется (с. 6) статья Платонова «Возражение без самозащиты (По поводу статьи А. Гурвича «Андрей Платонов»)». Думается, и ответ Гурвича на «письмо» Платонова был уже в редакции подготовлен. Эта «дискуссия» между писателем и критиком в целом вписывается в технологию организации и руководства литературным процессом.

На состоявшемся 28 декабря 1937 г. заседании бюро секции критиков, посвященном обсуждению статьи «Догма и творчество» (присутствовали: Μ. Розенталь, А. Гурвич, В. Гоффеншефер, А. Гурштейн, Д. Благой, Е. Книпович и др.), была принята резолюция, в которой сказано, что статья «Догма и творчество» «содержит в себе ряд теоретически невежественных и политически безграмотных утверждений и дезориентирует читателей и работников литературы в отношении основных вопросов критики, теории и истории литературы», и предложено открыть дискуссию по данному выступлению «Литературной газеты» (см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 725. Резолюция и отклик на нее опубликованы:ЛГ.1938. 12 янв. С. 4).

Дискуссия о журнале «Литературный критик» перейдет в 1938 г., когда развернутся споры вокруг Платонова–критика и в повестку дня станут вопросы связи писателя с общим, как обнаружилось в 1937 г., не очень благонадежным направлением журнала. На обсуждении статьи «Догма и творчество» в редакции «Литературной газеты» (оно состоится уже 1 февраля 1938 г.) кроме общих вопросов состояния критики и отношения к ней писателей прозвучит и вопрос о статусе писательской критики: «…вредно очень противопоставлять критиков писателям — мы занимаемся одним делом. <…> Писатели пишут критические статьи, но им трудно это делать, потому что у них нет культуры этого дела, с одной стороны, и это не является их основной работой, и просто потому, что у нас в писателях мало профессиональной гибкости. Но писателям полезно писать критические статьи. <…> Очень часто форме, в которой пишут писатели свои критические статьи, можно поучиться. У нас критики часто пишут таким языком, который компрометирует содержание» (Стенограмма совещания отдела критики редакции «Литературной газеты»// РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 720. Л. 26–27. Выступление прозаика Л. Славина).

В планах Платонова 1938 г. — три книги, связанные с его литературно–критической работой. Идея книги об авиаконструкторе Н. Е. Жуковском для серии «Жизнь замечательных людей» (срок сдачи 1 ноября 1938 г.; см.:РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 23) во многом вырастала из проблематики рецензии на книгу Л. Гумилевского «Великие инженеры» 1937 г., в которой Платонов, по мнению самого Гумилевского, впервые поставил «вопросы научно–технической литературы как вопросы художественной литературы»(Гумилевский Л.Новая привязанность к действительности //ЛГ.1939. 5 янв. С. 4). Книга о Николае Островском складывалась как коллективное сочинение, включающее статьи Платонова и Усиевич; договор на книгу был подписан 16 февраля 1938 г., срок ее сдачи — 16 апреля.

В третьей книге («Размышления читателя») предполагалось издать избранные литературно–критические статьи. Также в планах 1938 г. значился роман «Путешествие из Ленинграда в Москву» (срок представления в издательство — июнь 1938 г.). Ни одна из планируемых книг не дойдет до читателя. Первая, книга о Жуковском, скорее всего, и не была написана (память о ней сохранилась в эпистолярных документах фонда Платонова вРГАЛИ),две другие литературно–критические книги не пропустят высокие инстанции. Сдача романа была отложена по просьбе самого Платонова в октябре 1938 г.

У этой ситуации были свои причины, как личного характера (арест сына в апреле 1938 г.), так и общелитературные, во многом связанные с тем, как складывалась в этом году ситуация в критике, в том числе вокруг журнала «Литературный критик».

Начинался год с некоторого потепления политической обстановки. В январе страна торжественно отметила открытие Первой сессии Верховного Совета СССР, в Союзе писателей начали готовиться к самому крупному юбилею этого года — 75–летию творческой деятельности Джамбула (см. примеч. к статье «Джамбул», с. 717–718 наст. изд.); все газеты печатают постановление ЦК ВКП(б) «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально–бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков» (Правда. 1938. 19 янв. С. 1–2) с осуждением практики бесконтрольных репрессий, кампаний партийных чисток, практики необоснованных обвинений, допущенных как в отношении членов партии, так и беспартийных. Потепление коснется и ситуации вокруг «Литературного критика», обсуждение статьи Усиевич о политической поэзии завершится решением парткома Союза писателей, которым с критика будет снято обвинение в наследовании бухаринской концепции и сделано серьезное предупреждение Дж. Алтаузену: «Дж. Алтаузен дошел до того, что позволил себе на всех публичных выступлениях называть Усиевич сообщницей Бухарина без всяких на то оснований. Все это создало атмосферу политической травли Усиевич и, разумеется, не способствовало партийной критике ее действительных серьезных ошибок. Клеветники должны быть привлечены к суровой партийной ответственности» (Из решения парткома Союза советских писателей по делу тов. Е. Усиевич //ЛГ.1938. 30 янв. С. 2).

Из 1937 г. перешла в новый год и кампания критики работы президиума Союза писателей; во главе этой кампании борьбы за власть еще в начале 1937 г. стал Александр Фадеев, ранее, при жизни Горького, несколько отодвинутый от руководства Союзом. 26 января в «Правде» печатается коллективное письмо писателей, которое начинается с высоких слов о миссии Союза писателей, например, таких: «В центре внимания Союза писателей должна стоятьрукописьписателя как основной его труд», но письмо не об этом, а о том, что руководители Союза писателей не выполняют своих высоких обязанностей; список выдвинутых к ним обвинений оказался весьма большим: «с чиновничьими методами работы департамент по литературным делам»; «полная оторванность от литературно–художественных и критических журналов, от издательств»; «руководящие товарищи в Союзе писателей не терпят самокритики, не соблюдают элементарных форм советской демократии»; «руководители Союза писателей способствовали восхвалению бездарных и клеветнических «произведений» троцкистки Серебряковой», поддерживали дружеские связи с врагами народа Киршоном, Бруно Ясенским и т. п. Ну и естественный вопрос: «Не пора ли исправить положение дел в Союзе писателей?» (О недостатках в работе Союза писателей (Письмо в редакцию) // Правда. 1938. 26 янв. С. 4. Подписи: Алексей Толстой, А. Фадеев, А. Корнейчук, Валентин Катаев, А. Караваева). Обсуждению данного письма будет посвящено специальное заседание секции критики ССП, которое пройдет уже 31 января. К обвинениям, прозвучавшим в опубликованном в «Правде» письме, критики добавят свои, особенно много претензий в адрес руководства ССП прозвучало от председательствующего Μ. Розенталя: «Критикой президиум Союза писателей никогда не занимался»; бюро секции было распущено решением правления; Ставский обещал наладить работу секции, но ничего не сделал; «вопросы критики не стоят в центре внимания… критика сама по себе, а ССП — сам по себе» и т. п. (Стенограмма заседания секции критиков. Обсуждение письма группы писателей в «Правду». 31 января 1938 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 61. Л. 5–9). К критике Ставского подключились и другие, в том числе А. Гурвич. Пожалуй, только литературовед А. Дерман скажет прямо, что в письме писателей поставлен вопрос о смене руководства ССП, а «наболевшие вопросы критики не разрешаются даже самым удачным решением вопроса о руководстве», потому что у критики даже при самом блестящем руководстве остается «незавидная роль» создателей работ, «раскрашивающих красками по трафарету уже готовые рисунки» и т. п. (там же, л. 11–12).

Ставший кульминацией разоблачения «врагов народа» процесс антисоветского «право–троцкистского блока» (2–3 марта 1938 г.) придал новое дыхание борьбе за власть в ССП и в целом литературной борьбе. Ход процесса освещается в газетах; как и раньше, самое активное участие в его пропагандистском сопровождении принимают писатели, ученые, деятели культуры. Имя Н. И. Бухарина, главного обвиняемого на процессе, теперь становится дополнительным аргументом литературной борьбы, особо отмечаются участие подсудимых в организации убийства Горького и, конечно, речь Бухарина на съезде советских писателей, «смесь клеветы, злобы и притворства» (Уничтожим право–троцкистскую банду шпионов, убийц, вредителей [Ред. статья] //ЛГ.1938. 1 марта. С. 1).

В конце февраля вопросы перестройки работы Союза писателей обсуждаются в Союзе писателей, в марте — в ЦК партии. Путеводной звездой обсуждений становятся январское коллективное письмо в «Правде» и уроки политических процессов, а главным докладчиком теперь выступает А. Фадеев. Опубликованные материалы обсуждений позволяют за тотальной критикой работы Союза писателей под руководством В. Ставского увидеть формирование группы поддержки А. Фадеева в его борьбе за власть в ССП (см.: Бюрократический план [Ред. статья];Никулин Л.Потерянное время;Ивантер Б.Неуважение к писателям, к собственной работе;Ермилов В.Несколько цифр //ЛГ.1938. 1 марта. С. 3; Нет творческой перестройки в Союзе писателей. На заседании президиума ССП СССР совместно с активом московских писателей // Там же. С. 4). Первое имя в этой группе поддержки — В. Ермилов, выступивший с обличением отрыва руководства от «реальной писательской жизни» и от журналов; второе — В. Кирпотин, увидевший пороки руководства Ставского в колоссальной недооценке роли критики: «Нельзя руководить литературой без критики. — Это самое могучие орудие». Прозаик Л. Никулин в вину бывшему руководству Союза писателей поставил его добродушное отношение к «Литературному критику», что оно проходило мимо политических ошибок журнала и т. п.

На совещании в ЦК, которое проходило три дня (25, 27 марта и 8 апреля) с участием А. А. Жданова и было также посвящено положению в Союзе писателей, вновь выступал Фадеев; обвинения руководства и лично Ставского были прежние («Тысячи недостатков»), с добавлением новых — «Ст[авский] хотел разогнать критику», что позволило Жданову так резюмировать смысл этого обвинения: «Линия Ст[авского] — угробить критику!» с уточнением, что только в Москве 140 критиков (цит. по записям в дневнике Ставского, см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 786–787). После совещания в ЦК в Союзе писателей образуются как бы два центра руководства, один — с прежним руководством, другой — с почти назначенным новым, во главе с Фадеевым. И так будет продолжаться практически до 25 января 1939 г., когда постановлением политбюро ЦК ВКП(б) будет утвержден новый состав президиума Союза писателей — под руководством А. Фадеева, но без Ставского (см.:Власть и художественная интеллигенция.С. 424; В Союзе писателей //ЛГ.1939. 5 февр. С. 1). Оформляющиеся в критике свои группы поддержки будут до конца года обмениваться критическими выпадами, причем поначалу не всегда можно точно определить цель критического выступления. Так, в «Известиях» появляется разгромная статья поэта и переводчицы А. Адалис о редактируемом Ермиловым журнале «Красная новь», давшем, как известно, приют немалому количеству разоблаченных «врагов народа». Анализ всех номеров «одного из наших самых основных и фундаментальных» журналов» за 1937 г. позволил критику сделать следующий жесткий вывод: «Отсутствие твердой линии, зоркого и острого политического взгляда, подлинной любви к литературе и любви к читателю делает «Красную новь» журналом неровным, неполноценным, гораздым на промахи и ошибки»(Адалис А.Об одном толстом журнале // Известия. 1938. 5 февр. С. 3). Совсем скоро на страницах этой же газеты прозвучит критический выпад в сторону «Литературного критика». В статье драматурга Н. Погодина, посвященной вопросам современной темы в литературе, в том числе вопросам оборонной литературы, едва ли не главным виновником непроясненности многих вопросов современной литературы объявляется критика в лице двух журналов (названы «Литературный критик» и «Литературное обозрение»): «Что они сделали для современной тематики? Никто не знает»(Погодин Н.Современная тема в литературе // Известия. 1938. 4 апр. С. 3). «Литературная газета» в первой половине 1938 г. печатает критические материалы всех воюющих друг с другом литературно–критических групп и, пожалуй, впервые на своих страницах дает высказаться «Литературному критику». В апреле с подробным разъяснением идейно–эстетической позиции журнала выступит критик В. Гоффеншефер. 5 апреля газета печатает его статью, посвященную критериям оценки современных произведений, они классические. Первый критерий — содержательный: «Критерий идейной направленности и жизненной правды — вот что было и остается основным критерием при оценке художественных произведений». Второй критерий — эстетический: «Утеря глубокой и принципиальной теоретической основы грозит помельчанием литературных оценок». Резюме: «Пренебрежение вопросами эстетики и идейной стороной искусства грозит потерей критерия в оценках явлений литературы»(Гоффеншефер В.Критические заметки //ЛГ.1938. 5 апр. С. 2). В следующей его статье дается подробный ответ на прозвучавшую в адрес журнала критику, вновь повторяются базовые установки «Литературного критика» и предложено о недостатках говорить «конкретно и обоснованно»: «Наша критика должна основываться на марксистской эстетике и теории литературы. Но имеются люди, которые предполагают, что вопросы эстетики и литературной теории — это туманные дебри, в которые они предпочитают не заглядывать. Более того, для очищения литературных угодий они готовы эти дебри вырубить»(Гоффеншефер В.О критике критики //ЛГ.1938. 10 апр. С. 2). В примечаниях к статье «От редакции», естественно, говорится, что редакционная статья «Догма и творчество» — это «правильная статья» и что «именно критика призвана сыграть наиболее крупную роль в организации невиданного расцвета советской литературы, выращивании писателя, не говоря уже о помощи, которую ждет от нее читатель». Однако выступление Гоффеншефера с разъяснением позиции журнала явно перевешивало своим содержанием эти общие слова. Об этом свидетельствуют по крайней мере те же публикации в «Литературной газете» в мае и июне. 15 мая (с. 2) в сообщении о совещании по детской литературе говорится о крупных недостатках критико–библиографического журнала «Детская литература»; это заключение вскоре конкретизируется прозвучавшими на совещании оценками писателей в адрес детского критического журнала: «эстетические оценки часто бывают непростительно ошибочны»; «журнал находится в конфликте не с детскими писателями, а с детской литературой» (С. Маршак) и др.(Евгеньева Е.Еще о журнале «Детская литература» //ЛГ.1938. 30 мая. С. 6). 10 июня газета дает развернутую информацию о публикации в № 4 журнала «Интернациональная литература» романа «Иметь и не иметь» Э. Хемингуэя (с. 2), печатает большую статью Гоффеншефера «Мастерство и правда» о 4–й книге «Тихого Дона» (с. 3). 20 июня (с. 4) в газете печатается коллективное письмо «О рецензентах детской книги», подписанное признанными детскими писателями В. Кавериным, Μ. Слонимским, Е. Шварцем, Н. Тихоновым, С. Маршаком, Μ. Ильиным, Л. Кассилем, А. Барто, С. Михалковым, Л. Квитко, а 30 мая (с. 2) впервые на страницах «Литературной газеты» — рецензия Платонова («Горе безоружным!» о романе Хемингуэя).

Сложившаяся в первой половине 1938 г. ситуация некоего двоевластия в Союзе писателей открыла новые перспективы для Платонова–критика. Год 1938 — самый плодотворный в биографии Платонова–критика: 17 статей и рецензий. В марте — июне он пишет развернутые рецензии (затем переведенные в статьи) на романы зарубежных писателей — Э. Хемингуэя, Р. Олдингтона, К. Чапека. Все статьи печатаются в «Литературном критике», где проблематике классического и современного западноевропейского романа отводилось большое место. По вопросам западной литературы в журнале выступают Г. Лукач (с 1936 г. входил в комиссию по западной литературе Союза писателей), Μ. Лифшиц, И. Сац, В. Александров, Н. Четунова, Μ. Левидов.

Рецензии Платонова на западные романы разных жанровых форм создают особый, жанровый контекст работы писателя над собственным романом и рассказами и включаются в самостоятельную большую тему о зарубежной литературе и зарубежных писателях в советской культуре этого десятилетия, где их присутствие было самым значительным за весь советский период нашей литературы. Рецензии Платонова на западные романы были замечены, о чем свидетельствует появление его фамилии в коллективном письме советских писателей и критиков в адрес чехословацких писателей, обратившихся с воззванием «К совести всего человечества», — в дни заключения мюнхенского соглашения и начала оккупации Чехословакии немецкими войсками. Платонов — автор двух статей 1938 г. о романах К. Чапека, чья подпись стоит под «воззванием». В «Ответе советских писателей писателям Чехословакии» звучали слова «братской солидарности» с народом Чехословакии: «Совесть человечества, к которой вы обращаетесь, не может не содрогнуться от вопиющей, оскорбительной несправедливости, совершенной над Вашей страной» (Правда. 1938. 6 окт. С. 3;Сов. искусство.6 окт. С. 1;ЛГ.10 окт. С. 1. Текст «К совести всего человечества» печатался только в «Правде»).

После сдачи в издательство «Советский писатель» книги «Николай Островский» (конец мая) Платонов обращается с предложением подготовить книгу избранных литературно–критических статей. О замысле книги сохранилось несколько документов. Первый из них — это набросок состава книги (первое название «Заметки» вычеркнуто) из 12 статей и рецензий (приводим, как они зафиксированы в автографе):

«Порядок помещения материала (нумерация сплошная: 1…n):

2. Пушкин — наш товарищ.

3. Пушкин и Горький.

4. Электрик Павел Корчагин.

5. Образ будущего человека.

6. Книги о великих инженерах (О Льве Гумилевском).

7. Летчик–писатель.

8. Страданья молодого единоличника.

9. Потешно–утешительная повесть.

10. О «Творчестве» Ф. Панферова.

11. О «Клятве» Г. Фиша.

12. Лепящий улыбку.

13. Осознавшая Жозя»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 2).

На полях к № 9 и 10 сделаны записи авторских названий данных рецензий: «Гранд<иозное> — неулов<имо>» и «Ром<ан> о Фин<ляндской> рев<олюции>». Трудно сказать, по какому принципу выстраивался данный состав книги. Очевидно, что этот документ составлялся в конце 1937 — начале 1938 г., в состав книги включались все написанные в 1937 г. статьи и рецензии, как опубликованные («Потешно–утешительная повесть» печаталась в последнем, декабрьском номереЛОза 1937 г.), так и три неопубликованных: статья «Образ будущего человека», рецензия на первую редакцию романа Г. Фиша и фельетон «Осознавшая Жозя».

Вторым документом, относящимся к истории замысла и подготовки книги литературно–критических статей, является переписка с Л. И. Тимофеевым, в то время заведующим отделом критики и литературоведения издательства «Советский писатель». К сожалению, нам известна только одна сторона этой переписки — письма Л. И. Тимофеева лета 1938 г. (см.: Переписка А. П. Платонова и Л. И. Тимофеева / публ. Н. Корниенко //Воспоминания.С. 421–424). Основной темой переписки является состав книги.

Сохранились варианты оглавления книги «Размышления читателя (Сборник литературно–критических статей)», представленного автографом(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 4. Ед. хр. 49. Л. 2) и сделанной с него машинописью с авторской правкой(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 28). В составе книги 13 статей, распределенных на два раздела: «I. Русская и советская литература» («Пушкин — наш товарищ», «Пушкин и Горький», «Джамбул», «Творчество советских народов», «Электрик Павел Корчагин», «Книга о великих инженерах», «Летчик–писатель», «О грандиозном, но неуловимом», «Потешно–утешительная повесть», «Рассказы Грина») и «II. Современная западная литература» («Горе безоружным», «Агония», «О «ликвидации» человечества»). В машинописи из оглавления Платоновым вычеркнуты статья «Творчество советских народов» и изменены заглавия двух статей: вместо «Потешно–утешительная повесть» вписывается «Общие размышления о сатире — по поводу однако частного случая»; заглавие статьи о Хемингуэе «Горе безоружным» меняется на «Разрушение хижины одинокого человека».

Машинопись титульного листа сохранила поиск основного заглавия книги. Первое название, набранное машинисткой: «Размышления советского читателя», зачеркнуто темно–синими чернилами, вписано другое: «После Пушкина». Оно тоже не устроило Платонова, уже другими чернилами оно вычеркивается и вписывается: «Размышления читателя (Сборник статей)»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 1).

К августу структура и состав книги уже сложились, и 10 августа книга «Размышления читателя» была представлена в издательство «Советский писатель» (см.:РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 33). Состав первого раздела книги («Русская классическая и советская литература») соответствует исправленной машинописи и включает 9 статей («Пушкин — наш товарищ», «Пушкин и Горький», «Джамбул», «Электрик Павел Корчагин», «Книги о великих инженерах», «Летчик–писатель», «О грандиозном, но неуловимом», «Общие размышления о сатире — по поводу, однако, частного случая», «Рассказы А. С. Грина»); во второй раздел («Современная западная литература») добавлена новая статья, и теперь он включает 4 статьи («Разрушение хижины одинокого человека», «Агония», «О «ликвидации» человечества», «Гордубал, крестьянин из повести Карела Чапека»).

Из письма Тимофеева от 14 августа следует, что в принципе он согласился принять книгу к рассмотрению, посоветовав отказаться от деления книги на два раздела и снять три рецензии. Редактором книги Тимофеев планировал Μ. Лифшица (Переписка А. П. Платонова и Л. И. Тимофеева. С. 424). 5 октября «Литературная газета» сообщала, что в планах издательства «Советский писатель» находятся «три критических сборника А. Гурвича, А. Платонова и Е. Усиевич» (Издательские планы на 1939 год //ЛГ.1938. 5 окт. С. 1). Договор на издание «представленной книги» Платонова был подписан 22 октября 1938 г. (см.:РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 15. Л. 28). Редактором книги выступила Е. Усиевич.

Из запланированных к выпуску трех критических сборников (Гурвича, Платонова, Усиевич) не будет опубликована только книга Платонова. Книга Гурвича (естественно, со статьей «Андрей Платонов») выйдет уже осенью 1938 г. и вернет тему Платонова в актуальный литературно–критический контекст.

Осенью ситуация двоевластия начнет меняться в сторону обличения позиции «Литературного критика» (см. обвинение Μ. Лифшицу о допущенных им политических ошибках в составлении сборника «Ленин о культуре и об искусстве»:Львов А.Политическая безответственность //ЛГ.1938. 5 авг. С. 4). В сентябре в газете «Правда» (с 9 по 19 сентября) печатаются главы труда «История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс»; публикация сопровождается ежедневными редакционными статьями, в которых разъясняется «исключительное значение» труда, подчеркивается его вклад в теорию марксизма–ленинизма; в повестку дня поставлен вопрос изучения «Краткого курса». Для литераторов особо значимы были вопросы теории и разъяснение тезиса, что «марксистско–ленинская теория есть не догма, а руководство к действию»: «Овладеть марксистско–ленинской теорией — значит усвоитьсуществоэтой теории и научиться пользоваться этой теорией при решении практических вопросов революционного движения в различных условиях классовой борьбы пролетариата» (История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс // Правда. 1938. 19 сент. С. 3). В Союзе писателей, как и во всей стране, разворачивается кампания изучения «Краткого курса»; в газетах печатаются отклики рабочих, ученых, писателей. «Советский писатель должен быть политически и теоретически подготовлен», — эти слова из доклада П. Юдина об изучении «Краткого курса» на совместном заседании президиума ССП и актива звучали как аксиома (см.: Вооружить писателей учением большевизма [Ред. статья] //ЛГ.1938. 5 окт. С. 2). Отдельное издание «Краткого курса» 1938 г. имелось в библиотеке Платонова(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 233).

Особенно внимательно читали «Краткий курс» критики. Уже 20 сентября известный критик А. Гурштейн в статье с директивным заглавием «Ленинизм и задачи критики (К вопросу о литературных взглядах В. И. Ленина)» сигнализировал: «Некоторые наши критики неправильно поняли ленинскую «теорию отражения», объявили классовый анализ принадлежностью вульгарной социологии и ополчились против нее»(ЛГ.1938. 20 сент. С. 2). Это был камень в огород «Литературного критика», положившего немалые силы на борьбу с вульгарным социологизмом. В этом же номере газеты печатается статья Ермилова из его цикла «Заметки о нашей критике» (с. 3). Она полностью посвящена книге А. Гурвича «В поисках героя» как примеру образцовой работы современного литературного критика: статьи книги «объединены правильной принципиальной установкой». Правда, «правильная принципиальная установка» книги Гурвича будет рассмотрена в основном на его статье о Платонове, точнее даже только на сюжете публикации рассказа «Бессмертие» в журнале «Литературный критик» и допущенных писателем и журналом ошибках. Ермилов настоятельно рекомендует всем писателям, еще допускающим «жертвеннические» представления о советских людях, ознакомиться со страницами книги Гурвича, посвященными героям произведений Платонова. Почти директивный характер выступлений Ермилова кажется невероятным, ведь только в августе специальным постановлением политбюро ЦК ВКП(б) от 5 августа он был «снят с поста» — отстранен от руководства журналом «Красная новь» с формулировкой за «грубые политические ошибки», допущенные журналом публикацией повести Μ. Шагинян о Ленине (см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 816–817). На грубые ошибки редактора «Красной нови» не раз указывали и до того, но на звучавшую в его адрес критику Ермилов отвечал, как заметил его современник, «тоном младенца, не чувствующего за собой никаких прегрешений» (На IV пленуме правления ССП //ЛГ.1937. 5 марта. С. 1. Подпись:Я. Э.). О непотопляемости одного из ведущих критиков разоблачаемого РАППа уже тогда складывались эпиграммы: «Странный нрав у милого, / Милый весь в Ермилова: / Вечером — целуется, / Утром — отмежуется» (Крокодил. 1933. № 19. С. 6; цит. по:Киянская О. И., Фельдман Д. М.Словесность на допросе. Следственные дела советских писателей и журналистов 1920–1930–х годов. Μ., 2019. С. 116).

На новом переломе личной биографии спасли Ермилова его покровители в высших эшелонах власти и, конечно, дружеские, со времени работы в РАППе, отношения с Фадеевым, который практически с августа 1938 г. становится негласным руководителем Союза писателей (см. записи в дневнике В. Ставского от 14 августа 1938 г.:Между молотом и наковальней,7. С. 813), а Ермилов уже с сентября займется формулировкой генеральной линии в критике. «…Лица, возмущавшиеся печатно непорядками в Союзе писателей, осуществили эти непорядки в такой степени, что дальше это терпимо быть не может», — признавался прозаик А. Виноградов в письме к Ставскому от 18 ноября 1938 г. (Между молотом и наковальней, 1.С. 822). Год 1938–й заканчивался для «Литературного критика» полным погромом журнала. Со ссылками на «Краткий курс» выполнена задача разоблачения теории и практики журнала в декабрьской статье В. Ермилова «Верно ли, что у нас «иллюстративная» литература? (О взглядах «Литературного критика»)». По Ермилову, журнал не выполняет главные задачи, поставленные «Кратким курсом», не только не обогащает марксизм–ленинизм новыми знаниями о нашей действительности, но и выдвигает абсолютно ложные теоретические концепции, «угрожающие отрывом от живой, конкретной практики советской литературы». Этот вывод подкреплен обильными фрагментами из статьи Усиевич, которая, по Ермилову, пишет об иллюстративном характере творчества многих советских писателей, «не задающихся слишком глубокими проблемами, не слишком размышляющих о действительности, а иллюстрирующих ту или иную, по выражению Гегеля, «понятую и решеннуюдо нихидею»». Откровенно ложными и опасными для советской литературы являются, по Ермилову, размышления Усиевич о проблеме героя: «…в той же статье Усиевич заявляет, что «поиски героя» уподавляющего большинстванаших писателей не только оказываются неудачными по непосредственному результату, но иведутся в том направлении, где найти героя просто невозможно».Ну и кульминацией обличения журнала становится имя Платонова. Ради этого, возможно, и написана статья Ермилова: «Сейчас роль такого дежурного исключения из правил играет т. Андрей Платонов. Его «Литературный критик» выделяет из всей массы «иллюстраторов» и объявляет «мыслящим в образах». Снисходительность редакции, так любящей подчеркивать необходимость «резкой» критики, изумительная по отношению к Андрею Платонову, совершенно безграничная и безудержная. Ложные, политически вредные произведения этого писателя «Литературный критик» «защищает» от т. Гурвича устами Усиевич, в сладеньком тоне институтской воспитательницы»(ЛГ.1938. 15 дек. С. 2) и т. п.

В номере «Литературной газеты» за 20 декабря полемическому разделу журнала «Дневник критика» (в № 9–10) посвящена редакционная статья «Полемические упражнения «Литературного критика»» (с. 4), в которой подведены итоги выступлениям журнала за весь 1938 г. и сделаны жесткие однозначные выводы: «В своей статье «Догма и творчество» мы предостерегли товарищей из «Литкритика» от склонности к теоретизированию догматическому, с жизнью не связанному и, следовательно, противоположному теории Маркса и Ленина. Мы полагаем, что изучение и пропаганда марксистско–ленинской теории — основная задача литературоведения и критики». Здесь же печатается реплика прозаика Е. Петрова по поводу «оскорбительных колкостей», допущенных в «Дневнике критика» № 9–10 в адрес его статьи о романе «Севастопольская страда». В следующем номере прозвучат еще более жесткие обвинения в адрес теоретиков журнала — в «попытке протащить вредную точку зрения» на литературную теорию: «Решающее слово в вопросах теории принадлежит партии…»(Мейлах Б.Литературная наука на подъеме //ЛГ.1938. 26 дек. С. 3).

Вряд ли Платонова обрадовало появление его имени в полемике между Ермиловым и «Литературным критиком», полемике, насыщенной политическими обвинениями, и та атмосфера, что складывалась вокруг журнала. В 1939 г. он не будет печататься в «Литературном критике», однако набирающая обороты кампания борьбы в критике не обойдет его стороной.

Начало 1939 г. проходит под знаком подготовки к XVIII съезду партии (проходил с 10 по 21 марта). В газетах печатаются тезисы доклада В. Молотова к третьему пятилетнему плану, в которых сформулированы главные задачи новой пятилетки: «СССР вступил в третьем пятилетии в новую полосу развития, в полосузавершения строительства бесклассового социалистического общества и постепенного перехода от социализма к коммунизму,когда решающее значение приобретает дело коммунистического воспитания трудящихся, преодоление пережитков капитализма в сознании людей — строителей коммунизма» (Третий пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1938–1942) //ЛГ.1939. 30 янв. С. 1). В планах новой пятилетки — «осуществление всеобщего среднего обучения в городах и завершение в деревне и во всех национальных республиках всеобщего семилетнего среднего обучения», «увеличение сети кинотеатров, клубов, библиотек, домов культуры, читален» и т. п. (там же, с. 3). Обсуждение этого документа, которое разворачивается в преддверии партийного съезда, сопровождалось еще одной масштабной акцией — награждением лучших тружеников страны во всех областях жизни: в производстве, сельском хозяйстве, службе в армии, в творчестве. Начиналась эта акция (она закончится только в дни съезда) с публикации первого указа о награждении, который был посвящен именно советским писателям. «За выдающиеся успехи и достижения в развитии советской художественной литературы» высшими наградами страны — орденами Ленина, Трудового Красного Знамени и «Знаком Почета» были награждены 172 советских писателя (Указ Президиума Верховного Совета СССР «О награждении советских писателей» // Правда. 1939. 1 февр. С. 2). Среди награжденных не было ни одного известного советского критика, исключением можно считать писателей К. Чуковского и В. Шкловского, активно работавших также в области литературной критики.

XVIII съезд объявил о построении социализма в СССР и докладами Сталина и Молотова сформулировал задачи партии и страны «в новой полосе развития, полосе завершения строительства социалистического общества и постепенного перехода от социализма к коммунизму», «величественный и победоносный переход от социализма к коммунизму» (см.: Вперед, к коммунизму! [Ред. статья] // Правда. 22 марта. С. 1). Среди выдвинутых Сталиным пяти главных условий (задач) построения коммунизма советской литературе и в целом советскому искусству отводилась важнейшая задача воспитания. Свидетельством весомого вклада литературы в строительство социалистического общества стало избрание в состав ЦК ВКП(б) руководителя Союза советских писателей А. Фадеева (см.: Состав Центрального Комитета ВКП(б), избранного XVIII съездом ВКП(б) // Правда. 22 марта. С. 1). Фадеев теперь представляет в ЦК не только литературу, но и все советское искусство. Так он и воспринимал возложенную на него миссию.

В контексте главных установок партийного съезда на повышение материального и культурного уровня трудящихся на первый план выходит тема коммунистического воспитания. Этот идеологический контекст во многом определит новый уровень обсуждения вопросов советской литературы, в том числе задач критики.

В большой идеологический контекст вопросы критики будут выведены в выступлениях А. Фадеева, посвященных итогам партийного съезда. В первом его выступлении (на партийном собрании ССП) среди других актуальных вопросов развития советской литературы значились вопросы критики: «Нужно повысить роль, значение и место нашей критики. Чтобы поднять значение критики среди литераторов, нам следует прежде всего окончить с недооценкой роли и значения критики и огульным охаиванием ее. До тех пор пока мы сами не проявим уважения к критике, к работе критической, мы не выполним указания товарища Сталина о чутком, внимательном отношении к кадрам» (Воплотить в живых образах великую правду коммунизма. Доклад тов. А. А. Фадеева на партийном собрании в Союзе советских писателей //ЛГ.1939. 10 апр. С. 2). В разных редакциях это положение о роли критики будет повторяться теперь во всех выступлениях Фадеева. 10 апреля в Большом зале Политехнического музея проходит общемосковское собрание писателей, на котором Фадеев выступает с докладом об итогах XVIII съезда ВКП(б) (опубл.:ЛГ.1939. 20 апр. С. 2–3). Фрагмент этого доклада, посвященный критике, практически дословно войдет в опубликованную 16 апреля в газете «Правда» (с. 5) большую статью Фадеева «Коммунистическое воспитание трудящихся и советское искусство», с весьма жесткими, однозначными формулировками и требованием к критике выполнить возложенные на нее партией обязательства воспитания писателя и читателя, «воспитания художественного вкуса народа»: «Нужно повысить роль и значение нашей критики, ибо нет лучших способов и средств воздействия на развитие искусства, чем средства критики. <…> Для этого нужно покончить с имеющим широкое хождение среди работников искусств огульным охаиванием критики. <…> Повысить роль и значение критики, повысить ее принципиальность, последовательность, правдивость, превратить ее в средство воспитания, а не администрирования…». На выступления Фадеева и его статью в «Правде» теперь будут ссылаться в самых разных аудиториях, где разворачиваются обсуждения решений прошедшего партийного съезда. О том, что творчество и критика неразделимы, говорят на своих встречах писатели, скульпторы, художники, композиторы, подчеркивается, что статья Фадеева нашла «горячий отклик в самых различных слоях советских работников искусств» (см.: О вдохновенном искусстве и сухом ремесленничестве [Ред. статья] //Сов. искусство.1939. 21 апр. С. 1;Шапорин Ю.Творчество и мастерство // Там же. 27 апр. С. 2; Писатель и критики [Ред. статья] //ЛГ.10 апр. С. 1; Повысить роль и значение критики [Ред. статья] // Там же. 26 апр. С. 1) и др.

На состоявшейся в Московском институте истории, философии и филологии (ИФЛИ) читательской конференции журнала «Литературный критик» (14 апреля) также ссылались на выступления Фадеева. Платонова на этой встрече с читателями не было. Неизвестно, то ли сам не пришел, то ли не позвали (в 1939 г. он в журнале не печатался, но идет только апрель месяц). Нет имени Платонова среди критиков журнала, отмеченных «многими» выступавшими, — это «Г. Лукач, Е. Усиевич, В. Александров, Ф. Левин, Ю. Юзовский, В. Гоффеншефер, Μ. Розенталь», критики, «к голосу которых прислушиваются, выступления которых ждут»(Ипполитов С.Читатели о журнале «Литературный критик» //ЛГ.20 апр. С. 5); о статьях Платонова, опубликованных в журнале, не вспомнил ни один из выступавших (см. стенограмму:РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 360. Л. 1–25). Правда, в опубликованной на той же страницеЛГстатье В. Гриба «Важная задача советской критики», также в основном посвященной «Литературному критику», Платонов упоминается среди критиков журнала, «с успехом поддерживающих честь советской критики»(ЛГ20 апр. С. 5).

Четыре дня, 20, 21, 22, 25 апреля, проходил большой писательский форум, посвященный вопросам критики, — заседание президиума ССП совместно с активом писателей Москвы. Открыл заседание Фадеев, с отчетным докладом о работе журнала «Литературный критик» выступил Μ. Розенталь. Платонов присутствовал на собрании, в списке приглашенных он расписался под номерами 118 и 69(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 334. Л. 74; Ед. хр. 336. Л. 4). Материалы собрания печатались в «Литературной газете» — в обзорах и фрагментами отдельных выступлений (см.: На заседании президиума ССП с активом //ЛГ.1939. 26 апр. С. 1, 2–3; 6 мая. С. 5–6. Далее выступления на собрании цитируются по данным публикациям, а также по стенограммеРГАЛИ).Выступавшие в прениях давали журналу разные, чаще всего прямо противоположные характеристики и оценки: «не является творческим центром» (А. Тарасенков); журнал не вмешивается в литературную жизнь (В. Шкловский); «Критики — тоже писатели, а не люди, обслуживающие литературу» (А. Гурвич); «…не надо забывать о достоинствах «Литературного критика». Напомню, что «Литературный критик» напечатал яркие рассказы талантливого Платонова. Это Усиевич написала настоящую статью об А. Твардовском» (К. Малахов); «А нужен ли специальный критический журнал?» (А. Фадеев); «…в момент, когда разговор идет о поднятии роли и значения критики, вдруг возникает вопрос: а не закрыть ли единственный критический журнал? Это звучит просто зловеще и напоминает опять–таки о Щедрине» (Е. Усиевич); «Нужно реорганизовать «Литературный критик»» (В. Кирпотин); «Товарищи из «Литературного критика» должны отказаться от своих ошибочных взглядов, потому что на их основе нельзя работать» (В. Ермилов) и т. д. На собрании разгорелась дискуссия между Гурвичем и Усиевич о «гуманизме Платонова» — «спор об отношении к страданию, горю и радости», «вопросе, имеющем общий интерес» (Гурвич). Оба критика, написавшие статьи о Платонове, апеллировали к авторитету Горького, однако с противоположными выводами (книга литературно–критических статей Усиевич уже вышла, второе издание книги Гурвича «В поисках героя», дополненной новыми статьями, планировалось к выходу в мае; см.:ЛГ.26 мая. С. 6). Полемическими выпадами обменялись на собрании Фадеев, Ермилов и Гриб, Фадеев и Усиевич, Фадеев и Ф. Левин.

Звучала критика и в адрес секции критиков Союза писателей, упрекали ее в бездействии. Выступавшие писатели (В. Герасимова, А. Караваева, Н. Асеев, К. Федин) высказали немало критических замечаний в адрес «Литературного критика», но в основном они говорили о в целом не очень хороших отношениях между писателем и критиком. Об этом речь шла и в выступлении Ф. Левина: «Они (отношения между писателями и критиками. —Н. К.)сейчас носят характер нездоровый и ненормальный. Между писателем и критиком идет нечто вроде длительной тяжбы».

Страстный монолог в защиту писательской критики произнесла молодая писательница Μ. Юфит, дважды упомянув Платонова. Первый раз — в ряду прозаиков–критиков: «…у нас в последнее время получается так, что почти все интересные статьи, которые были напечатаны, были написаны писателями. Вот, например, А. Платонов, Μ. Лоскутов, некоторые статьи Гехта и Ю. Германа, — они были интересны потому, что каждый из этих писателей, выступающий в роли критика, независимо от того, был он прав или не прав, проявлял страстность и заинтересованность и какое–то желание понять, почему писатель пишет так и не иначе». Во втором высказывании Юфит о страстных и интересных статьях писателей–критиков имя Платонова не называется, но скорее всего именно о его рецензии на повесть Л. Кассиля идет речь: «Статья, напечатанная в «Литературном обозрении» в одном из прошедших номеров, по–моему, написана писателем, хотя она и под псевдонимом, несмотря на то что она была резкой, не возмущает, потому что она написана страстно и написана человеком, который кровно заинтересован в этом деле» (Стенограмма общемосковского собрания писателей совместно с активом. 22 апреля 1939 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 336. Л. 29–31. В обзореЛГот 26 апреля упоминалась только первая часть выступления Юфит. Рецензия Платонова на книгу Л. Кассиля была опубликована в мартовском номереЛО,см. примеч. к рецензии, с. 836 наст. изд.).

Прямо противоположную позицию в отношении писательской критики озвучил Кирпотин. «Без критики нельзя руководить литературой, критика самое гибкое, самое эффективное оружие для воздействия на литературный процесс», — из этого базового и любимого утверждения критика–литературоведа естественно следовало, что писатели, представляющие своим творчеством современную литературу и текущий литературный процесс, не могут руководить собой, литературным процессом и воздействовать на них. Ситуация же в «общей прессе», по Кирпотину, складывается в пользу писательской критики, именно писателям, а не критикам центральные газеты заказывают статьи и просят высказаться на ту или иную тему, «предпочитают заказывать критическую статью писателям не наряду с критиками, а взамен критиков»: «…пренебрежение критикой стало принимать форму вытеснения критики, чего–то вроде по формуле «Мы сами себя критикуем». И это, конечно, глубокая ошибка. Это глубоко неправильно, и это нужно поправить.(Голос — А что, не может писатель писать критические статьи?).Может писать, но если писатель начинает писать вместо критика критическую статью, то это явление своеобразное и неправильное» и т. п. (Стенограмма общемосковского собрания писателей совместно с активом. 25 апреля 1939 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 337. Л. 1819, 25; в сокращении: Из речи тов. В. Кирпотина //ЛГ.1939. 6 мая. С. 5).

Таким «своеобразным» и «неправильным» явлением для Кирпотина стал Платонов.

Подводя итоги обсуждения, Фадеев настаивал, что в выступлениях многих писателей сказалось старое «неправильное представление» о противопоставлении писателей и критиков: «В наших условиях между писателями, с одной стороны, и критиками — с другой, нет политических расхождений и разногласий. <…> Возьмите спор между тт. Гурвичем и Усиевич по вопросу о творчестве писателя Платонова. Ни у кого не осталось впечатления, что т. Гурвич оскорблял т. Платонова или хотел обидеть т. Усиевич, а между тем т. Гурвич в своем прекрасном выступлении ставил все вопросы довольно резко. В такой плоскости можно и должно спорить»(ЛГ.6 мая. С. 5). Список лучших критиков, названных Фадеевым, открывал Гурвич.

После прошедшего собрания в предложенную Фадеевым «плоскость» дискуссии о критике начали вписываться толстые журналы. Так, например, выступавший в прениях с анализом статей Усиевич критик Г. Ленобль (см.: На заседании президиума ССП с активом //ЛГ.1939. 26 апр. С. 1) опубликовал в «Новом мире» большую статью «Три статьи Е. Усиевич». Статья написана для иллюстрации ошибок как Усиевич, так и журнала, наиболее ярко проявившихся в третьей статье критика — «Разговор о герое»(ЛК.1938. № 9–10). Лучшей критик назвал статью Усиевич о романе «Мужество» В. Кетлинской, чуть хуже ему показалась вторая статья, о романе «Люди из захолустья» А. Малышкина, а идеологически порочной — третья статья: «Но названа она (статья. —Н. К.)так без достаточных оснований. По–настоящему ее следовало бы назвать «В защиту Платонова» — в параллель к напечатанной в том же номере «Литературного критика» статье Μ. Розенталя против Кирпотина, озаглавленной «В защиту Лермонтова». Сердцевину, суть статьи тов. Усиевич составляет опровержение взглядов А. Гурвича на творчество писателя Андрея Платонова. <…> По тем трем работам, которые рассматриваются в этой статье, видно, что как своего «положительного героя» из всех живущих теперь советских писателей Е. Усиевич избрала Андрея Платонова. Об этом она сама во всеуслышание заявляет: «Наиболее талантливым среди писателей, не удовлетворяющихся одними лишь гуманистическими обобщениями, а ищущих жизненных, конкретных и трудных, часто трагических форм развития, является у нас Андрей Платонов». Фраза эта — сугубо туманная, но означает она только то, что Андрей Платонов — самый талантливый советский писатель. <…> Сделав такое открытие, способное перевернуть всю историю советской литературы, Е. Усиевич в то же время с поразительным беспристрастием указывает, что в творчестве А. Платонова имеется ряд «серьезных дефектов, которые не замечает А. Гурвич»…» Обратившись за поддержкой к знаковому для эпохи высказыванию Горького о страдании, Ленобль формулирует, в чем состоит «фундаментальная ошибка критического метода Усиевич»: «…платоновскую философию сострадания и «ущемления» собственной индивидуальности она принимает за философию «революционно–боевого аскетизма», а самого А. Платонова, писателя явно упаднического, рассматривает как марксиста и гуманиста» и т. п.(НМ.1939. № 8. С. 271–278).

Осмысление прошедшей в Союзе писателей дискуссии предпримет и журнал «Литературный критик». Главный теоретик журнала Г. Лукач, редко выступавший по вопросам современной советской литературы, в статье «Художник и критик (О нормальных и ненормальных отношениях между ними)» предложит не идеологическое, а историческое объяснение истоков «нездорового характера» отношений между писателем и критиком: «Нет сомнений: взаимоотношения между художниками и критиками уже в течение нескольких десятилетий «ненормальны». Они еще не стали «нормальными» и у нас, в советской литературе. Попыток исправить это положение у нас было немало; наиболее значительная из их числа — дискуссия о критике, недавно состоявшаяся в Союзе советских писателей. Но и ее результаты еще не могут быть определены; только практика покажет, действительно ли начался серьезный поворот. Как бы то ни было, чтобы воздействовать на общественно–культурное явление, находившееся, по меньшей мере, полстолетия в «ненормальном» состоянии, одной доброй воли недостаточно. Надо еще ясно знать, против чего борешься, как и откуда возникло зло, — только тогда возможен успех»(ЛК.1939. № 7. С. 3). Платонов внимательно прочитал статью Лукача и сослался на нее в критическом эссе — письме в редакцию «Об административно–литературной критике».

К сентябрю вполне оформились критические лагери — «Литературный критик» и группа критиков при новом руководстве Союза писателей с центром в «Литературной газете» (орган правления ССП, в мае в газете сменилась редколлегия), между которыми развернулась истребительная война вокруг вопросов методологии советской литературы и критики, а имя Платонова стало важнейшим аргументом в выступлениях оппонентов журнала. Именно в этот контекст попадает готовящаяся к изданию с осени 1938 г. книга литературно–критических статей Платонова. О ее выходе сообщили «Литературная газета» (Новые книги //ЛГ.1939. 26 авг. С. 6) и газета «Вечерняя Москва»: «Издательство «Советский писатель» выпустило книгу публицистических и критических статей Андрея Платонова»(ВΜ.1939. 27 авг. С. 3).

1 сентября Платонов получает письмо из издательства: «Уважаемый Андрей Платонович!

1. Крайне срочно нужно дать материал взамен снятой статьи.Я жду его отВас с подписью редактора Е. Усиевич «в набор». Пожалуйста, сделайте это в кратчайший срок.

2. «Н. Островский» — задержана Главлитом и передана в ЦК»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 35).

Однако все старания спасти книгу «Размышления читателя» оказались безуспешными. Пока верстались новые рецензии взамен снятой статьи «Пушкин и Горький» события вокруг книги Платонова и «Литературного критика» разворачивались не в пользу писателя. Оппоненты Платонова и «Литературного критика» подготовили новые аргументы, теперь уже в отношении его литературно–критических статей, прежде всего пушкинских статей («Пушкин — наш товарищ», «Пушкин и Горький»), на которые до того они не обращали должного внимания и даже иногда хвалили их. О том, что судьба книги была практически предрешена, свидетельствует хроника литературных событий августа — сентября. 20 августа датируется постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О редакциях литературно–художественных журналов», которое обращало внимание на «идейные провалы журналов, протаскивание идеологически сомнительных и вредных тенденций», отставание «от советской действительности и запросов советского читателя» и обязывало президиум ССП «решительно улучшить руководство литературно–художественными журналами»(Власть и художественная интеллигенция.С. 433–434). 30 августа в «Литературной газете» (с. 2) как редакционная печатается статья «О литературно–художественных журналах», в которой говорится о «ненормальном положении» в журналах (называются «Октябрь», «Красная новь», «Звезда», «Литературная учеба»); работа отделов критики в «толстых» журналах признана неудовлетворительной; президиуму ССП рекомендуется «улучшить руководство литературно–художественными журналами» и т. п. «Литературный критик» прямо в постановлении и статье не называется, но о журнале не забыли. 8 сентября поставленные в партийном постановлении и редакционной статье вопросы обсуждаются на специальном заседании президиума ССП совместно с редколлегиями литературных журналов (см.: В президиуме ССП //ЛГ.1939. 10 сент. С. 1), и в этом же номере газеты печатается статья Ермилова «О вредных взглядах «Литературного критика»» (с. 3), в которой большое место отведено полемике с Усиевич и Лукачем, в целом «политически вредной» редакционной политике журнала, проявившейся в том числе в особом отношении журнала к «художнику–критику» Платонову. Проанализировав статью «Пушкин — наш товарищ» с точки зрения правильного понимания русской истории и народности русской литературы, Ермилов обвиняет Платонова в главных идеологических грехах: антипатриотизме и «безобразной клевете на русскую литературу», «грубом непонимании поэтической природы «Мертвых душ»», «розановщине» и т. п.

Платонов решается ответить Ермилову, пишет письмо в редакцию под заглавием «Об административно–литературной критике», посвященное феномену «адмкритика» Ермилова, однако, скорее всего, не отправляет его в печать. Да и вряд ли кто–то его напечатал.

Выступление Фадеева на президиуме (8 сентября) с жесткой классификацией «Литературного критика» как «вредного, чуть ли не контрреволюционного» издания(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 346. Л. 51–62) и статья Ермилова «О вредных взглядах «Литературного критика»»(ЛГ.10 сент.), по сути дела, подготовили два новых документа.

Первый документ — это большое письмо критика «товарищу Жданову» (от 15 сентября), в котором он, считая это «своей партийной обязанностью», представлял подробный политический анализ «реакционных», «нигилистических взглядов» Платонова–критика в их связи с общим направлением журнала «Литературный критик», прежде всего с «реакционными» концепциями «основной «вдохновительницы» этого журнала — тов. Усиевич» и «другого постоянного сотрудника «Лит. критика» тов. Лукача», отстаивающего в своих «теориях» «в целом «политически вредную линию»: «…журнал «Литературный критик», как мне кажется, все более рискует стать центром политически вредных настроений среди литераторов. Одним из основных сотрудников «Лит. критика» является писатель Андрей Платонов, автор нескольких враждебных произведений, вроде повести «Впрок». А. Платонов очень часто печатает свои критические статьи на страницах «Лит. критика». Сейчас эти статьи вышли отдельной книжкой в издательстве «Советский писатель» под редакцией Е. Усиевич. Здесь совершенно откровенно проповедуются взгляды, которые нельзя назвать иначе, чем враждебными»; «Известно ее [Усиевич] покровительство Павлу Васильеву, кулацкие поэмы которого она защищала в своих статьях от критики, Борису Корнилову, Ярославу Смелякову того периода, когда он был дружески связан с П. Васильевым. Сейчас Е. Усиевич и «Лит. критик» в целом покровительствуют Андрею Платонову: он у них в редакции играет роль чуть ли не «пророка», местного Фомы Опискина, и каждое проявление его юродства принимается за откровение. Сотрудники «Лит. критика» обороняют А. Платонова от критики, защищают его в своих статьях, противопоставляют его чуть ли не всем писателям…»; «Положение, в котором находится наш единственный литературно–критический журнал, представляется тревожным» и т. п. (Машинопись. С. 1–21 /7РГАЛИ.Ф. 1628. Оп. 1. Ед. хр. 172. Л. 123 об. — 111, 104 об. — 97 об. Чистые обороты машинописи записки Ермилова и две ее страницы использованы А. Фадеевым в качестве бумаги при написании очерков «Ленинград в блокаде», 1943 г.).

Второй документ — это редакционная статья «О некоторых литературно–художественных журналах» в главном теоретическом журнале ЦК ВКП(б) «Большевик», которая являлась развернутым откликом на августовское постановление о литературно–художественных журналах. Страницы, посвященные «Литературному критику» и «путаной и насквозь антимарксистской статье» Платонова «Пушкин и Горький», заключали редакционную статью и резюмировали содержание «вредных тенденций» в современной литературе и критике, изложенных в устных выступлениях и писаниях Ермилова этого года (журнал был сдан в набор 15 сентября). Журнал, напомнив еще раз, что статью «Пушкин и Горький» «предполагалось также недавно снова выпустить в сборнике статей», выступил с защитой Горького от «антимарксистских» размышлений Платонова: «поклеп на русскую литературу», «кощунственная выходка», «оскорбление памяти великого пролетарского писателя» (О некоторых литературно–художественных журналах // Большевик. 1939. № 17. С. 56–57).

28 сентября Ермилов (перед отъездом из Москвы в отпуск на месяц) отправляет письмо Фадееву, приложив копию своей записки Жданову как своеобразный отчетный документ и подчеркнув, что «в ней много нового материала по сравнению с тем, который я использовал в «Лит. газете»» и «прочтение записки имело бы значение…». Помимо всего ранее им сказанного о Платонове и «Литературном критике», Ермилов сообщает некоторые подробности о написании записки Жданову (замысел этого письма обсуждался с Фадеевым), а также о сложившейся ситуации вокруг книги «Размышления читателя»: «Работников «Лит. критика», насколько мне известно, вызывал к себе Поспелов для беседы о книге А. Платонова. Как мне рассказали в изд–ве «Советский писатель», — решено выдрать из книги статью «Платонов и Горький», и без нее книгу выпустить. Это решение непонятно! Ведь враждебные «мысли» А. Платонова содержатся не только в этой статье, а и в других статьях, вошедших в книгу. Например, все чудовищные рассуждения о русской литературе, о Гоголе и Щедрине — об этом я писал в «Лит. газете» — содержатся в первой статье книги «Пушкин — наш товарищ»! В этой статье развивается и очень скверная концепция «Медного всадника»: социализм («бронза», строительство и пр.) под псевдонимом Петра I противопоставляется личному счастью под псевдонимом Евгения. Я оставляю тебе книгу А. Платонова с моими подчеркиваниями — ты увидишь, насколько враждебна статья «Пушкин — наш товарищ», — даже по подчеркиваниям. Но, конечно, было бы хорошо, если бы у тебя было время прочитать эту статью целиком. Далее. Рассуждения Платонова о прошлом русского народа, которые я цитировал в «Лит. газете», содержатся в статье под заглавием «Электрик Павел Корчагин». В этой статье см. стр. 53–ю и особенно 54–ю (там, где сказано, что «неодушевленное этнографическое понятие» русского народа «нам не дорого»!) и т. п. Что же это такое? Как можно разрешать все это печатать?! Книга выйдет — и придется опять ее громить!.. <…> Как всегда, при острой политической постановке вопросов — выяснилось, что обывателю не нравится, когда его гладят против шерсти. Так и сейчас выявились «болельщики» за Платонова, тянущиеся к «писательской вольнице», к декадентской розановской оригинальности и пр. Обыватели также существуют и в аппарате «Лит. газеты». Даже у таких людей, как В. Катаев, отчасти Е. Петров, не говоря уже о Рыкачеве, Мунблите, Усиевич, Ф. Левине — имеется нечто вроде «культа» А. Платонова. Благоговеют перед ним, как перед Фомой Опискиным! Кстати! В издательстве «Сов. писатель» мне рассказала Колтунова, что в архиве издательства хранится официальное предложение В. Катаева печатать книгу А. Платонова, с ссылкой на то, что эти статьи печатались в «Лит. критике». Сообщаю это тебе, чтобы ты учел сей факт»(РГАЛИ.Ф. 1628. Оп. 1. Ед. хр. 172. Л. 127 об–124 об. Автограф. Фрагменты опубл.:Воспоминания.С. 428. Поспелов П. Н. — заместитель А. А. Жданова. Экземпляр книги «Размышления читателя» с подчеркиваниями Ермилова не выявлен).

Номер 17 журнала «Большевик» вышел 3 октября, а через два дня (5 октября) в НКВД ушла запись беседы с Платоновым: «Беседа 4 октября касалась главным образом вопросов литературного творчества и литературной среды. По мнению ПЛАТОНОВА, общие условия литературного творчества сейчас очень тяжелы, так как писатели находятся во власти бездарностей, которым партия доверяет. К числу таких бездарностей относятся ФАДЕЕВ и ЕРМИЛОВ». Информатор записал не только эти и другие однозначные высказывания Платонова в адрес Ермилова, но и его оценки отношений с «Литературным критиком», в котором он в 1939 г. не печатается, «так как находит, что журнал из боевого критического журнала превращается в типично литературоведческий», что близкие ему Сац и Келлер отказались от борьбы, а «в устных разговорах они сами признают себя только беспринципными прихлебателями, что не мешает им кормиться около журнала»(Платонов в документах ОГПУ.С. 866–867).

В 1939 г. Платонов действительно не печатался в «Литературном критике»; пять его рецензий опубликовал журнал «Литературное обозрение», по одной — «Детская литература» и «Литературная газета». В разделах журнала «Дневник критика» и «Из записной книжки», в которых давались отклики на критические, «клеветнические выпады» в адрес «Литературного критика» и его авторов, ситуация этого года вокруг Платонова не упоминалась. Имени Платонова нет и в огромном списке критиков, «которых знает любой грамотный грамотей» — их имена, включая всех литкритиковцев, а также писателей, выступающих в роли критиков, названы в редакционной статье последнего номера «Литературной газеты» за 1939 г. (см.: Литературный год //ЛГ.1939. 31 дек. С. 1). Так заканчивался для писателя год больших его надежд и планов.

В стране 1939 год заканчивался большим торжеством — в честь 60–летия И. В. Сталина; газеты и журналы заполняются приветственными письмами и телеграммами «товарищу Сталину — своему вождю, учителю и другу» (Правда. 1939. 22 дек. С. 1). Все газеты перепечатывают статьи ближайших соратников Сталина по партии: «Сталин, как продолжатель дела Ленина» (В. Молотов), «Великий машинист локомотива истории» (Л. Каганович), «Сталин — это Ленин сегодня» (А. Микоян), «Сталин и великая дружба народов» (Н. Хрущев), «Величайший человек современности» (Л. Берия) и др. (см.: Правда. 1939. 21 дек. С. 1–8). Последний номер журнала «Литературный критик» (№ 12), как и другие журналы, практически полностью посвящен этому событию; журнал открывался Указом о присвоении Сталину звания Героя социалистического труда с вручением ордена Ленина и редакционной статьей «Сталин и социалистическая культура». Далее печатались статьи и публикации ведущих сотрудников журнала: Μ. Розенталь «Великое произведение марксизма–ленинизма (О книге товарища Сталина «Вопросы ленинизма»)» (с. 25–45), В. Гоффеншефер «Народные песни о Сталине» (с. 46–58), Ю. Соколов «Образ Сталина в народной поэзии» (с. 5976), К. Ситник «Сталин в изобразительном искусстве» (с. 77–95), «История одной жизни» (записки польской крестьянки в переводе Е. Усиевич) (с. 172–186) и др.

1940 год отмечен двумя крупными юбилеями классиков русской и советской культуры: 100–летием со дня рождения П. И. Чайковского и 10–летием смерти В. Маяковского. Юбилей Маяковского вернул из забвения имена некоторых именитых современников поэта. Печатаются «неизданный» В. Хлебников, переписка А. Блока и А. Белого. В малой серии «Библиотеки поэтов» в 1940 г. выходят тома Ин. Анненского, Ф. Сологуба, В. Хлебникова, А. Белого, С. Есенина. Из забвения в год юбилея Маяковского вернулось имя Анны Ахматовой, чье отсутствие в литературе затянулось почти на 15 лет. В январе 1940 г. Ахматову принимают в Союз писателей, на страницах ленинградских журналов печатаются ее стихи, в головном издательстве Союза писателей «Советский писатель» выходит сборник избранных стихотворений поэта «Из шести книг».

Новый год открывался еще одним событием, напрямую связанным с только что отгремевшим в декабре 1939 г. празднованием 60–летия со дня рождения И. В. Сталина. 1 февраля принимается «Постановление СНК СССР об учреждении премий имени Сталина по литературе» — в области поэзии, прозы, драматургии и литературной критики (Правда. 1940. 2 февр. С. 1). 5 февраля «Литературная газета» начиналась редакционной статьей, посвященной этому событию: «Сталинская премия! Как много нужно работать, чтоб получить на нее право! Какого художественного уровня должны достигнуть произведения, какого глубокого проникновения в жизнь и мастерства воспроизведения!». Кроме этой риторики, а также уже ставших аксиомой утверждений о советской литературе как «авангарде мировой литературы», о «знамени реализма» и новом его качестве у советских писателей («Мы творим реализм созидательный, ибо с нами великая партия Ленина — Сталина») недвусмысленно было сказано, что сталинскую премию получит тот, кто решит современную тему: «Рвутся, ломаются старые традиции, старые привычки, старые понятия. На их месте создается новая мораль, новые человеческие ценности, новые отношения людей к труду, собственности, государству. <…> Нам дано применить свой талант не только для критики отжившего, старого, но и для утверждения нового, пути к которому освещены учением Маркса — Ленина — Сталина. Это особое качество советской литературы, многоязычной и многонародной, делающее ее самой передовой в мире» (Сталинские премии литературы //ЛГ.1940. 5 февр. С. 1). Все это звучало весьма соблазнительно и возбудило «великие» страсти в литературной среде — претендентов на выражение «нового» к 1940–му было немало. Объявление о премии в области литературной критики придало литературным спорам особую остроту.

Критика не забыла и Платонова, хотя, казалось бы, в 1939 г. прозвучали уже все возможные оценки его критической прозы. В первом январском номере «Литературной газеты» печатались литературные мечтания Гурвича о главной книге нового — 1940 — года: «В новом году я мечтаю прочесть роман, в котором бы очень тесно, вплотную, лицом к лицу и душа в душу сойтись с передовым человеком нашего времени. <…> В новом году хочется прочитать книгу о человеке, незнакомом еще нам по литературе, о великом гражданине социалистического отечества». Имя Платонова возникает в поле романтическо–сентиментальных ожиданий появления нового героя в главном романе 1940 г., героя, который умеет слушать и природу, и человека: «Герой рассказа Платонова «Бессмертие» — Левин умеет слушать. Это очень чуткий и отзывчивый человек. Но он думает, что надо ущемлять и приспосабливать свою душу ради приближения к другой, что самому нужно почти онеметь, чтобы слышать все голоса. В этом ощущении Левина выражена его неполноценность, его отличие от других лучших людей, для которых слушать, впитывать в себя — не жертва, а потребность, не ущемление своей личности, а обогащение ее» и т. п.(Гурвич А.Чувство времени //ЛГ.1940. 5 янв. С. 3).

Из 1939–го перешли в 1940 год вопросы детской литературы, весьма актуальные как для Платонова–прозаика, так и для Платонова–критика, который с осени 1939 г. начинает печатать рецензии в журнале «Детская литература» («Ежемесячный литературно–критический и библиографический журнал ЦК ВЛКСМ», выходил с 1932 г.). У высокого уровня обсуждения вопросов советской детской литературы в 1940 г. был свой государственно–политический контекст: осенью — зимой 1939 г. состояние детской литературы и работа Детгиза обсуждаются в ЦК ВЛКСМ, принимается специальное решение о детской литературе. Так что открытие детских журналов для Платонова, как ни покажется странным, во многом было обязано высоким партийным решениям, ибо журналы и издательства начали искать новых авторов. 9 января 1940 г. вопросы советской детской литературы рассматривались в Союзе писателей на самом высоком уровне — заседании президиума ССП. С докладами о состоянии детской литературы и новых ее задачах, поставленных ЦК ВЛКСМ, на президиуме выступили С. Маршак, К. Чуковский и А. Фадеев; в прениях участвовали К. Федин, В. Шкловский, С. Михалков и др. Естественно, подводили итоги (их было немало), анализировали успех книг А. Гайдара и Р. Фраермана, ругали Детгиз, решали, кто напишет биографию Сталина для детей, искали ответ на вопрос «Кто виноват?» в допущенных просчетах и т. п. В выступлении Фадеева прозвучали и слова в адрес «Литературного критика» и «Литературного обозрения»: «Почему так редко писатели и критики для взрослых задумываются над вопросами детской литературы»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 432. Л. 21). 11 января в Союзе писателей заседает комиссия по детской литературе (председатель — С. Маршак). Принимаются решения, как «не пропускать плохую литературу», выбирается бюро, отвечающее за организацию работы. 28 января — новое заседание комиссии, посвященное перспективному планированию. «Детскую литературу еще надо строить. Это литературострой» (Там же. Ед. хр. 436. Л. 12) — это определение, прозвучавшее в выступлении С. Маршака, наиболее емко характеризует принимаемые в январе 1940 г. решения по детской литературе. В строительство детской литературы Платонов в 1939–1941 гг. внес значительный вклад — не только написанными в эти годы рассказами о детях и для детей, но и рецензиями на произведения современных писателей (П. Бажов, К. Паустовский, Μ. Пришвин) и русских классиков (С. Аксаков), печатавшиеся в Детиздате.

10 января в Союзе писателей под руководством Фадеева пройдет совещание критиков (присутствовало 75 человек), на котором рассматривался вопрос создания секции критиков при Московском клубе писателей и состоялись выборы ее руководящего звена; в бюро критиков были выдвинуты А. Гурвич, А. Дерман, В. Ермилов, В. Кирпотин, Е. Книпович, Ф. Левин, Μ. Серебрянский, руководителем секции и бюро утвержден В. Кирпотин (см.: Стенограмма совещания критиков при клубе «Советский писатель» о создании секции критиков. 10 января 1940 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 433. Л. 1–2; Секция критиков при клубе писателей //ЛГ.1940. 15 янв. С. 3;Кирпотин В.Ровесник железного века. Мемуарная книга. Μ., 2006. С. 426–427).

Вопрос «Литературного критика» был едва ли не главным на совещании. Прежняя секция критиков и литературоведов, которую курировал журнал, фактически с 1938 г. перестала работать. Фадеев в своем докладе в вину «Литературному критику» поставил многое: журнал «не стал организатором творческой жизни», занял «ложное положение», «противопоставляющее критику литературе»; «не стал центром руководства», а «стал, объективно получается, каким–то вторым центром»; не поставил серьезных теоретических вопросов, не организовывал нужных дискуссий; занимается «групповщиной» и «семейственностью»; не ориентирует молодых писателей в отношении западной литературы, в частности, Хемингуэя, влияние которого «на нашу молодежь часто бывает вредным», и т. п. (Стенограмма совещания критиков при клубе «Советский писатель». 10 января 1940 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 433. Л. 7–14). Новые члены секции в основном развивали положения доклада Фадеева. Кирпотин и Гурвич говорили о ненормальном положении критиков в Союзе писателей, о том, что сохраняется инерция старого недоверчивого отношения к критике со стороны как писателей, так и руководства Союза; обличительными в отношении «Литературного критика» были выступления В. Ермилова и Μ. Серебрянского. На заседании присутствовала вся редколлегия «Литературного критика», но по каким–то причинам никто из ведущих критиков журнала не выступал. Против огульной критики журнала и создания новой секции критиков на совещании выступил только Ф. Левин, отвергнув также тезис Фадеева о двоецентрии: «Что ненормального в том, что этот журнал на протяжении 6 лет своего существования создал определенный актив? Что ненормального в том, что в нем сложились определенные литературные взгляды, определенные отношения к ряду вопросов литературы…» (там же, с. 32), но это были риторические вопросы. «Пора решить вопрос «Литературного критика» — или его позиция правильная, или нет, пусть ЦК примет» (там же, л. 46) — это предложение критика И. Лежнева, представляющего газету «Правда», прокомментирует Фадеев, заявив, что вопрос о журнале должен «в скором времени стоять в ЦК» (л. 51). Фактически и это совещание, и последующие дискуссии, организованные «Литературной газетой», готовили практическое решение вопроса о «Литературном критике».

10 января на страницах «Литературной газеты» открывается рубрика «Литературные споры», одной из главных тем которой становится обсуждение книги Г. Лукача «К истории реализма» (1939), а контекст дискуссии во многом определяет главное «сражение» ушедшего года вокруг журнала «Литературный критик». Первым о нем напомнил Μ. Лифшиц, ведущий теоретик журнала «Литературный критик» и член редколлегии «Литературной газеты», отвечая на «грубые софизмы» В. Ермилова, обвинения, выдвинутые тем в статье «О вредных взглядах «Литературного критика»» (1939. 10 сент.), а также на статью Е. Книпович, посвященную монографии Г. Лукача: «Добрые люди! Трудно избавиться от вашей нежной дружбы. Мы это знаем. Но за немалое время вы, вероятно, успели заметить, что ваши укусы тоже не смертельны. Зачем повторять старые ошибки. Лучше договориться. Давайте работать каждый по–своему, и пусть нас судят по результатам нашей работы. Но не отнимайте драгоценного времени, не отвлекайте от серьезного дела. Надоело, право, надоело…»(Лифшиц Μ.Надоело //ЛГ.1940. 10 янв. С. 4).

С 15 января по 5 марта страница «Литературных споров» заполнялась весьма активно. Первыми с разоблачениями выступления Лифшица и критикой основных положений книги «К истории реализма» выступили 15 января критик Е. Книпович («Ничего не поделаешь») и литературовед В. Кирпотин («Мировоззрение и художественная литература»). Книпович еще в конце 1939 г. откликнулась на выход книги Лукача. Тогда она назвала целый букет «опасных идей» книги Лукача и «неприятных последствий» слова «термидор», за которым в политической истории советской России закрепилась определенная традиция: «В связи с ними (опасными идеями. —Н. К.)читателю может показаться, что термидор вернул законные права гуманистическому идеалу революционной демократии, дал новую возможность развитию материально–чувственных стремлений человеческой личности, подавленных героическим аскетизмом якобинца». Однако при всем этом критическом пафосе статья Книпович 1939 г. начиналась с признания масштаба книги «К истории реализма»: книга Г. Лукача «относится к значительным явлениям в советском литературоведении»(Книпович Е.Книга о реализме //ЛГ.1939. 15 ноября. С. 3). Таких признаний в ее статье 1940 г. уже не было. Теперь в идеологически неверном употреблении понятия термидор обвинялся не только Лукач, но и Лифшиц. Кирпотин особо в идеи книги Лукача не погружался. Оттолкнувшись от высказываний Ленина о Толстом, он встроил книгу Лукача в «традицию» «искажающих интерпретаций» в истории литературы, когда «опыт прошлого использовался для пропаганды губительного для искусства положения о независимости качества художественных произведений и даже самого художественного творчества от характера общеидеологических концепций писателя». Статья заканчивалась практически административной рекомендацией, выполненной в духе донесений в ЦК этих лет: «Заместитель редактора «Литературного критика» и «Литературного обозрения» Ф. Левин на собрании критиков в клубе писателей заявил, что оба журнала являются органом определенного «течения» среди критиков. И Г. Лукач, и Μ. Лифшиц принадлежат к этому «течению». К их услугам для полемикидва журнала.«Течение», имеющее в своем распоряжении два журнала, несомненно, является силой, пользуется влиянием» и т. п. (с. 3).

21 января к дискуссии подключается газета «Советское искусство» большой статьей близкого «Литературному критику» В. Кеменова, в которой он оппонирует Кирпотину по вопросу прочтения работ Ленина о Толстом: «В происходящих историко–литературных спорах В. Кирпотин выступил с довольно странной претензией. Он осуждает всяческую попытку рассматривать в единстве противоречивые стороны толстовского творчества» и т. п.(Кеменов В.Ленин и вопросы народности в искусстве //Сов. искусство.1940. 21 янв. С. 2). 26 января «Литературная газета» печатает выступления представителей «Литературного критика» — Г. Лукача («Лондонский туман») и В. Александрова («К спорам об истории реализма»). Лукач подверг резкой критике методологические «схемы» анализа его книги и так резюмировал суть «теоретических обобщений» и литературно–исторических «изысканий» своих оппонентов: «Е. Книпович и В. Кирпотин создают фантастический образ моей работы о реализме из собственной головы». В. Александров (псевдоним В. Келлера) обвинил оппонентов в плохом знании ленинской характеристики трех источников марксизма–ленинизма. 30 января на странице «Литературных споров» печатаются отклик В. Гриба на выступление Книпович («Ближе к делу») и статья В. Кирпотина «О народности в искусстве», посвященная выступлению Кеменова. В контексте полемики с критиком «Советского искусства» Кирпотин напомнил о «порочной статье» Платонова «Пушкин и Горький»: «Это чудовищная, неслыханная никогда раньше клевета на Горького имеет свою логику, вытекающую из теорий типа кеменовской…»(ЛГ.1940. 30 янв. С. 4). 4 февраля на это выступление Кирпотина отзовется сам Кеменов, вновь указав на искажение Кирпотиным смысла ленинских статей и одновременно «отмежевавшись» от Платонова–критика: «Между моей статьей (от 21 января 1940 г. —Н. К.)и статьей Платонова (речь идет о статье «Пушкин и Горький». —Н. К.)нет ровнехонько никакой связи», что он разделяет оценку статьи «Пушкин и Горький» в журнале «Большевик»(Кеменов В.Ответ В. Кирпотину //Сов. искусство.1940. 4 февр. С. 3).

В феврале дискуссия на страницах «Литературной газеты» продолжалась, в основном теперь выступают оппоненты журнала. 5 февраля печатается статья переводчика–германиста Н. Вильям–Вильмонта «В защиту культурного наследства» — о некорректном цитировании «Фауста» Гете обеими сторонами. 10 февраля Лукача обвиняют в «искажении марксизма» и игнорировании в главе о Льве Толстом ленинской концепции противоречий писателя (Μ. Серебрянский «К спорам о книге Г. Лукача»), 1 марта — в том, что он «извратил ленинские взгляды на отношение сознательности и стихийности в рабочем движении» (А. Анисимов «Еще о теории Г. Лукача»), критикуют «теории сторонников тт. Лифшица–Лукача» (И. Нович «Ирония судьбы») и т. п. 5 марта в спор с Лукачем вступает В. Ермилов («Г. Лукач и советская литература»), предъявляя ему глобальное обвинение: «Лукач даже не упоминает в своих статьяхни одного именисоветского писателя (кроме имен Горького и… А. Платонова). <…> Теорийка Лукача извращает вопросо типе советского писателя.<…> Лукач рассматривает в своей статье Горького как одного из старых писателей классической школы. Нашего «теоретика» не интересует то обстоятельство, что Горький явилсяпервым писателем нового типа.А затем пришли Маяковский, Шолохов, Фурманов, А. Макаренко, Н. Островский и другие»(ЛГ.1940. 5 марта. С. 3). На этой же странице номера печатается резкий и даже саркастический ответ Лукача (««Победа реализма» в освещении прогрессистов») и статья Кирпотина «История и современность», в которой подводились итоги не только дискуссии о книге Лукача («Мнение Г. Лукача противоречит и действительности, и марксизму»), но и всей деятельности авторов «Литературного критика», в том числе Платонова.

Обсуждалась не просто книга ведущего теоретика журнала Г. Лукача «К истории реализма» (1939), но главным образом вопросы методологии изучения и анализа классической и современной советской литературы, так или иначе связанные с соотношением мировоззрения и творчества, марксистско–ленинской теорией освоения культурного наследства.

При этом противоборствующие стороны, используя имя Платонова, совершенно игнорировали один очевидный факт. В 1939 г. Платонов не опубликовал ни одной статьи в журнале «Литературный критик», более того — публично и открыто дистанцировался от журнала, примером чего стало его выступление на страницах «Литературной газеты» с рецензией на книгу А. Митрофанова «Ирина Годунова». В 1940 г. Платонов–критик публикуется в журналах «Литературное обозрение», «Детская литература»; в «Литературном критике» — только одна его статья («О рассказах В. Козина», в № 2), но журнал еще не вышел (подписан к печати только 15 апреля). Отметим также, что в 1940 г. имени Платонова мы не встретим и в полемическом «Дневнике критика» журнала (здесь велись критические диалоги с оппонентами журнала; см.: Дневник критика //ЛК.1940. № 1; 5–6).

В обсуждаемой книге Лукача Платонов даже не упоминается. Она в основном посвящена проблематике реализма западноевропейской литературы, а из русских писателей анализируются мировоззрение Л. Толстого (глава «Толстой и развитие реализма») и феномен Μ. Горького (глава ««Человеческая комедия» предреволюционной России»). При этом герои произведений Горького (от ранних рассказов до «Жизни Клима Самгина» включительно) рассматриваются Лукачем в общей панораме воссозданных писателем картин предреволюционной России. Отсюда и характеристика художественного мира Горького — ««Человеческая комедия» бальзаковского типа», и определение мирового значения писателя: «Горький как великий историк этого периода, как живописатель гибели старого мира становится одним из видных участников борьбы за уничтожение этого мира, одним из значительнейших его могильщиков»(Лукач Г.К истории реализма. Μ., 1939. С. 369).

Возражая против предложенной Лукачем концепции Горького, его главные оппоненты в 1940 г. хорошо помнили не только о статье Платонова «Пушкин и Горький», но и о демарше «Литературного обозрения» 1937 г., когда в юбилейном (к 20–летию Октября) номере журнала среди образов десяти созданных советской литературой положительных героев появился герой рассказа Платонова «Бессмертие» Эммануил Левин, а автором статьи о нем выступил Лукач.

Напомним содержание раздела «Герои советской литературы» и ряд, в котором появился герой рассказа Платонова (авторы статей указываются в скобках): «Василий Иванович Чапаев» (В. Перцов), «Любовь Яровая» (Ю. Юзовский, об одноименной пьесе К. Тренева), «Левинсон» (С. Павлов, о романе «Разгром» А. Фадеева), «Герой–народ» (А. Зуев, о романе «Железный поток» А. Серафимовича), «Братишка» (С. Петров, о героях–матросах в советской литературе), «Давыдов» (В. Гоффеншефер, о романе «Поднятая целина» Μ. Шолохова), «Павел Корчагин» (И. Сац, о романе «Как закалялась сталь» Н. Островского), «Петр Сурков и Алеша Маленький» (К. Зелинский, о романе «Последний из Удэге» А. Фадеева), «Эммануил Левин» (Г. Лукач, о рассказе «Бессмертие» Платонова). В принципе, Лукач в статье о рассказе Платонова не сказал ничего особо крамольного, можно даже сказать, что выдвигаемая им концепция — «Бытие нового человека — в его становлении» — развивает идеи пролетарской литературы двадцатых годов, в частности, концепцию «живого человека», главным теоретиком которой в то десятилетие выступал именно В. Ермилов. Сравним. «…Сконструировать отвлеченные, но зато вполне определенные, «чистые», «социалистические» свойства и резко противопоставить их другим, также строго определенным и изолированным чертам, характерным для классового общества (жесткое и безоговорочное противопоставление оптимизма пессимизму и т. п.), — сравнительно легко. Гораздо труднее жизненно и правдиво показать сложный, полный противоречий процессстановлениянового человека в общественной среде, также переживающей период становления и еще страдающей от экономических и идеологических пережитков капитализма» (Лукач Г.Эммануил Левин //ЛО.1937. № 19–20. С. 55). Это главное положение в эстетике «социалистического возрождения» Лукача, через которое им анализируются «противоречия» героя рассказа «Бессмертие». А вот базовые положения в эстетики Ермилова второй половины 1920–х — о «рождении нового человека»: «Буржуазное общество оставило нам в числе прочего наследия — разорванного, раздвоенного человека, с постоянным мучительным конфликтом между сознанием и подсознанием, того негармонического, нецельного человека, который показан нам в гениальных образах Ф. М. Достоевского. В процессе культурной революции рождается новый человек, разум и воля которого находятся в счастливом равновесии. Происходит колоссальноерасширение личности,человек находит в себе самом невиданные, богатейшие, драгоценные залежи, человеквпервые находит себя.Оканчиваетсяпредыстория человеческого общества.Человек с удивлением смотрит на самого себя, — он, оказывается, гораздо богаче, гораздо выше, гораздо прекраснее, чем он мог думать! И вот этот новый человек требует от литературы, чтобы она художественно объяснила ему его самого»; «…здесь налицоосознанное писателем стремление показать большой психологический процесс во всей его сложной противоречивости, дать внутреннюю динамику.<…> И вот этого не могут понять критики из враждебного пролетарской литературе лагеря» (Ермилов В.За живого человека в литературе. Μ., 1928. С. 75, 103).

Дело, скорее всего, не в теоретических дефинициях, а в борьбе оппонентов «Литературного критика» за единственный центр литературной критики при президиуме ССП и, конечно, в окололитературных страстях. Об этом свидетельствуют докладные записки, которые с начала февраля 1940 г. отправлялись в ЦК. В первых числах февраля в ЦК направляется первая докладная записка «Об антипартийной группировке в советской критике» (подписана А. Фадеевым и В. Кирпотиным). Самое крупное писательское имя, которым оперируют противники журнала — Андрей Платонов; дважды напоминается, что он автор повести «Впрок» — «автор литературного пасквиля на колхозное движение «Впрок»»: «В современной же советской литературе Е. Усиевич поддерживает явления, выражающие разбитое буржуазное сопротивление социализму. Поэтому для нее Андрей Платонов, автор «Впрока», является самым талантливым советским писателем. <…> «Лит[ературный] Критик» сделал Платонова своим знаменем. Его противопоставляют другим писателям. На него указывают, как на образец. В. Александров в своей статье «Частная жизнь» предлагает Пастернаку лечиться… Платоновым («Лит[ературный] Критик», 1937, кн. 3). Даже рассказы Платонова, забракованные другими журналами, печатались в «Лит[ературном] Критике». Платонов стал публицистом и критиком группки. На страницах «Лит[ературного] Критика» он доказывает, что вся русская литература после Пушкина — сплошной упадок, а Горький вобрал внутрь себя… кусочек фашизма <далее цитируются фрагменты статьи «Пушкин и Горький». —Н. К.>.Сборник подобных статей Платонова, редактировавшийся Е. Усиевич, был изъят как антисоветская книга»(Власть и художественная интеллигенция.С. 439, 442443; с уточнением датировки документа см.:Галушкин А.Андрей Платонов — И. В. Сталин — «Литературный критик» //Страна философов, 2000.С. 820–821).

Вслед за первой докладной отсылаются новые письма в ЦК с характеристикой «антисоветской группировки», сложившейся вокруг журнала «Литературный критик». В марте дважды с личной докладной обращается в ЦК В. Ермилов, посвящая письма в основном Лукачу, но и о Платонове он не забывает сказать: «…считаю необходимым обратить внимание на тот факт, что Г. Лукач и другие руководители группы «Литературного критика» рассматривают советское искусство как бюрократическое. Именно с этим связано и их третирование советской литературы как «иллюстративной», «не самостоятельной» и противопоставление «бюрократическим» советским писателям «самостоятельного художника» А. Платонова»(Галушкин А.Андрей Платонов — И. В. Сталин — «Литературный критик». С. 822).

После 5 марта рубрика «Литературные споры», как и сама тема, исчезнут со страниц «Литературной газеты». У того было несколько причин. Нужно было готовиться к юбилею Маяковского (апрель), да и сама дискуссия несколько затянулась.

28 марта датируется развернутое сообщение в НКВД об отношении Платонова к идущей литературной дискуссии: «По мнению ПЛАТОНОВА, эта литературная дискуссия является отголоском дискуссии по вопросам всего культурного фронта, имевшей место несколько лет тому назад, когда громили вульгарных социологов. Теперь борьба против вульгарного социологизма сконцентрировалась на фронте литературы. ЕРМИЛОВ и Корпотин <sic!> — вульгарные социологи. Но за ними власть, союз писателей, ФАДЕЕВ. <…> ПЛАТОНОВ сообщил, что на днях обе спорящие стороны подали докладные записки в ЦК ВКП(б) с изложением существа спора». И здесь же филигранно точное описание перспектив этого столкновения: «По мнению ПЛАТОНОВА, если дискуссией заинтересуется С<тали>н или кто–либо из членов п<олит>б<юро>, то «наверное влепит обеим сторонам, но особенно культурным». Если же дело будет рассматриваться аппаратным путем, то возможно усиление позиций <пропуск> и разгромом «Литкритика» <sic!>»(Платонов в документах ОГПУ.С. 869).

Весной 1939 г. агенты уже сообщали, что писатель главным образом занят судьбой арестованного сына, «почти все время проводит дома и старается всех от себя отваживать» (там же, с. 865). Однако последнее давалось с трудом, и начало 1940 г. — тому яркое подтверждение. В апрельском номере «Красной нови» в разделе «Дневник «Красной нови»» печатается большая статья В. Ермилова «О вредных взглядах «Литературного критика»» (1940. № 4. С. 159–173). Прежний текст его статьи 1939 г. существенно обновлен новыми темами, в том числе обвинениями Платонова и «Литературного критика» в неверном понимании трагического.

15 апреля Платонов пишет письмо в редакции враждующих группировок («Литературную газету» и «Литературный критик») с просьбой не употреблять его имя в целях доказательства собственных «теоретических положений»: «Убогость аргументации именем Платонова — очевидна. Поэтому я здесь не хочу вступать с этими людьми в какой–либо спор: у меня есть более полезная работа, чем употреблять те средства подавления и коррупции, которые применяют ко мне люди, считающие меня своим противником»(Письма.С. 489). Остается неизвестным, было ли письмо отправлено адресатам, но факт его написания не менее значим. Платонову в начале 1940 г. было не до дискуссий, смысл которых ему был вполне ясен. Весной 1940 г. в семье писателя ждали скорого освобождения сына — в декабре 1939 г. был отменен приговор, 20 марта 1940 г. дело Платона Платонова было отправлено на доследование, а самого Платона этапировали из лагерей в Бутырскую тюрьму (подробно см.: Семейная трагедия Андрея Платонова (К истории следствия по делу Платона Платонова) / статья и публ. Л. Сурововой //Архив, 1.С. 634).

Была и другая причина написания этого письма. Она связана с, казалось бы, уже навсегда снятым вопросом — с изданием книги «Размышления читателя». Скорее всего, весной 1940 г., после отгремевшей на страницах «Литературной газеты» дискуссии, Платонов встречался с Фадеевым и обсуждал с ним вопрос выпуска книги его критической прозы. Об этом свидетельствует письмо референта Фадеева Платонову от 9 мая с просьбой принести в Союз писателей «Вашу книгу «Размышления читателя» в новой редакции для т. Фадеева», а уже 10 мая Платонов отправляет Фадееву переверстанную книгу с большим письмом:

«Дорогой Александр Александрович!

При этом посылаю тебе книжку «Размышления читателя» (нечто вроде верстки, которую я взял в издательстве). Это сборник нового состава, то есть порочная статья «Пушкин и Горький» из сборника изъята, вместо нее поставлены другие вещи. Вообще сборник теперь может быть еще более обновлен новыми статьями, а может быть оставлен так, как есть, — как хочешь.

Очень прошу тебя сказать издательству, чтобы выпустили книгу в свет. Отговорка, что бумаги нет — несостоятельна по многим причинам, в том числе и по той, что находится бумага для выпуска книги Гурвича «Поиски героя» вторым изданием; значительную часть этой книги занимает статья под названием «Андрей Платонов», самому же Платонову трудно выпустить свою книгу даже одним первым изданием.

Ты понимаешь, что это несправедливо. Однако без тебя книга эта не увидит света. И я прошу тебя помочь мне. Если нужны разъяснения какие–нибудь, вызови меня.

Товарищеский привет. Андр. Платонов»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 10. Ед. хр. 8. Л. 80–80 об.; опубл.: История одной «погибшей книги» / статья и публ. Н. Корниенко //Архив, 1.С. 666. Далее архивные материалы данной единицы хранения печатаются по этой публикации с указанием страницы).

В письме Платонов называет переданное — «нечто вроде верстки, которую я взял в издательстве».

В платоновских фондах сохранились два экземпляра книги. Один экземпляр(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 401) — это сигнальный экземпляр книги 1939 г. Другой(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103) — представляет собой комбинацию листов изданной книги с переверстанными, после изъятия статьи «Пушкин и Горький» (с. 18–39), страницами. Переверстка книги была подготовлена в издательстве еще осенью 1939 г., когда потребовалось срочно заменить «снятую статью». Вместо признанной «порочной» статьи «Пушкин и Горький» были введены типографские страницы четырех рецензий: «Лазурная реальность» (с. 18–22), «Стахановец Басов (По поводу романа «Танкер «Дербент»» Ю. Крымова)» (с. 23–30), «Роман о детстве и юности пролетария» (с. 31–36), «Несоленое счастье» (с. 37–41). С точки зрения литературно–издательской стратегии–тактики проведенная замена была крайне неудачной. Нелицеприятные высказывания в адрес авторитетного в секции детской литературы Союза писателей Л. Кассиля и члена редколлегии журнала «Знамя» С. Вашенцева (фактического редактора журнала, к тому же заместителя председателя оборонной комиссии ССП) отнюдь не увеличивали лагерь поддержки Платонова–критика. Среди развенчанных в «Размышлениях читателя» находился и Ф. Панферов: член президиума правления ССП, один из заместителей Фадеева, редактор «Октября», член редколлегии «Красной нови» (разгромную рецензию Платонова на роман «Бруски», как и рецензии на произведения Кассиля, никогда не включали в посмертные издания статей Платонова 1960–1970–х гг.).

Переверстка книги делалась спешно, о чем свидетельствует и ее вид: сбой в нумерации страниц; л. 17–32 не обрезаны машиной, дальше листы выравнивались простыми ножницами; из оглавления изъята статья «Пушкин и Горький» и не введены новые и т. п. На последней странице книги нет новых выходных данных; здесь же помета Платонов к оглавлению: «Содержание неполное»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 164). Именно этот источник книги Платонов и передал 10 мая 1940 г. в президиум Союза писателей.

Отправляя Фадееву письмо, выдержанное в доверительной и дружеской интонации, Платонов, возможно, и не знал, что подпись Фадеева стоит под двумя докладными 1940 г. Возможно, и знал, но надеялся. Фадеев, как глава ССП СССР, лавировал между двумя враждующими группами критиков: с одной стороны, подписывал составленные Кирпотиным и Ермиловым докладные об «антипартийной группировке в советской критике», с другой, уговаривал литкритиковцев признать ошибочность их оценок советской литературы, не создавать параллельный президиуму правления ССП центр руководства литературой, а всех критиков призывал вернуться к главному — общей работе, обсуждению современных произведений и книг. За президиумом Союза писателей в эти годы оставались решения конфликтных вопросов, возникающих с переизданием произведений, а также с включением в издательские планы книг, отклоненных издательством или Главлитом. Подобных дел президиум в 1939–1940 гг. рассмотрел немало. Летом издательства всегда начинали формировать проекты планов на будущий год, и потому Платонов, очевидно, переговорив лично с Фадеевым, возвращается к вопросу о подготовленной, но неизданной книге. Решение президиума могло перезапустить вопрос ее издания.

Безусловно, Фадеев понимал, принимая решение отправить книгу Платонова на заключение В. Кирпотину, что тем самым он фактически закрывал сам вопрос. Валерий Яковлевич Кирпотин (1898–1997) — фигура не рядовая в литературно–политической борьбе второго советского десятилетия, а скорее одна из ключевых. Член партии с 1918 г., участник Гражданской войны; выпускник Института красной профессуры (1925); профессор Ленинградского научно–исследовательского института марксизма–ленинизма (1925–1931) и директор Института литературы, искусства и языка ленинградского отделения Комакадемии (1931–1932), заведующий сектором художественной литературы при ЦК ВКП(б) (1932–1936); секретарь оргкомитета по подготовке Первого Всесоюзного съезда писателей СССР (1932–1934); член избранного на съезде Правления и президиума правления ССП; автор книг «Радикальный разночинец Д. И. Писарев» (1928), «Наследие Пушкина и коммунизм» (1936), «Политические мотивы в творчестве Лермонтова» (1940) и др. Кирпотин — один из активных участников дискуссий о «Литературном критике» 1939–1940 гг., с 10 января 1940 г. — руководитель секции критики ССП.

Отзыв Кирпотин написал (он датирован 14 июля) и отправил в президиум ССП. Экземпляр книги сохранил пометы критика; отмеченные простым карандашом фрагменты вошли в отзыв; ссылка на страницы в его отзыве соответствует новой нумерации книги «Размышления читателя» и сделанным критиком пометам (отчеркивания, вопросы и галочки на полях).

Как главный современный толкователь Пушкина Кирпотин основную часть своего отзыва посвятил развенчанию платоновского Пушкина — «неправильных оценок литературных явлений прошлого и современной действительности, дополненных собственными ошибочными мнениями автора»(Архив, 1.С. 668). Вслед за «неправильными» оценками Пушкина и русской классической литературы следует список «неправильных» оценок Платоновым–рецензентом современных произведений как советских, так и зарубежных писателей. К методологическим ошибкам, допущенным Платоновым–критиком, Кирпотин добавляет ошибки политические и исторические, передергивая смысл авторских высказываний: «Неприемлемым является и взгляд А. Платонова на историю и народ. Мнение, согласно которому народ всегда, вплоть до социалистической революции, живет «точно в сумраке», «механически» (стр. 53), не соответствует действительности. Такое мнение, если быть последовательным, может рассматривать революцию только как чудо, а не как закономерный процесс. Платонов пишет: «наличие классов господ и рабов ведет всякий народ к вырождению и к его конечному исчезновению» (стр. 53). Марксизм учит, что антагонизм классов ведет к классовой борьбе и к возникновению через революции — новых общественных формаций. Различие, которое устанавливает Платонов между буржуа–мужчиной, как «чистым паразитом–наслажденцем» и буржуазной женщиной, как роженицей (стр. 58), повторяемое и в других местах книги, — вызывает недоумение. Точно так же вызывает по меньшей мере удивление утверждение, гласящее, что героизм, социалистическое соревнование, любовь к родине лишают человека «чувства самообладания» (стр. 62–63). Утверждение это превращает социалистическую сознательность в болезненный эффект»(Архив, 1.С. 669).

К ошибкам политического характера подверстаны особые пометы критика на полях книги «Размышления читателя»; они относятся к слову «фашист» в статьях Платонова. И это понятно, учитывая, что после подписания «Германо–советского договора о дружбе и границе между СССР и Германией» (подписан 28 сентября 1939 г., опубликован в центральных газетах 29 сентября) антифашистская тема исчезла из актуального политического контекста, а сообщения в газетах о войне в Европе теперь даются на языке хроники (сводки германского командования, сообщения из Лондона). Не вызовет у Кирпотина «решительных возражений» только статья о Джамбуле (подробно см. примеч. к отзыву Кирпотина // История одной «погибшей книги» //Архив, 1. С.669–671).

Отзыв второго рецензента книги Платонова, который читал ее после Кирпотина, в настоящее время не выявлен. Известно, что готовил его известный рапповский критик И. Нович, принимавший участие в дискуссии о книге Лукача 1940 г. на стороне его оппонентов. Из записки референта Фадеева от 27 сентября, сообщавшего, что книгу прочитал Кирпотин, а «сейчас» читает Нович, известен намечаемый план дальнейшей истории книги Платонова: «Фадеев просил сделать доклад о тв<орчест>ве Платонова секцию критиков и журнал «Лит<ературный> критик». Послано туда письмом».

На сегодняшний день остаются неразысканными отзыв второго рецензента «Размышлений читателя» и заключение президиума. В просмотренных протоколах и стенограммах заседаний президиума ССП (с сентября по декабрь 1940 г.) вопрос «Размышлений читателей» не значится. С сентября начинают разворачиваться одна за другой новые кампании критических войн, в которых теряются нити истории книги Платонова. Кто, когда и как сообщил Платонову решение президиума о судьбе книги «Размышления читателя»? Было ли оно? А если было, то с какой формулировкой? На эти вопросы в настоящее время нет документированного ответа. Скорее всего, осенью — зимой 1940 г. всем участникам критической войны было не до Платонова.

После 9 сентября, когда на совещании в ЦК ВКП(б) Сталин выступил с резкой критикой кинофильма «Закон жизни» (по сценарию А. Авдеенко), ближайшие заседания президиума ССП идут под знаком этого события, прозвучавших на нем высказываний Сталина о современной литературе (см.: Неправленая стенограмма выступления И. В. Сталина на совещании в ЦК ВКП(б)… //Власть и художественная интеллигенция.С. 450–455). В этот же день (9 сентября) президиум обсуждает «дело» писателя Авдеенко и принимает решение об его исключении из ССП. 14 сентября принимается постановление секретариата ЦК ВКП(б) о пьесах А. Глебова, В. Катаева и Μ. Козакова: запретить к постановке указанные пьесы как «идеологически вредные и антихудожественные» (там же, с. 455); 18 сентября подобное заключение делается в отношении пьесы Л. Леонова «Метель» (Постановление политбюро ЦК ВКП(б)… // Там же. С. 455). 19 сентября президиум ССП принимает сразу несколько постановлений и решений: 1) по пьесе В. Катаева «Домик»: «Признать грубой ошибкой Президиума ССП СССР положительные оценки идеологически враждебной пьесы В. Катаева «Домик»»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 451. Л. 2); 2) назначаются обсуждения других крамольных произведений; 3) принимается к исполнению вопрос выдвижения на Сталинскую премию; 4) утверждается решение о созыве 27 сентября собрания критиков с приглашением писателей, занимающихся критикой. Главным докладчиком на планируемом собрании критиков назван новый руководитель секции критиков В. Кирпотин, объявляется тема его доклада: «Главнейшие задачи критики» (там же, л. 3). Имени Платонова нет в списках приглашенных на собрание писателей. Не вспоминает Платонова и Кирпотин в своем докладе. Он вообще не назовет ни одного положительного явления в современной критике, попутно изобличив критический опыт К. Федина (статью «Тетрадь писателя» в «Литературной газете») и развернув целую галерею мировоззренческих ошибок современной литературы («Похищение Европы», «Санаторий Арктур» Федина, «Тихий Дон» Шолохова и др.) в изображении коммуниста; созданные в советской литературе образы коммунистов «являются напоминанием образа лишнего человека в нашей литературе», написаны «с некоторыми предвзятыми намерениями» (Стенограмма совещания критиков. 27 сентября 1940 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 470. Л. 23–24). О Платонове–критике Кирпотин не забыл, и целый фрагмент из своего отзыва на книгу «Размышления читателя», посвященный роману Олдингтона, он вставит в статью «О «среднем» писателе и о герое литературы»(ЛГ.1940. 22 сент. С. 2).

Под демарш против писательской критики Кирпотин подведет методологический, точнее, идеологический фундамент: «Руководство литературным процессом… создается только критикой»; «Нет ничего неприятнее критика, который идет, так сказать, в русле того или иного писателя, как суденышко, влекомое веревочкой. Критик должен быть независим. Критик должен быть обязательно строг по отношению к писателю»; «Критика должна быть голосом и орудием партии. Критика может и должна стать глашатаем масс»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 470. Л. 33–36). Фадеев не был столь категоричен в оценках, он сосредоточит свое внимание на теоретических ошибках «Литературного критика», а в качестве положительного примера назовет критическую деятельность А. Гурвича: «Он критикует целый ряд явлений, критикует сейчас» (там же, л. 39). Если учесть, что самым крупным вкладом Гурвича в литературную критику является его статья «Андрей Платонов», то можно предположить, что Фадеев к 27 сентября уже сделал выбор, о котором его просил Платонов в письме, — не в пользу писателя. На прошедшем собрании писателей, сообщала «Вечерняя Москва» («Литературная газета» не давала информации о нем), присутствовало «свыше 400 литераторов», которые собрались, чтобы обсудить «вопрос о важнейших задачах советской литературы», в том числе вопрос, почему критика не вела «принципиальной борьбы с враждебными влияниями в литературе» и т. п.(Шин А.За большевистскую идейность в литературе //В Μ.1940. 27 сент. С. 3).

В октябре на заседаниях президиума Фадеев вновь возвращается к постановке вопроса о реальной критике, говорит, что в работу президиума «должно входить обсуждение конкретных произведений, даже целого творчества каких–то людей»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 452. Л. 18), но имени Платонова в планируемых обсуждениях мы не находим.

В сентябре открывается антиахматовская кампания. Постановление секретариата ЦК ВКП(б) от 29 октября «О сборнике А. А. Ахматовой «Из шести книг»» адресовалось главным образом издательству «Советский писатель», не столько его ленинградскому отделению, сколько центральному — московскому, где собственно и принималось окончательное решение об издании книги Ахматовой: указывалось, что работники издательства допустили «грубую ошибку, издав сборник идеологически вредных, религиозно–мистических стихов Ахматовой»(Власть и художественная интеллигенция.С. 462). В сентябре рецензия Платонова на книгу Ахматовой будет изъята из сданного в производство номера «Литературного обозрения».

В инициированной президиумом ССП ноябрьской дискуссии о книгах, посвященных Маяковскому, имя Платонова–критика, автора статьи о Маяковском, упоминается в ряду неверных толкователей сущности новаторства поэта (выступление Л. Тимофеева) и категории трагического в советской литературе (статья В. Ермилова). Ответ Платонова критику Ермилова на его понимание трагического у Маяковского остался незавершенным.

Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О литературной критике и библиографии» (от 26 ноября) подведет итоги развернувшейся в 1939–1940 гг. войне между «Литературным критиком» и руководством Союза писателей. Постановление касалось не только литературы; в преамбуле документа было сказано, что «литературная критика и библиография, являющаяся серьезным орудием пропаганды и коммунистического воспитания, находятся в крайне запущенном состоянии»: «Большинство критиков не занимаются вопросами советской литературы и не влияют на ее формирование. Вопреки традициям русской литературы критики не работают в литературно–художественных журналах, объединяющих писателей, и замкнулись в обособленную секцию критиков при Союзе писателей. Писатели, в свою очередь, не принимают участие в разборе и оценке литературных произведений и не выступают в печати с литературно–критическими статьями». Первый пункт постановления был полностью посвящен ситуации в Союзе писателей: «Ликвидировать искусственно созданную при Союзе писателей секцию критиков. Критики должны работать вместе с писателями в соответствующих творческих секциях Союза писателей (прозы, поэзии и драматургии). Прекратить издание обособленного от писателей и литературы журнала «Литературный критик». Обязать редакции литературно–художественных журналов «Красная новь», «Октябрь», «Новый мир», «Знамя», «Звезда» и «Литературный современник» создать в этих журналах постоянные отделы критики и библиографии» (Партийное строительство. 1940. № 22. С. 62–63;Власть и художественная интеллигенция.С. 462–463). В редакционной статье «Литературной газеты», посвященной принятому постановлению, было много общих слов о месте критики в советской литературе («Критик, как и художник, выполняет функцию инженера душ, он идейно и эстетически воспитывает читателя, формирует его мнение и вместе с тем влияет на формирование самой литературы, обогащает и читателя и писателя» и т. п.), однако из постановляющей части партийного документа было взято и развито только положение о «Литературном критике»: «Вредными для литературы и критики является тот факт, что журнал «Литературный критик» обособился от советской литературы, от живых литературных вопросов»; журнал «ничего не сделал для создания жанра обзоров советской литературы, не дал ни одной синтетической работы, посвященной проблемам нашего литературного развития. Журнал занимался советской литературой случайно, совсем не работал над ее историей, выхватывая из литературного процесса отдельные произведения. На базе отрыва от советской литературы и кружковой замкнутости в журнале культивировались нелепые, вредные «теории» отрицания исторической новизны советской литературы»; в журнале «неверно» решались вопросы литературного наследства (Критика и литература //ЛГ.1940. 8 дек. С. 1). О первой постановляющей части, касающейся секции критиков Союза писателей, в редакционной статье забыли не случайно.

После постановления оргбюро ЦК ВКП(б) «О литературной критике и библиографии» начинаются разборки среди членов правления и президиума Союза писателей. 17 декабря на заседании президиума решается не только вопрос будущего литературной критики. Фадеев в своем выступлении несколько раз повторил, что ликвидация журнала и секции критиков не должна восприниматься как «посрамление критики», что такое восприятие партийного документа неверно, что это сделано для того, чтобы «ликвидировать обособление критиков от писателей», и призвал «приветствовать решение ЦК», «принять его к неуклонному руководству»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 474. Л. 1819). Критиков из закрытых секции критиков и журнала «Литературный критик» необходимо было занять общим делом — «расквартировать критиков по журналам» (выражение Н. Асеева; см.: там же, л. 20). Член президиума и правления ССП В. Кирпотин тоже не выглядел победителем: закрывалась возглавляемая им секция критиков, и он, по сути дела, терял статус второго человека в президиуме Союза писателей. В сложившейся ситуации он обвинит Фадеева, призвав членов президиума «критиковать очень резко и очень сильно» руководителя ССП: за плохую оргработу, черты бюрократизма, неумение довести до конца ни одного дела, в том числе за провал дискуссии о критике и т. п. (там же, л. 7273). К ошибкам Фадеева добавили плохую организацию дискуссии о книгах, посвященных Маяковскому (выступления Лебедева–Кумача, Безыменского, Алтаузена и др.). Призыв Вересаева не сводить обсуждение постановления о критике к вопросу о руководстве Союзом и личности Фадеева (л. 54), быть скромнее в своих суждениях, не возвращаться к рапповским традициям, не был услышан.

После закрытия «Литературного критика» журнал «Литературное обозрение» сменит свой гриф и будет выходить как «журнал рекомендательной библиографии художественной литературы», а курироваться он теперь будет Институтом мировой литературы, призванным стать «центром рекомендательной библиографии по художественной литературе», приблизить переданный ему журнал «к живой художественной практике, укрепить связь науки с жизнью» (см. о заседании Ученого совета ИМЛИ: Рекомендательная библиография художественной литературы //ЛГ.1941. 12 янв. С. 6). Платонов, как и другие сотрудники «Литературного критика», теперь печатается в «Литературном обозрении».

Обсуждение постановления о критике проходило весь январь 1941 г. во всех отделениях ССП; в прениях московских собраний, заседаний президиума ССП принимали участие критики из обоих лагерей, в принятых резолюциях подчеркивалась исключительная своевременность и правильность этого постановления: «Критики будут теперь работать не раздельно, а сообща со всеми писателями» — в редакциях журналов и секциях Союза писателей (см.: На собрании коммунистов–писателей //ЛГ.1941. 5 янв. С. 1); в «Литературной газете» открывается специальный раздел «Библиография», в котором представляются новые книги. 15 марта принимается постановление СНК СССР «О присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области искусства и литературы», по которому 20 писателей удостоены первой государственной премии; в области литературной критики премия была только одна и присуждена искусствоведу И. Грабарю за монографию «Репин» (1937). Ни один из известных литературных критиков (подготовлен целый список претендентов) на этом «празднике советской культуры» не был отмечен.

Во исполнение постановления о критике в 1941 г. в журналах проходят обсуждения опубликованных и спорных произведений; президиум принимает решение о проведении с 15 марта творческой конференции московских писателей, посвященной обсуждению вышедших книг (она состоится; Платонов на обсуждениях не присутствовал), и т. п. 18 февраля 1941 г. такое «творческое совещание» проходит в редакции трех детских журналов («Мурзилка», «Дружные ребята», «Затейник»). Тема совещания — обсуждение рассказов Платонова «В прекрасном и яростном мире» и «Ты кто?» (подробно см. вступ. статью к коммент, книги:Сочинения, 6(1)).Платонов присутствовал на этой встрече, читал рассказ «В прекрасном и яростном мире». Обсуждение проходило в дружеской атмосфере, было и немало вопросов. В заключительном слове Платонова прозвучит его, как всегда своеобразная и лаконичная, оценка собственного критического опыта: «Я сам подвергался жестокой критике и сам подвергал жестокой критике других, и знаю, что от этого люди не умирают. Они страдают, но это идет им на пользу»(РГАЛИ.Ф. 2194 (С. Т. Григорьев). Оп. 1. Ед. хр. 474. Л. 41).

В 1941 г. Платонов–критик печатается на страницах журналов «Литературное обозрение» (4 рецензии; под псевдонимом А. Климентов), «Детская литература» (3 рецензии; две под псевдонимом Ф. Человеков, одна за подписью А. Платонов), «Вокруг света» (1 рецензия). Написанная к юбилею М. Ю. Лермонтова статья осталась неопубликованной.

Последний издательский документ, связанный с книгой литературно–критических статей Платонова, относится к первым дням Великой Отечественной войны. Это письмо–извещение секретаря издательства «Советский писатель», отправленное Платонову 7 июля 1941 г.: «Уважаемый тов. Платонов! Возвращаем второй экземпляр Вашей рукописи «Течение времени», материал, не вошедший в сборник рассказов, и рукопись «Размышлений читателя»»(РГАЛИ.Ф. 1234. Оп. 6. Ед. хр. 117. Л. 205). Так переверстанный экземпляр «Размышлений читателя» вернулся к Платонову. На титульном листе рукой Марии Александровны вписано посвящение: «Книга, не вышедшая в свет. — Почему? Дарю ее тебе, Мария. Твой муж Андрей Платонов»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Ошибочно читалось как автограф Платонова. Этот экземпляр книги в 1951 г. будет сдан вРГАЛИ).На титульном листе сигнального (полного) экземпляра книги «Размышления читателя» Платонов напишет в ноябре 1940 г. посвящение вернувшемуся из лагеря сыну Платону: «Дорогому единственному сыну — от отца, автора этой погибшей книги. Ноябрь 1940. А. Платонов»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 401). Верстка книги 1939 г. находится в библиотекеРГАЛИ.

Написанные Платоновым статьи и рецензии второй половины 1930–х гг. складываются в оригинальную авторскую Историю русской, советской и всемирной литературы. Рецензии на текущую советскую литературу представляют также авторскую энциклопедию литературного процесса второй половины 1930–х гг. — эстетическую позицию писателя, его отношение к творчеству именитых и провинциальных современников и высвечивают конкретные темы и сюжеты идущего в среде единого Союза писателей размежевания. Он откликнется на все большие и малые дискуссии — о формализме, народности, положительном герое, типическом, феномене научной и исторической прозы, политической поэзии, иллюстративном характере современной литературы, оборонной литературе, герое детской литературы, новаторстве, трагическом и т. п.

В отличие от статей почти все рецензии подписывались псевдонимами: Человеков, Фирсов, Климентов и др.

Свободен ли был Платонов–рецензент в выборе книг из потока текущей литературы, скорее всего — и да, и нет. Ф. Левин, редактировавший статьи Платонова в «Литературном обозрении», вспоминал: «Помню, как приходил Андрей Платонов в редакцию «Литературного обозрения». <…> Платонов появлялся в середине дня. Среднего роста, худощавый, бледный, просто и совершенно непритязательно одетый, он держался не только скромно, но даже как–то робко, будто хотел быть незаметным, говорил негромким глуховатым голосом и мало. Совсем был не похож на писателя, а скорее на мастерового человека, слесаря или водопроводчика, да и те в наше время держатся побойчей и поразвязней. Он приносил рецензию, и Мария Яковлевна Сергиевская тут же выкладывала перед ним новые, полученные на отзыв книги. Платонов перебирал их, перелистывал, по каким–то своим соображениям выбирал какую–нибудь и уносил с собою, чтобы через несколько дней вернуть вместе с рецензией. В каждом его отзыве была «изюминка», своя свежая мысль. Писал он четко, ясно, с превосходной простотой, оригинальным, лишь ему присущим стилем»(Левин Ф.Несколько слов об Андрее Платонове //Воспоминания.С. 97–98).

Какие–то книги и сборники брались Платоновым из «Библиографического справочника» (раздел журнала, в котором печатался список вышедших изданий, поступивших в редакцию). Но не все. В выборе некоторых изданий он был абсолютно независим от «Библиографического справочника». Не всегда он принимал и предложения редакции. Характерная помета имеется на письме из «Литературного обозрения» от 23 апреля 1938 г. Из письма следует, что Платонов до этого отказался рецензировать книгу афроамериканского публициста Э. Херндона, и редакция вместо «публицистической книги» Херндона «посылает» ему роман Эрнста Вайса «Бедный расточитель», посылает с надеждой, что эта «небезынтересная книга» его «скорее заинтересует». Обе книги Платонов прочитал. Не названная в письме редакции книга Херндона — это, очевидно, автобиографическое произведение о юноше–негре и его борьбе за права безработных США «Я буду жить!» (в 1938 г. книга вышла в двух издательствах — «Молодой гвардии» и Государственном издательстве художественной литературы). Роман немецкоязычного австрийского писателя и врача еврейского происхождения Эрнста Вайса «Бедный расточитель» (вышел в приложении «Всемирная библиотека», 1938, № 7–8) представляет рассказанную от первого лица историю жизни молодого человека начала XX в., историю буржуазной семьи, сложные отношения сына с отцом. Ответного письма Платонова мы не имеем, известно, что рецензий ни на первую, ни на вторую предложенную книгу он не писал. Об этом свидетельствует лаконичная помета Платонова, как всегда, карандашом, на письме из редакции журнала: «Писать не буду»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 13). Сохранялись письма и из других журналов с просьбой выступить рецензентом вышедших книг, от предложений которых Платонов также отказывался.

Он участвовал в коллективных акциях журналов «Литературный критик» и «Литературное обозрение». Это относится к отмечаемым юбилеям. Календарь юбилейных дат этих лет весьма значителен, писатели активно участвовали в многочисленных юбилейных мероприятиях, выступая со статьями, стихами, очерками как в журналах, так и во всех центральных газетах. У Платонова не так много «юбилейных» текстов: «Пушкин — наш товарищ» (к 100–летаю смерти А. С. Пушкина), «Электрик Павел Корчагин» (к 20–летию Октябрьской революции), «Пушкин и Горький» (к годовщине смерти Горького), «Размышления о Маяковском» (к 10–летию смерти поэта), «Лермонтов» (к 100–летаю смерти поэта); к юбилейным текстам отчасти можно отнести и рецензию на книгу Джамбула «Песни и поэмы», посвященную не только книге, но и широко отмечаемому юбилею — 75–летию творческой деятельности казахского акына.

Кроме статей к юбилейным датам оба журнала принимали участие в обсуждении важнейших тем и проблем советской литературы. К таким общим темам текущего литературного процесса относятся вопросы оборонной, областной и детской литературы и работа соответствующих секций ССП; тема «кадров критики» в этих сегментах современной литературы оставалась крайне острой. Так, к примеру, с 1936 г. в актуальной повестке значились тема отношений руководства ССП с областными писательскими организациями, вопросы качества выпускаемых в областях альманахов и коллективных сборников, а среди причин неблагополучия называлось отсутствие «живой связи с Союзом писателей» и «серьезной литературной критики», которая бы занималась областными изданиями: «Писатели жалуются на то, что в печати нет отзывов, Москва не пишет, и Смоленск не пишет. <…> В наших областных организациях нет кадров критиков, а если есть, то очень мало. <…> В Москве их тоже недостаточно. Перед Союзом писателей московским стоит актуальная задача по выращиванию критиков» (Правление ССП. Совещание с областными писателями. 26 ноября 1936 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 233. Л. 59). В октябре 1938 г. президиум ССП утверждает комиссии, призванные оказывать помощь писателям, живущим в различных областях СССР; Платонов, как и другие сотрудники «Литературного критика», был включен в комиссию, которая должна работать с писателями Новосибирска; Ф. Левин вошел в комиссию, прикрепленную к Свердловску, Е. Усиевич утверждена председателем комиссии, созданной в помощь писателям Ростова (см.: В союзе писателей //ЛГ.1938. 26 окт. С. 6). Осенью 1939 г. вышел специальный номер «Литературного обозрения» (№ 18, сентябрь), посвященный провинциальным альманахам и сборникам, а их рецензентами выступили практически все ведущие критики «Литературного критика» и «Литературного обозрения» (И. Сац, В. Александров, Я. Рощин, Е. Усиевич, Ф. Левин и др.). Это была, еще раз подчеркнем, одна из акций, вписывающаяся в общие мероприятия Союза писателей и выполняющая указания газеты «Правда» уделять внимание провинциальным изданиям (см. об этом статью руководителя областной комиссии ССП А. Караваевой «О работе с писателями, живущими в областях»:ЛГ.1939. 5 янв. С. 3). В целом же «привилегия» в рецензировании провинциальных изданий была оставлена в обоих журналах за Платоновым–Человековым.

Однако и в анализе провинциального книжного потока Платонов остается верен себе, высказывая и развивая базовые идеи собственной эстетики. Так, скажем, в книге старейшего сибирского писателя Ершова он выделяет то, что близко ему как писателю. Лучшим называется рассказ «Анка» о судьбе девочки–сироты, может быть, напомнившей автору рецензии его собственную Москву Честнову и не только ее. В характеристике автора рассказа «Анка» нашли отражение платоновские симпатии, о нем говорится — писатель, «у которого дарование умножено на глубокий личный жизненный опыт»; он «издавна имел еще и вторую профессию, благотворно повлиявшую на него как на писателя. Это явление имело место и раньше, — вспомним, например, Гарина–Михайловского, инженера и писателя, — и давало иногда превосходные результаты» (наст. изд., с. 274).

Соотношение литературных тенденций московской и провинциальной литературы — одна из постоянных тем практически всех рецензий Платонова. Правда, в рецензиях не только и не столько на книги областных издательств, а именно на произведения именитых советских писателей кристаллизуются основные положения концепции Платонова о провинциальном характере в целом советской литературы. Размышления Платонова на эту тему зафиксировали в 1936 г. информаторы НКВД: «…напрасно думают, что если наших литераторов переводят и читают за границей, то это из–за их талантливости или еще по каким иным причинам. Нет, просто там любят почитывать экзотику. Вот и переводят, и издают индусских писателей, китайских, японских, ну и наших. Ради экзотики. А у нас уже торжествуют»(Платонов в документах ОГПУ.С. 860). Базовые идеи данной концепции были сформулированы Платоновым еще в статье «Фабрика литературы» (1926). Полемически заостренный тезис о «качестве» литературы после Шекспира — «Шекспир удовлетворительно писал бы и о слесарях, если бы был нашим современником» («Фабрика литературы»;Сочинения, 2.С. 362) — развивается Платоновым в рецензиях активно и последовательно и представлен веером остроумных характеристик: «Шекспир оборонных пьес» (наст. изд., с. 192) — о пьесе С. Вашенцева «В наши дни»; «За смелую попытку изобразить руководителя партии в художественном произведении мы должны быть благодарны тов. Панферову, но смелость вдвойне хороша, когда она кончается победой» (наст. изд., с. 61) — о романе Ф. Панферова «Творчество»; «Мы не смеем предлагать счетоводов в качестве исходных персонажей для создания высоко–положительных образов современности (хотя нечто подобное было бы чрезвычайно интересно), но укажем, что художественно и политически обездоливать уже «обездоленных» «счетоводов» дело слишком легкое и — для настоящего художника — ложное» (наст. изд., с. 177) — о романе Л. Соловьева «Высокое давление» и др.

Можно назвать признаки текста, написанного, по утверждению Платонова, «по–провинциальному» («…смешное усилие автора писать обязательно красиво — это жеманство и юмористика»; «автор не может совладать с собой, не может контролировать себя и впадает в дурную прелесть хороших слов»; «затейливо, поверхностно, общими словами, а зачастую слишком бегло» — наст. изд., с. 236–238), и описать фигуру автора, стоящего за подобным текстом: «робкий, неумелый ученик гораздо более опытных и искусных творческих работников», спекулирующих на актуальных темах. Так, к примеру, филигранно точные характеристики книги воронежского писателя Дальнего — «слишком условная проза»; «Идеальный герой действует в совершенно идеальной сфере — в пустоте» (наст. изд., с. 320–321) — имеют безусловно более широкий контекст, в том числе московский, и отсылают к оценкам рассказов Паустовского 1940 г.

Вторичность литературных приемов, нарушение правды художественного образа «карались» Платоновым–рецензентом с не меньшей страстностью, чем массовое в советской литературе нарушение правды жизни. Поэтому столь важными в эстетике новаторства, активно развиваемой в литературно–критических статьях и рецензиях, являются понятия «творческого кризиса» (статья о Джамбуле 1938 г.) и «риска ошибки» (рецензия 1940 г. на книгу Шкловского о Маяковском). Ни на то ни на другое, по Платонову, массовая советская литература оказалась не способной.

В рецензиях Платонова мы встречаем и отсылки к широко дискутируемой в 1938 и 1939 гг. проблеме «иллюстративного» характера советской литературы, поставленной в статьях «Литературного критика», а также прямые оценки идущих боев в критике, где обе противоборствующие тогда стороны неизменно апеллировали к классикам марксизма–ленинизма и упрекали друг друга, в сущности, в одном — в нарушении принципов марксистской эстетики при анализе явлений литературы: «Искусство не должно нуждаться в ссылках и апелляциях на внешние источники, чтобы подтвердить истину мысли автора или характер изображаемого им лица. Все, бывшее дотоле внешним, искусство превращает в свое внутреннее качество, в собственную энергию — и само может служить вспомогательной, двигательной силой действительности, инстанцией для ссылки и апелляции» (наст. изд., с. 321). Весьма жестко он выскажется в рецензиях и статьях о народности советской литературы, исторической и художественной правде, об идеальном герое и неуважении народа–читателя. Убийственно иронические характеристики произведений именитых в те годы писателей (К. Паустовского, Л. Кассиля, С. Вашенцева, Ф. Панферова и др.) не добавили Платонову веса в московской литературной среде.

Различить рецензию и статью у Платонова просто лишь по внешнему атрибуту — указанию на рецензируемую книгу. В традиции рецензирования текущего литературного потока у Платонова в русской литературе XX в. были свои знаменитые предшественники (Инн. Анненский, А. Блок, Μ. Кузмин, Л. Гумилев, В. Брюсов). Советские писатели также писали в это время рецензии; особенно много писательских рецензий в журнале «Детская литература» (журнал библиографии), но за редким исключением они не выходили из формальных рамок жанра, а также заданных литературным процессом тем и страстей и, кажется, часто диктовались простым желанием заработать. Платонов тоже зарабатывал рецензиями на жизнь, «рецензирование книг давало Платонову какие–то минимальные средства к жизни»(Левин Ф.Несколько слов об Андрее Платонове. С. 98). Его рецензии безусловно включены в литературный процесс второй половины 1930–х, по ним можно реконструировать отношение писателя к самым разным темам и дискуссиям, которые шли в Союзе писателей в эти годы: это и не сходящая со страниц всех газет тема оборонной литературы и грядущей войны, полемики о политической поэзии 1937 г. и изображении положительного героя 1938 г., дискуссии о критике и детской литературе 1939 и 1940 гг. и многие другие темы и вопросы, которыми жила страна, литература и которые обсуждала литературная критика.

Источниковедческая карта данной книги, представляющей литературно–критическое наследие Платонова второй половины 1930–х гг., составлена с учетом автографов и прижизненных машинописей фондов Платонова(ИМЛИ, РГАЛИ, ИРЛИ, ГЛМ),фонда журнала «Литературное обозрение»(РГАЛИ),а также опубликованных при жизни писателя статей и рецензий в журналах «Литературный критик», «Литературное обозрение», «Детская литература», «Вокруг света», «Советское студенчество», в «Литературной газете». Значительный материал по истории литературной критики писателя (прежде всего автографы рецензий) находится вРГАЛИ —в фонде журнала «Литературное обозрение». Основные автографы выполнены карандашом на писчей бумаге без разметки. Как правило, рецензии Платонов писал без черновиков, отдавал в редакцию беловую рукопись, где с нее делалась машинопись. Автографы большинства рецензий Платонов не забирал, поэтому они отложились в фонде журнала в папках с подготовленными номерами. Подписывал в набор статьи и рецензии Платонова редактор журнала, критик Ф. Левин. До подписания в набор машинопись с редакторскими пометами и замечаниями заново читалась, порой дорабатывалась или дописывалась (вклейки) Платоновым. Как правило, все цитаты в тексте Платонова выверялись в редакции по рецензируемому изданию. Именно с учетом характера движения текста — от автографа к публикации (включая сохранившиеся в фонде ПлатоноваРГАЛИиИМЛИэкземпляры книги «Размышления читателя», а также журналы в фондеИМЛИс авторской правкой текстов статей) нами принимается решение об основном источнике публикации.

Книга состоит из 8 разделов. В открывающем книгу самом большом разделе «Статьи и рецензии» (62 текста) публикуются основные литературно–критические тексты писателя 1936 — первой половины 1941 г. Две литературные пародии Платонова, предназначенные для специального раздела «Преступление и наказание» («Ящик Пандоры») журнала «Литературное обозрение», представлены в самостоятельном разделе «Литературные пародии». Раздел «Письма в редакцию» включает полемические ответы Платонова, выполненные в форме открытого письма в редакцию. В разделе «In memoriam» печатаются воспоминания о первой встрече с Горьким, подготовленные к отмечаемой годовщине памяти писателя, и опубликованная в «Литературном критике» как некролог статья «Александр Архангельский». Раздел «Публицистика» составляют ответ Платонова на анкету журнала «Советское студенчество» и выступления писателя, связанные с политическими процессами 1936 и 1937 гг. Раздел «Редакции» включает один текст: позднюю редакцию статьи «Лермонтов». Раздел «Неоконченное. Наброски» составляют литературно–критические тексты, работа над которыми не была завершена. Заключает книгу раздел «Написанное в соавторстве», в котором представлена литературно–критическая работа Платонова и его коллег по «Литературному критику». В каждом из разделов статьи даются в хронологическом порядке.

Все литературно–критические тексты не имеют авторской датировки. Датируются условно, в основном — на основании даты сдачи номера журнала в производство, статуса статьи и иных документальных сведений; указывается промежуток, в котором статья могла быть написана.

Рецензии публиковались в журналах с разными заглавиями: где–то с указанием автора и названия (издания), где–то только с названием рецензируемого произведения, реже — с платоновским заглавием. В основном так представлены тексты и в автографах. Не все рецензии имеют оригинальное авторское заглавие; в том случае, когда оно исчезло при публикации, но подтверждено автографом или другим источником (поздней правкой в машинописи, исправлением заглавия в публикации журнала), авторское заглавие восстанавливается.

Тексты печатаются по нормам современной орфографии и пунктуации, с максимальным соблюдением особенностей авторского письма. Сохраняются авторские написания аббревиатур и числительных, а также архаичные формы слов в тех случаях, когда они несут стилистическую нагрузку (например, «танцовал» в пародии «Осознавшая Жозя»). Вариативное у Платонова и в публикациях времени написание имен унифицировано по современной норме (Эрнест Хемингуэй, Ромен Роллан). В остальных случаях сохраняются авторские написания имен (Микель–Анджело, дон–Жуан и др.). При подаче текстов неоконченных произведений и набросков исправляются только очевидные опечатки; пропущенные слова или сокращенные части слов даются в угловых скобках. Все сокращения, за исключением некоторых (др., пр., т. п.), раскрыты. Географические сокращения (с. — село, обл. — область) сохраняются. Сохраняются оба варианта сокращения слова «товарищ»: «т.», «тов.». В случае если Платонов использовал в одной статье обе формы, проведена унификация: «т.» исправлено на «тов.».

Сохраняется принятая Платоновым форма цитирования рецензируемого текста; в цитатах не исправляется пунктуация. Без изменений оставлены встречающиеся в цитируемых текстах написания имен собственных, топонимов. При цитировании поэтического текста Платонов не всегда сохранял строфику — в публикации она восстанавливается (за исключением текстов Джамбула, представляющих собой запись устного исполнения).

Платонов достаточно точно цитировал рецензируемое издание. Допускаемые им небольшие пропуски в цитатах не отмечаются, в текст вводится многоточие. Незначительные ошибки в цитатах и описки исправляются. Неточное цитирование и вольный пересказ рецензируемого текста отмечаются в примечаниях. В тех случаях, когда невозможно установить конкретное издание, по которому Платонов цитирует в статьях классические произведения (А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова и др.), ссылки на издание не даются. При комментировании такие произведения цитируются по академическим собраниям сочинений.

За малым исключением все рецензии подписывались псевдонимами: Ф. Человеков, А. Климентов, А. Фирсов, Ив. Концов, А. Лобочихин, Н. Щапов, И. Драбанов. При публикации использовались только первые три псевдонима, чаще всего — Ф. Человеков. Один текст в разных источниках мог иметь разные подписи — все они приводятся в описании источников. Во внутренних примечаниях, сделанных Платоновым в текстах рецензий, написание псевдонима (Ф. Ч.; А. К; А. Ф.)заменено авторским(А. П.).Случаи, когда Платонов в текст цитаты внес собственные пояснения в скобках, но не оформил по правилам, отмечаются в постраничных комментариях.

При публикации сняты принятые в разных редакциях графические особенности выделения цитат. В комментариях унифицировано описание (выходные данные) рецензируемого произведения. Биографические справки в комментариях даются только к забытым или малоизвестным писателям, чьи произведения рецензировал Платонов.

ПУШКИН — НАШ ТОВАРИЩ(с. 7). — Ж. 1937. № 1. С. 46–61.

Источники текста:

А —автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 101. Л. 1–32. С подзаголовком «Заметки читателя»).

Μ —машинопись с авторской правкой(ГЛΜ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 29. Л. 1–20).

Литературный критик. 1937. № 1. С. 46–61.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. С. 3–17).

Датируется ноябрем — декабрем 1936 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 3 января 1937 г.).

Печатается по машинописи с учетом авторского исправления и восстановлением авторской пунктуации по автографу.

При подготовке публикацииЛКв текст статьи был внесен ряд изменений, не зафиксированных при этом в автографе. Источники, в которых осуществлялась подготовка первой, журнальной, публикации, не обнаружены.

Единственная сохранившаяся машинопись выполнена в ходе подготовки сборника статей «Размышления читателя». Судя по ее особенностям, она могла быть напечатана как с журнальной публикации, так и с утраченной машинописи, в которой уже были учтены все авторские исправления, отличающие публикациюЛКот автографа.

Основная часть изменений, внесенных в статью до ее первой публикации, оказалась связанной с необходимостью уточнить «иерархию» представителей послепушкинской литературы и, прежде всего, место в ней Ф. М. Достоевского. Так, первоначально во фрагменте «Сообщим вкратце про Гоголя и Щедрина — на мышиную возню всего человечества, на страдание всякого разума» (наст. изд., с. 18–19) рассуждения о Достоевском предваряли высказывание о М. Е. Салтыкове–Щедрине:

«Сообщим вкратце про Гоголя и Достоевского. Мы не касаемся всех их сочинений, а только немногих, где родимая печать Пушкина наиболее ясна.

В «Мертвых душах» Гоголь изобразил толпу ничтожеств и диких уродов: пушкинский человек исчез.

Достоевский предельно надавил на жалобность, на фатальное несчастие, тщетность, бессилие человека, на мышиную возню всего человечества, на страданье всякого разума.

Щедрин тоже отчасти воспользовался направлением Гоголя, обрабатывая свои темы еще более конкретно и беспощадно. Не в том дело, что губернаторы, помещики, купцы, генералы и чиновники — одичалые, фантастические дураки или прохвосты. Мы не о том жалеем. А в том беда, что и простой, «убитый горем» народ, состоящий при этих господах, почти не лучше. Во всяком случае, образ «простолюдина» и «господина» сложен по одному и тому же принципу»(А.Л. 25–27).

Примечательно, что сначала о Щедрине было сказано столь же кратко, как и о Достоевском: четыре последних предложения приведенного отрывка добавлены Платоновым к автографу позже, на листе вставки (л. 26). Также в пределах данного фрагмента обращает на себя внимание прямое указание на удаленность Достоевского от Пушкина, введенное в окончательный вариант предложения «Достоевский предельно надавил на жалобность…», ср.: «Особенно далеко отошел от Пушкина и впал в мучительное заблуждение Достоевский, он предельно надавил на жалобность…» (наст. изд., с. 19) и т. д.

Далее по тексту, в начале двух следующих абзацев статьи, была проведена правка риторических вопросов: «Каков же вывод из некоторых работ послепушкинских писателей?» и «А дальше что?»(А.Л. 27). В окончательном варианте эти вопросы переориентированы на одного лишь Достоевского: «Какой можно сделать вывод из некоторых, главнейших, работ Достоевского?», «А дальше что, если судить по Достоевскому?».

Предположительно, к тому же этапу редактирования утраченного источника (скорее всего, машинописи) относится появление в статье абзаца «Не желая быть неточно понятыми, мы сжато разъясним — понимавшие свою задачу несколько иначе; например, Чернышевский» (наст. изд., с. 19). Хотя отдельный лист с этой рукописной вставкой и оказался при разборе архива приложенным к автографу(А.Л. 28), отсутствие характерной отметки Платонова о точном месте вставки вАзаставляет отнести ее появление ко времени переработки статьи. Вставка продолжает тему о творчестве Щедрина, также в ней появляется единственное упоминание о Чернышевском. Интересно, что в рукописном варианте вставки сразу после Чернышевского был упомянут еще и Николай Островский: «…например, Чернышевский, а в наше время Н. Островский», но его имя впоследствии было сокращено.

Редактирование, вероятно, могло быть проведено после обсуждения первоначального варианта статьи в редакции журнала. К концу 1936 г. оценка творчества Достоевского в советском литературоведении являлась уже в достаточной степени устоявшейся, особое внимание к этому писателю во время торжеств 1937 г. было, помимо прочего, обусловлено его выступлением при открытии памятника Пушкину в 1880 г. (подробно см. об этом ниже, с. 620–621).

Одним из существенных изменений явилось также сокращение финала статьи. Первоначально между предложением «Живи Пушкин теперь…» и заключительным восклицанием «Да здравствует Пушкин — наш товарищ!» находился фрагмент, повествующий о случае вольного прочтения школьником «Вакхической песни» Пушкина:

«Мне пришлось недавно слушать в школе одно стихотворение Пушкина. Мальчик читал стихотворение по памяти; вот окончание стихотворения:

Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Ты, солнце святое, гори!

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует Сталин, да скроется тьма!

Мальчик ошибся в последней строчке. Учитель поправил ученика: «надо — разум», сказал учитель. Мальчик, не поправившись, сел на место. Пушкин несомненно исправил бы само стихотворение — в духе «ошибки» ученика»(А.Л. 32).

Идея подобной прямолинейной трансформации текста, включавшего лозунговое восклицание «да здравствует», была достаточно тривиальной, и Платонов от нее отказался. Известно, кстати, что перед соблазном подобных вариаций на тему «Вакхической песни» не устоял поэт А. Безыменский. Финал его речи в стихах на торжественном заседании, посвященном Пушкину, в Большом театре (10 февраля 1937 г.) был следующим: «Да здравствует / гений бессмертный ума / И жизнь, / о которой столетья мечтали!.. / Да здравствует Ленин! / Да здравствует Сталин! / Да здравствует солнце, / да скроется тьма!» Выступление Безыменского — члена Пушкинского комитета, члена президиума вечера в Большом театре — получило широкую известность, будучи напечатанным в «Правде» и «Известиях» (11 февр. С. 4; 17 февр. С. 3). Возможно, что в литературных кругах особенности готовящейся речи Безыменского стали известны заранее.

При доработке статьи, вероятно, не одновременно, а на разных этапах подготовки публикацииЛК,в текст был внесен и ряд более мелких исправлений. Предложение «Он, мечтавший о повторении явления Петра…» (наст. изд., с. 20) было расширено за счет пояснения в скобках; дважды употребленное в тексте словосочетание «Петр великий» — заменено на «Петр Первый» и т. п.

Доступные источники текста не содержат каких–либо признаков того, что Платонов впоследствии испытывал желание вернуть, хотя бы отчасти, статье соответствие с автографом.

Сохранившаяся машинопись содержит пометы, выполненные простым карандашом (отчеркивания и галочки на полях, вопросительные знаки), оставленные, скорее всего, редактором или даже самим автором, обозначившим так какие–то смущавшие его фрагменты. Одна из таких помет, сделанная рядом с заключительными словами предложения «Но поскольку у Пушкина эти элементы входили…» (наст. изд., с. 18), сопровождается записью Платонова: «вред? / яснее сказать»(Μ.Л. 17), также сделанной карандашом. Позже он вернулся к этому предложению и фиолетовыми чернилами заменил выражение «приносили даже вред» на «не имели полноценного художественного и общественного значения» (исправление учтено вРЧ); отчеркивание и сделанная рядом запись карандашом были при этом зачеркнуты. Заодно с этим исправлением, на этой же и следующей страницах, Платонов теми же чернилами зачеркнул еще три карандашные пометы на полях, но более ни одна из помет, вычеркнутых или оставленных, не повлекла за собой изменения текста.

На более поздних этапах подготовкиРЧв текст были внесены и редакторские исправления, преимущественно пунктуационные. Также в опубликованном тексте в очередной раз оказалось измененным предложение «Он, мечтавший о повторении явления Петра…» (наст. изд., с. 20); однако в этом случае предложение было не расширено, а сокращено, после чего заключительными его словами стали «что бы он почувствовал теперь».

Платонов со своей статьей о Пушкине в специальном пушкинском выпуске «Литературного критика» оказался на передовой линии современной ему пушкинистики. Значимую роль в идейной подготовке пушкинских торжеств имела общая политическая и литературная ситуация 1936–1937 гг. (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 555–558), в которую вписывается «Литературный критик». На протяжении 1936 г., параллельно с работой Всесоюзного Пушкинского комитета, учрежденного в декабре 1935 г., осуществлялась последовательная борьба критиков журнала с вульгарной социологией в литературоведении, открытая выступлениями Е. Усиевич (см. примеч. к выступлению Платонова 1936 г., с. 1101–1106 наст. изд.) и теоретическими работами Г. Лукача. В 1936 г. эта кампания была продолжена Μ. Лифшицем — его статьей «Ленинизм и художественная критика»(ЛГ.1936. 20 янв. С. 3–4) и его же «Критическими заметками»(ЛГ.1936. 24 мая. С. 2–3; 15 июля. С. 2–3; 15 авг. С. 2–3). Дискуссия, вызванная публикациями Лифшица, способствовала слому парадигмы узкоклассового восприятия творчества дореволюционных писателей и в первую очередь творчества Пушкина. Приводя в своих «заметках» уже устоявшиеся литературоведческие формулы («…поэзия Пушкина была выражением экономических интересов либерального дворянства или, иначе, «капитализирующихся помещиков»», «Объяснение творчества Пушкина развитием дворянства, идущего по линии буржуазного перерождения, в настоящее время можно считать общепризнанным»), Лифшиц закономерно ставил вопрос, «по какому историческому праву поэзия «капитализирующихся помещиков» пользуется такой любовью в массах нашего великого и революционного народа» (см.:ЛГ.24 мая. С. 2).

Смена идеологической установки дала возможность в дни официальных торжеств в феврале 1937 г. беспрепятственно провозглашать принадлежность Пушкина и его творчества советскому народу. Заглавие статьи Платонова «Пушкин — наш товарищ», без каких–либо исправлений представленное уже в автографе, было созвучно повсеместно повторяемой формуле «Пушкин — наш». Об этом, прежде всего, заявлялось в передовицах газеты «Правда» от 10 и 11 февраля: «Пушкин целиком принадлежит нам, нашему времени, он живой и долго еще будет жить в будущих поколениях. <…> Пушкин никогда еще не был так популярен и любим, как в настоящее время. Это произошло уже по той простой причине, что никогда не было в нашей стране столько грамотных, читающих людей. Но не в этом только дело. Впервые читатель встретился с подлинным Пушкиным… без реакционной цензуры, без скудоумных и ничтожных толкователей, старавшихся причесать буйного Пушкина под свою буржуазную гребенку. Пушкин предстал перед народом в настоящем своем обличии: поэта и гражданина, и народ полюбил его, как лучшего друга. <…> Прочитав знаменитое «Здравствуй, племя младое, незнакомое!», советский читатель может с полным правом ответить: «Здравствуй, Пушкин, родной и близкий!» Пушкин целиком наш, советский, ибо советская власть унаследовала все, что есть лучшего в нашем народе… В конечном счете творчество Пушкина слилось с Октябрьской социалистической революцией, как река вливается в океан» (Слава русского народа // Правда. 1937. 10 февр. С. 1); «Народ, освобожденный революцией от пут самодержавия и капиталистической эксплуатации, воспылавший жаждой к культуре… припадает к чистому источнику пушкинского гения, черпая в нем радость и наслаждение. <…> Народ восклицает: Пушкин — наш!» (Осуществилась мечта великого поэта // Правда. 1937. 11 февр. С. 1).

Та же мысль варьировалась в выступлениях на торжественном заседании в Большом театре 10 февраля: «Сменялись люди и сроки. Народ вел борьбу не на жизнь, а на смерть, но и в этой борьбе народ не отдал поэта никому, он целиком сохранил его для себя, для новых поколений. <…> И наше единственное в мире доброе для человека государство сегодня встречается с добротой гения так дружески еще и потому, что он предчувствовал нас в стихах своих… Пусть же с нами будет постоянным спутником Пушкин, не тот что стоит в бронзе памятника… а веселый, добрый и мудрый, из своего далекого времени сказавший слово привета людям сегодняшнего дня: Здравствуй, племя / Младое, незнакомое…» (Речь поэта Н. Тихонова // Правда. 11 февр. С. 3); «…при живом Пушкине русская критика довольно дружно писала, что он исписался, что он окончился, что он в прошлом, что он не современник. Пушкин на это ответил изданием журнала, который назывался «Современник», и остался на веки веков нашим современником. Это — наша живая гордость. <…> В Октябре мы картечью ответили нашим врагам. Мы отомстили за все унижения, за позор, за гнет, мы, товарищи, отомстили за Пушкина. Он стал теперь всенародным поэтом, и никогда и никому мы его не отдадим!» (Речь поэта Демьяна Бедного // Там же).

Обновляющееся пушкиноведение на страницах «Литературного критика» в 1936 г. во многом было представлено статьями тесно связанного с Платоновым В. Александрова (Келлера), чья юношеская книга стихов вышла когда–то в издательстве «Буревестник» одновременно с платоновской «Голубой глубиной» (1922). Первая публикация Александрова на пушкинскую тему ««Сеятель» и «чернь» (К спорам о значении Пушкина)» была подготовлена уже к началу весны (см.:ЛК.1936. № 4. С. 19–43; сдан в производство 17 марта). Завершалась эта статья, вероятно, одной из самых ранних вариаций на тему «Пушкин — наш»: «Пушкин боролся с «эстетическим индивидуализмом», с «экзальтированностью», с «нарочитостью»… В этой своей борьбе против нарочитостей, за настоящее, народное, реалистическое искусство Пушкин — наш союзник». Номер (№ 7) «Литературного критика», подписанный к печати 9 августа, на следующий день после знаменательной публикации «Правды» о привитии школьникам любви к классической литературе, но сданный в производство еще 19 июля, открывался статьей Александрова ««Шестисотлетнее дворянство» (О некоторых политических теориях Пушкина)» (с. 13–40). Следующая его статья ««Медный всадник» (К спорам о значении Пушкина)» вышла в№ 10 «Литературного критика» (с. 33–51; сдан в производство 17 сентября). Платонов, безусловно, внимательно ознакомился с этими статьями, в особенности с третьей из них, о чем свидетельствует и выбор основной темы («Медный всадник»), и даже использование одной и той же с Александровым цитаты из статьи Луначарского (см. ниже примеч., с. 618).

Уже в первых строках своей статьи ««Сеятель» и «чернь»» Александров обозначил тот подход к «непрофессиональному» пушкиноведению, который в каком–то смысле подготавливает явление Платонова–критика: «Автор этой статьи — не специалист–пушкинист. Но вопрос о значении Пушкина для нас, для нашего времени, решается не одними специалистами. Это — коллективное дело всех тех, кому дорог Пушкин и дорого наше время». Правомочность подобной пушкинистики была подкреплена Александровым пушкинской же цитатой: «Критика — наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусств и литературы»(ЛК.1936. № 4. С. 19).

О необходимости приглашения писателей к высказыванию на пушкинские темы напомнил осенью 1936 г. и секретариат правления Союза писателей, ознакомившись с планами готовящихся юбилейных номеров: «Повторяется история, какая была у нас с юбилеем Белинского, когда о великом критике писали статьи исключительно литературоведы — историки литературы, а наши критики — воды в рот набрали и так о своем великом предшественнике почти ничего не сказали… <…> То же происходит и сейчас. Писатели, очевидно, не собираются рассказывать о своем отношении к творчеству великого поэта, а журналы наши этот материал не организуют, никакой инициативы здесь не проявляют» (Тревожный сигнал. Журналы плохо готовятся к пушкинским дням //ЛГ.1936. 15 ноября. С. 2). Здесь же, кстати, упоминалось, что «Литературный критик» план юбилейного номера секретариату вообще пока не предоставил, поскольку составление его еще не было завершено.

В конечном итоге пушкинские выпуски «Литературного критика» (№ 1) и «Литературного обозрения» (№ 1, 2) были в основном подготовлены при участии относительно небольшой группы авторов, среди которых первое место по числу публикаций принадлежало И. В. Сергиевскому (4 статьи), В. Александрову и А. В. Македонову (по 3 статьи), А. Лаврецкому (2 статьи).

Содержание выпусков, в особенности «Литературного критика», свидетельствует о довольно продуманной подаче материала, см.: «Пушкин и социалистический народ» (вступительная редакционная статья), «Александр Сергеевич Пушкин» (А. В. Луначарский), «Пугачев (Народность и реализм Пушкина)» (В. Александров), «Пушкин — наш товарищ» (А. Платонов), «Гуманизм Пушкина» (А. Македонов), «Пушкин в поисках героя» (И. Сергиевский), «Пушкин и народное творчество» (Ю. Соколов), «Произведения Пушкина в фольклоре» (Н. Андреев), «Осужденный Онегин» (В. Александров), «Пушкин в оценке Белинского» (А. Лаврецкий).

Концепция пушкинских выпусков «Литературного обозрения» была несколько иной: в них читателю предлагался обзор отдельных произведений поэта. О поэмах, упомянутых в статье Платонова, здесь высказались Александров («Евгений Онегин») и совсем еще молодые филологи Г. М. Фридлендер («Медный всадник») и И. М. Фрадкин («Тазит»).

Всех авторов юбилейного «Литературного критика» объединяла общая позиция, выраженная во вступительной статье к выпуску: «…Пушкин был первым русским поэтом, которому, несмотря на его классовые предрассудки, может быть присвоено звание национального поэта, отобразившего в своих творениях не корыстные интересы отдельных паразитических групп, а жизнь всего народа»; «Песни Пушкина поистине были залогом будущего. <…> Тем и дорог, тем и велик, за то и любим нами Пушкин, что задолго до победы народа поэт выразил его силы, его возможности, его стремление к разумной человеческой жизни. Победа народа стала победой Пушкина. История показала, как прав был Пушкин, в тяжелые годы истории русского народа провозгласивший своими песнями великую истину будущего»; «…его творчество явилось предвестием нового человека — человека будущего, щедро наделенного всеми подлинно человеческими качествами»(ЛК.1937. № 1. С. 4, 6, 8).

Отдельные статьи о Пушкине нашли место также в № 2 и 4 «Литературного критика», где для них был отведен раздел «100 лет со дня гибели А. С. Пушкина». Платонов также продолжил разработку пушкинской темы в течение года — в статьях о Горьком и Островском («Пушкин и Горький», «Электрик Павел Корчагин (Памяти Н. А. Островского)»).

В начале 1937 г. критики эпизодически упоминали статью «Пушкин — наш товарищ», но не считали нужным подвергать ее какому–то особому анализу. К. Зелинский, рассуждая о книге В. Кирпотина «Наследие Пушкина и коммунизм» (1936), назвал статью Платонова интересной и отметил универсальность ее заглавия: «Кирпотин вслух размышляет и говорит о Пушкине — так же как и большинство из нас — как о живом и близком нам человеке. Это общее чувство и отношение наше к Пушкину выразил заглавием своей интересной статьи в «Литературном критике» (№ 1) Андрей Платонов — «Пушкин — наш товарищ»» (Книга о Пушкине //Сов. искусство.1937. 11 февр. С. 5). Одобрительный отзыв о статье, хотя и не без оговорки, появился на страницах журнала «Книга и пролетарская революция»: «По–настоящему хороша, свежа по замыслу статья Андрея Платонова, озаглавленная «Пушкин — наш товарищ». Андрей Платонов сумел по–своему, как художник, подойти к Пушкину и по–новому прочесть многие страницы его поэзии… В статье А. Платонова есть одно весьма неудачное место, которое дает повод для неверного истолкования роли Пушкина как родоначальника русской литературы. Неудачно сформулирован тезис о том, что «универсальное творческое сознание Пушкина после него не перешло ни к кому». Здесь редакция журнала должна была прийти на помощь писателю. К сожалению, она этого не сделала» (Маслов 3.По страницам пушкинских журналов // Книга и пролетарская революция. 1937. № 5. С. 62).

Возможно, более пространных упоминаний о статье «Пушкин — наш товарищ» и вообще бы не появилось, если бы не особый интерес к творчеству Платонова критика А. Гурвича, продолжавшего в первой половине 1937 г. работу над статьей «Андрей Платонов». В его руках эта статья о Пушкине оказалась оружием, публицистически обращенным против ее автора. Напомнив читателю о важнейшей для Платонова проблематике «целостного масштаба и частного Макара» («Личное и общественное, желанное и нужное, своевольное и закономерное, частное и целостное — соприкосновение этих двух начал вечно занимает мысль Платонова, потому что в нем источник упоительных трагедий»), Гурвич указывал, что писатель «находит в «Медном всаднике» прекрасное решение своей мучительной проблемы», однако сам не способен достичь «равносильности» образов, увиденных у Пушкина (Кр. новь.1937. № 10. С. 220, 224). В рассказе «Фро», например, «Платонов примиряет наслаждение с «благородной мечтой», но лишь только эта мечта возникает как необходимость благородного труда, лишь только она переходит… из фантазии в повседневную реальность, в борьбу и труд — она мгновенно превращается в палача, сжимающего горло серой рабочей птичке, растрачивает ее силы в труде и не оставляет дыхания для песен. <…> Где же равносильность? Где две равносильные нужды человеческой души?» Неразрешенность предъявленного противоречия категорично и прямолинейно оценивалась Гурвичем как неспособность автора «Фро» к верному отражению социалистической действительности: «Разве «Фро» не есть та же старая жалоба героев «Усомнившегося Макара» на то, что социалистический труд не оставляет дыхания для песен сердца?!» (там же, с. 225). В заключительной части своего текста, доказывая антинародность Платонова, Гурвич вновь обильно цитировал статью «Пушкин — наш товарищ», направляя против Платонова его же характеристики Гоголя, Щедрина и Достоевского: «Упрек, брошенный Платоновым послепушкинской русской литературе, не способен, конечно, ни в малейшей степени поколебать величия этой литературы, но он, как бумеранг, устремляется к самому Платонову. Сознательно или несознательно, но в свои рассуждения о русских классиках Платонов вложил беспощадную, сокрушительную критику только своей собственной художественной деятельности. Разве не у Платонова «живые элементы, взятые отдельно, умерли и выделили яд»? Разве не Платонов, нелепо подражая Щедрину, выдумал город Градов, сплошь состоящий из «одичалых чиновников, фантастических дураков и прохвостов»? Разве не Платонов в наши дни, в нашей стране, где все униженные и оскорбленные уже давно воздали должное угнетателям, пошел за Достоевским и «предельно надавил на жалобность, на фатальное несчастье, тщетность, бессилие человека»!» (там же, с. 230–231). На платоновский текст о Пушкине опиралось и финальное обличительное вопрошание критика: «Вы говорите в статье, что хозяином жизни стал действительный кормилец — пролетариат, что осуществилась мечта Пушкина и теперь уже ничто не мешает человеку «изжить священную энергию своего сердца, чувства и ума», вы говорите, что наступило время, когда «краткая, обычная человеческая жизнь вполне достаточна для свершения всех мыслимых дел и для полного наслаждения всеми страстями». Где же у вас этот человек?» (там же, с. 233).

Как можно видеть, обличая Платонова, Гурвич тем не менее принимал, по умолчанию, главные положения статьи «Пушкин — наш товарищ». Также и В. Ермилов, в сентябре 1938 г., касаясь работы Гурвича о Платонове, счел возможным отозваться о статье комплементарно: «Мы хотим верить тому, что талантливый писатель, автор статьи об А. С. Пушкине, проникнутой подлинным гуманизмом, художник, который, несмотря на все,любит человека, —Платонов не сможет задерживаться на позициях ложного «гуманизма», лишенного настоящей любви к человеку» (Заметки о нашей критике //ЛГ.1938. 20 сент. С. 3). Впрочем, через год в газетном варианте статьи «О вредных взглядах «Литературного критика»»(ЛГ.1939. 10 сент. С. 3) Ермилов изменил свою оценку и обвинил Платонова в «безобразной клевете на русскую литературу», приводя в подтверждение своих слов выдержки из тех же высказываний писателя о послепушкинской литературе, что некогда и Гурвич (в пределах фрагмента «Эксплуатировались, так сказать, лишь отдельные элементы наследства Пушкина — теряет веру в свое достоинство и не знает — как же ему быть дальше в этом мире»; наст. изд., с. 18–19). Платонов попытался ответить на этот выпад (см. статью «Об административно–литературной критике» и примеч. к ней, с. 452, 1083–1086 наст. изд.). Из журнального, существенно переработанного, варианта статьи «О вредных взглядах «Литературного критика» », опубликованного в 1940 г.(Кр. новь.1940. № 4. С. 159–173), цитата из статьи «Пушкин — наш товарищ» и связанные с ней обвинения были исключены.

Также более общая характеристика статьи была неформально дана Ермиловым в письме к Фадееву от 28 сентября 1939 г.: «В этой статье развивается и очень скверная концепция «Медного всадника»: социализм («бронза», строительство и пр.) под псевдонимом Петра I противопоставляется личному счастью под псевдонимом Евгения»(РГАЛИ.Ф. 1628. Оп. 1. Ед. хр. 172. Л. 127 об. Разыскание Н. В. Корниенко).

Известна также не ставшая публичной оценка статьи, принадлежащая В. Кирпотину — рецензенту уже снятого с печати сборника статей Платонова «Размышления читателя» (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 595–596). Получив летом 1940 г. этот сборник с уже замещенной статьей «Пушкин и Горький», Кирпотин существенную часть своего отзыва посвятил первой, пушкинской статье. Отмечая, что рассуждения автора о Пушкине «носят импрессионистический характер», рецензент с высоты своего научного авторитета сразу же указал: «В этом не было бы никакой беды, если бы они не повторяли ряд неправильных оценок литературных явлений прошлого и современной действительности, дополненных собственными ошибочными мнениями автора»(Корниенко Н.История одной «погибшей книги» //Архив, 1.С. 668). Прежде всего Кирпотин отметил неверную оценку «декабризма» Пушкина: «Декабристская идеология… была не препятствием, а необходимой и важной ступенью в эволюции Пушкина. Платонов же отделяет Пушкина от декабризма: декабристские стихи поэта он считает дидактическими (т. е. нехудожественными)… Оценка Платонова не соответствует фактам. Она неверна и методологически, ибо отрывает творчество Пушкина от революционных идей, с которыми оно было связано» (там же). Далее критик и вовсе констатировал сильное «обеднение» Пушкина в статье, в силу того, что «пушкинскому объективному, реальному взгляду на мир Платонов придает субъективный характер». В качестве подтверждения такой субъективации указывалось на превращение героев «Медного всадника», Петра I и Евгения, в «разветвление собственной сущности поэта» и, как следствие, поиск снятия противоречия между ними «не в истории, а в образе самого Пушкина». Неприемлемой для Кирпотина была и предложенная в статье оценка послепушкинской литературы: «Не понимает совершенно Платонов и значения Пушкина для всей последующей истории русской литературы. Думая возвеличить Пушкина, он унижает последующих русских писателей» (там же). Завершая рассмотрение статьи, Кирпотин отмечал, что часто ошибочными являются и представления Платонова о современности: «…он полагает, что новая социалистическая интеллигенция — вышла только из людей физического труда, и что ее отношение к литературе носит «старопролетарский» характер… Источником стахановского движения он считает не социалистические стимулы поведения, а художественное вдохновение, «артистическое чувство машины»!» (там же).

С. 7.…не нуждаются в рекомендации Гершензона — читать медленно… — ГершензонМихаил Осипович (1869–1925) — историк культуры, публицист, переводчик. В своих статьях призывал к медленному чтению литературных произведений. В книге Гершензона «Статьи о Пушкине» темой медленного чтения открывалась первая же статья «Чтение Пушкина»: «…в старину люди читали сравнительно медленно и созерцательно, как пешеход, который на ходу видит все в подробности, и наслаждается видимым, и познает новое, а нынешнее чтение подобно быстрой езде на велосипеде, где придорожные картины мелькают мимо, сливаясь и пропадая пестрой безразличной вереницей. <…> Всякую содержательную книгу надо читать медленно, особенно медленно надо читать поэтов, и всего медленнее надо из русских писателей читать Пушкина»(Гершензон Μ.Статьи о Пушкине. Л.: Академия, 1926. С. 13).

…без вдохновения нельзя хорошо работать ни в какой области, даже в геометрии. —Отсылка к пушкинскому изречению из подборки «Отрывки из писем, мысли и замечания» (1827): «Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно, и объяснению оных. Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии»(Пушкин А.Собр. соч.: в 16 т. Т. 11. Μ.; Л.: Изд–во АН СССР, 1949. С. 54).

«Писать книги для денег, видит бог, не могу…» — сообщал Пушкин из Михайловского осенью 1835 года. —Цитата из письма Пушкина жене, написанного в Михайловском 21 сентября 1835 г.

Стаханов — спустился в шахту в одну предосеннюю ночь 1935 года. — СтахановАлексей Григорьевич (1906–1977) — шахтер–ударник, по фамилии которого было названо массовое движение его последователей, стремившихся многократно превышать производственные нормы. В ночь с 30 на 31 августа 1935 г. на шахте Центральная–Ирмино Стаханов на глубине 450 метров за 5 часов 45 минут вырубил отбойным молотком 102 тонны угля, а уже 3 сентября парторг того же участка М. Д. Дюканов побил этот рекорд, вырубив в аналогичных условиях 115 тонн угля. Сообщение об этих событиях появилось на первой полосе газеты «Правда» 6 сентября 1935 г. («Советские богатыри. Рекорды забойщиков Донбасса Дюканова и Стаханова»). Стаханов не остановился на достигнутом: 9 сентября он вырубил уже 175 тонн угля, что составляло 11 железнодорожных вагонов (Важный почин в Донбассе // Правда. 1935. 11 сент. С. 1). В начале ноября на шахте, где работал Стаханов, насчитывалось уже 700 рабочих, вдвое перевыполняющих норму (Стахановцы в гостях у московских пролетариев // Правда. 1935. 10 ноября. С. 6). Движение чрезвычайно быстро распространилось и на другие отрасли промышленности. Уже в октябре издательство ОНТИ сообщило о выходе книг «Стаханов и другие» (авторы И. Кизяев, И. Визин) и «Стахановский метод» (авторы А. Стаханов, Ф. Артюхов), призванных широко пропагандировать новый метод ударной работы. Постановлением ЦИК СССР от 8 декабря 1935 г. Стаханов был награжден орденом Ленина.

Паровозные машинисты–кривоносовцы —последователи одного из инициаторов стахановского движения на железнодорожном транспорте Петра Федоровича Кривоноса (1910–1980). В 1935 г. машинист Донецкой железной дороги Петр Кривонос первым на транспорте при вождении грузовых поездов увеличил форсировку котла паровоза, благодаря чему техническая скорость была повышена вдвое, до 46–47 км/час. Первый опыт по увеличению технической скорости был осуществлен Кривоносом 1 июня, а уже 3 августа группа лучших машинистов Донецкой дороги обратилась с открытым письмом к наркому путей сообщения Л. Кагановичу, обещая довести до конца «борьбу за полное использование мощности паровоза» (Гудок. 1935. 3 авг. С. 1). Постановлениями ЦИК ССР от 5 августа и 8 декабря 1935 г. Кривонос был награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени.

«Вы путь расшатаете, мы станем — как мы содержим паровозы!» — ответили кривоносовцы. —Этими репликами Платонов обрисовывает суть конфликта, существовавшего между ударниками железнодорожного транспорта и так называемыми «пределыциками», специалистами, занимавшими консервативную позицию в определении предела интенсивности эксплуатации средств железных дорог при грузовых перевозках.

С. 8.…он всю жизнь ходил «по тропинке бедствий»… —Отсылка к стихотворной сентенции неизвестного автора второй половины XIX в.: «Птичка скачет весело по тропинке бедствий, / Не предвидя оттого никаких последствий»(Берков В. П., Мокиенко В. Μ., Шулежкова С. Г.Большой словарь крылатых слов русского языка. Μ.: ACT, 2005. С. 647).

Снова тучи надо мною / Собралися в тишине — («Предчувствие»). —Цитируется стихотворение, написанное Пушкиным в 1828 г., в котором отразились настроения поэта, связанные с судебным разбирательством по поводу распространения запрещенных стихов из «Андрея Шенье» и допросами касательно авторства «Гавриилиады».

Гордись, гордись, певец — («Андрей Шенье»). —Цитируется стихотворение, написанное Пушкиным в 1825 г. (с посвящением генералу Н. Н. Раевскому); было опубликовано с изъятием цензурой 45 стихов. После восстания декабристов изъятый отрывок имел хождение под заглавием «На 14 декабря», что привело к судебному разбирательству по этому поводу.

С. 9–10.А. В. Луначарский писал о «Медном Всаднике»: «…Самодержавие — отрицательную, задерживающую развитие страны…» —Цитата из статьи Луначарского «Александр Сергеевич Пушкин» (1930), опубликованной впервые как предисловие к Полному собранию сочинений А. С. Пушкина в 6 томах, под общей редакцией Демьяна Бедного, А. В. Луначарского и др. (вышло в 1930–1931 гг. в качестве приложения к журналу «Красная нива» на 1930 г.). Судя по отсылке самого Платонова (см. ниже примеч. к с. 16), в его распоряжении были тома из 3–го издания этого Собрания сочинений (Μ.; Л.: ГИХЛ, 1935–1936; под общей редакцией С. М. Бонди и др.).

В полном виде фрагмент статьи Луначарского, от которого отталкивался Платонов, выглядел следующим образом: «Окончательно оформляет он самодержавие как действительность. При этом самодержавие в образе Петра, наиболее активного представителя трона, рисуется как организующее начало, как начало, действующее на основе грандиозных планов, — с этой точки зрения начало глубоко общественное. Здесь строится град, вот этот самый град Петров, наиболее ярко выраженный в Санкт–Петербурге, но символизирующий собой вообще все самодержавие. Пушкин ссылается на то, что личное начало должно быть сметено с пути началом общественным, если первое тщится стать второму преградой. Пушкин старается придать самодержавию (удачно выбирая для этого Петра, да еще в фальконетовской трактовке) черты революционные. Из некоего скудного, сырого материала, природного и человеческого, извлекаются все внутренние возможности, создается великая сила. Начало же оппозиционное, начало антисамодержавное Пушкин всемерно старается отождествить с обывательщиной, с кругом хотя бы и горячих, но совершенно интимных чувств. Великий конфликт двух начал, который чувствовался во всей русской действительности, Пушкин брал для себя, для собственного своего успокоения, как конфликт организующей общественности и индивидуалистического анархизма. Помимо изумительных красот этой поэмы с точки зрения живописной и музыкальной, она остается живой и потому, что стоит только подставить подлинные величины под пушкинские мнимые — и вся его формула станет правильной. Конечно, в известный момент истории просвещенный абсолютизм царей играл отчасти положительную роль. Но она быстро превратилась в чисто отрицательную, задерживающую развитие страны»(Пушкин А. С.Полн. собр. соч.: в 6 т. Т. 1. Μ.; Л.: ГИХЛ, 1935–1936. С. 44–45).

Примечательно, что приблизительно тот же фрагмент из предисловия Луначарского был процитирован Александровым в начале собственной статьи ««Медный всадник» (К спорам о значении Пушкина)»(ЛК.1936. № 10. С. 33–34).

С. 10.В «Медном Всаднике» действует одно пушкинское начало, лишь разветвленное на два основных образа… —О подобной дихотомии Пушкина, но в иной трактовке, было сказано и у Луначарского: «Пушкин — желая раздавить Пушкиным примирившимся Пушкина бунтующего — поставил их по отношению друг к другу в чрезвычайно выгодные для желательного результата позиции»(Пушкин А. С.Полн. собр. соч.: в 6 т. Т. 1. С. 46).

С. 13.Где же выход? — В образе самого Пушкина — для великой исторической работы, обе нужды человеческой души. —С вопросом о способности Пушкина разрешить противостояние Медного Всадника и Евгения с неизбежностью столкнулись и прочие авторы «Литературного критика» и «Литературного обозрения», писавшие о поэме. Никто из них, в отличие от Платонова, не «позволил» пушкинскому гению подняться над рамками исторической ситуации: «Пушкин начал за здравие: Красуйся, град Петров… свел за упокой: Похоронили ради бога. Такое построение не случайно. <…> У Пушкина была вера в будущее, он выражал ее, в частности, в стихах о том памятнике, который он себе воздвиг. Но в этом стихотворении он пророчествует, а пророк вовсе не обязан объяснять, как именно произойдет предсказываемое событие. В «Медном всаднике», где Пушкин имеет дело с историческими реальностями, так пророчествовать было нельзя. В мрачном итоге «Медного всадника» выражена определенная историческая ситуация. <…> Повесть не могла иметь другого конца. Для того чтобы она не кончалась «за упокой», необходимо было бы увидеть то новое поколение, время для которого еще не пришло, — как позднее увидели этих новых людей Герцен и Огарев»(Александров В.«Медный всадник» (К спорам означении Пушкина) //ЛК.1936. № 10. С. 49–50). Каждый на свой лад, с Александровым согласились Македонов и Фридлендер: «На стороне Медного Всадника — правота «рока». На стороне Евгения — «правота сердца»», «Пушкин не может выйти из «роковой», неразрешенной для него дилеммы», «Выхода нет. Пушкин, правда, призывает в конце вступления к «примирению». Но верный своему глубокому реализму, сам в это примирение не верит. Вопрос остается открытым»(Македонов А.Гуманизм Пушкина //ЛК.1937. № 1. С. 85, 87); «Какова же та идея, которую Пушкин выражает в образе Петра — «Медного всадника»? Материальный прогресс общества, имеющий как цель только самого себя, безразличный к страданиям многих миллионов, — такой прогресс не абсолютен, он имеет только относительную цену; личное счастье человека имеет право на высокое место в жизни общества, но цена его также не абсолютна, а относительна. Эти стороны жизни в современном обществе противоречат друг другу. Выхода из этого противоречия Пушкин не видит, так как в его эпоху не было в народе революционных сил, с борьбой которых против всех видов угнетения Пушкин только и мог бы связать этот выход. Пушкин ясно видел трагичность конфликта, но, оставаясь реалистом, разрешить его не мог»(Фридлендер Г.«Медный всадник» //ЛО.1937. № 1. С. 37).

Своим высказыванием Платонов оппонировал также и Луначарскому, давшему «Медному всаднику» следующую оценку: «Эта гениальная поэма является самым высоким достижением Пушкина на фальшивом пути признания не только физически раздавливающей силы самодержавия, но его моральной значительности»(Пушкин А. С.Полн. собр. соч.: в 6 т. Т. 1. С. 44).

С. 14.Ведь «народ безмолвствовал»… —Отсылка к заключительной ремарке исторической драмы Пушкина «Борис Годунов» (1825).

…хорошие дороги с трактирами он предвидел, например, лишь лет через пятьсот. —Платонов имеет в виду рассуждения повествователя из романа в стихах «Евгений Онегин»: «Когда благому просвещенью / Отдвинем более границ, / Со временем (по расчисленью / Философических таблиц, / Лет чрез пятьсот) дороги, верно, / У нас изменятся безмерно».

В близком родстве с «Медным Всадником» находится другая поэма — «Тазит». — «Тазит»,неоконченная поэма, писавшаяся Пушкиным в конце 1829 — начале 1830–х гг.; впервые была опубликована после смерти поэта в журнале «Современник» под ошибочным заглавием «Галуб». «Тазиту» в юбилейном выпуске «Литературного обозрения» (№ 1) была посвящена отдельная ознакомительная статья И. Фрадкина, где, в частности, указывалось, что определение идеи этого произведения как «трагической коллизии между обществом и человеком» принадлежит еще В. Белинскому. В свою очередь высказался о «Тазите» и А. Македонов, прямо упоминая в этой связи поэму «Медный Всадник»: «Тазит, судя по сохранившимся наброскам, ведет дальше жизнь изгнанника и изгоя и ищет выхода в «смиренной» личной жизни. <…> Эта программа не так уж далека от программы «бедного Евгения» в «Медном Всаднике»» (Гуманизм Пушкина //ЛК.1937. № 1. С. 78).

С. 15.…зажгли бы «солнце святое»… —Выражение из стихотворения Пушкина «Вакхическая песня» (1825).

…в Кишиневе хотел, чтобы его нанял кто–нибудь подраться за себя. —Отсылка к реплике Пушкина: «Экая тоска! Хоть бы кто нанял подраться за себя!» Случай из биографии поэта, связанный с этим высказыванием, был впервые изложен в книге П. И. Бартенева «Пушкин в южной России» (1862), включен В. Вересаевым в книгу «Пушкин в жизни», выдержавшую к 1937 г. шесть изданий.

С. 16.Известно (см. «А. С. Пушкин», 5 том, Гослитиздат, Москва, 1935 г.), что Пушкин — выразил свое сочувствие пугачевскому народному движению… —Платонов дает отсылку к разделу «Исторические исследования и материалы» 5–го тома Полного собрания сочинений Пушкина в 6 т. (Μ.; Л.: ГИХЛ, 1935–1936), где были помещены соответствующие пушкинские тексты: «История Пугачевского бунта», «Заметки к «Истории Пугачевского бунта»» и др.

С. 17. Встихотворении «Чернь»… —Стихотворение, написанное Пушкиным в 1828 г.; известно также под заглавием «Поэт и толпа».

С. 17–18.…Нет, если ты небес избранник — А мы послушаем тебя. —На месте отточия Платоновым выпущены строки: «Мы малодушны, мы коварны, / Бесстыдны, злы, неблагодарны; / Мы сердцем хладные скопцы, / Клеветники, рабы, глупцы; / Гнездятся клубом в нас пороки».

С. 19.Особенно далеко отошел от Пушкина и впал в мучительное заблуждение Достоевский — Какой можно сделать вывод из некоторых, главнейших, работ Достоевского? — так бей же, уничтожай этого смешного негодяя, опоганившего землю! —В дни пушкинских торжеств имя Достоевского приобрело особое звучание, в связи с его выступлением на открытии памятника поэту в 1880 г. Заглавные ораторы юбилея считали необходимым напомнить аудитории и обличить знаменитый призыв Достоевского «Смирись, гордый человек…», см. вступительное слово председателя Всесоюзного Пушкинского комитета А. С. Бубнова на торжественном вечере в Большом театре (Правда. 1937. 11 февр. С. 2), доклад П. И. Лебедева–Полянского на Пушкинской сессии АН СССР (Пушкин в истории русской общественной мысли //ЛГ.1937. 15 февр. С. 3), доклад И. Альтмана на IV пленуме правления СП СССР, посвященном памяти Пушкина (Драматургия Пушкина //ЛГ.1937. 26 февр. С. 4). Накануне открытия торжеств этой же теме была посвящена большая статья газеты «Правда»(Осипов Д.Достоевскому ответила жизнь // Правда. 1937. 10 февр. С. 2).

В полемике с Достоевским подчеркивался еще один из важнейших аспектов принадлежности Пушкина народу советской страны: ««Смирись, гордый человек… и прежде всего потрудись на родной ниве», — таков вывод из пушкинской речи Достоевского. Это будто бы сам Пушкин говорит России, противопоставляя реакционный национализм крамольному интернационализму. <…> И, словно в насмешку над пророчеством Достоевского, одичавшая в фашизме Германия выступает против социализма под знаменем реакционной «народности». <…> «Смирись, гордый человек!» — требовал Достоевский от русской интеллигенции, от всего русского народа. Этому же смирению учил Пушкина генерал Бенкендорф от имени царя. И этого смирения, отказа от борьбы за всемирное счастье требует теперь от нас вся капиталистическая реакция. Пушкин близок и мил советской стране еще и потому, что он не смирился» (Осипов); «В ответ на слова Достоевского «Смирись, гордый человек» мы скажем: непокорный советский человек идет вместе с Пушкиным, потому что первым непокорным русским поэтом был именно Александр Сергеевич Пушкин. Драматизм Пушкина олицетворяет борьбу гения за непокорность, дерзновение. В этом его подлинная народность и вечно сияющая слава» (Альтман); «Речь Достоевского была одновременно и выражением взглядов мракобеса Победоносцева, она выражала самые реакционные взгляды. Речь Достоевского была искусной попыткой сделать Пушкина знаменем мракобесия. Эта попытка, однако, не удалась. Поэт как был, так и остался «символом пробуждения русской жизни». <…> Гордый человек нашей страны не смирился, как звал Достоевский» (Лебедев–Полянский).

Для формирования новой парадигмы осмысления творчества Достоевского в целом особо важны были многочисленные высказывания о нем Горького, прежде всего его выступление на Первом Всесоюзном съезде советских писателей, имевшее особый статус: «Я предпочел бы, чтоб «культурный мир» объединялся не Достоевским, а Пушкиным, ибо колоссальный и универсальный талант Пушкина — талант психически здоровый и оздоровляющий. Но не возражаю и против влияния ядовитого таланта Достоевского, будучи уверен, что он действует разрушительно на «душевное равновесие» европейского мещанина»(Горький Μ.О литературе // О литературе: статьи 1928–33 гг. Μ., 1933. С. 52); «И особенно сильно было — и есть — влияние Достоевского, признанное Ницше, идеи коего легли в основание изуверской проповеди и практики фашизма. Достоевскому принадлежит слава человека, который в лице героя «Записок из подполья» с исключительно ярким совершенством живописи словом дал тип эгоцентриста, тип социального дегенерата. <…> Этот его человек вмещает в себе характернейшие черты Фридриха Ницше… и еще многих социальных вырожденцев, созданных анархическим влиянием бесчеловечных условий капиталистического государства. <…> Гениальность Достоевского неоспорима, по силе изобразительности его талант равен, может быть, только Шекспиру. Но как личность, как «судью мира и людей» его очень легко представить в роли средневекового инквизитора» (Доклад А. М. Горького на 1–м Всесоюзном съезде советских писателей // Правда. 1934. 19 авг. С. 3; Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. Μ., 1934. С. 11).

Примечательно, что, характеризуя творчество Достоевского, Платонов в процессе доработки текста статьи для первой публикации согласился на некоторое ужесточение собственных высказываний, вероятно, по результату сторонних рекомендаций (см. выше примеч., с. 608 наст. изд.).

С. 20.Он хотел, чтобы ничто не мешало человеку изжить священную энергию своего сердца, чувства и ума. —В заключительных абзацах Платонов обращается к теме «нового человека», широкое обсуждение которой последовало за речью Сталина на Первом Всесоюзном съезде стахановцев и опубликованной вслед за тем статьей Горького «О новом человеке» (подробно см. примеч. к статье «Образ будущего человека», с. 663 наст. изд.). В горьковской статье прямо заявлялось об устранении каких бы то ни было преград на пути творческого развития нового поколения советских граждан: «Когда рабочие люди испытывали счастье, радость, наслаждение трудом? Так как они никогда еще не работали на отечество, которого не имели, — они не могли испытывать этих чувств. И вот для молодежи нашей завоевано отечество. Она, молодежь, — полная хозяйка огромной, богатейшей страны, щедро, почти ежедневно открывающей пред нею все новые и новые сокровища. Это должно научить молодежь открывать и развивать в себе самой сокровища своих талантов, способностей» (Правда. 1935. 14 дек. С. 3).

Он, мечтавший о повторении явления Петра, «строителя чудотворного» — петровская строительная программа выполняется каждый месяц… —Та же аналогия была представлена и в статье Луначарского, от которой отталкивался Платонов: «Советская власть… действительно и полностью является той всеподавляющей и морально глубоко оправданной мощью, которая проделывает, так сказать, дело Петра, если только малое (дело Петра) можно сравнить с огромным (делом Советской власти)»(Пушкин А. С.Полн. собр. соч.: в 6 т. Т. 1. С. 46).

КНИГИ О ВЕЛИКИХ ИНЖЕНЕРАХ(с. 21). —ЛК.1937. № 2. С. 171–178. В разделе «Критика».

Источники текста:

А —автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 105. Л. 1–15. Под заглавием «Лев Гумилевский»).

Μ —авторизованная машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 400. Л. 1–12. Под заглавием «Лев Гумилевский»).

Литературный критик. 1937. № 2. С. 171–178.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. С. 67–76).

Датируется декабрем 1936 г.

Печатается поЛКс восстановлением авторской пунктуации по автографу.

Рецензируемые издания:

Гумилевский Л.Рудольф Дизель. Μ.: Жургазобъединение, 1935. 294 с. («Жизнь замечательных людей»). Тираж 40 000. Цена 2 руб. 75 коп.

Гумилевский Л.Творцы первых двигателей. Μ.; Л.: ОНТИ. Глав. ред. науч. — попул. и юношеской лит–ры, 1936. 212 с. Тираж 25 000. Цена 2 руб. 50 коп.

Гумилевский Л.Творцы паровых турбин. Μ.; Л.: ОНТИ. Глав. ред. науч. — попул. и юношеской лит–ры, 1936. 263 с. Тираж 40 000. Цена 3 руб. 40 коп.

Гумилевский Л.Густав Лаваль. Μ.: Жургазобъединение, 1936. 254 с. («Жизнь замечательных людей»). Тираж 40 000. Цена 1 руб. 75 коп.

Автограф содержит первоначальный вариант статьи, основными отличительными признаками которого являются заглавие «Лев Гумилевский» и отсутствие фрагментов «Однако вовсе не Крупп сыграл решающую роль — специалисты, имена которых останутся в истории техники» и «В чем состоит новость, которую Гумилевский внес — образа Рудольфа Дизеля внутренними силами писателя» (наст. изд., с. 24–25, 29). Первая часть предложения «Эти неизвестные явления природы…» (наст. изд., с. 26) в автографе имела вид: «Эти неизвестные явления природы не всегда бывают преодолимы в короткий срок…» (А. Л. 11), а следующее за ним предложение «Но другого пути к истине пока нет» отсутствовало; также в предложении «Лишь Крупп и небольшое число истинных техников…» (наст. изд., с. 27) не имелось пояснения «упомянутые выше Цейнер, Линде и др.».

Единственная сохранившаяся машинопись была выполнена с автографа и в полной мере отражает его особенности. Приведение статьи к ее окончательному виду, соответствующему журнальной публикации, осуществлялось, вероятно, в другой машинописи той же закладки. Помимо основных дополнений, отмеченных выше, в статью были внесены и другие, менее существенные, стилистические и пунктуационные изменения. Предположительно, доработке текста предшествовало его обсуждение.

Машинописи статьи, выполненные в процессе редакционно–издательской подготовки сборникаРЧ,не выявлены.

При включении в сборник «Размышления читателя» текст, исходно соответствовавший вариантуЛК,претерпел следующие смысловые изменения: в предложении «Крупное хищничество не обязательно связано со счастливой удачей…» (наст. изд., с. 27) было исключено «и для дельца большого масштаба, уже насыщенного деньгами»; в следующем предложении было исключено пояснение «пренебрегая «маленькой правдой» (копеечное хищничество), чтобы открыть большую правду (нажива миллионами, пусть лишь в будущем, слава терпеливого организатора и пр.)». Исключенные «оговорки» представляли собой завуалированное возражение, адресованное критикам Гумилевского по части неправильного изображения промышленников–капиталистов, и могли спровоцировать ненужную дискуссию.

В конце 1930–х гг., вероятнее всего, в 1939 г., Платонов предпринял попытку создания новой редакции статьи о Гумилевском. Об этом свидетельствуют сохранившиеся отдельно страницы публикацииЛКс авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 400. Л. 1–4). В ходе переработки из текста были удалены все упоминания крупных западных промышленников, в особенности — Круппа, что, вероятно, было связано с текущей политической обстановкой. Исключенным оказался фрагмент «Один из Круппов, терпеливо финансировавший Дизеля — быть может, работал конструктором в Советском Союзе…» (наст. изд., с. 24–25); начало предложения «Лишь Крупп и небольшое число истинных техников…» (наст. изд., с. 27) приобрело вид «Лишь небольшое число истинных техников…» и далее был сокращен фрагмент «Крупп понимал своей силой крупного хищника — в некоторой степени ощущавшего будущее»; фрагмент «Инициативу постройки дизелей в России — Дизель рассчитывал не на Россию и Нобеля!» (наст. изд., с. 25) сократился до «Инициативу постройки дизелей, работающих на сырой нефти, в России взяли на себя русские заводы. Машина же проектировалась не для нефти, а для порошкового угля».

Большие изменения должна была претерпеть заключительная часть статьи: после абзаца, посвященного Сади Карно, Платоновым намечено было добавить часть некролога, написанного им об А. Архангельском (см. с. 455 наст. изд.), а три последних абзаца заменить двумя предложениями: «Он живет многими связями в этом большом мире. Литература должна открыть их все, чтобы знать человека и помогать ему». Какому изданию могла бы предназначаться подобная статья, неизвестно.

Лев Иванович Гумилевский (1890–1976) — прозаик, в 1920–х гг. выпустил несколько сборников рассказов, романы «Эмигранты», «Черный яр», «Собачий переулок» и др.; последний из перечисленных романов принес Гумилевскому скандальную известность (см. ниже примеч. к с. 21); с начала 1930–х гг. переориентировался на написание научно–художественных биографий.

По воспоминаниям Гумилевского, он познакомился с Платоновым осенью 1936 г., в гостях у писателя С. Буданцева, как раз в связи с планируемым написанием статьи (см.:Гумилевский Л.Судьба и жизнь. Μ.: Грифон Μ., 2005. С. 153). На следующий же день Гумилевский лично принес Платонову свои книги и автобиографию. Документально устанавливается, что 27 ноября Гумилевский переслал Платонову свои ответы на анкету Института библиотековедения «по вопросу о научно–популярной книге» (см.:Шошин В. А.Из писем к Андрею Платонову (По материалам Рукописного отдела Пушкинского Дома) // Творчество Андрея Платонова: исследования и материалы. Библиография. Кн. 1. СПб.: Наука, 1995. С. 170–171); писатель воспользовался этой анкетой при работе (см. ниже примеч. к с. 22).

Как вспоминалось Гумилевскому, статья была написана быстро: «Дня через три он читал мне свою статью… На слух я понимаю с трудом, читал же Платонов глухо и быстро, так что статья не произвела на меня особенного впечатления, и я ограничился благодарностью»(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. С. 154). Однако после прочтения публикации в журнале (номерЛКбыл сдан в производство 31 января, вышел в марте 1937 г.) впечатление Гумилевского изменилось, о чем он и сообщил Платонову в письме от 31 марта: «После долгих поисков я, наконец–таки, заполучил журнал и прочел статью Вашу с полным вниманием, которого не уделил, когда Вы сами ее читали от непривычки слушать. Она доставила мне — впервые это случается в моей 20–летней литературной жизни — то глубокое удовлетворение, которое в один миг вдруг вознаграждает за многие годы труда и мучительных колебаний да еще надолго, должно быть, вперед определяет основное настроение человека. Дело не только в высокой оценке — вероятно, все–таки превышающей действительную стоимость моего труда, а в том, что эту оценку я получаю из рук человека, поразившего меня и точностью, и глубиной понимания тех отдельных моментов в моей работе, которые я сам бы, как долго я ни думал о них, не мог бы ни понять их с такой проникновенностью, ни тем более выразить словами столь точно и ясно. Все это заставляет меня высказать Вам мою не формальную, а самую настоящую, искреннюю благодарность»(Шошин В. А.Из писем к Андрею Платонову… С. 171). С большей непосредственностью Гумилевский описал свое впечатление от статьи Платонова в письме к матери от 9 апреля, отправляя ей экземпляр журнала: «…прочтите там статью «Книги о великих инженерах», где меня так расхваливают, что я даже прослезился читая, и, конечно, покраснел. Уж не перед смертью ли это меня хвалить начали! Но статья очень умная и хорошая»(РГБ.Ф. 655. Оп. 1. Картон 2. Ед. хр. 7. Л. 129).

В результате этого сотрудничества между писателями завязались достаточно близкие отношения, подтверждением которых, помимо опубликованных воспоминаний, является, в частности, альбом с фотографиями Платонова и его жены, подготовленный и оформленный Гумилевским(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 4. Ед. хр. 172). Показательно также, что весной 1948 г. Гумилевский и Платонов подарили друг другу собственные книги с взаимным заверением в самых теплых чувствах. Гумилевский оставил на книге «Русские инженеры» (Μ., 1947) надпись: «Инженеру наивысшего ранга, / Инженеру–мечтателю — / Андрею Платоновичу / Платонову / с великой любовью и уважением. / Москва 12. III. 1948. / Лев Гумилевский»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 223). Запись Платонова, по свидетельству Гумилевского, была следующей: «<Льву Гумилевскому> — человеку, которого я люблю и не перестану любить до конца своей жизни. Андр. Платонов. 12. III. 1948»(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. С. 196; какая именно книга была ему подарена, Гумилевский не сообщает).

Признательность Гумилевского Платонову тем более понятна, что начало его работы в новом жанре сопровождалось серьезными затруднениями. Первая редакция «Рудольфа Дизеля» — 4–й выпуск только что запущенной серии «Жизнь замечательных людей» — была подготовлена к началу 1933 г. (подписана к печати 28 марта), контрольные экземпляры вышли к 1 мая, но после ознакомления с книгой зав. отделом культуры и пропаганды ЦК ВКП(б) А. Стецкого она была запрещена(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. С. 145). В результате 4–м выпуском ЖЗЛ вышла книга «Д. И. Менделеев» авторства супругов Петра и Веры Слетовых.

В конце 1933 г. Гумилевский представил переработанную книгу в Государственное энергетическое издательство (Энергоиздат) для новой серии «Юношеская научно–техническая библиотека». Книга была подписана к печати в конце января 1934 г., но на ее пути снова возник Стецкий. Несколько месяцев ушло на решение проблемы, в частности, Гумилевский обратился непосредственно к Сталину, и в июне книга все же увидела свет(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. С. 147; копия письма Сталину от 17 апреля 1934 г. сохранилась, см.:РГБ.Ф. 655. Оп. 1. Картон 2. Ед. хр. 7. Л. 116–117). В 1935 г. было решено восстановить «Дизеля» и в составе ЖЗЛ (сдана в набор 25 апреля, подписана к печати 2 июня), и книга обрела свое место в третьей серии биографий как выпуск 11–12 (59–60).

Непосредственным свидетельством этих перипетий являются дарственные надписи на экземпляре книги издания 1934 г., подаренном Буданцеву: «Дорогому Сергею Федоровичу Буданцеву — трагически погибший и победно воскрешенный Дизель. Лев Гумилевский. 20/IX–1934. Москва»; «Во исправление грехов Полиграфии сей правый экземпляр трагически погибшего и волею Вождя воскрешенного Дизеля Сергею Федоровичу Буданцеву. Лев Гумилевский. 4/1–1935. Москва».

Главная претензия к «Рудольфу Дизелю» в самом общем смысле формулировалась рецензентами ЦК как «воспевание капиталистического строя»(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. С. 145). Книга порождала опасения в возможности ее идеологически неверного прочтения. Попытки исправить упущение автора хотя бы путем указания на существующую проблему предпринимались редакторами в дополнительных предисловиях и послесловиях. В Энергоиздате такое послесловие было добавлено в уже сверстанную книгу — на листе с самостоятельной пагинацией (с. 1–2), после оглавления. В нем, признавая достоинства книги, издательство отмечало, что «в социально–политическом объяснении причин борьбы, разгоревшейся вокруг изобретения Дизеля, у Гумилевского нет цельности», «слабо показана острота противоречий капиталистического общества, порождаемых техническим прогрессом… автор мог бы глубже осветить эту сторону вопроса». В заключительном абзаце, однако, выражалась уверенность, что недостатки, «которые в плане создания технической юношеской и массовой книги являются своеобразными болезнями роста нашей научно–популярной литературы вообще, при последующих ее изданиях будут совершенно исправлены».

В ЖЗЛ книгу сопроводили предисловием «От редактора» (в лице А. А. Зворыкина), который, отмечая особое отношение к изобретателям в СССР, констатировал: «Драма Дизеля это не драма изобретателя вообще, а драма изобретателя капиталистического мира, испытывающего на себе всю тяжесть борьбы крупных капиталистических объединений… Жалко, что автор, нашедший в себе достаточно мастерства, чтобы дать тип изобретателя, не сумел пока еще и во втором издании с достаточной убедительностью очертить физиономию капиталистических заправил, за внешней корректностью и любезностью которых скрывается господство чистогана и капиталистического расчета»(Гумилевский Л.Рудольф Дизель: его жизнь и творчество. Μ.; Л.: Энергоиздат, 1934. С. 9). К списку обстоятельств, бросавших тень на книгу, можно, кстати, добавить и то, что сам Зворыкин в 1935 г. был исключен из партии и уволен с работы.

Гумилевский, в свою очередь, от издания к изданию укреплял свое небольшое авторское предисловие к «Дизелю» высказываниями Сталина (одно в 1934 г., два в 1935 г.).

Несмотря на предпринятые усилия, после выхода книги рецензенты продолжили бить все в ту же болевую точку: «…мы отмечаем как крупнейший недостаток книги отсутствие анализа того фона, на котором разыгралась трагедия Дизеля», «…удивительна «беспечность» издательства, смело выдающего эти глубоко принципиальные недостатки книги за «своеобразные болезни роста нашей научно–популярной литературы вообще»»(Дитякин В.Популярно–научная литература по истории техники // Книга и пролетарская революция. 1935. № 1. С. 123); автор «не дал верного представления ни о его конце, ни о причинах, толкнувших Дизеля на самоубийство. Речь должна была идти о волчьих законах капиталистического общества, о погоне за прибылью, во имя которых допустимо все»(Петров Б.Путь изобретателя // Фронт науки и техники. 1935. № 2. С. 139).

Отзыв Платонова в «Литературном критике», возможно, смягчил, но все же не мог совершенно преодолеть специфику оценки книг, посвященных зарубежным изобретателям, см.: «После выхода первых двух изданий книги о Дизеле критика указала автору на то, что он недостаточно выпукло показал классовую борьбу и борьбу различных империалистических групп вокруг техники и технической политики. <…> Но зато в других своих книжках Л. Гумилевский дал достаточно яркую, четкую картину жестокой борьбы разных империалистических групп вокруг техники, картину влияния этой борьбы на судьбу изобретателей и изобретений. Особенно это удалось Л. Гумилевскому в книге «Творцы паровых турбин»»(Корнеевский К.Сочетать науку со словесной техникой // Техническая книга. 1937. № 7. С. 76).

Еще одной проблемой, связанной с книгами Гумилевского об изобретателях, являлось и то, что они не попадали в поле зрения литературных критиков, о чем свидетельствуют уже сами названия изданий, в которых публиковались соответствующие отзывы: «Фронт науки и техники», «Техническая книга», «История техники»(Кудрявцев А.За научно–популярную книгу по истории техники // История техники. Μ.; Л.: ОНТИ, 1936. Вып. 4. С. 277–280), «Архив истории науки и техники»(Радциг А. А.Лев Гумилевский. Рудольф Дизель // Архив истории науки и техники. Л.: Издательство АН СССР, 1936. Вып. 9. С. 403–406). Статья в «Литературном критике» преодолела целый ряд стереотипов в восприятии творчества Гумилевского и вдохновила его на собственные высказывания литературно–теоретического характера (см. ниже примеч. к с. 29).

О значении технического творчества и необходимости его художественного осмысления продолжал размышлять далее и сам Платонов.

Кроме того, в конце 1930–х гг. Платонов имел намерение написать сценарий «о советских творческих техниках». В сохранившейся заявке на этот сценарий писатель упоминает статью «Книги о великих инженерах» как на некую отправную точку собственных размышлений на заявленную тему (см.: Заявки А. Платонова на киносценарии и пьесы / публ. Е. Антоновой //Страна философов, 2011.С. 593–594;Сочинения, 6(2)).

С. 21.…в довольно отдаленном прошлом Л. Гумилевский писал плохую беллетристику (например, «Собачий переулок» и др.)… —Роман «Собачий переулок» (1926), наряду с рассказом П. Романова «Без черемухи» и повестью С. Малашкина «Луна с правой стороны», оказался в центре бурной дискуссии о «половой проблеме» в молодежной среде, что в итоге плачевно отразилось на писательской репутации Гумилевского. Показательна в этом смысле резкая характеристика, написанная Ан. Тарасенковым для 3–го тома «Литературной энциклопедии» (1930): «После революции Гумилевский пишет повести, рассказы, пьесы — с внешне революционной ситуацией, но по существу являющиеся крайне антихудожественным резонерством, с претензией на серьезное разрешение «проблем». Наиболее популярной книгой Гумилевского считается роман «Собачий переулок», вызвавший в свое время большие споры, главным образом в комсомольской и вузовской среде. Роман этот, незаслуженно принесший автору известность, пытается в якобы художественной форме ставить и «ортодоксально» разрешать вопросы половой этики и морали молодого пореволюционного поколения. Однако на самом деле «Собачий переулок» является по всей своей и идейной, и стилевой установке вещью явно рассчитанной на дешевую сенсацию в обывательских и мещанских кругах. Сомнительный успех, выпавший на долю «Собачьего переулка», следует объяснить, с одной стороны, наличием нездоровых настроений среди части читателей (главным образом городской обыватель, смакующий половую проблему), с другой — актуальностью самой проблемы, которую Гумилевский сумел ловко преподнести вместе с сюжетно–занимательной интригой (сюжет развернут по принципу ординарного авантюрно–адюльтерного романа). Общественный вред Гумилевского, ориентирующегося на читабельность и коммерческий успех, — несомненен. Художественная ценность творчества Гумилевского ничтожна. Язык — до крайности сер и штампован. «Герои» Гумилевского менее всего могут быть названы живыми людьми. Внешне Гумилевский пишет в жанрах психологического и социального реализма; в действительности же его творчество ходульно, даже явно халтурно. Несерьезность работы писателя над своими произведениями доказывается хотя бы количеством книг (40), выпущенных Гумилевским за 11–летний период. За один 1925 г. им выпущено 13 книг. Гумилевский — писатель явно приспособленческого типа с установкой на якобы общественную значимость содержания, а объективно — на дешевую обывательскую «сенсацию»»(ЛЭ. 3).

Окончательный отход Гумилевского от беллетристики последовал за публикацией в 1931 г. его романа «Головорезы», также обличенного в поверхностном и неудовлетворительном показе действительности (см., например, отзыв А. Глаголева:НМ.1932. № 1. С. 196–197). В какой–то момент нарицательность имени Гумилевского достигла такой степени, что «Головорезов» оказалось возможным упоминать в одном ряду со «Впрок» Платонова (О конкретных случаях проявления буржуазной опасности в литературе //ЛГ.1931. 2 ноября. С. 1).

С. 21–22.…Μ. Горький писал: «В нашей литературе не должно — преодолевает сопротивление материала и традиций». —Цитируется статья Μ. Горького «О темах», посвященная тематике детских книг. Эти слова, воспроизведенные по сборнику статей Горького «О литературе: статьи 1928–33» (Μ., 1933. С. 165–166), были приведены самим Гумилевским среди ответов на анкету Института библиотековедения, с которой имел возможность ознакомиться и Платонов(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 1). В качестве необходимого аргумента в защиту нового направления своего творчества Гумилевский неоднократно повторял ту же цитату в предисловиях к своим книгам (см. «Густав Лаваль», «Творцы паровых турбин»).

С. 22.В одной анкете Л. Гумилевский определяет свое отношение к научно–популярной литературе таким образом: «Ее значение огромно. — научно–популярная литература учит, как мыслить». —Цитируется в сокращении ответ Гумилевского на один из пунктов анкеты Института библиотековедения, см.: «Значение научно–популярной литературы огромно. Оно тем больше, чем теснее связывает человечество свою судьбу с достижениями науки и техники. Если писатели художники, по слову Сталина, есть «инженеры человеческих душ», то авторы научно–популярной литературы есть инженеры человеческих умов. Художественная литература строит человеческую душу, научно–популярная литература строит человеческий ум. Советская художественная литература революционизирует душу человека, советская научно–популярная литература должна революционизировать мышление человека. Художественная литература учит, как жить; научно–популярная литература учит, как мыслить. Не за знаниями обращается к художественной литературе читатель, а за умением самостоятельно разбираться в вопросах человеческой жизни. И не за знаниями обращается читатель к научно–популярной литературе, а в поисках умения самостоятельно мыслить и разбираться в вопросах естествознания»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 1 об.).

С. 22.…безмолвные «острова уединения». —Обыгрывается название реального острова, находящегося в центральной части Карского моря. В 1934 г. на о. Уединения (площадь 20 кв. км) была открыта советская полярная станция.

С. 24.Один из Круппов, терпеливо финансировавший Дизеля… — КруппФридрих Альфред (1854–1902) — один из представителей известной с XVI в. немецкой промышленной династии Круппов, владевшей сталелитейным и военным производством.

С. 25.Главные заботы по обеспечению необходимых условий — взял на себя Аугсбургский завод… —Первый опытный двигатель Дизеля был сконструирован и построен Аугсбургским машиностроительным заводом (Maschinenfabrik Augsburg, впоследствии фирма MAN, Maschinenfabrik Augsburg–NumbergAG), с которым Дизель заключил контракт благодаря содействию директора Аугсбургского завода Генриха фон Буца.

…инженер Иоганн Лейстер, теперешний директор заводов МАИ… —Вероятно, Лаустер (Lauster) Имануэль (1873–1948), входил в совет директоров MAN с 1913 г., глава совета директоров в 1932–1934 гг.

ЦейнерГустав Антон (1828–1907) — немецкий физик, инженер и эпистемолог; считается основателем технической термодинамики и Дрезденской школы термодинамики.

ЛиндеКарл фон (1842–1934) — немецкий инженер, профессор Королевской Баварской технической высшей школы (совр. Мюнхенский технический университет), доктор философии, разработавший технологию охлаждения и разделения газов.

Шрёттер —Шрётер Мориц (1851–1925) — профессор, затем ректор Королевской Баварской технической высшей школы.

Он был когда–то в старой России… —Дизель посетил Санкт–Петербург и Москву весной 1910 г. по приглашению своего давнего знакомого инженера–технолога, профессора С. — Петербургского практического технологического института Г. Ф. Деппа. Визит был приурочен к проведению Международной выставки двигателей внутреннего сгорания в Санкт–Петербурге (Депп являлся председателем Комитета по организации этой выставки). Этому событию в книге Гумилевского посвящена глава «Дизель в Петербурге и Москве».

Инициативу постройки дизелей в России взял на себя промышленник, крупный капиталист Нобель… —Патентные права на строительство двигателей Дизеля в России выкупил в феврале 1898 г. нефтепромышленник Эммануил ЛюдвиговичНобель(1859–1932), представитель известного рода Нобелей, шведских и российских инженеров и предпринимателей.

С. 26.…гибель Дизеля. —В ночь с 29 на 30 сентября 1913 г. Дизель исчез с борта направлявшегося в Англию парохода «Дрезден». Основным объяснением его исчезновения является самоубийство.

Конкурирующая, антагонистическая, волчья система — чтобы затруднить и даже вовсе свести на нет изобретение Дизеля. —Размышляя над судьбой изобретения Дизеля, Платонов сделал на переданной ему Гумилевским анкете Института библиотековедения запись: «Огромная, вхолостую, игра вокруг науки–истины»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 1 об.).

С. 27.УаттДжеймс (1736–1819) — шотландский инженер, изобретатель–механик, чьим именем названа единица мощности (Ватт); изобрел универсальную паровую машину двойного действия. Главы, посвященные Уатту, являются, частью книги Гумилевского «Творцы первых двигателей».

С. 28.Лавальде, Карл Густав Патрик (1845–1913) — шведский инженер и изобретатель; изобрел сопло для подачи пара в турбину («сопло Лаваля»). Лавалю посвящены как отдельная книга Гумилевского, так и главы книги «Творцы паровых турбин».

ПарсонсЧарльз Алджернон (1845–1931) — английский инженер и промышленник, изобретатель многоступенчатой реактивной паровой турбины («турбина Парсонса»). Главы, посвященные Парсонсу, являются частью книги Гумилевского «Творцы паровых турбин».

Николай Отто —Отто Николаус Август (1832–1891) — немецкий инженер и изобретатель–самоучка, известен как изобретатель двигателя внутреннего сгорания. Главы, посвященные Отто, являются частью книги Гумилевского «Творцы первых двигателей».

Сади Карно —Карно Николя Леонар Сади (1776–1832) — французский физик и математик, автор единственной, основополагающей в термодинамике, работы «Размышления о движущей силе огня и о машинах, способных развивать эту силу»; глава, посвященная Карно, является частью книги Гумилевского «Творцы первых двигателей».

…видные советские специалисты (например, А. А. Радциг и др.) — написали об этом в своих отзывах и в сочинениях на специальные темы. — РадцигАлександр Александрович (1869–1941) — русский физик, инженер, педагог, специалист в области теплоэнергетики и прикладной механики. В своей книге «История теплотехники» (Μ.; Л., 1936) Радциг дал следующую оценку трудам Гумилевского: «…по истории дизель–мотора накопился обширный материал, но, к удивлению, в иностранной литературе нет сводного большого труда, который давал бы полную и объективную историю вопроса; нет даже хорошей биографии Дизеля. В этом отношении русская литература имеет большое преимущество, так как в ней имеется чрезвычайно полно и добросовестно составленная биография Дизеля, в связи с характеристикой и историей его изобретения, написанная Л. Гумилевским» (с. 284).

В воспоминаниях Гумилевского сообщается, что «совершенно положительный» отзыв на книгу «Рудольф Дизель» дал в 1934 г. Г. М. Кржижановский(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. С. 147). Кроме прочего, Королевская Шведская инженерная академия отметила труды Гумилевского присылкой бронзовой медали с изображением Лаваля, выпущенной в связи с 15–й годовщиной смерти изобретателя (там же, с. 151).

С. 29.В чем состоит новость, которую Гумилевский внес в советскую литературу — требуется затратить еще добавочные, и немалые, усилия. —Данный фрагмент статьи, наряду с излюбленной горьковской цитатой (см. выше примеч. к с. 21–22), стал для Гумилевского важнейшим аргументом в отстаивании собственной творческой позиции в сфере научно–художественной литературы. С той или иной полнотой это высказывание Платонова цитировалось Гумилевским в статьях (Шестое чувство //ДЛ.1938. № 20. С. 34; Новая привязанность к действительности //ЛГ.1939. 5 янв. С. 6); обнаруживается оно и в неопубликованных очерках по истории изобретательства «Далекие связи»(РГБ.Ф. 655. Оп. 1. Картон 7. Ед. хр. 1; 1968 г.). Выражение «новая привязанность к действительности», взятое само по себе, было использовано Гумилевским в 1939 г. как заглавие для статьи, а в 1945 г. такое название («О новой привязанности к действительности») получил доклад Платонова на творческом вечере Гумилевского, проведенном 13 июня только что учрежденной секцией научно–художественной литературы Союза писателей(ЛГ.1945. 21 июля. С. 4).

…мы представляем себе, какой огромный труд затратил советский автор на сбор материала, рассеянного по многим европейским странам… —При написании своих книг Гумилевский действительно вел очень широкую переписку. Относительно подробно он перечислил своих адресатов в предисловии к книге «Творцы паровых турбин»: «Для настоящей книги мною были использованы… указания прямых или косвенных участников создания современной паровой турбины: д–ра инж. Г. Целли (Цюрих), инж. Виберга (Финспонг), проф. Т. Линдмарка (Стокгольм), инж. Шалейля (Париж); использован также весь тот материал, рассеянный по иностранным и русским журналам и газетам, который находился в моем распоряжении… я вынужден был прибегнуть для получения материала к содействию многих лиц и учреждений.Ядолжен здесь отметить исключительное внимание, оказанное мне Французской академией наук (Париж), редакцией журнала «Information» (Париж), редакцией журнала «Engineering» (Лондон), Институтом инженеров электриков (Лондон), «Обществом паровых турбин Парсонса» (Нью–Кастль на Тайне), «Обществом судовых турбин Парсонса» (Валсенд на Тайне), «Обществом турбин де Лаваля» (Стокгольм), «Обществом Сепаратор» (Стокгольм), «Всеобщей электрической компанией» (Берлин), Московским представительством «АСЕА» и «Дженераль Электрик Компани» и Ленинградским металлическим заводом имени Сталина».

ПУШКИН И ГОРЬКИЙ(с. 31). — Ж. 1937. № 6. С. 63–84.

Источники текста:

А —автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 406. Л. 1–60;ИРЛИ.Ф. 780. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 1–3. С подзаголовком «Заметки читателя»).

Μ —машинопись с авторской правкой и редакторскими пометами(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 30. Л. 1–31; с. 21–51;ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 2. Ед. хр. 50. Л. 2).

Литературный критик. 1937. № 6. С. 63–84.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. С. 18–39).

Датируется апрелем — началом мая 1937 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 28 мая 1937 г.).

Печатается по машинописи с учетом авторской правки и восстановлением авторской пунктуации по автографу.

Автограф статьи большей частью выполнен в общей тетради, на первых листах которой был уже к тому времени записан набросок сценария «Священная жизнь» (см.:Сочинения, 6(2)).После заполнения всех свободных листов тетради статья была дописана на листах писчей бумаги без разметки. В настоящее время тетрадь и указанные листы находятся в архивахИМЛИиИРЛИ.Первоначально финал статьи отличался от его окончательного варианта. За предложением «Он, Горький, сделал все возможное…» (наст. изд., с. 51) следовало «И о Максиме Горьком сохранится вечная память. Будущий «таинственный певец» начнет свой путь лишь поклонившись останкам Горького, в котором до него в последний раз был «угль, пылающий огнем»»(АирлиЛ. 3), после чего Платоновым было вписано слово «Конец».

При подготовке публикацииЛКв текст статьи был внесен ряд изменений, не зафиксированных при этом в автографе. Источники, в которых осуществлялась подготовка первой, журнальной, публикации, не обнаружены. Единственная сохранившаяся машинопись выполнена в ходе подготовки сборника статей «Размышления читателя». Источники, занимавшие промежуточное положение междуМиРЧс,также не обнаружены.

Несколько изменений были внесены Платоновым в статью в связи с замечаниями И. Саца, который оказался одним из первых ее читателей. Сохранилась недатированная записка с перечнем замечаний, составленным Сацем после ознакомления с первой, утраченной, машинописью статьи, выполненной, вероятно, в редакции «Литературного критика»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 126а. Л. 1–2). Благодаря этой записке устанавливается, что объем машинописи первой закладки составлял около 27 страниц.

Самое существенное из девяти замечаний Саца касалось предложения «Мы хотим этим сказать, что коммунизм…» (наст. изд., с. 38) в его первоначальном виде: «Мы хотим этим сказать, что коммунизм, превращенный из программы в чувство и в поэзию, способен был бы во сто раз быстрее овладевать массами человечества»(А.Л. 25). Относительно данного утверждения Сац заметил: «…это все верно; только и сейчас уже коммунизм не только программа, программа возникла из чувства и поэзии, правда, не литературной. Нельзя ли это сказать, м<ожет> б<ыть>, не так кратко и образно, но точнее?»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 126а. Л. 1). Приняв это замечание, Платонов привел предложение к его окончательному виду. Возможно также, что итогом дальнейших размышлений в предложенном направлении стало добавление в статью большого фрагмента «А теперь представим себе сразу всю картину — Обратимся к развитию нашей прежней мысли» (наст. изд., с. 42–43), в котором писатель счел необходимым высказаться о наследовании «пророческого дара» В. И. Лениным.

Позже, уже вне связи с запиской Саца, Платоновым были отредактированы предложения: «И это обстоятельство объясняет нам долгий, многолетний конфликт…» (наст. изд., с. 44; первоначальный вариант: «И это обстоятельство объясняет нам долгий, многолетний конфликт в душе Горького, освещает одну из основных причин как бы раздвоенности его личности и творчества, объясняет его литературные неудачи и политические ошибки»(А.Л. 40–41); «В социализм ведет историческая необходимость…» (наст. изд., с. 45; первоначальный вариант: «В социализм ведет нужда, необходимость…»(А.Л. 43); был изменен финал в предложении «Мы не знаем в точности, каким образом совершалась…» (наст. изд., с. 39; первоначально на месте точки находилось двоеточие и далее следовало: «Гоголь шел по поверхности, по «странности» темы, по ее выпуклой статичной изобразительности, а не по ее развитию и действительному существу»(А.Л. 28). Также в текст было внесено несколько менее существенных исправлений.

Сопоставление источников выявляет, что сохранившаяся машинопись(Μ)и публикацияЛКбыли выполнены с одной и той же машинописи или с машинописей, относящихся к одной закладке. Машинописная пагинацияΜ(21–51), продолжающая пагинацию машинописи «Пушкин — наш товарищ» (аналогичной по особенностям шрифта и оформления), свидетельствует, чтоΜбыла выполнена уже при подготовке сборника статей. Она, как и машинопись «Пушкин — наш товарищ», но в гораздо большем количестве, содержит редакторские пометы простым карандашом: отчеркивания и галочки на полях, подчеркивания в тексте. Однако исправление текста повлекли за собой лишь две пометы. В первом случае правка затронула абзац, начинающийся предложением «Но и тогда у народа была своя интеллигенция…» (наст. изд., с. 41), состоявший первоначально из четырех предложений. Здесь рядом с отчеркиванием Платонов сделал для памяти запись карандашом: «выправ<ить> о Л. Толстом, переменить»(Μ.Л. 15), — запланированные исправления были внесены позже, фиолетовыми чернилами. В процессе правки второе предложение абзаца, исходно посвященное одному лишь Л. Толстому («Позже появился Л. Толстой, отказавшийся в своем творчестве от пессимистической фантасмагории своих предшественников, то есть проницательнее вникший в действительность»), стало дополнением к предшествующему предложению. В этом же абзаце чернилами было вычеркнуто без какой–либо замены последнее, четвертое предложение с упоминанием А. Чехова («Это же положение применимо отчасти и к Чехову»), связанное по смыслу с переработанным высказыванием о Толстом.

Во втором случае Платонов счел необходимым расширить рассуждения о роли интеллигенции в революции. У начала абзаца «Горький — не всегда, но в некоторые годы своей жизни — другого пути нет и для интеллигентов» (наст. изд., с. 45) сначала, как и в первом случае, была сделана карандашная запись для памяти: «хотя разум привносит именно интеллиг<енция>, потом <выделяется> народ»(Μ.Л. 21). Позже на месте вставки фиолетовыми чернилами Платонов вписал указание «см. вставку», а также начальные слова этой вставки «И в том, что». Сама вставка («И в том, что во время подготовки революции — и отчасти уже решена в Советском Союзе»; наст. изд., с. 45), выполненная, вероятно, также чернилами, в составе машинописи не сохранилась, но, вне всякого сомнения, когда–то была к ней приложена. В настоящем издании указанная вставка восстанавливается по ее автографу, выполненному Платоновым карандашом, вероятно, для подстраховки от случайной утраты этого дополнения к статье(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 2. Ед. хр. 50. Л. 2).

Хотя Платонов проигнорировал большинство редакторских помет в машинописи, статье не удалось избежать достаточно серьезного редактирования на следующих этапах издательской подготовки сборника. Так, исключению подверглись излишне вольные с идеологической точки зрения высказывания, соотносящие коммунизм и «Пушкина», — предложения «Есть лишь одна сила, столь же противоположная, антагонистическая фашизму…» (наст. изд., с. 38) и «Коммунизм, скажем прямо, без «Пушкина»…» (наст. изд., с. 39). Та же судьба постигла высказывания о Ленине–пророке — предложения «Мы теперь все знаем, где горел этот угль…» и «Одарив Ленина даром, так сказать, действующего пророка…» (наст. изд., с. 43). Некорректным показалось заявление о прямой зависимости революции от поэтического воодушевления народа, и в предложении «Однако и поэзия сама по себе…» (наст. изд., с. 43) была сокращена часть после точки с запятой («в противном случае убудет и сама революция — вообще движение человечества в истории»).

Также из текста были исключены прямолинейные утверждения о неравноценности Горького Пушкину: «Горький — не Пушкин и не равноценен ему» (наст. изд., с. 44) и «Но был ли Максим Горький писателем, равноценным — чтобы не связывать развитие этих сил» (наст. изд., с. 51). Лишними оказались рассуждения о революционности интеллигенции и народа: «Мы теперь на опыте знаем — приоритет перед интеллигенцией в разуме и революционности» заодно с разъясняющим их текстом поздней вставки: «И в том, что во время подготовки революции — и отчасти уже решена в Советском Союзе» (наст. изд., с. 44–45).

Закономерным было стремление редактора придать более нейтральный тон высказываниям Платонова о внутреннем конфликте Горького. В этой связи были исключены предложения «И это обстоятельство объясняет — стушевывалось у Горького иногда темной глубиной Достоевского» (наст. изд., с. 44), а фрагмент из трех предложений «Нам кажется, что прирожденно–народное, пушкинское сознание — отдохнув в лоне смерти, вновь шел на Горького…» (наст. изд., с. 46) приобрел следующий вид: «Мелкий, чужеродный, эгоистический человек из враждебного мещанского мира полвека шел на Горького, и Горький хватал насмерть этого человека, и жестокое трение их борьбы было слышно во всем мире. Иногда Горький душил своего врага»(РЧ.С. 33). Далее в том же абзаце было исключено предложение «И естественно, что сознание Горького как бы «искажалось»…»

Некоторые менее существенные исправления можно обосновать желанием редактора избавиться от излишней и необязательной, на его взгляд, образности текста: было исключено предложение «- Как труп в пустыне я лежал…» (наст. изд., с. 38); в предложении «Понятно, не появись теперь почему–либо новый Пушкин…» (наст. изд., с. 38–39) исключен фрагмент «одна пушка все же сильнее многих тысяч кулаков, и в том, что»; в предложении «Некоторые из них широко использовали…» (наст. изд., с. 39) ««отходы» и «бросовые земли»» заменено на «лишь намеки, начатые и полностью не развернутые темы и мысли»(РЧ.С. 25). О некоторых других исправлениях см. ниже примеч. к с. 40–41, 50. Очевидно, что подобное редактирование было направлено на снижение риска «неправильного» прочтения статьи и нападок в этой связи на ее автора.

Статья была написана Платоновым для горьковского выпуска «Литературного критика», приуроченного к широко отмечавшейся годовщине смерти Μ. Горького (памятные мероприятия проводились в Академии наук, Союзе писателей, в театрах, домах культуры, домах пионеров, клубах и парках по всей стране). Для понимания масштабов этого события достаточно сказать, что публикациям, посвященным Горькому, 18 июня 1937 г. были отведены значительные объемы центральных газет «Правда» и «Известия», не говоря уже о «Литературной газете».

Подготовка изданий с меньшей, в сравнении с газетами, периодичностью была начата достаточно заблаговременно. Еще 23 марта 1937 г. Платонову было направлено письмо из редакции журнала «Наши достижения» с просьбой не позднее чем 10 апреля предоставить для специального номера небольшую статью или заметку по теме «Писатели о Горьком — редакторе и читателе их произведений»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 20). Сохранилось также адресованное Платонову приглашение на совещание в редакции «Литературного критика» от 16 апреля 1937 г., где первым пунктом повестки значится «О подготовке горьковского номера и номера, посвященного 20–летию Октябрьской революции» (там же, л. 16). Можно предположить, что в середине апреля Платонов если и не писал статью о Горьком, то хотя бы обдумывал предстоящую работу.

Горьковский выпускЛКвключал десять публикаций, две из которых — тексты самого Горького. Половина из восьми оставшихся авторов были теми же, что и в пушкинском номере: В. Александров, А. Платонов, А. Лаврецкий, И. Сергиевский (см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 612–613 наст. изд.). Какое–либо редакционное вступление отсутствовало, в некотором смысле его роль выполняла наибольшая по объему статья Ю. Юзовского «Герои и темы Максима Горького»(ЛК1937. № 6. С. 3–41). Во второй половине журнала как по объему, так и по значимости с ней соотносились публикации Лаврецкого («Историко–литературные взгляды Горького») и Сергиевского («Горький в борьбе с декадентской литературой»). Статья Платонова была расположена на третьей позиции, между статьей Александрова («Образ матери») и первым горьковским текстом («О романтизме, «народности», Жуковском»).

Можно предположить, что платоновский взгляд на вопрос преемственности в русской литературе был важен для «Литературного критика» самобытной творческой нюансировкой темы. Концептуальный подход к ней, в общих чертах узнаваемый также и у Платонова, был вполне отчетливо обозначен уже в статье Юзовского: «Значение Горького в истории русской литературы двоякое. Он — последний русский классик. И он же — первый классик социалистического реализма. По отношению к прошлому Горький выражает собой итог всей предшествующей литературы. <…> И здесь, прежде всего, выступает Пушкин, пушкинская черта, отразившаяся во всем облике Горького. В Пушкине Россия пришла к познанию себя как великой нации. <…> Приход Пушкина был подготовлен всем предшествующим ходом русской истории. <…> Пушкин и есть великое утверждение жизни. В этом смысле Горький — прямой наследник Пушкина. <…> Горький обнажал… язвы, но без того своеобразного удовольствия разоблачать, которое так характерно для послепушкинской русской литературы. Разоблачение… никогда не было у Горького самоцелью, тем пределом, за которым больше ничего не видно»; «Но Горький глубоко выразил и ту тенденцию русской литературы… которая связана с именами Гоголя, Лермонтова, Некрасова, Григоровича, Щедрина, Толстого… Эти две тенденции в русской литературе находились в известном противоречии… отрицающая, анализирующая, полная неукротимого стремления к исследованию, протестующая и разоблачающая тенденция явилась одной из великих заслуг литературы. <…> Два эти начала — и утверждающее пушкинское, и отрицающее некрасовское — сочетал в себе Горький»; «Горький самый оптимистический после Пушкина писатель» (Герои и темы Максима Горького //ЛК.1937. № 6. С. 12–13).

Статья Александрова, в свою очередь, содержит явные признаки совместного обсуждения ее проблематики с Платоновым (см. ниже примеч. к с. 48).

Уже в январе 1938 г. на собрании актива ленинградских критиков, проведенном с целью обсуждения редакционной статьи «Литературной газеты» «Догма и творчество» и принятого по ее поводу постановления бюро секции критиков ССП (см.:ЛГ.1937. 20 дек. С. 4; 1938. 12 янв. С. 4), статья Платонова о Горьком была названа «неверной и вредной», «искажающей образ великого пролетарского писателя»(ЛГ.1938. 27 янв. С. 1). Несмотря на это, весной 1938 г. журнал «Наша страна» обратился к Платонову за новой статьей на горьковскую тему, о чем, например, ему было послано напоминание 19 мая 1938 г.(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 19). Возможно, ответом на этот или схожий запрос явился текст «Вечная память Максиму Горькому»(ИМПИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 405. Л. 1–7), представляющий собой обособленную заключительную часть статьи «Пушкин и Горький» (начиная с абзаца «Дело Горького заключалось в том, чтобы спасти и сохранить любимое им человеческое существо…»; наст. изд., с. 47).

Весной 1939 г. в обзоре журнальных публикаций о Горьком, подготовленном для «Литературного обозрения» критиком Сергиевским, статья Платонова была особо выделена среди работ историко–литературного характера: «С наибольшей полноценностью и плодотворностью сопоставлены эти два имени в последней из названных работ. Ей не хватает, может быть, соответствующей научной аппаратуры, но вопрос о Горьком как «преемнике и продолжателе творчества Пушкина, не в формальном отношении, а по чувству и по духу», разрешен в ней очень убедительно, и если в будущем появятся более научно оснащенные исследования на эту тему, то развиваться они будут, очевидно, в направлении, предуказанном статьей Платонова» (Из журнальной литературы о Горьком 1936–1939 гг. //ЛО.1939. № 12. С. 60–63; сдан в производство 9 мая). Однако события второй половины 1939 г. необратимо закрепили негативную оценку статьи.

Не успев еще в полной мере порадоваться выходу сигнальных экземпляров сборника «Размышления читателя» (см. в письме А. Вьюркову от 27 августа:Письма.С. 466), Платонов был поставлен перед необходимостью замены в книге статьи «Пушкин и Горький» (см. письмо из редакции «Советского писателя» от 1 сентября: наст. изд., с. 581). Пока автор пытался подобрать тексты, способные заполнить образующуюся лакуну (в итоге ими оказались: «Лазурная реальность», «Стахановец Басов (По поводу романа «Танкер «Дербент»» Ю. Крымова)», «Роман о детстве и юности пролетария», «Несоленое счастье»), цитаты из снятой статьи превратились в орудие борьбы с «Литературным критиком». Уже 10 сентября в «Литературной газете» была опубликована большая статья В. Ермилова «О вредных взглядах «Литературного критика»» (с. 3), в которой он приводил в качестве «позорных и политически враждебных рассуждений» выдержки из платоновского текста: «Пушкин сознавал и свою ответственность перед народом — почти как самозащита или как жертва» (наст. изд., с. 36) и «Горький всегда был на передовой линии фронта борьбы — было нельзя добиться сокрушения противника и победы» (наст. изд., с. 46). Цитировал он также статьи «Пушкин — наш товарищ» и «Электрик Павел Корчагин». По особенностям цитации устанавливается, кстати, что в распоряжении Ермилова находились не только выпуски «Литературного критика» с публикациями Платонова, но и сигнальный экземпляр «Размышлений читателя».

Практически одновременно со статьей Ермилова оказалась подготовлена редакционная статья журнала «Большевик» «О некоторых литературно–художественных журналах» (№ 17; сдан в набор 15 сентября; редколлегия: Александров Г. Ф., Вознесенский Н. А., Ильичев Л. Ф., Митин М. Б., Поспелов П. Н., Щербаков А. С., Юдин П. Ф.), где примером неблагополучия «Литературного критика» также послужила статья «Пушкин и Горький», поименованная «путанной» и «насквозь антимарксистской» (с. 56). Набор цитат, отобранных в подкрепление подобных определений в этот раз по журнальной публикации статьи, был следующим: «Пушкин «возжег» несколько своих преемников — не то, что нам всем нужно: для нас мало света и тепла от лучины» (наст. изд., с. 38), «Понятно, не появись теперь почему–либо новый Пушкин — Великая поэзия есть обязательная часть коммунизма» (наст. изд., с. 38–39), «Горький всегда был на передовой линии фронта борьбы — надо подпустить его чрезвычайно близко — в самого себя» (наст. изд., с. 46).

В отношении первой цитаты, содержащей образ «лучины», зажженной каждым из последователей от пушкинского «огня», заявлялось, что такое утверждение «нельзя назвать иначе, как поклепом на русскую литературу» (Большевик. 1939. № 17. С. 56). Вторая цитата была сопровождена пространным и пафосным нравоучением: «А. Платонов считает, что торжество коммунизма, его полная победа, зависит от того, появится или не появится у нас «новый Пушкин», что только в художественной литературе народ выражает свое истинное существо, может ощутить самого себя во всем своем качестве и достоинстве. <…> А. Платонов… исходит из неправильного, абсурдного предположения, чтотолькохудожественная литература вдохновляет и сплачивает массы, воспитывает их в духе коммунизма. Он не понимает (или не хочет понять), что высшим достижением русской и мировой культуры являетсяленинизм,великое учение, которое, овладев массами, стало материальной силой, вдохновившей и вдохновляющей массы на гигантские исторические действия. Редакция «Литературного критика» могла бы разъяснить А. Платонову, что есть такой великий документ нового человечества, как Сталинская Конституция СССР. В Сталинской Конституции записаны великие победы социализма. Сталинская Конституция воодушевляет граждан СССР на новые победы коммунизма, укрепляет еще большую веру в свои силы, делает советский народ еще более могущественным и вместе с тем указывает путь всему трудящемуся человечеству» (там же, с. 56–57). Содержание третьей цитаты, — о внутренней борьбе Горького, — вызвало наибольшее негодование: «Совершенно дико звучат рассуждения А. Платонова… Приведенные «психологические» рассуждения и вымыслы А. Платонова звучат как кощунственная выходка, как оскорбление памяти великого писателя. Непонятно лишь, куда смотрели редактора, пропускавшие подобные вещи в печать» (там же, с. 57). Примечательно, что эти рассуждения о противоречиях Горького обратили на себя внимание и Ермилова; его цитация в этом случае охватывала одним лишь предложением больше (притом, в силу цитирования поРЧ,в середине цитаты отсутствовало предложение «И естественно, что сознание Горького как бы «искажалось»…», исключенное при подготовке сборника).

В последующем крамольность высказываний Платонова об «искажениях» горьковского сознания не подвергалась сомнению, и, например, в начале 1940 г. В. Кирпотин в полемике с В. Кеменовым походя характеризовал все то же высказывание Платонова («Горький всегда был на передовой линии фронта борьбы — надо подпустить его чрезвычайно близко — в самого себя») как «чудовищную, неслыханную никогда раньше клевету на Горького» (О народности в искусстве //ЛГ.1940. 30 янв. С. 4).

Помимо публичного высказывания в «Литературной газете» в сентябре 1939 г. Ермилов счел необходимым обратить внимание на «вредные взгляды» «Литературного критика» также и в персональном письме к А. А. Жданову (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 583–584). В этом письме разоблачение позиций Платонова–критика не ограничилось одним лишь повтором положений только что вышедшей статьи, а было расширено за счет того, что Ермилов якобы не позволил себе напечатать (см. ниже примеч. к с. 43).

В 1939 г. к обличению взглядов Платонова присоединился также молодой горьковед Б. А. Бялик, совсем недавно защитивший в Ленинградском университете кандидатскую диссертацию на тему «Эстетические взгляды Горького» и выпустивший в середине 1939 г. одноименную монографию объемом 13 авторских листов. Утверждая тезис «советская литература ищет новых путей к искусству «героического слова»» и настаивая, что «героические чувства и самое высокое из них — чувство патриотизма — завоевали для себя место в самом реализме, завершив то преобразование его природы, которое было начато полвека тому назад Горьким», Бялик обличал Платонова: «Когда Платонов выступил в качестве теоретика, он воскресил в своей статье о Пушкине и Горьком все главнейшие предрассудки декадентов относительно русской литературы XIX века и относительно горьковского творчества. <…> Что же так привлекло некоторых критиков в творчестве и творческих воззрениях Андрея Платонова? Не то ли, что его творчество и его воззрения являются наиболее последовательным и притом принципиальным отрицанием героического стиля и романтики» (Героическое дело требует героического слова // Резец. 1939. № 21–22. С. 3; сдано в набор 23 октября 1939 г.).

В начале 1940 г. к уже разоблаченной статье вернулся Ермилов — в расширенном и кардинально переработанном журнальном варианте статьи «О вредных взглядах «Литературного критика»»(Кр. новь.1940. № 4. С. 159–173; сдан в набор 19 марта — 5 мая 1940 г.). В новой редакции, при общем существенном сокращении цитации Платонова, почти все его внимание сосредоточилось на втором из приведенных в журнале «Большевик» фрагментов («Понятно, не появись теперь почему–либо новый Пушкин — Великая поэзия есть обязательная часть коммунизма»; цитирование осуществлялось Ермиловым по текстуЛК).Из платоновских размышлений об истоках «воодушевления» и «могущества» народа Ермиловым был сделан вывод: «Итак, поскольку у нас еще нет нового Пушкина, наш народ является «неодушевленным» и «не могущественным». Это клевета на советский народ»(Кр. новь.1940. № 4. С. 169). Объединяя здесь рассуждения Платонова о том, что коммунизм без Пушкина «не может полностью состояться» с его же высказыванием о происхождении великой поэзии «из практики тесного, трудного ощущения мира», критик восклицал: «А ведь коммунизм враждебен «тесному» ощущению мира! Возможно ли, следовательно, искусство при коммунизме? Разумеется, ничего нового во всем этом нет: «теоретики» декаданса давно проповедуют, что подлинное искусство рождается только из страдания» (там же). Примечательно, что в 1940 г. сам Ермилов вплотную приблизился к защите диссертации, посвященной творчеству Горького; части этой работы публиковались им как статьи в «Красной нови» в 1939 г. Можно предположить, что это исследование было в немалой степени вдохновлено желанием оппонировать «Литературному критику», и конкретно Платонову, в осмыслении вопросов литературного творчества.

С. 31.«Младая жизнь», которую Пушкин доверчиво оставил у своего «гробового входа», не обманула его, и Пушкин в ней «весь не умер»… —В своем высказывании Платонов объединяет общеизвестные выражения из стихотворений Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (1829) и «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836).

С. 32.…Вы должны, / Я вас прошу, меня оставить — Но я другому отдана; / Я буду век ему верна. —Цитируется глава 8 строфа XLVII романа в стихах «Евгений Онегин» (1823–1830).

С. 33.«Кавказский пленник» —первая из цикла южных поэм Пушкина (1820–1821), одно из самых популярных произведений поэта при его жизни.

С. 34.Святогорский монастырь —Святогорский Успенский монастырь, где находилась родовая усыпальница Ганнибалов–Пушкиных (место погребения самого Пушкина).

С. 36.Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, / И назовет меня всяк сущий в ней язык. —Цитируется стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836).

«Пророк» —стихотворение Пушкина, написанное в 1826 г.

С. 37.…Земля прекрасна / И жизнь мила… —Цитируется двустишие из поэмы Пушкина «Анджело» (1833).

…Мне время тлеть, тебе цвести. —Цитируется стихотворение Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (1829).

…не я / Увижу твой могучий поздний возраст. — Пройдет… во мраке ночи / И обо мне вспомянет. —Цитируется, с пропусками, стихотворение Пушкина «…Вновь я посетил…» (1835), см.: «…не я / Увижу твой могучий поздний возраст, / Когда перерастешь моих знакомцев / И старую главу их заслонишь / От глаз прохожего. Но пусть мой внук / Услышит ваш приветный шум, когда, / С приятельской беседы возвращаясь, / Веселых и приятных мыслей полон, / Пройдет он мимо вас во мраке ночи / И обо мне вспомянет».

С. 39.Известно, как Пушкин высоко ценил Гоголя, как нравились ему первые повести Гоголя… —Подразумевается в первую очередь отзыв Пушкина о «Вечерах на хуторе близ Диканьки», напечатанный в «Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду» (1831. № 79), в форме письма к издателю: «Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился».

…Пушкину в такой же степени нравился ведь и «Юрий Милославский» Загоскина… — ЗагоскинМихаил Николаевич (1789–1852) — писатель и драматург. Речь идет об отзыве Пушкина на роман Загоскина «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» (1829), опубликованном в «Литературной газете» в январе 1830 г. Роман имел большой успех и к 1847 г. выдержал семь изданий.

Он дал Гоголю темы «Мертвых душ» и «Ревизора». —Широко известный факт, отраженный также в имевшихся у Платонова «Литературных воспоминаниях» П. В. Анненкова (см. примеч. ниже).

Гоголь констатировал «грустную Россию»… —Отсылка к восклицанию Пушкина «Боже, как грустна наша Россия!», произнесенному после прослушивания первых глав «Мертвых душ». Этот факт был упомянут самим Гоголем в «Выбранных местах из переписки с друзьями» (1846).

…с этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя» (П. В. Анненков, «Литературные воспоминания»). — АнненковПавел Васильевич (1812 или 1813–1887) — русский литературный критик, историк литературы, мемуарист. В распоряжении Платонова могло быть издание «Литературных воспоминаний», выпущенное под редакцией Б. М. Эйхенбаума в 1928 г. (Л.: Academia). Приведенная Платоновым цитата входила в статью Анненкова «Н. В. Гоголь в Риме летом 1841 года» (Литературные воспоминания. С. 52).

С. 40.РадищевАлександр Николаевич (1749–1802) — прозаик, поэт, философ; наиболее известное его произведение «Путешествие из Петербурга в Москву» вдохновило Платонова на поездку по тому же маршруту в феврале — марте 1937 г.

С. 40–41.Достоевский показал разложение душ «бедных людей» — теперь пришел в мир Инквизитор — на самом деле не имеет с ним ничего общего. —Сходная оценка Достоевского уже была дана в статье Платонова «Пушкин — наш товарищ» (см. примеч., с. 620–622 наст. изд.). Высказывания Платонова о Достоевском в статье «Пушкин и Горький» были воспроизведены в журнальной публикации по автографу без какой–либо доработки; в составе горьковского номера они в любом случае нивелировались на фоне статьи Юзовского «Герои и темы Максима Горького», посвященной большей частью как раз сопоставлению позиций Горького и Достоевского. Однако позже, при подготовке «Размышлений читателя», Платонову пришлось отказаться от первой части последнего предложения фрагмента («Мы легко угадываем здесь глубокое предчувствие Достоевским фашизма»). Исправленное предложение приобрело вид: «Достоевский, однако, не мог предугадать главного…», лишившись при этом даже оттенка положительной оценки этого писателя.

Инквизитор — т. е.«великий инквизитор», герой вставной новеллы романа Достоевского «Братья Карамазовы» (1878–1880).

С. 41.…«игрушечного дела людишки»… —Заглавие одной из сказок М. Е. Салтыкова–Щедрина.

С. 42.Пушкин уже на своем веку занимался подобными делами: «История села Горюхина», работа над Пугачевым, глубокий интерес к фольклору и творческая трансформация его в виде сказок и пр. —Высказывание фактически содержит отсылку ко всему пушкинскому выпуску «Литературного критика» (1937. № 1), где как раз и были рассмотрены перечисленные аспекты пушкинского творчества (см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 612–613 наст. изд.).

«История села Горюхина»(1930) — неоконченная повесть Пушкина, представляет собой начало сельской хроники, излагаемой от лица помещика, владельца Горюхина.

…к Бальмонту, Игорю Северянину и прочим. — БальмонтКонстантин Дмитриевич (1867–1942) — поэт–символист, одна из центральных фигур поэзии Серебряного века.Игорь Северянин(Лотарев Игорь Васильевич; 1887–1941) — представитель русского футуризма, основатель эгофутуризма. Оба поэта эмигрировали из советской России; в официальной советской критике их имена символизировали элитарную поэзию начала XX в. То же сочетание имен приведено Платоновым в статье «Размышления о Маяковском» (см. с. 312, 935–936 наст. изд.).

С. 43.Если после Пушкина сто лет не было поэта — помещен в революцию и вспыхнул в груди Ленина. —Эти рассуждения Платонова о преемственности между Пушкиным и Лениным получили крайне негативную трактовку в письме В. Ермилова, направленном в сентябре 1939 г. А. А. Жданову по поводу «вредных взглядов» журнала «Литературный критик»: «Пушкина А. Платонов связывает непосредственно с Лениным. Вообще, то, что написал Платонов о Ленине, является, быть может, наиболее возмутительным из его писаний. Платонов доказывает, что творческая энергия русского народа, хотя она и не создала нового Пушкина, «все–таки не совсем еще иссякла», потому что пушкинский огонь «вспыхнул в другой груди» — в груди Ленина. <…> Получается совершенно возмутительное утверждение: «хотя» народ, мол, и не создал Пушкина, — но все–таки «не совсем иссяк» и создал… Ленина!»(РГАЛИ.Ф. 1628. Оп. 1. Ед. хр. 172. Л. 101 об. Разыскание Н. В. Корниенко). На основании этих и последующих умозаключений Ермилов приписывал Платонову также «презрение к русской культуре и литературе»: «Платонов, например, доказывал, что Пушкин имеет преимущество перед Горьким, потому что «Горький был наследником не только Пушкина, но и всех русских классиков, работавших после Пушкина…» Ленин, по Платонову, имеет перед Горьким то же преимущество, что и Пушкин! Ленин «тоже» свободен от пагубных, «отравных» влияний русской культуры XIX века. <…> Ленин оказывается учеником Пушкина, «носителем пушкинского начала», уберегшимся от отравы русской культуры XIX века. Все это, разумеется, чудовищно» (там же).

…Погиб и кормщик и пловец! — Сушу на солнце под скалою. —Цитируется стихотворение Пушкина «Арион» (1827).

С. 44.«Страсти–мордасти» —рассказ, написанный Μ. Горьким в 1913 г.; в 1930–е годы устойчиво упоминался в числе важнейших произведений писателя. В траурной заметке, посвященной Горькому, Н. Крупская назвала рассказ «Страсти–мордасти» среди произведений, которые любил Ленин (Ленин и Горький // Правда. 1936. 19 июня. С. 2). В ознаменование годовщины смерти писателя рассказ был включен в английский и немецкий выпуски журнала «Интернациональная литература» (под заглавием «Bawdy face» и «Grimmes Leid»). В переводе на английский язык рассказ был отмечен литературным критиком Эдвардом О’Брайеном и вошел в составленный им список выдающихся рассказов (за 1937 г.), оказавшись там по соседству с «Третьим сыном» Платонова. В 1936–1939 гг. рассказ неоднократно издавался массовыми тиражами: в серии «Библиотека начинающего читателя» Курского книгоиздательства в 1936 и 1937 гг. общим тиражом около 60 000 (содержание сборника: «Страсти–мордасти», «Песня о Соколе», «Песня о Буревестнике»), в составе сборника ГИХЛ «Однажды осенью» в 1937 и 1939 гг. общим тиражом 200 000 и др. При съемках художественного фильма «Детство» (1938) в него были включены сюжеты с участием Леньки из «Страсти–мордасти» (сценарий И. Груздева). Сам Платонов еще раз упоминает «Страсти–мордасти» в своей рецензии «Два рассказа» (1939), где прямо называет рассказ великим произведением (см. с. 253 наст. изд.).

Примечательно, что к рассказу «Страсти–мордасти» апеллировали критики Усиевич и Гурвич, обсуждая творчество самого Платонова. Первой это произведение Горького упомянула Усиевич, опровергая нападки Гурвича на маленького героя Платонова из рассказа «Глиняный дом в уездном саду»: «Обратите ваш гнев на Горького, т. Гурвич! У него маленький мальчик, сын проститутки, отдает себе отчет в сущности ремесла матери и с детской непосредственностью говорит о нем на циничном языке улицы, советует матери, как ей устроить свою жизнь» (Разговор о герое //ЛК.1938. № 9–10. С. 175). Гурвич ответил оппонентке очно, на совещании по вопросам критики 22 апреля 1939 г.: «Вы обошли спор и, обходя спор, решили использовать в этом споре Горького. Вот, тов. Усиевич, вы пишете: «Вы пишете о том, что дети Платонова знают только смерть и нищету. А Ленька? Обратите, тов. Гурвич, свое внимание на Горького. А разве Ленька в «Страсти–мордасти» не знает самых страшных вещей?»Яжалею, что, когда я писал статью о Платонове, я не подумал об этом образе. Потому что нет более сильного удара по Платонову, чем Горький, и мне кажется, что лучше всего он сам это понимает, судя по его последним статьям… «Страсти–мордасти» один из величайших рассказов мировой литературы. Он чрезвычайно показателен. Горький увидел чрезвычайную красоту Леньки и его изуродованной матери, он увидел звезды в луже, в которой купается эта мать, а Платонов увидел бы только грязь.<…> Яговорю это для того, чтобы показать различное мироощущение. Горький весь проникнут силой и красотой, а Платонов — певец нищеты, жалости и сладострастного тяготения к этим чувствам. Может быть, я не прав, говоря, что Платонов любит эти мрачные состояния. Тогда возразите мне контр–анализом, а этого у вас нет»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 334. Л. 67–68).

…«Песню о Соколе» или «Буревестника» Горького. —«Песня о Соколе» (1895) и «Песня о Буревестнике» (1901; поэма в прозе) — произведения Горького, имевшие широчайшую известность и популярность в силу своей созвучности революционным настроениям конца XIX — первых десятилетий XX в.

В статье о В. И. Ленине Горький пишет про свои настроения в 17–18–м годах: «Я плохо верю в разум масс вообще — квалифицированная интеллигенция, с моей точки зрения, революционна по существу своему». —Платонов отрывочно цитирует статью Горького «В. И. Ленин» в издании 1931 г.: «У меня органическое отвращение к политике, и я плохо верю в разум масс вообще, в разум же крестьянской массы — в особенности. <…> Когда в 17–м году Ленин, приехав в Россию, опубликовал свои «тезисы», я подумал, что этими тезисами он приносит всю, ничтожную количественно, героическую качественно, рать политически воспитанных рабочих и всю искренно–революционную интеллигенцию в жертву русскому крестьянству. Эта единственная в России активная сила будет брошена, как горсть соли, в пресное болото деревни и бесследно растворится, рассосется в ней, ничего не изменив в духе, быте, в истории русского народа. Научная, техническая, вообще квалифицированная интеллигенция, с моей точки зрения, революционна по существу своему, и вместе с рабочей, социалистической интеллигенцией, — для меня была самой драгоценной силой, накопленной Россией, — иной силы, способной взять власть и организовать деревню, я в России 17–го года не видел»(Горький Μ.В. И. Ленин. Μ.; Л., 1931. С. 24–25).

Первоначально за первым предложением горьковской цитаты («Я плохо верю в разум масс вообще…») следовал комментарий Платонова: «Это уже нечто даже старо–бунинское»(А.Л. 41).

С. 45.Одно дело, скажем, Чернышевский и Добролюбов и другое, допустим, Мережковский и Бунин. —Платонов противопоставляет представителей революционно–демократического направления общественной мысли, критиков XIX столетия, писателям–эмигрантам; первоначально вместо Мережковского был упомянут Булгарин(А.Л. 42).

С. 47.Клим Самгин —главный герой неоконченного романа Горького «Жизнь Клима Самгина» (1925–1936). Последняя, четвертая, часть романа, заканчивающаяся событиями 1917 г., была отредактирована и подготовлена Горьким к печати лишь частично. В горьковском выпуске «Литературного критика» этому роману была посвящена статья И. Е. Верцмана «Μ. Горький о ложном реализме». Кроме того, летом 1937 г., вероятно, уже приступила к работе над большой статьей о «Самгине» Е. Усиевич (предназначалась для выпуска, посвященного 20–летию Октябрьской революции; № 10–11), что, конечно, влекло за собой обсуждения темы в редакции журнала, в которых мог участвовать и Платонов.

…«Это — паучишко там сидит, подлец! — мамка зовет его Дешевый — хотелось зареветь, закричать на весь город от невыносимой, жгучей жалости к нему». —Цитируется рассказ Μ. Горького «Страсти–мордасти».

С. 48.Проследите за отношением матери и сына — огромная тема — отношений матери и сына, вместе, как товарищи, действующих в жизни и не перестающих быть матерью и сыном. —Сходные рассуждения можно увидеть также в статье В. Александрова «Образ матери», что, вероятно, свидетельствует о совместном обсуждении темы: «В прошлом мать и сын не понимали друг друга. Мать была близка сыну лишь в короткие годы детства. Материнское чувство было испуганным и беспомощным. Выросший сын уходил от матери — в свой, чуждый, непонятный ей мир. <…> Прежние мать и сын — не только люди разных поколений; тут отчужденность еще большая: прежняя мать стоит как бы вне исторической жизни, они принадлежит тому миру безвыходного существования, дурной бесконечности… где все связано «крепкими, давними привычками думать и делать одно и то же изо дня в день», — тому миру, где есть сменяющие друг друга биографии, мучительные, трудные жизни, ноистории —нет.

И вот этот мир преображается и оживает. <…> У Горького мать и сын встречаются вистории,встречаются друг с другом, как товарищи. И только так… в рабочем движении могла окончиться эта вековая отчужденность, только здесь могли они встретиться, понять, заново найти друг друга. Как будто возвращается первоначальная детская близость со всей ее теплотой; но теперь это нечто другое, неизмеримо более богатое, теперь в этом чувстве нет никакой эгоистической узости, теперь мать любит не одного своего сына»(ЛК.1937. № 1. С. 60).

…«сквозь магический кристалл»… —Выражение из романа в стихах Пушкина «Евгений Онегин».

…Подруга дней моих суровых, / Голубка дряхлая моя. —Цитируется стихотворение Пушкина «Няне» (1826).

С. 49.…пока ее не стали душить жандармы, но и тогда она не умерла. —В финале романа «Мать» описывается, как жандарм, арестовывая мать главного героя, принимается душить ее, пытаясь заставить молчать.

«Бросила тебя мать–то поверх земли, брат…» — говорит дед («Детство»). —Цитируется повесть «Детство» (1913), фраза из сцены обучения Алексея грамоте (глава 5).

…«настоящая мать, как земля». —Характеристика, данная теще отцом Алексея; в повести приводится как воспоминание бабушки: «Ты, говорит, настоящая мне мать, как земля, я тебя больше Варвары люблю!» (глава 11).

С. 50.…«- Варваре–то улыбнулся бы радостью какой! — вслух вспоминает она, приморщив брови». —Цитируется описание бабушкиной молитвы перед сном (глава 4).

…удивительный по конкретной, пластической силе рассказ бабушки о рае, об ангелах, о чертях, обыденно живущих около людей наравне с тараканами… —Отсылка к бабушкиным рассказам Алексею (глава 4).

…ее спокойный, естественный героизм на пожаре — «Она была так же интересна, как и пожар»… —Имеется в виду описание бабушки во время ночного пожара в мастерской Кашириных (глава 4).

…его дети, кроме Варвары, были, говоря современным языком, этические по крайней мере фашисты… —Логика данного высказывания узнаваема у Платонова также в характеристике главной героини рассказа «Фро» (1936): «- Фашистка она, что ль? — подумал про нее отец». ВРЧсприведенный фрагмент был заменен на «его дети, кроме Варвары, все более зверели, и сыновний человеческий дух в них угас совершенно» (с. 38).

«Расскажи другое!» — просит маленький Алексей одного рассказчика… —В повести «Детство» эта фраза обращена к «дяде Петру» (глава 9), одному из квартирантов дома, купленного дедом Кашириным.

С. 51.…«злоба, что лед, до тепла живет». —Пословица, адресованная бабушкой деду Каширину в ответ на его отречение от дочери, обвенчавшейся с будущим отцом Алексея: «Я одно свое думаю: ври больше, рыжий, — злоба — что лед, до тепла живет!» (глава 11).

СТРАДАНИЯ МОЛОДОГО ЕДИНОЛИЧНИКА(с. 52). —ЛО.1937. № 13. С. 3–6. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 409. Л. 1–11).

Машинопись с пометами редактора(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 410. Л. 1–7; с. 103–109).

Машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 410. Л. 7–14; с. 103–109).

Литературное обозрение. 1937. № 13. С. 3–6.

Датируется началом июня 1937 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 25 июня 1937 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Горбунов К.Семья //НМ.1936. № 11. С. 64–95; № 12. С. 73–96; 1937. № 1. С. 169–182. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию, с указанием номера журнала.)

Автограф содержит незначительную стилистическую правку. С автографа сделана машинопись с нумерацией страниц 103–109, предназначенная для одного из первых вариантов сборника литературно–критических статей Платонова (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572). По предварительному плану Платонов предполагал включить рецензию в готовящийся сборник статей под № 7(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 2), но не сделал этого.

Авторская правка в обоих экземплярах машинописи отсутствует. В первом экземпляре, предназначенном для журнала «Литературное обозрение», простым карандашом на полях отмечен ряд фрагментов, из которых в публикации исправлены два: в предложении «Мы не верим…» (наст. изд., с. 55) снят конец «и в родимые пятна»; в предложении «Это сочинение несвершенных дел…» (наст. изд., с. 55) словосочетание «по крайней мере» заменено на «в лучшем случае»(ЛО.С. 6). Кроме названных в текст при публикации внесен еще ряд исправлений: фрагмент предложения «…но пусть будет впоследствии, чтобы мы, читатели, хотя бы и сексуальным, так сказать, путем добрались…» (наст. изд., с. 53) заменен на: «…пусть хотя бы этим «чувственным» путем мы доберемся…»(ЛО.С. 3); вместо предложения «Оставляя в стороне вторую девушку — «полноватую» Соню Леушеву, обратимся к той же первой — Циле Штокман, потому что автор вскоре же показывает нам и душу ее» (наст. изд., с. 53) — напечатано: «Вскоре же автор «раскрывает» нам и душу Цецилии Штокман»(ЛО.С. 4); предложение «Если автор хотел здесь посеять подозрение в читателе к своему герою, Акиму Добычину, как скрытому врагу, то это еще целесообразно» (наст. изд., с. 53) — изменено и сокращено: «Допустим, что автор хотел здесь посеять подозрение в читателе к своему герою Акиму Добычину как скрытому врагу»(ЛО.С. 4). Снято предложение «Мы ведь заранее подозревали в Циле хорошую девушку, — такую, что автор не справляется с ней и поэтому не в силах ее окончательно испортить» (наст. изд., с. 54). Слово Платонова «бдительность» по отношению к чувствам Цили Штокман заменено в публикации на «сверхбдительность». Последнее предложение откорректировано: фрагмент «…целая бригада писателей, входящих в состав редколлегии…» (наст. изд., с. 56) заменен нейтральным словом «редколлегия»: «Неужели редколлегия журнала не может достигнуть уровня понимания хотя бы среднего современного читателя?»(ЛО. С.6).

Кузьма Яковлевич Горбунов (1903–1986) — прозаик, журналист. Родился в селе Паныпино Сызранского уезда Симбирской губернии в семье крестьянина. Окончил церковно–приходское училище и, уже после установления Советской власти, единую трудовую школу. В 1918 г. стал селькором газеты «Сызранский коммунар», впоследствии работал в серпуховской газете «Набат», ульяновских газетах «Пролетарские пути», «Красная жатва» и др. Стихи и рассказы писателя, посвященные теме деревни и составившие сборник «Шефовы сапоги» (1925), печатались в местных изданиях, а также в московских журналах «Красная нива», «Смена», «Молодая гвардия». Наиболее известное произведение писателя — роман «Ледолом» (1929), посвященный классовой борьбе в деревне. В предисловии к изданию романа Μ. Горький писал: «Автора можно поздравить — он написал интересную книгу. Просто, без молодецкого щегольства словами, без вычурных затейливых фраз он изобразил Октябрь в деревне. <…> …Книга Горбунова хороша и своевременна, как нельзя более»(Горький Μ.Хорошая книга //Горбунов К.Ледолом. Μ.: ГИХЛ, 1930. С. 3–4). После переезда в Москву в 1931 г. Горбунов включается в горьковские общественно–литературные проекты, сотрудничает с журналом «Наши достижения», участвует в подготовке Первого съезда писателей. (Информация дается по:КЛЭ,2; Кто есть кто в Сызрани: справочно–энциклопедическое издание / ред. — сост. Е. Мочалова. Самара, 2001. С. 198.)

Вторая часть повести «Семья» в журнале «Новый мир» не печаталась. Полностью повесть Горбунова была опубликована отдельным изданием:Горбунов К.Семья. Ч. 1 и 2. Повесть. Μ.: Гослитиздат, 1939.

Рецензии в печати на первую часть повести К. Горбунова «Семья» не выявлены. В фонде Союза писателей хранятся материалы о№ 13 и 14 «Литературного обозрения» за 1937 г. Помимо общей характеристики журнала («Прежде всего бросается в глаза отсутствие политического тона со стороны редакции:ни в том, ни в другом номере нет передовых статей, которые держали бы читателя в курсе тенденции политических вопросов»)здесь приводится отклик студента Литературного института Н. Д. Бочина на рецензию Платонова на повесть «Семья». Он посчитал повесть Горбунова «порочной», а рецензию Ф. Человекова — «вредной»: «Ф. Человеков мечется между тем, что «писания» К. Горбунова вредны, и тем, что К. Горбунов скоро будет пай–мальчик и в последующих двух частях исправит свои ошибки. Ф. Человеков не хочет понять того, что бы ни написал К. Горбунов в двух последующих частях, первая часть порочна от начала до конца. <…> Ведь совершенно ясно, что блудливая «бдительность» (кстати сказать, и сам Человеков берет это слово в кавычки) Цили по отношению к Акиму есть гнусная попытка со стороны автора «Семьи» пародировать важнейшее из важнейших — вопрос о необходимости бдительности в нашей стране на всех участках общественно–полезной деятельности». По мнению Бочина, Человеков «не хочет быть последовательным и, прикрывшись тогой толстовца, ждет очищения первой части от скверны через пришествие двух последующих частей. Ждет для самоутешения и самоуспокоения». Вывод Бочина категоричен: «Печатать статью Ф. Человекова было нельзя!..», а в конце своего обзора он дает общую оценку журналу «Литературное обозрение»: «Журнал архаичен, и на сегодня он не отвечает еще требованиям советского журнала. Он академичен — проходит мимо важнейших политических событий. Отдельные статьи прямо вредны (см. разобранную мною статью Человекова)» (Отдельные замечания по журналу «Литературное обозрение» //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 2. Ед. хр. 324. Л. 40, 41–43. Произведения Н. Д. Бочина печатались в 1930–1950–е гг.; см.: «Прыжок. Рассказы» (1931), «Военная гордость. Рассказы» (1951) и др.)

С. 52.Надо, вероятно, считать темой самый характер Акима Добычина, сына крестьянина, не видевшего отца уже тринадцать лет и собравшегося, в конце концов, поехать к нему — возможно, что автор в первой части «Семьи» сделал только подготовку, введение к своей теме, которую он и разовьет в дальнейшем читателю. —Во второй части повести тема получает свое развитие: Аким едет в родную деревню Лихачевку, мечтает о встрече с близкими, но начавшаяся жизнь в семье оказывается непростой. Отец его по–прежнему остается единоличником, прячет зерно и тайно продает его; брат женится на дочери богатого кулака, вещи и деньги которого спрятаны у Добычиных. Деревня, где живет семья Акима, за эти годы изменилась: большая часть жителей вступила в колхоз, герой видит сельпо, колхозную столовую, клуб. Стать колхозником Аким уговаривает и отца: «…приехал я в гости к единоличнику, уеду от колхозника»(Горбунов К.Семья. Μ., 1939. С. 194). Не сразу, но Аким уходит из семьи, становится заведующим колхозной хатой–лабораторией, собирается стать агрономом. В финале отец и брат Акима сознаются в своих проступках, отдают вещи и деньги и вступают в колхоз.

С. 52–53.«Девушка… покусывала губы — Низким грудным голосом сказала…»; «- У них все так хорошо — И да, и нет». —Цитируются фрагменты главы 1 повести (№11. С. 65).

С. 53.…ей мешает «бдительность»… —Понятие «бдительность» стало особо актуальным во второй половине 1930–х гг., начиная с политического процесса 1936 г., см. вступ. статью к коммент. книги, с. 555–559; примеч. к выступлению Платонова 1936 г., с. 1098–1100).

«Девушка влекла его загадочными складками — Акима всегда притягивала непонятность Цили». —Цитируется глава 1 повести (№ 11. С. 65).

С. 54.«- Но кто–то сидит в тебе, знаешь!.. — Кто–то темный»; «- Ты хочешь, чтобы я любила тебя — Где твои заслуги?»; «- Надо строже проверять себя — пока пусть она (любовь, очевидно. — А. П.) учит алгебру, летает по воздуху…» —Цитируются фрагменты главы 1 повести (№ 11. С. 66).

…«коротко обняла и поцеловала горячими, сухими губами»; «отрывисто прошептав: — Любить надо вот так, вот так». —Цитируются фрагменты главы 1 повести (№ 11. С. 67).

Три человека в повести — Таня, Закройщик (фамилия) и отец Акима — написаны почти хорошо. Правда, это жанровые, давно освоенные типы, которые изображать нетрудно, — в русской литературе есть огромный опыт по этой части, и для Тани, Закройщика и отца можно указать прототипы в прежней и современной литературе. —Из названных персонажей Таня и Закройщик являются второстепенными, эпизодическими, в то время как отец — один из главных героев. «Худая и чернявая Таня Рябова, похожая на грачонка», учится с Акимом на рабфаке. Девушка «страдала излишним любопытством, ее прямо–таки лихорадило от каждой передряги в чужой душе» (№ 11. С. 1718). Говорливая и любопытная Таня отчасти напоминает героинь произведений Н. В. Гоголя: Анну Андреевну и Марью Антоновну из комедии «Ревизор» (1835), «просто приятную даму» и «даму, приятную во всех отношениях» из поэмы «Мертвые души» (1841). Предшественником образа Авеля Наумовича Закройщика, заведующего дошкольным воспитанием в отделе народного образования, о котором в повести говорится: «Все свои посулы Закройщик позабывал, не сходя с места. Им помыкала сказочная беспечность. Ветры рассеянности непрестанно бушевали в его курчавой голове, начисто выметая впечатления окружающего» (№ 11. С. 26), — в классической литературе можно, очевидно, назвать Ивана Александровича Хлестакова из комедии Гоголя «Ревизор». У отца Акима, Евсея Добычина, «странного человека», в русской литературе XIX в. несколько предшественников. Своим «мелочным стяжательством»: «Он не ступал и двух шагов от дома без того, чтобы не вернуться с каким–нибудь, хотя бы грошовым, приобретением: то подберет на улице сломанную подкову, то поднимет ржавый гвоздь» (№ 11. С. 19–20) — герой напоминает помещика Плюшкина из поэмы «Мертвые души», которому, как и отцу Акима, «вещи пользу не приносили». А завет, который Евсей Добычин дает своему сыну Акиму, сдавая ребенка в детский дом, по смыслу повторяет и слова отца Павла Ивановича Чичикова из того же произведения, и напутствие отца Молчалина из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (1824): «Главное, молчи и всех слушайся. Колотушку принимай без слез, она мозгу шевелит. <…> Тебе чего от них надо? Не умереть и вырасти, а там — прощай, Макар, ноги зябнут». В результате Аким становится «образцом исполнительности и внимания» (№ 11. С. 23).

…Гулин изобрел новый способ обточки паровозных бандажей (а не колес, как думает автор). —Имеется в виду фрагмент главы 2 повести: «Гулин предложил мастерским дать оригинальную, более дешевую и быструю, систему обточки паровозных колес» (№ 11. С. 71).Бандаж —насадка из твердой стали (съемное стальное колесо) на колесную пару, основной элемент ходовой части подвижного состава.

«Деповец (Гулин) не унимался — Как же теперь?»; «”Даже Гулину известно — а яне знаю», — все больше раздражался Аким». —Цитируются фрагменты главы 2 повести (№ 11. С. 71). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 55.Мы относимся к крестьянам, в том числе и к единоличникам, с меньшим упрощением. —В начале 1930–х гг. политика партии по отношению к крестьянству изменилась. На Первом Всесоюзном съезде колхозников–ударников, проходившем 15–19 февраля 1933 г., И. В. Сталин поставил перед всеми колхозами задачу «облегчить доступ в колхозы тем единоличникам, которые добывают свой хлеб честным трудом»: «Я не против того, чтобы принимали в колхоз с разбором. Но я против того, чтобы закрывали путь в колхозы всем единоличникам без разбора. Это не наша, не большевистская политика. Колхозники не должны забывать, что они сами были недавно единоличниками». В докладе на Втором Всесоюзном съезде колхозников–ударников (11–17 февраля 1935 г.) заведующий сельскохозяйственным отделом ЦК ВКП(б) Я. А. Яковлев, напомнив слова Сталина, отметил, что «за последние два года дело с приемом в колхозы честных единоличников двинулось вперед. Число колхозных дворов увеличилось на 1,7 млн дворов и достигло на 1 января 1935 г. 16,5 млн», и поставил вопрос о том, «чтобы колхозы пошли на некоторое снисхождение по отношению к оставшейся части честных единоличников», так как «в интересах колхозов, чтобы единоличники, ныне оттесненные в деревне на второстепенные позиции, вступили в колхозы» (Второй Всесоюзный съезд колхозников–ударников. Стенографический отчет. Μ., 1935. С. 17–18). В свою очередь колхозникам была предоставлена возможность иметь свое маленькое личное подсобное хозяйство. Новый «Примерный устав сельскохозяйственной артели», утвержденный СНК СССР и ЦК ВКП(б) 17 февраля 1935 г., содержал раздел «О земле», где указывалось, что «из обобществленных земельных угодий выделяется в личное пользование каждого двора по небольшому участку в виде приусадебной земли (сад, огород)». Размеры личной земли колебались от % до /2 га и даже 1 га, «в зависимости от областных и районных условий» (там же, с. 239). В течение последующих лет районным земельным отделам, исполнительным комитетам и сельсоветам вменялось в обязанность «интересоваться вопросами, как идет подготовка семян в единоличных хозяйствах, отремонтированы ли плуги, бороны, и др.»(Горбунов Т.Забыли о единоличниках // Правда. 1937. 31 марта. С. 3).

«Зачем науки, если я не знаю — неотвязно стояло в голове»… —Цитируется глава 11 повести (№ 12. С. 93).

«Ты молодец, Аким! — Добычин сморщился». —Цитируется глава 14 повести (№ 1. С. 181).

О ГРАНДИОЗНОМ, НО НЕУЛОВИМОМ(с. 57). —ЛО.1937. № 15. С. 1119. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Творчество». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 398. Л. 1–20. Под заглавием «Грандиозное — пока неуловимо»).

Машинопись с авторской правкой(ИРЛИ.Ф. 780. Оп. 1. Ед. хр. 79. Л. 1–13; с. 116–128. Под заглавием «Грандиозное — неуловимо»).

Литературное обозрение. 1937. № 15. С. 11–19.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 401. С. 84–94. Под заглавием «О грандиозном, но неуловимом»).

Датируется началом июля 1937 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 25 июля 1937 г.).

Печатается по автографу с исправлением заглавия по машинописи.

Рецензируемое издание:

Панферов Ф.Творчество // Октябрь. 1937. № 2. С. 5–55; № 3. С. 5–151. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию, с указанием номера журнала.)

Автограф рецензии имел заглавие «Грандиозное — пока неуловимо» и содержал библиографические сведения о рецензируемом произведении. Машинописи, сделанные с автографа, не выявлены.

Рецензия напечатана в № 15 журнала «Литературное обозрение» за 1937 г. с указанием выходных данных первой публикации романа в журнале «Октябрь». При подготовке к публикации в рецензию вносились исправления. Видимо, с целью смягчить критический тон автора добавлены фрагменты, указывающие на достоинства романа «Творчество». Так, после предложения «Странно еще, что под словом «техника» — в качестве темного чувства)» (наст. изд., с. 57–58) новый абзац начинался с хвалебных слов о писателе Панферове: ««Бруски» Панферова справедливо считаются активом советской литературы, одним из тех ее лучших произведений, которые открыли новый мир борьбы и строительства. Поэтому завершение этого произведения, появление четвертой его части вызывает большой интерес»(ЛО.С. 12). Отметив «преобладание в натуре Ждаркина, Стешки» и других персонажей «элементов физиологии, сексуальности, прямого зверства», Платонов недоумевал: «Ведь Ждаркин — большевик, член ЦИКа, секретарь горкома — он отличный работник, организатор» (наст. изд., с. 59). После этих слов в публикации вставлено: «Когда Панферов показывает своего Ждаркина, как секретаря горкома, его деятельность на стройке в деревне, его борьбу с троцкистской сволочью, он часто находит простые и глубокие слова, раскрывающие некоторые черты большевика. Но…»(ЛО. С.12). Далее в журнальном варианте рецензии следовало предложение: «…мы хотим сказать, что в «Творчестве» автор, к сожалению, очень часто заменяет изображение «внутренней» натуры Ждаркина, наиболее существенных, специфических, наиболее драгоценных для читателя черт человека–большевика, описанием «роскоши естества»»(ЛО. С.12), — которое заменило категоричное суждение Платонова: «Мы хотим сказать, что во «внутренней» натуре Ждаркина нет наиболее существенных, специфических, наиболее драгоценных для читателя черт человека–большевика» (наст. изд., с. 59). В абзац «Здесь действительно дано — что он столь редко характеризуется таким образом» (наст. изд., с. 63) добавлен положительный пример из романа: «Также хорош эпизод с пожаром на торфоразработках»(ЛО. С.16). Исчезли из текста Платонова предложения: «Одной деловитостью, одной мужественностью Ждаркина тут делу не поможешь — страстными бывают не только люди, но и животные» (наст. изд., с. 59); «Фаллос может и должен — мачту для знамени» (наст. изд., с. 59); «…до этого Ждаркин как тип человека и большевика — из чтения романа не получаешь уверенности» (наст. изд., с. 61). Сокращены и некоторые цитаты из романа Панферова, снабженные комментарием Платонова, который, очевидно, показался редакторам журнала неуместным. Например, к цитате: «Все эти люди, как и Кирилл, непосредственно связанные с действительностью — садиться или не садиться за стол, уставленный яствами» — Платонов дал комментарий: «Здесь большое упрощение дела — такая ссылка на авторитет народа, чтобы автору романа сразу избавиться от художественной работы, дискуссионна» (наст. изд., с. 61). И цитата, и комментарий в публикацию не вошли. Снято и заключительное предложение рецензии: «Мы подождем» (наст. изд., с. 65).

Сохранившаяся машинопись, с нумерацией страниц 116–128, готовилась к раннему варианту состава книги литературно–критических статей Платонова; в наброске «Порядок помещения материала» статья о Панферове числилась под № 9 (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572). Текст машинописи почти полностью совпадает с журнальным, хотя есть небольшие разночтения: в предложении «Читатель бы в этом случае ясно понял — мало похож на Ждаркина, созданного Панферовым в «Творчестве»» (наст. изд., с. 61) вместо слова «мало» напечатано «очень во многом не похож»; в предложении «Мы не против достатка в жизни — и нам с ними не страшно» (наст. изд., с. 64) вместо «Ждаркина и Стешки» напечатано только «Стешки»; в последнем абзаце в предложение «…писатель Ф. Панферов справился с той великой энциклопедической темой…» (наст. изд., с. 65) добавлено «…писатель Ф. Панферов в своем новом произведении справился…» Заглавие машинописи «Грандиозное — неуловимо» зачеркнуто простым карандашом, вместо него Платоновым вписано новое — «О грандиозном, но неуловимом». Появляется новая заключительная фраза: «Желаем ему в этом успеха», — отсутствовавшая в публикации. В машинопись внесена незначительная орфографическая правка простым карандашом.

В книге «Размышления читателя» Платонов возвращается к тексту автографа, который печатает под заглавием «О грандиозном, но неуловимом».

Федор Иванович Панферов (1896–1960) — писатель. Родился в селе Павловка Саратовской губернии (ныне — райцентр Ульяновской области) в семье крестьянина. Учился в учительской семинарии, Саратовском университете (1923–1925). Работал в редакции уездной газеты, был уполномоченным уисполкома, секретарем уездного комитета партии, организатором сельскохозяйственной коммуны, лектором. С 1924 г. редактор «Крестьянского журнала», с 1931 г. и до конца жизни (с небольшим перерывом) — редактор журнала «Октябрь». Входил в РАПП. Член ВКП(б) с 1926 г. Наиболее известное произведение — роман «Бруски», в четырех книгах: «Оборотни. Книга 1» (1928), «Плотина. Книга 2» (1931), «Твердой поступью. Книга 3» (1933), «Творчество. Книга 4» (1937). В годы Великой Отечественной войны писал очерки, рассказы, повести. Получил Государственную премию СССР за роман «Борьба за мир» (1945–1947). В 1950–е гг. работал над трилогией «Волга–матушка». (Информация дается по:ЛЭ, 8; КЛЭ,5.)

Отдельной книгой роман «Творчество», работа над которым продолжалась с 1928 по 1936 г., вышел в 1937 г. Он был включен во второй том издания:Панферов Ф. И.Бруски. Роман: в 2 т. Μ.: Гос. изд–во «Художественная литература», 1936–1937.

О своей работе над романом «Бруски» Панферов рассказывал подробно на обсуждении романа «Творчество», которое проходило вскоре после его публикации в журнале «Октябрь» (13, 14, 21 и 22 мая 1937 г.) в Доме советского писателя. По словам Панферова, он «работал над «Брусками» десять лет и собирал материал для «Брусков» всю свою жизнь», «наблюдал за страной, переписывался с сотнями людей, с колхозами». Роман писался с «определенной установкой»: автор стремился «своим произведением помочь народу найти наилучшие методы борьбы с врагом… разобраться в сложных вопросах жизни». Его задачей было «дать такую книгу о крестьянах, чтобы она потрясла читателя, чтобы она явилась вкладом в нашу литературу»(Панферов Ф.Десять лет //Кр. новь.1937. № 7. С. 223–224).

После первых двух дней обсуждения романа «Творчество» в «Литературной газете» появился обзор дискуссии: «Из пятнадцати человек, высказавшихся на обсуждении, только один занял отрицательную позицию в отношении романа — т. Н. Асеев. <…> Остальные ораторы, расходясь в частностях, признавали «Творчество» большой удачей Панферова». Основными особенностями романа были названы «его страстная партийность», «смелость изображения трудностей коллективизации», «широта охвата действительности», «убедительность художественного обобщения». С. Динамов, С. Скиталец и другие «отметили язык этой части, индивидуализированный, освобожденный от шлака, отпровинциализмов». Правда, по мнению И. Разина, «автор еще не может освободиться от грубых словечек». «Одной из лучших побед Панферова–художника» был назван образ Стеши, «один из самых обаятельных образов новой женщины в советской литературе» (Дискуссия о романе Ф. Панферова «Творчество» //ЛГ.1937. 15 мая. С. 6. Подпись:Т. М.).Итоги дискуссии были подведены в «Литературной газете» от 5 июня. Автор отметил, что все четыре вечера обсуждения зал был полон: «Это значит, что читатель уже до выхода романа отдельным изданием проявлял интерес к нему. Однако абсолютно не заинтересовались писатели и критики». В обзоре указывалось на некоторую «односторонность» дискуссии: О. Войтинская, Μ. Голодный, И. Нович «дали интересный анализ достоинств романа, но не обнаружили остроты мысли там, где они останавливались на недостатках». «Наиболее значительным» называлось выступление В. Кирпотина, в котором «серьезный и правильный анализ сочетался с прямотой суждений», а о недостатках романа «говорилось в полный голос»(ЛГ.1937. 5 июня. С. 4).

Материалы дискуссии о романе печатались в журнале «Красная новь» (1937. № 7). Открывший обсуждение А. Фадеев назвал четвертую книгу «Брусков» «шагом вперед в художественном развитии ее автора», подчеркнул, что «книга эта, несмотря на ряд присущих ей крупных недостатков, движет вперед дело советской литературы». «Несомненным достоинством» романа «Бруски» в целом Фадеев считал «огромный опыт наблюдения над жизнью деревни и смелость в изображении этой жизни», а оборотной стороной такой авторской смелости стали, по его мнению, «недостаточная сила обобщения, перегрузка сырым материалом, недостаточное чувство меры и художественного такта» и т. п.(Фадеев А.Слово в дискуссии //Кр. новь.1937. № 7. С. 205–209). В. Кирпотин предложил рассматривать «Бруски» в контексте советской литературы, поставив роман Панферова в ряд таких «эпических романов», как «Тихий Дон» и «Поднятая целина» Шолохова, «Последний из Удэге» Фадеева. «Идейный замысел» этих романов определяется, по мнению критика, «смыслом классовой борьбы в стране», в отличие от произведений, например, Вс. Иванова и Л. Леонова, где художники не в силах «прямо в лоб поставить основные вопросы политической жизни». Однако не везде Панферов, описывая классовую борьбу, «проявляет настоящий советский партийный оптимизм»: «можно и нужно подправить страницы», посвященные восстанию против коллективизации и голоду в деревне. Много внимания Кирпотин уделил росту личности Ждаркина от начала романа до его четвертой книги, где герой «в первый раз приобрел большой внушительный характер». В то же время в ряде сцен, особенно в изображении личной жизни героя, проявляются «отсутствие достаточной писательской культуры и, вследствие этого, ошибки вкуса». Все это тем не менее не мешает Кирпотину признать «четвертую книгу самой сильной из всех частей романа» (там же, с. 209–215). Другие выступавшие подчеркивали «интернациональное значение романа «Бруски»» (В. Ильенков), «мастерски написанные образы врагов» (А. Исбах) и другие достоинства книги. Они также внесли ряд замечаний, в частности указали на «недоработанность образов» многих героев, например Богданова и художника Арнольдова (Ильенков), комсомольца Якунина, участников партийной конференции (Исбах) (там же, с. 217–223). Авторы появившихся позднее критических статей, по существу, повторяли сказанное на обсуждении в Доме советского писателя, отмечая лишь некоторые новые детали.

Спустя почти год после публикации рецензии Платонова в августовском номере журнала «Звезда» за 1938 г. появился отклик на нее — большая статья Кл. Лавровой «Тема социализма у Панферова». Автор статьи стремился «защитить писателя» от несправедливых суждений критики: ««Дерзкая» заявка писателя в самом размахе содержания романа», его «реальная, животрепещущая современная проблематика» послужили, по мнению Лавровой, причиной того, что вокруг романа была «искусственно создана» «нездоровая атмосфера литературной «дискуссии»…»(Лаврова К.Тема социализма у Панферова // Звезда. 1938. № 8. С. 182). Рецензия Платонова взята Лавровой как пример неглубокого понимания романа: «Соблазнившись… «эпизодическим» анализом, рецензент «Литературного обозрения», Ф. Человеков, естественно, оказался не в состоянии свести частные замечания к вполне убедительному единству». Видя в рецензии Платонова некоторые достоинства: «В противовес бессодержательной сладкописи иных отзывов (вроде рецензии Ад. Волкова в «Известиях») она содержит ряд остроумных и верных замечаний», — Лаврова тем не менее упрекает автора: «Но, ограничив себя разбором отдельных эпизодов и обязанностью наиболее тщательно обосновать свои высказывания об ошибках и неудачах писателя, Ф. Человеков должен был поэтому остерегаться категоричных общих выводов. Отсюда — его постоянные оговорки и вежливая маскировка сурового приговора роману Панферова». В качестве примера «маскировки» Лаврова приводит оценку Платоновым героя романа, Кирилла Ждаркина, и сопоставление его с автором романа — писателем Панферовым: «Характеризуя Ждаркина по прямой аналогии с Хлестаковым, осуждая его «легкость» «в труде, в действиях, в творчестве»», Человеков «выражает уверенность, что ждаркинский способ строительства и творчества не имеет ничего общего со способом литературной работы тов. Панферова». Логически же «выходит, что и у Панферова — тоже «легкость» в реализации своих замыслов», хотя Человеков «не однажды отзывается о Панферове как о «человеке ума»». В результате «Ф. Человеков приходит к довольно мрачному выводу, что… Панферов справился со своей энциклопедической темой «лишь отчасти, лишь поверхностно»». Форма платоновской рецензии тоже не удовлетворила Лаврову: «Многие суждения рецензента остаются неразгаданными», «вся рецензия написана довольно фантастическим языком». В целом «выступление Ф. Человекова… требует существенных поправок» (там же, с. 185–186).

С. 57.«Хорошо было то, что Арнольдов (художник, друг Кирилла Ждаркина. — А. П.) — закидали его вымышленными обвинениями…» —Цитируется «Звено третье» — одна из глав романа «Творчество», которые Панферов обозначал словом «звенья» (№ 3. С. 98).

…ум писателя еще не настолько «усдоблен», то есть обогащен действительностью — автор «доспеет» этого в будущем. —Платонов частично имитирует язык романа Панферова «Бруски», в четвертой книге которого, во многом очищенной от диалектизмов и просторечий, все же сохранились слова, отсутствующие в русском литературном языке: «страхила», «материха», «костерить», «ушлый» (№ 2. С. 5–16) и др. Ирония Платонова отсылает к дискуссии о языке, широко развернувшейся в центральной печати в начале 1934 г. и начатой именно спором о романе Панферова — его третьей книге «Твердой поступью»; вес дискуссии придало участие в ней Горького, который строго осудил Панферова, выступающего в качестве «учителя» и «советчика» по «производству литературного брака», и призвал «бороться против засорения русского литературного языка неудачными «местными речениями» и вообще словесной шелухой»(Горький Μ.По поводу одной дискуссии //ЛГ.1934. 28 янв. С. 2).

…например, баранки руля у гусеничного челябинского трактора… —Платонов указывает на ошибку Панферова в «Звене седьмом»; см.: «Пошел! Пошел! Пошел! — шептала Стешка, крепко впиваясь тонкими пальцами в баранку руля, хотя этого вовсе и не надо было делать: легкий поворот баранки моментально в любую сторону поворачивал массивное, тяжелое тело трактора» (№ 3. С. 93). У трактора этой модели рулевое управление осуществляется при помощи рычагов.

С. 58.…«наливную бодрость»; «Хочу тебя испить»; «Пей. Пей вволю, — сказала она»; «Ох, слонушка мой»; «Смотри, Кирилл. — Значит, скоро». —Цитируются фрагменты «Звена первого» (№ 2. С. 6).

…«Ого–го–го! Ого–го–го! Черт возьми все на свете!»… —Цитируется «Звено первое» (№ 2. С. 8).

…в духе Рубенса и Микель–Анджело (последнего поминает и сам автор). —Великий итальянский живописец и скульптор Микеланджело Буонарроти упоминается Панферовым в эпизоде романа, где Ждаркин рассказывает жене о картине художника, которую он видел в Италии. Далее в статье Платонов приводит текст этого эпизода. Во время дискуссии о романе «Творчество» в Доме советского писателя Панферов обосновал свой художественный метод, сравнив изображение людей у двух великих художников — Рафаэля и Микеланджело — и отметив, что предпочитает не «розовые тона» первого, а мощь и «глыбистость» второго из них: «…не надо стыдиться показывать обнаженное человеческое тело, обнаженные людские отношения. Тут мы должны многому поучиться и у Шекспира, и Микель–Анджело, и у Л. Толстого»(Панферов Ф.Десять лет. С. 222–224).

…«сняв с жеребца седло, уздечку — глаза у него налились кровью…» —Цитируется «Звено первое» (№ 2. С. 8).

«В Италии я видел картину — ручищи… силач»; «Как ты?»; «Угу. Грузчик»… —Цитируются фрагменты «Звена первого» (№ 2. С. 7). В эпизоде отразились впечатления самого Панферова; см.: «Когда я был в Италии, мне посчастливилось быть в комнате Микель–Анджело. <…> …Меня творчество Микель–Анджело потрясло, особенно его картина «Пришествие страшного суда».Я доэтого привык видеть Христа нарисованным с нежными ручками, ножками, со скорбным взглядом страдальца; святых — таких же хлюпиков в венчиках; грешников — рваных и грязных. А тут — никакой скорби, никакого смирения. На самом верху, почти под потолком, сидит Христос. Это могучий человек, не только внутренне, но и физически. Он вскинул над собой руку, чуть повернулся к грешникам, и все его существо кричит: «Убирайтесь от меня!Я свами нахожусь в самой жестокой борьбе». <…> Меня эта картина потрясла своей «глыбистостью», «обнажением человеческих чувств»»(Панферов Ф.Десять лет. С. 225).

Тут же Стешка косвенно, а в глубине романа и явно, сравнивает себя с Евой (и Ева оказалась туловищем похуже Стешки). —Речь идет о диалоге героев в «Звене первом»: «А она красивая, Ева, Кирилл? — Не завидуй» (№ 2. С. 7), а также об эпизоде в «Звене втором», где Стешка находит картину «Страшный суд» в книге Р. Мутера «Всеобщая история живописи» и рассматривает ее, сравнивая свою внешность с внешностью Евы: «Да, есть что–то общее. Бедра? Талия? И даже вот этот красивый овал боков и все тело — сильное, дышащее материнством. Только у Евы тело старее» (№ 2. С. 36–37).

С. 58–59.…как объяснить преобладание в натуре Ждаркина, Стешки и других персонажей романа элементов физиологии, сексуальности, прямого зверства… —«Физиологизм» романа во время дискуссии в Доме советского писателя подчеркивал Асеев: «…возьмите эти физиологические моменты, эти роды, эти ласки, это анатомирование тела и самой плоти, которое там безмерно напихано». По мнению Асеева, чрезмерный интерес к физиологии объясняется «свойственным некоторым писателям, в том числе и Панферову», ошибочным убеждением, что «мать сыра земля даст им силу тяги земной, которая начинит роман настоящей, единственной и неповторимой силой», — убеждением, происходящим от «отсутствия писательской культуры»(Кр. новь.1937. № 7. С. 215–217).

С. 59–60.«Земля стонала, как стонет мать — под корень рубили устои»; «Эх, перевернуть бы весь мир — кровью его омыть себя»; «И надо — хошь нехошь — скакать около костров…» —Цитируются фрагменты «Звена первого» (№ 2. С. 17).

С. 60.«А Павел Якунин — Он вовсе не думал…»; «Эй! Ши–ря! Куваев гуляет!»; «Вы ведь кто? — И бурдяшенцы избили Егора до полусмерти»; «Иони не хотят жить — если мы им преградим путь»; «Лучше теперь пролить пот — в море крови»; «Смятения кончились — наступать без промедления». —Цитируются фрагменты «Звена первого» (№ 2. С. 17, 18, 21).

С. 60–61.Великолепна по простоте и прямодушию сцена, изображающая руководителей партии. — А здесь мы имеем неудачу автора. —В романе показаны реальный руководитель партии — Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин и вымышленный герой — помощник Сталина Сергей Петрович Подклетнов. По поводу «изображения вождей партии и народа» в дискуссии в Доме советского писателя были высказаны разные точки зрения. С. Скиталец считал, что «эта смелость себя оправдала». Другого мнения придерживались А. Макаренко и С. Динамов, увидевшие «много существенных недостатков» (Дискуссия о романе Ф. Панферова «Творчество» //ЛГ.1937. 15 мая. С. 6. Подпись:T. M.).По словам А. Фадеева, «этот образ, образ великого вождя и друга тружеников всей земли, может быть дан только в показе того прекрасного и высшего сочетания нового социалистического гуманизма с богатством политического разума, какового сочетания нет у Панферова»(Фадеев А.Слово в дискуссии //Кр. новь.1937. № 7. С. 208). Признавая, что «образ товарища Сталина, данный автором, не удовлетворяет тем высоким требованиям, которые читатель предъявит к писателю, взявшемуся за эту важнейшую, трудную и ответственную тему, критик П. Березов все же отметил заслугу Панферова в том, что «он одним из первых попытался любовно показать облик величайшего вождя человечества, причем некоторые характерные черты этого облика запечатлены в романе весьма живо, ярко и правдиво»(Березов П.«Творчество» Ф. Панферова // В помощь сельскому библиотекарю и читателю. 1937. № 9. С. 66).

С. 61–62.«Вот недавно у нас с тобой — он тебе свернет шею»; «Все эти люди, как и Кирилл — за стол, уставленный яствами»; «- Так и валяй — у ево карман богатый»; «Кирилл закружился… — в обмен на уголь десять вагонов овчин». —Цитируются фрагменты «Звена первого» (№ 2. С. 24).

С. 62.Ропак —отдельная льдина, стоящая ребром среди ровной поверхности льда, обломок льда, образующий надводную часть торосов.

Кирилл «наплел» Наркомздраву, «что на площадке (строительства. — А. П.) свирепствует малярия — построил великолепный стадион»; «До его прихода на завод — чистых, с вкусными, но дешевыми блюдами». —Цитируются фрагменты «Звена первого» (№ 2. С. 27).

У одного известного литературного героя была «легкость в мыслях необыкновенная». —Имеется в виду Иван Александрович Хлестаков — герой комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» (1835).

«Анализ… Кирилл начал с себя — и надо поднять в народе»… —Цитируется «Звено первое» (№ 2. С. 27).

С. 63.«Кирилл ясно понимал — поезд грозил бы задавить и его». —Цитируется «Звено второе» (№ 2. С. 45).

Сравнивая гидравлический способ добычи торфа с фрезерным, он пишет: «Никакой мощи и красоты тут (в добыче торфа фрезерным способом) не было, но способ этот давал продукцию раза в два дешевле, нежели гидроторф, и, главное, был доступен каждому». Совершенно верно. —Цитируется «Звено второе» (№ 2. С. 48). Пояснение в скобках принадлежит Платонову. Панферов сравнивает гидравлический способ добычи торфа, использующий для размывания торфяных пластов мощную струю воды, который был изобретен в 1910–е гг. инженерами Р. Э. Классовом и В. Д. Кирпичниковым, и фрезерный, разработанный советскими учеными И. А. Роговым и Н. А. Ушаковым в 1922–1923 гг. и осуществляющийся с применением электрического прибора — ножевого фрезера. От гидроторфа фрезерный способ отличается низкой себестоимостью и трудоемкостью, коротким технологическим циклом. Проблему несовершенства гидравлического способа Платонов поднимает в очерке «Вольтова дуга (Рассказ об ударниках–изобретателях)» (1931), написанном по материалам поездки на электростанцию им. Р. Э. Классона. Герои очерка предлагают применить для добычи торфа вольтову дугу — новый способ сварки и резки металлов электрическим пламенем, разработка которого осуществлялась в СССР в начале 1930–х гг. (подробно см.:Сочинения, 4(2). С.98–103, 568–571). Предложение использовать вольтову дугу для добычи и просушки торфа, а также других практических задач принадлежит самому Платонову и его брату П. Климентову; см. статью «Овладеем техникой вольтовой дуги! (В порядке предложения)» (там же, с. 450–452; 812–813).

Описывая устами Ждаркина Париж, автор ограничивается кафе педерастов, проституцией, менее подробно касается безработицы — и все. —Имеется в виду рассказ Кирилла Ждаркина о Париже из «Звена четвертого»: «- Город? Трудно передать. Там все улицы — кафе. Массы кафе. Кафе журналистов, кафе поэтов, кафе торгашей, кафе мелких жуликов, кафе крупных жуликов. <…> Кафе педерастов. <…> Мне вдруг показалось, что я снова на Эйфелевой башне и оттуда вижу перед собой изумительный город… И вот — проституция, безработица… Это угроза для любого парижанина. <…> И в этом весь ужас. Ужас, которого мы в своей стране не знаем» (№ 3. С. 52).

С. 63–64.«Стешка села в жесткий вагон… — молить его о том, чтоб он все забыл…» —Цитируется «Звено пятое» (№ 3. С. 68–69).

С. 64.…головокружение от успехов… —Отсылка к статье И. В. Сталина «Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения», опубликованной в газете «Правда» 2 марта 1930 г. В статье указывалось на «перегибы на местах» при проведении коллективизации в деревне: нарушение принципа добровольности, преждевременное насаждение сельскохозяйственных коммун, игнорирование местных условий и др.

…установление мирового рекорда беспосадочного перелета в 26 000 километров (автор работает с явным запасом на близкое будущее)… —Отсылка к сюжету романа «Творчество» и нескольким реальным событиям 1936 и 1937 гг. Павел Якунин, один из героев романа «Творчество», рассказывает о своем «полете Москва — Ростов — Тифлис, побережье Каспийского моря… Алатау… Памир, Дальний Восток»: «Если нам удастся горючее принять в воздухе, мы не сделаем посадки и полетим дальше — на Север, через Арктику» (№ 3. С. 108, 117). В заключительных главах романа Якунин «со своими товарищами уже закончил героический беспересадочный полет через леса, знойные степи, жаркие пустыни, через горы, через суровый север» (там же, с. 128). Он возвращается в Москву, ему присваивают звание Героя Советского Союза (там же, с. 132–134).

В основе этой сюжетной линии романа лежат события лета 1936 г. — беспосадочный дальний полет летчиков В. П. Чкалова, Г. Ф. Байдукова и А. В. Белякова по маршруту Москва — Баренцево море — Земля Франца–Иосифа — мыс Челюскина — Петропавловск–на–Камчатке — Николаевск–на–Амуре — Рухлово — Чита (Правда. 1936. 21 июля. С. 1). «Беспримерный в истории человечества дальний перелет» на самолете АНТ–25 продолжался 56 часов 20 минут, преодолено было расстояние в 9374 километра (Там же. 23 июля. С. 1). 25 июля было опубликовано Постановление ЦИК СССР о награждении экипажа самолета: Чкалову, Байдукову и Белякову были присвоены звания Героев Советского Союза, они были награждены орденом Ленина (Там же. 25 июля. С. 1).

Хронологически события финала романа отнесены в будущее: они происходят летом 1937 г. Слова Платонова о «близком будущем» относятся уже к достижениям авиации этого времени, хотя и тогда расстояние в 26 000 километров еще не было преодолено. 18–20 июня 1937 г. экипаж самолета АНТ–25, в составе командира В. П. Чкалова, второго пилота Г. Ф. Байдукова и штурмана А. В. Белякова, совершил новый беспосадочный перелет по маршруту Москва — Северный полюс — Северная Америка (Правда. 1937. 19 июня. С. 1). В центральных газетах перелет широко освещался; см.: «Над полюсом неприступности, где никогда еще ни один самолет не летал, продолжали свой триумфальный путь герои, и больше не стало «полюса неприступности»: он побежден большевиками» (Советские богатыри // Там же. 21 июня. С. 1); «Вся страна горячо приветствует сталинских питомцев — Чкалова, Байдукова и Белякова и поздравляет их с успешным завершением героического беспосадочного полета» (Там же. 22 июня. С. 1). Заявленная цель, мировой рекорд, тогда достигнута не была, но была обозначена другая цель — «исследовать и проверить возможность установления регулярной связи и сообщения по наикратчайшему направлению между двумя великими странами, расположенными в двух полушариях. Путь этот лежит через Северный полюс»(Алкине Я.Задача решена // Там же. 21 июня. С. 2).

Абсолютный мировой рекорд дальности беспосадочного полета был установлен 12–14 июля 1937 г.: самолет АНТ–25 совершил трансатлантический перелет Москва — Северный полюс — Сан–Джасинто (США). Экипаж, в составе командира, летчика–испытателя М. М. Громова, второго пилота А. Б. Юмашева и штурмана С. А. Данилина, преодолел за 62 часа 17 минут 11,5 тысяч километров (10 148 километров по прямой). Члены экипажа Юмашев и Данилин были удостоены звания Героев Советского Союза, а Громов был награжден орденом Красного Знамени; звание Героя Советского Союза ему было присвоено в 1934 г. за рекордный по дальности и продолжительности перелет по замкнутому маршруту — 12 411 километров.

…мечта о стратосфере… —Имеются в виду мечта Павла Якунина «о полете в стратосферу» (№ 3. С. 117) и реальные события 1933–1934 гг. 30 сентября 1933 г. экипаж стратостата «СССР–1», в составе К. Д. Годунова, Г. А. Прокофьева и Э. К Бирнбаума, достиг высоты 19 километров над уровнем моря. На 22 километра над уровнем моря 30 января 1934 г. поднялся стратостат «Осоавиахим–1». Члены экипажа: командир П. Ф. Федосеенко, бортинженер А. Б. Басенко, научный сотрудник И. Д. Усыкин — погибли.

…борьба с оппозицией и разгром ее… —В начале романа, в «Звене первом», действие которого отнесено в 1920–е гг., речь идет о «правой оппозиции»: «Появились течения. Одно из них во главе с Бухариным яро напало на программу Сталина, стремясь убедить весь мир, что программа эта непременно приведет государство к катастрофе. <…> К Бухарину присоединились Рыков, Томский, Угланов» (№ 2. С. 10–11). Разгром «правой» оппозиции Бухарина был проведен на апрельском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в 1929 г.

В связи с упоминанием в «Творчестве» Каменева и Зиновьева «со своими программами» (№ 2. С. 22), на обсуждении романа было отмечено, что Панферов сумел «заметить некоторые тенденции уже тогда, когда они еще не обнаружились во всей своей сущности»: «Панферов в «Творчестве», написанном еще до августовского процесса троцкистских бандитов Зиновьева, Каменева и других, сумел учесть уроки борьбы с контрреволюционными двурушниками»(ЛГ.1937. 5 июня. С. 4).

С. 65.…есть даже искусственно–лысый журналист — вредитель Бах, нечто вроде Авербаха. —Речь идет о персонаже романа — журналисте местной газеты, по фамилии Бах; см. портрет Баха в «Звене первом»: «Он носился по настилам, по лестницам, по перекидным доскам через секции, мелькая лысой головой, поблескивая пенсне» (№ 2. С. 33).АвербахЛеопольд Леонидович (наст. имя Исер–Лейб Меер–Шоломович Авербах; 1903–1937; репрессирован) — литературный критик, один из основателей и генеральный секретарь Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП; 1921–1928), с 1928 г. — Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП; 1928–1932). В апреле 1937 г. Авербах был арестован по обвинению в участии в антисоветской заговорщицкой и террористической организации. Борьба с «авербаховщиной» широко освещалась в центральной печати 1937 г. (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 659–660). В дискуссии о романе Панферова «Творчество» отмечалось хорошее изображение «галереи вредителей, врагов народа — Жаркова, Лемма, Баха (в последнем легко распознать Авербаха)»(ЛГ.1937. 15 мая. С. 6).

…автор делает еще такое «допущение»: он приписывает инициативу некоторых начинаний всесоюзного значения своим героям, тогда как исторически существуют действительные инициаторы этих начинаний, которые не собирались служить героями у романиста. —Возможно, Платонов подразумевает описанное в романе «Совещание знатных людей страны» в Кремле, на которое приглашены герои произведения Никита Гурьянов, давший «урожай 343 пуда с гектара», и Стеша, Степанида Степановна Огнева, «лучшая трактористка Союза», «со своей женской бригадой выпахавшая на каждый трактор 1317 гектара» (№ 3. С. 108). Их избирают в президиум, награждают орденами, они выступают, беседуют со Сталиным (там же, с. 119–120). В образе Стеши узнается первая женщина–тракторист П. Н. Ангелина, бригадир женской тракторной бригады Старобешевской МТС Донецкой области. Это была единственная женщина среди награжденных орденом Ленина на Совещании передовиков урожайности по зерну, трактористов и машинистов молотилок, которое проходило в Кремле с 27 по 30 декабря 1935 г. в присутствии тов. Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова, Орджоникидзе и других партийных руководителей (Правда. 1935. 28 дек. С. 1; 31 дек. С. 1). В своем выступлении Ангелина сказала: «…бригада выполнила свое слово, данное вождю и учителю товарищу Сталину на Втором съезде колхозников–ударников сделать на трактор 1200 гектаров. <…> Бригада из десяти человек дала в среднем 1225 гектаров» (Там же. 29 дек. С. 2). В этом же ряду и другие созданные Панферовым образы героев романа «Творчество»: прототипом образа Павла Якунина и его экипажа послужили реальные герои–летчики 1930–х гг. (см. примеч. выше).

ОБРАЗ БУДУЩЕГО ЧЕЛОВЕКА(с. 66). — Русская литература. 1990. № 3. С. 184–187. Публикация Н. В. Корниенко.

Источники текста:

M1 —машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 394. Л. 1–8. Под заглавием «Путешествие в прошлое — в поисках человека будущего». Подпись:Ф. Человеков).

М2 —машинопись с авторской и редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 716. Л. 26–33).

М3 —авторизованная машинопись(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 101. Л. 101–110).

Гр1 —гранки авторизованные, с корректорской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 395. Л. 1–5. Под заглавием «Путешествие в прошлое в поиске человека будущего». Подпись:Ф. Человеков).

Гр2а —гранки с корректорской правкой(РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 716. Л. 34–37).

Гр2б —гранки(РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 716. Л. 38–40).

Датируется серединой 1937 г.

Печатается поМ3 сисправлением опечаток поM1.

M1представляет собой ранний вариант статьи под заглавием «Путешествие в прошлое — в поисках человека будущего». С большой долей вероятности, машинопись выполнена непосредственно с утраченного автографа. На этом раннем этапе в статье отсутствовали последний абзац и обширный фрагмент «Существует такой совет или положение — и он даже действовал в «типичных обстоятельствах»» (наст. изд., с. 70–72). Последним предложением статьи было «Может быть, прежде не стоял вопрос о спасении самого человеческого рода» (наст. изд., с. 73), вторая половина которого также еще не была написана.

Статья, в ее первоначальном виде, была принята к публикации, что привело к появлению наборного экземпляраГр1.Издание, для которого был выполнен набор, не определено: особенности шрифта соответствуют шрифту «Литературного критика», но текст при этом оформлен в узкие столбцы, не характерные для основных публикаций журнала. Невозможно точно установить, как первоначально выглядело вГр1заглавие статьи и подпись автора. По неизвестной причине верхнее поле первого листаГр1оказалось оторванным вплоть до начала текста. Заглавие «Путешествие в прошлое в поиске человека будущего» и подпись «Ф. Человеков» вписаны Платоновым фиолетовыми чернилами на поле справа от первого абзаца.

Подготовка первого варианта статьи к печати прервалась на стадии вычитывания гранокГр1,в целом (за исключением ошибок наборщика) соответствующихM1.Помимо корректорских исправлений красными чернилами, вГр1имеются и редакторские пометы простым карандашом — отчеркивания на полях, вопросительные знаки. Тем или иным способом редактором было отмечено шесть предложений; около одного из них («Будущее находится в существующем…»; наст. изд., с. 66) можно разобрать беглую запись: «Накруч<ено>»(Гр1.Л. 2). Результатом ознакомления со статьей становится резолюция «Снять» на первом листе, сопровождаемая неразборчивой подписью того же редактора.

Источник, в котором статья была приведена почти к окончательному виду (дополнена и поправлена), не выявлен.М2,сохранившаяся в архивном фонде «Литературной газеты», представляет текст в основном доработанным, под измененным заглавием. Возможно при этом, что финал статьи и вМ2первоначально оставался таким же, как вМ1.Судя потому, что заключительный абзац присоединен к последнему листуМ2на вклейке, он мог быть дописан позже (непосредственно вМ2),затем перепечатан и замещен этой распечаткой. Черновой автограф окончательного варианта финала сохранился также на отдельном листе(ИМЛИ.Ф. 629. Ед. хр. 49. Л. 20); в верхней половине того же листа находится и черновой автограф фрагмента из большой вставки, дополнившей статью: «Это гениальное указание Энгельса — точку зрения Энгельса можно изложить следующим образом» (наст. изд., с. 70).

Примечательно, что в том же утраченном источнике, предварявшемМ2,было актуализировано такое явление, как фашизм, о котором в статье первоначально вообще не упоминалось. В итоге слово «фашизм» дважды заменило собою первоначальное «империализм» (в предложениях «Такое свойство Фатьмы и Карагез…», «Но он нуждается еще во многом…»; наст. изд., с. 69, 72) и еще дважды было добавлено в текст (в предложениях «Истинный будущий человек — это победитель…», «Мы говорим, в данном случае…»; наст. изд., с. 72).

ЗаглавиеМ2«Образ будущего человека» первоначально сопровождалось подзаголовком «Заметки читателя», который был исправлен редактором на «Заметки писателя», затем вычеркнут.

Редакторские сокращения вМ2осуществлялись вычеркиванием, а также путем вырезания исключаемых фрагментов и последующего склеивания оставшихся частей страницы. Основная часть сокращений затронула рассуждения Платонова о типичном и нетипичном, и в результате от фрагмента «Художественная литература имеет дело — не может быть для него поэтому еще и типичных обстоятельств» (наст. изд., с. 69–70) в статье осталось одно немного измененное предложение «Лучшая литература это та, которая еще не вполне ясные перспективы развития человека делает ясными и конкретными для всех, которая влечет человека вперед, а не только живописно изображает и констатирует его». Ниже от фрагмента «Мы считаем, что положение о «типичном в типичных обстоятельствах» — иметь буквальный смысл и означать победу автора» (наст. изд., с. 70–72) сохранилось лишь сокращенное предложение «Конечно, здесь больше риска…», завершающееся на словах «станет проверять его».

Помимо этого, уже вне связи с темой «типичного», в предложении «Всякое искреннее, серьезное человеческое чувство…» (наст. изд., с. 66) редактор сократил часть после двоеточия заодно со следующим предложением «Этот пример — между прочим». Ближе к финалу излишним оказалось высказывание «Будущий человек растет и вырастает самостоятельно…» (наст. изд., с. 72). ТакжеМ2содержит несколько незначительных грамматических авторских исправлений.

М3,судя по особенностям печати, выполнена при подготовке сборника статей по машинописи типаМ2.Статья входила в ранний состав книги; в соответствии с ее сохранившимся рукописным оглавлением она располагалась после статей «Пушкин — наш товарищ», «Пушкин и Горький», «Электрик Павел Корчагин» (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572). ВМ3учтены авторские исправленияМ2;также по крайней мере одно авторское исправление было внесено вМ2иМ3одновременно.

В первой половине 1938 г., пытаясь выполнить обязательства по написанию книги «Николай Островский», Платонов использовал статью «Образ будущего человека» как заключительную часть формируемого текста (см. с. 1122 наст. изд.). К этому времени невключение статьи о будущем человеке в сборник «Размышления читателя» было уже очевидным.

Машинопись (М2)и гранки (Гр2),созданные в ходе подготовки несостоявшейся публикации, отложились среди материалов для № 67 «Литературной газеты» за 1937 г. (12 декабря). На верхнем поле первой страницыМ2имеется и соответствующая редакционная помета «Литерат<урная> газ<ета> № 67». Здесь же распоряжение об отправке статьи в набор, сделанное О. Войтинской («В набор. О. Войтинская»). Судьба этой публикации решалась в непростой период смены редколлегий газеты. Имя ответственного редактора Л. Субоцкого последний раз значится в выходных данныхЛГ26 сентября (№ 52; прочие члены редколлегии при этом не упоминались), а поименный состав новой редколлегии, куда вошла и Войтинская, начинает указываться лишь с 26 ноября (№ 64). Возможно, Платонов принес свою статью вЛГкак раз после смены редколлегии.

Не будь публикация отменена, статья могла бы оказаться в тематическом номере, посвященном выборам в Верховный Совет СССР, проходившим как раз 12 декабря. В окончательном виде № 67 включает речь Сталина на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа г. Москвы от 11 декабря, обращение ЦК ВКП(б) к избирателям, материал об общемосковском собрании писателей и письмо Сталину, принятое на этом собрании, очерк Н. Погодина «Товарищ Сталин», статьи А. Толстого («Наш путь прям и ясен»), Б. Лавренева («Слава партии большевиков»), Н. Вирты («За кандидатов блока коммунистов и беспартийных»), В. Герасимовой («Залог новых творческих побед»), П. Романова («Единство советского народа»), А. Суркова («Под знаменем единого народного фронта») и др. Определить, какое место здесь можно было бы отвести статье «Образ будущего человека», невозможно, но, судя по объему гранок, она могла бы занять почти половину полосы.

Для датировки статьи значимо наличие вМ2подзаголовка «Заметки читателя», имеющегося также в автографах статей Платонова «Пушкин — наш товарищ», «Пушкин и Горький». Позже этот подзаголовок перестает появляться. Важны также характеристики бумаги, на которой написан черновой вариант финала статьи, а также набросок «Предисловие» (см.:Сочинения, 6(1)),созданный на первых подступах к освоению темы. Бумага, использованная при написании «Предисловия», сходна с бумагой автографов статей «Летчик–писатель», «Электрик Павел Корчагин».

Близость статьи «Образ будущего человека» со статьями о книгах Байдукова и Островского ощущается и в тематическом плане. Так, летчики рассматриваются писателем как носители признаков «будущего типа человека», которые «устойчиво перейдут затем в характер будущего человека»; в свою очередь, роман «Как закалялась сталь» высоко оценивается им как произведение, открывающее «внутреннюю механику создания нового человеческого общества»: «Еще в свернутом, так сказать, виде, но уже как действующие, активные силы в Павле Корчагине и в его товарищах… уже существуют те начала, которые в будущем времени создадут Стаханова, Кривоноса, Демченко, Котельникова, Нину Камневу — весь цвет позднейшего социализма» (наст. изд., с. 85). Примечательно, что первоначальное заглавие статьи «Летчик–писатель» также включало слово «образ» («Образ советского летчика»).

Требование изображения «нового человека» было в очередной раз поставлено перед художественной литературой на рубеже 1935–1936 гг. в связи с широким развертыванием стахановского движения. В качестве отправной точки здесь можно рассматривать речь Сталина на Первом Всесоюзном совещании стахановцев и последовавшее за ним выступление Μ. Горького со статьей «О новом человеке»: «Года два тому назад партия сказала, что, построив новые заводы и фабрики и дав нашим предприятиям новое оборудование, мы сделали лишь половину дела. Партия сказала тогда, что энтузиазм строительства новых заводов надо дополнить энтузиазмом их освоения… Очевидно, что за эти два года шло освоение этой новой техники и нарождение новых кадров. Теперь ясно, что такие кадры уже имеются у нас. Понятно, что без таких кадров, без этих новых людей у нас не было бы никакого стахановского движения. Таким образом, новые люди из рабочих и работниц, освоившие новую технику, послужили той силой, которая оформила и двинула вперед стахановское движение» (Речь товарища Сталина на Первом Всесоюзном совещании стахановцев // Правда. 1935. 22 ноября. С. 2); «Мы прожили восемнадцать лет боевой, очень трудной и совершенно сказочной жизни. Не говоря о том, как много — колоссально много! — создано за эти годы, мы должны помнить, что колоссальный этот труд создали десятки тысяч людей совершенно новой психологии. В чем это новое? <…> Когда рабочие люди испытывали счастье, радость, наслаждение трудом? Так как они никогда еще не работали на отечество, которого не имели, — они не могли испытывать этих чувств. И вот для молодежи завоевано отечество. Она, молодежь, — полная хозяйка огромной, богатейшей страны, щедро, почти ежедневно открывающей пред нею все новые и новые сокровища. Это должно научить молодежь открывать и развивать в себе самой сокровища своих талантов, способностей»(Горький Μ.О новом человеке // Правда. 1935. 14 дек. С. 3).

31 декабря 1935 г. в передовице «Литературной газеты» тема нового человека легла в основу новогоднего напутствия писателям: «Надо понять, что тема нового человека, для которого труд стал «самой первой потребностью в жизни» (Маркс), делом чести и славы, доблести и геройства, —генеральная тема нашей литературы.Этот новый человек — деятель социализма во всем многообразии его социально психологических качеств и есть тотподлинный герой нашей эпохи,правдивое и вдохновенное изображение которого в художественном произведении сделает это произведение настоящим документом эпохи, полным огромного значения для многих поколений читателей. Вместе с тем такая литература будет замечательным средством воспитания тысяч и миллионов новых людей…»; «Мы не можем констатировать больших, решающих успехов нашей литературы на этих путях в истекшем году. Новый человек новой эпохи — он не встал еще во весь рост в художественных произведениях, ни в поэзии, ни в прозе… советская литература должна стать литературой, воспевающей и воспитывающей нового человека, полной пафоса и могучей страсти, создающей полнокровные образы героев нашего времени» (Новый год //ЛГ.1935. 31 дек. С. 1).

Необходимость особого внимания к теме нового человека во многом определила концептуальный подход при формировании юбилейных выпусков «Литературного критика» и «Литературного обозрения», посвященных 20–летию Октябрьской революции (см. об этом примеч. к статье «Электрик Павел Корчагин», с. 670–672 наст. изд.). Хотя статья Платонова о поисках человека будущего в прошлом была отклонена, она, с большой долей вероятности, обсуждалась в редакционном кругу «Литературного критика». Своеобразный отголосок такого обсуждения можно, например, увидеть в статье В. Александрова о романе А. Новикова–Прибоя «Цусима»: «Товарищество, любовь к родине, уважение к труду, культуре, страстное желание стать просвещенным человеком — вот те ценности, носителями которых выступают перед нами баталер Новиков и его друзья. <…> Нужно говорить об этом снова и снова, с тем живым и непосредственным ощущением этих ценностей, которое бывает лишь у человека, тесно связанного с народными массами, говорить об этом именно так, как это делает Новиков–Прибой… это не только не устарело — наоборот, это и есть самое современное и своевременное в художественной литературе… Ведь за эти ценности, на такую чудесную высоту поднятые трудящимися нашей страны, мы должны будем драться, защищать их в борьбе против врагов всего прогрессивного человечества»(ЛК.1937. № 10–11. С. 231).

С. 66.…писатель–художник, истинный инженер, то есть производитель новых будущих человеческих душ. —Отсылка к высказыванию И. Сталина, впервые прозвучавшему на встрече с писателями в доме Μ. Горького на ул. Малой Никитской 26 октября 1932 г.: «Это важное производство — души людей. Вы — инженеры человеческих душ»(Зелинский К.Одна встреча у Μ. Горького (Записи из дневника) // Вопросы литературы. 1991. № 5. С. 166). Формула «Писатель — инженер человеческих душ» приобрела самую широкую известность с 1934 г. в связи с работой Первого съезда писателей (17 августа — 1 сентября). Несколько расширенное и доработанное высказывание Сталина стало лозунгом этого мероприятия, воспроизводилось на первых страницах писавших о съезде газет и журналов, многократно повторялось в выступлениях.

В 1935 году, в Хиве, мы слышали сообщение об одной курдинке по имени Карагёз… —Платонов действительно посетил Хиву во время своей второй поездки в Туркмению в январе 1935 г., однако история о Карагез в статье представляет собой литературный сюжет. Это женское имя было также дано Платоновым главной героине сценария «Песнь колес» (см.:Сочинения, 6(2)).

…через Синьцзян в южный, советский Китай… — Синьцзян —регион на северо–западе Китая, находившийся в период между Первой и Второй мировыми войнами под сильным влиянием СССР; в 1930–х гг. фактически дотировался из СССР и располагал советской военной поддержкой.

Китайская советская республика была официально учреждена в сентябре 1931 г.; включала в себя шесть крупных советских районов, площадью около 150 тыс. кв. км, наиболее крупным из них являлся Центральный район (юговосточный Цзянси — западный Фуцзянь). Периодически силами Гоминьдана предпринимались карательные походы, направленные на советские районы. В октябре 1934 г. части Китайской Красной армии вынужденно оставили Центральный советский район и начали Великий поход на северо–запад Китая, образовав там к концу 1936 г. единственный советский район. В связи с ростом японской агрессии к 1937 г. на первый план вышла необходимость создания единого антияпонского фронта, в том числе с Гоминьданом; в итоге Советский район был переименован в Особый район. Информационные сообщения о развитии ситуации в Китае ежедневно публиковались в центральных советских газетах, наравне с сообщениями о событиях в Испании. Первоначально Южный Китай фигурировал как возможная цель путешествия мужа главной героини в рассказе Платонова «Фро».

С. 67.…круглых сирот, оставшихся от красноармейцев… —Речь идет о детях солдат Китайской Красной армии.

Некоторые данные о биографии бабушки Карагез, Фатьмы, мы нашли у капитана Н. Н. Муравьева (брата декабриста А. Н. Муравьева), путешествовавшего в Туркмению и Хиву. — Муравьев–КарскийНиколай Николаевич (1794–1866) — русский военачальник, дипломат, путешественник; брат декабриста Александра НиколаевичаМуравьева(1792–1863). Платонов был знаком с книгой Н. Н. Муравьева «Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819 и 1820 годах, гвардейского Генерального штаба капитана Николая Муравьева, посланного в сии страны для переговоров» (Μ., 1822).

«На передовом верблюде сидела курдинка — в горячей золе хлеб для своих хозяев». —За исключением добавленных в скобках пояснений самого Платонова, приведена почти точная цитата из книги Н. Муравьева «Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819 и 1820 годах…» (Μ., 1822. С. 33. Примеч. 13). Платонов допускает ошибку в указании количества лет, проведенных Фатьмой в неволе; в книге — 13 лет. Судьбе Фатьмы у Муравьева посвящен еще один лишь эпизод: «Возив невольницу свою по базарам и деревням он долго не продавал ее не получив требуемой цены. Нещастная Фатьма жила в одной комнате с туркменами, и когда они уходили, была очень обижаема хивинцами, так что я не один раз посылал Петровича разгонять их, но однажды довели ее до того, что она принуждена была бежать, обещаясь убить себя если вскоре не продадут. Сеида не было дома, когда он возвратился, я ему сказал, что поведение его мне не нравится, что он должен переменить его, слушаться меня, не забываться и продать женщину, которой присутствие наносило нам стыд. Выслушав меня, он встал сказав «прощай Мурад Бег, я тебе служил до сих пор; но если ты хочешь так со мной обращаться, то я тебя оставляю; Фатьма моя невольница, и я ее продам когда, и кому захочу»» (там же, с. 57). Однако в тот же день между Муравьевым и Сеидом произошло примирение, и «на другой день Фатьма была продана».

…бежала из Хивы к Усть–Урту… —Совр. Устюрт, пустыня и одноименное плато на западе Средней Азии, расположенное между Мангышлаком и заливом Кара–Богаз–Гол на западе, Аральским морем и дельтой Амударьи на востоке. Район Устюрта является у Платонова также местом действия повести «Джан».

С. 68.…завершенное теперь новой Конституцией… —Конституция СССР 1936 г. была принята VIII Всесоюзным чрезвычайным съездом Советов 5 декабря 1936 г.; ее проект был опубликован 12 июня 1936 г. и обсуждался на всех уровнях общества в течение последующих шести месяцев.

С. 70.Существует такой совет — Это гениальное указание Энгельса… —Подразумевается высказывание Ф. Энгельса, содержащееся в его письме Μ. Гартнесс: «На мой взгляд, реализм предполагает, помимо правдивости деталей, правдивое воспроизведение типичных характеров в типичных обстоятельствах». Письмо было включено в в сборник, подготовленный Μ. Лифшицем; см.:Маркс К., Энгельс Ф.Об искусстве. Μ; Л.: Искусство, 1937. С. 162–164.

СтахановАлексей Григорьевич (1906–1977) — шахтер–ударник, по фамилии которого было названо массовое движение его последователей, стремившихся многократно превышать производственные нормы (см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 616–617 наст. изд.).

С. 72.…после некоего «всеобщего насыщения» и омоложения организма (путем, скажем, переливания крови или неизвестных пока методов ВИЭМ). —Отсылка к концепции обмена крови, выдвинутой А. А. Богдановым, основателем первого в мире Института гематологии и переливания крови. После смерти Богданова его идеи были поддержаны следующим директором Института гематологии патофизиологом профессором А. А. Богомольцем.

ВИЭМ —Всесоюзный институт экспериментальной медицины им. А. М. Горького при Совете Народных Комиссаров СССР, задумывался как главный научно–исследовательский медицинский центр СССР; существовал до 1944 г. Создание основной научно–клинической базы института в Москве было начато в 1934 г., параллельно с этим велось строительство архитектурного комплекса ВИЭМ на Октябрьском поле.

ЭЛЕКТРИК ПАВЕЛ КОРЧАГИН (Памяти Н. А. Островского)(с. 74). —ЛК.1937. № 10–11. С. 241–255. В разделе «Лучшие книги советской литературы». Под заглавием «Павел Корчагин».

Источники текста:

А —автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 101. Л. 33–61).

M1 —машинопись с авторской и редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 101. Л. 62–81).

М2 —машинопись с авторской правкой(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 1–20).

Литературный критик. 1937. № 10–11. С. 241–255.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. С. 52–66).

Датируется летом — началом сентября 1937 г.

Печатается по автографу с учетом авторской правкиМ2.

Автограф выполнен на разнородной бумаге: листах в клетку (л. 33^44), в линейку, двух типов (л. 45–51, 52), и писчей бумаге без разметки. Листы в клетку были взяты из тетради с набросками к роману «Путешествие из Ленинграда в Москву» (см.:Сочинения, 6(1));листы в линейку (л. 45–51) идентичны использованным при написании статьи о творчестве Панферова в июле того же года.

Какие–либо источники, связанные с журнальной публикацией статьи, не сохранились.

M1иМ2предназначались для разных вариантов сборника статей Платонова, о чем свидетельствует машинописная нумерация страниц 52–71(M1),78–97(М2).ОсобенностьюM1является расстановка восклицательных и вопросительных знаков от руки, по причине отсутствия соответствующих литер в шрифте машинки.

В отношенииМ2можно утверждать ее принадлежность тому составу сборника «Размышления читателя», где статья об Островском располагалась на 5–й позиции, после статей «Пушкин — наш товарищ», «Пушкин и Горький», «Джамбул» и «Творчество советских народов» (см. илл., с. 244 наст. изд.). Машинописи данных статей, выполненные на одной машинке, сохранились и в общей сложности составляют как раз 77 страниц.

M1предназначалась для более раннего варианта сборника, где статье об Островском предшествовали лишь «Пушкин — наш товарищ» и «Пушкин и Горький». Сохранившийся экземпляр закладки не был, похоже, задействован в редакционно–издательском процессе. В 1938 г.M1была вмонтирована в брошюру о Николае Островском (см. об этом ниже, с. 674), где и сохранилась. Вероятнее всего,M1была выполнена непосредственно с автографа, и, в свою очередь, легла в основуМ2.В силу этого изM1вМ2перешла опечатка «храбрый драгун» вместо «храбрый драчун» (в предложении «Сначала Павел ее интересует…»; наст. изд., с. 79); была утрачена частица «бы» в обороте «где бы он ни был» (в предложении «Будучи органически рабочим человеком…»; наст. изд., с. 86); также вслед заM1вМ2(в предложении «Ведь если нельзя жить своим телом…»; наст. изд., с. 86) оказались утраченными скобки, обособлявшие конструкцию «и оказалось, что — можно».

М2,в свою очередь, является основойРЧс,о чем свидетельствует общий для этих источников пропуск фрагмента «и освящено общим и единым смыслом, как ныне оно освящено» в предложении «Тогда, при Пушкине, еще не было взаимного ощущения…» (наст. изд., с. 75). Кроме того, именно вМ2Платоновым были внесены изменения, учтенные вРЧс:вписано предложение «Но в дальнейшем и в Западной Европе появятся свои «Корчагины»…» (наст. изд., с. 76), вычеркнуто предложение «Нам кажется, что здесь повинны редакторы…» (наст. изд., с. 82), а также в предложении «Благодаря этому тесному окружению родным народом…» (наст. изд., с. 78) фрагмент «равноценные Павлу Корчагину и даже превосходящие его, — иначе и быть не могло» исправлен на «равноценные Павлу Корчагину, — иначе и быть не могло».

При дальнейшей подготовкеРЧсв текст вносились преимущественно пунктуационные изменения.

Публикация «Литературного критика» восходит к не сохранившейся машинописи, относящейся, вероятно, к первой закладке, выполненной с автографа. После этого в автограф было внесено несколько авторских пунктуационных исправлений, учитывавшихся более поздними машинописями.

Степень редакторского вмешательства в текст журнальной публикации оказалась весьма существенной. Сокращению подвергались высказывания, потенциально способные вызвать дискуссию по поводу авторского понимания исторических и общественно–культурных процессов; в ряде случаев спорными представлялись и некоторые психологические трактовки.

Сокращенными вЛКоказались рассуждения о судьбах русского народа: исключен фрагмент «Одного общего языка, происхождения и обжитой земли — был душою нашего народа и «солнцем земли русской» (Белинский)» (наст. изд., с. 75); в абзаце «Лишь гораздо позже — этнографическое понятие нам не дорого» (там же) в первом предложении часть, обособленная двумя тире, сокращена до «- в эпоху движения обездоленных масс человечества, сближенных войнами, революциями и промышленным трудом, в эпоху пролетариата, — », второе предложение сокращено до «Осуществление этой идеи заново образовало советский народ», третье предложение исключено целиком(ЛК.С. 242).

В предложении «Именно чаще и скорее всего…» (наст. изд., с. 80) была скорректирована характеристика людей, склонных поддаться влиянию пролетариата: «неудачники, обиженные, особо одаренные или люди, не защищенные привычками» заменено на «люди особо одаренные или не защищенные привычками»(ЛК.С. 243); в предложении «И Христину увели, Фроси давно нет…» (наст. изд., с. 83) сокращено «а несчастными, отравленными вечной печалью были почти все люди»(ЛК. С.250); в предложении «Человек экономит свою природу…» (наст. изд., с. 83) сокращенной оказалась заключительная часть «так мы спим, не помня себя, чтобы приобрести лучшую силу сознания наутро»(ЛК.С. 251); в предложении «Это нечто другое, и в наше время такое состояние…» (наст. изд., с. 84) также сокращена заключительная часть «например — социалистическим соревнованием, необходимостью подвига, любовью к родине, и называется оно героизмом»(ЛК.С. 251). В предложении «Однако как раз для них, для зарубежного рабочего…» (наст. изд., с. 76) фрагмент «сумел бы помочь им преодолеть душевную тревогу, вызванную давлением фашистских сил» был заменен на «сумел бы помочь им в убеждении, что новый мир достижим, что он уже существует в лице нового человека»(ЛК.С. 244).

Редакторы нашли необходимым несколько снизить платоновскую оценку значения образа Корчагина для современной литературы, в результате чего первая часть предложения «Но мы уверены, что Павел Корчагин…» (наст. изд., с. 76) вЛКприобрела вид: «Но мы уверены, что Павел Корчагин есть одна из наиболее удавшихся попыток (считая всю современную советскую литературу) обрести наконец того человека, который, будучи воспитан революцией, дал новое, высшее духовное качество поколению своего века и стал примером для подражания молодежи на своей родине»(ЛК. С.242, 244).

Довольно много поправок было внесено в текст там, где речь касалась психологии половых отношений. Сокращенным оказалось предложение «Женщина чаще и точнее видит преимущество…» (наст. изд., с. 80); в предложении «Как бы извиняясь за свою просьбу…» (там же) была существенно сокращена часть, находящаяся после двоеточия, что повлекло его слияние со следующим предложением «Так бывает часто…»: «…личное любовное счастье может сделать человека небрежным и равнодушным ко всему, что непосредственно не касается источника его счастья, так бывает часто, но у Павла Корчагина так не было»(ЛК. С.248). В предложении «И Павел Корчагин действительно изменил…» (наст. изд., с. 82) исчезло разъяснение «не только Тоне, но и всем нам, всему человечному в людях», и следующее предложение утратило свое начало «Пусть эта помощь должна выразиться — в самозащите жизни, обездоленной и обреченной»(ЛК.С. 250). Фрагмент из трех предложений («В положении узников трудно помочь друг другу — разрушил ее душу, возможно, окончательно»; наст. изд., с. 82) Платонову пришлось заменить более нейтральным высказыванием: «Дело здесь конечно не только в помощи друг другу; дело здесь и в сохранении собственного достоинства Христины, в ее свободном выборе (как бы ни была бедна возможность этого выбора), в чувстве ценности своего дара жизни, который не следует давать на поругание злодеям. В узком месте заключения Христина вела себя как человек свободного, бесконечного и обильного мира, а Корчагин этого не понял»(ЛК.С. 250). Наконец, в предложении «Павел встречает Риту Устинович…» (наст. изд., с. 84) была сокращена заключительная часть «и ни в чем не поступаясь как трогательная женщина»(ЛК.С. 251).

Редакторского внимания не избежали также отдельные, казавшиеся не вполне подходящими, слова. К примеру, в предложении «Много есть в советской литературе произведений…» (наст. изд., с. 76–78) выражение «нужде народной души» было заменено на «нужде народа»; в предложении «Смертельный враг, жестокость в отношении невинного…» (наст. изд., с. 83) выражение «то самое священное состояние» было заменено на «такое состояние»; эпитет «священна» был исключен в предложении «И в наши годы, когда фашизм стремится…» (наст. изд., с. 86).

Статья Платонова о Павле Корчагине была подготовлена для выпуска журнала, приуроченного к 20–летию Октябрьской революции. Тематически номер был посвящен лучшим произведениям советской литературы, к которым редакцией были отнесены: «Жизнь Клима Самгина» Μ. Горького, «Во весь голос» В. Маяковского, «Двенадцать» А. Блока, «Чапаев» Д. Фурманова, творчество Д. Бедного в целом, «Железный поток» А. Серафимовича, «Разгром» А. Фадеева, «Тихий Дон» и «Поднятая целина» Μ. Шолохова, «Цусима» А. Новикова–Прибоя, «Как закалялась сталь» Н. Островского, «Педагогическая поэма» А. Макаренко (перечислены в порядке расположения в номере). Редакция обещала также последующую публикацию не поместившихся в № 10–11 статей о «Брусках» Ф. Панферова и «Петре I» А. Толстого, однако обещание выполнено не было. Авторами опубликованных статей, соответственно, были: Е. Усиевич, Е. Данилова, И. Сергиевский, А. Макаренко, С. Петров, А. Первенцев, Μ. Серебрянский, В. Гоффеншефер, В. Александров, А. Платонов, Н. Четунова.

Параллельно юбилейному «Литературному критику» вышел № 19–20 «Литературного обозрения», в первой части которого были помещены десять статей о героях советской литературы (в частности, в этот номер вошла статья Г. Лукача о Левине, герое рассказа Платонова «Бессмертие»). Некоторые из этих героев имели прямое отношение к книгам, представленным в «Литературном критике», в том числе Павел Корчагин. Для «Литературного обозрения» статья о Корчагине была написана И. Сацем.

Известно, что подготовка юбилейного номера «Литературного критика» велась уже весной 1937 г., этот пункт повестки дня значится в присланном Платонову приглашении на совещание редакции от 16 апреля(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 16). В производство номер № 10–11 был сдан 28 сентября.

Начало писательской биографии Н. А. Островского (1904–1936) приходится на 1927 г. (член ССП с 1934 г.); первые публикации романа «Как закалялась сталь» состоялись в 1932–1934 гг., обратив на себя массовое внимание читателей, за которым, однако, не сразу последовало признание автора официальными инстанциями, как писательскими, так и государственными. Перелом в этой ситуации произошел весной 1935 г., после выхода в газете «Правда» посвященной Островскому статьи Μ. Кольцова «Мужество» (17 марта. С. 4). С этого времени события жизни писателя систематически отражались на страницах центральных газет. Постановлением ЦИК от 1 октября 1935 г. Островский был награжден орденом Ленина как «героический участник гражданской войны, потерявший в борьбе за советскую власть здоровье, самоотверженно продолжающий оружием художественного слова борьбу за дело социализма, автор талантливого произведения «Как закалялась сталь»». В 1935–1936 гг. литературная критика, вслед за читателями, утвердила место первого романа Островского в одном ряду с такими произведениями, как «Чапаев» Д. Фурманова, «Поднятая целина» Μ. Шолохова, «Разгром» А. Фадеева и т. п. В январе 1937 г. «Литературная газета» сообщила о выходе 37–го издания романа «Как закалялась сталь» (не считая специальных изданий Учпедгиза и Детиздата) и о превышении общего тиража всех изданий на русском языке цифры в 1 000 000 экземпляров(ЛГ1937. 10 янв. С. 6), также роман переводился на языки народов СССР и некоторые иностранные языки.

К середине 1937 г. в «Литературном критике» уже состоялись публикации, посвященные творчеству Островского: в № 10 за 1935 г. статья Ф. Левина «Как закалялась сталь» и статья Е. Усиевич «Николай Островский» в № 2 за 1937 г. Можно предположить, что на начало 1937 г. тема Островского, в каком–то смысле, оказалась закрепленной за Усиевич. Именно ее авторству принадлежала статья–некролог «Николай Островский», помещенная как в «Литературном критике» (1936. № 12), так и в «Литературном обозрении» (1937. № 1). Кроме того, статья того же типа была предоставлена Усиевич для номераЛГот 26 декабря 1936 г., вышедшего сразу после смерти Островского. Возможно, к середине 1937 г. Усиевич ощутила некую исчерпанность этой темы для себя и предпочла при подготовке выпуска к 20–летию революции перенаправить внимание на «Жизнь Клима Самгина». Эту статью можно рассматривать одновременно и как дань годовщине смерти Горького (в горьковском выпуске Усиевич не участвовала). Очевидно, что образ Корчагина, как и личность самого Островского, были чрезвычайно близки Платонову, и редакция журнала не могла бы сделать лучший выбор в плане переадресации этой темы. Показательно в этом смысле авторское заглавие статьи «Электрик Павел Корчагин», под которым статья при жизни Платонова так и не вышла. Профессиональная характеристика Павки «электрик» встречается в тексте Островского (в издании 1936 г. под редакцией И. Гориной) лишь восемь раз (пять из них в пределах одного краткого эпизода), но именно она ставится во главу угла, поскольку имеет для Платонова первостепенное значение, в том числе и в свете личной биографии.

Статья Платонова о Корчагине–Островском в своем основном посыле явилась высказыванием на тему о проблемах воплощения в современной литературе образа нового социалистического человека. Очередной этап обсуждения данной темы был инициирован речью Сталина на Первом Всесоюзном совещании стахановцев 17 ноября 1935 г. и опубликованной затем статьей Μ. Горького «О новом человеке» (см. примеч. к статье «Образ будущего человека», с. 663 наст. изд.). В этой связи Усиевич как в некрологах писателя, так и в статье о нем неоднократно указывала на особое место героя Островского среди других литературных героев современности: «…талант Островского поразителен, ибо он сумел открыть в действительности то новое, что многие очень способные и очень опытные писатели искали до него. <…> Тема Островского — это тема возникновения и развития нового человека, тема глубокой, подлинной человечности, носителем которой является рабочий класс, тема социалистического гуманизма. Это и есть основная тема нашей литературы, так мало и так неудачно, в огромном большинстве случаев, ею разрабатываемая»(ЛК.1936. № 12. С. 274–275); «Островский сумел увидеть и показать образ большевика в становлении, в развитии, показать, как заложенные в рабочем человеке самим его бытием свойства человечности, солидарности, мужества, таланта и ума расцветают и развиваются в процессе революции, в процессе борьбы за счастье человечества. То, что он видел эти свойства, видел, как и во что они развиваются, лишало его героев тех черт «абстрактной положительности», какими наделяют своих героев большинство наших писателей» (там же, с. 275); облик самого Островского — «облик нарождающегося нового человека, человека, который закончит начатую нами перестройку мира, который построит сверкающие города, вырастит невиданные цветы и плоды, завоюет небесные пространства и создаст свое небывало прекрасное искусство» (там же, с. 278) и т. п. Платонов в целом разделял позицию коллеги по журналу, о чем свидетельствует также история их последующего «соавторства» в создании посвященной Островскому брошюры (см. ниже, с. 674).

Тема нового человека стала также и основной темой юбилейного «Литературного критика». Открывавшая номер статья Усиевич «Жизнь Клима Самгина» начиналась с высказывания о достижениях литературы в изображении нового человека: «Двадцать лет развития советской, социалистической литературы это двадцать лет усилий понять, постигнуть, разглядеть лицо нового, растущего социалистического человека, изменяющего мир и самого себя. Здесь были блестящие удачи — такие, как «Чапаев» Фурманова, «Как закалялась сталь» Н. Островского и начало его романа «Рожденные бурей». Было и много неудач…»(ЛК.1937. № 10–11. С. 53). Основная же акцентуация темы закономерно пришлась на две последние статьи журнала — «Павел Корчагин» (Платонов) и «Педагогическая поэма» (Четунова), в последней из которых, к примеру, утверждалось: «Заведующий губнаробразом предложил Макаренко сделатьнашегочеловека, т. е.новогочеловека, человека небывало высокой духовной организации, из отходов социалистического производства, из малолетних правонарушителей. Макаренко принял приказ. И только потому, что он верно понял его, увидал перед собой… политическую задачу борьбы за того человека, о котором веками страстно мечтали лучшие люди земли, — только потому приказ он выполнил»; ««Педагогической поэмой» эти созданные революцией люди нового опыта заявили миру о своем рождении» (там же, с. 258, 280) и т. п.

Тема нового человека присутствовала и в публикациях «Литературного обозрения», посвященных «Чапаеву», «Любови Яровой», героям «Последнего из Удэге» и опять–таки Павлу Корчагину: «Прекрасный образ Павла Корчагина — этого обыкновенного человека, такого же обыкновенного, как герои стахановского труда, советской авиации, науки — будет на вечные времена памятником нашей эпохи»(Сац И.Павел Корчагин //ЛО.1937. № 19–20. С. 49). Номер завершался статьей Г. Лукача о герое рассказа Платонова «Бессмертие», также представленном как пример нового человека в процессе его становления: «Западные писатели–гуманисты, критикуя советскую литературу, часто упрекают в том, что лицо нового, социалистического человека в ней недостаточно ясно выражено. <…> Однако аргументы этой западноевропейской критики зачастую бывают совершенно ложными. Она требует, чтобы новый человек был показан «готовеньким», как некий уже достигнутый и вполне завершенный идеал. <…> Человека «готового», законченного, стопроцентно противоположного всему старому не существует в жизни. Бытие нового человека — в его становлении»(Лукач ГЭммануил Левин //ЛО.1937. № 19–20. С. 55) и т. д.

Статья Платонова о Корчагине не вызвала каких–либо упоминаний в критике, не считая ее цитирования в газетном варианте статьи Ермилова «О вредных взглядах «Литературного критика»» (здесь же цитировались и статьи Платонова «Пушкин — наш товарищ» и «Пушкин и Горький»). Высказывание Платонова: «…наш народ… бригадир всего передового, прогрессивного человечества, и постольку он и существует как советский народ; неодушевленное же этнографическое понятие нам не дорого» (наст. изд., с. 75) — послужило Ермилову в качестве иллюстрации неправильного понимания русской истории и литературы, породив следующее обличение: «Нет, тт. Платонов и Усиевич, нам дорого все, связанное с понятием русского народа и других народов нашего отечества… Нам дорого то, что вы презрительно называете «неодушевленным (!) этнографическим понятием», и мы никак не можем разделить тот чудовищный взгляд на историю русского народа, который развивает в своей книжке А. Платонов: «Чем, например, жила Россия как государство (и не только Россия)? Судя по Пушкину, привычкой: «привычка — душа держав»… Целые страны и народы двигались во времени, точно в сумраке, механически, будто в сновидении…» Советский читатель, воспитанный на уважении к истории и исторической науке, не может разделить этих взглядов ни умом, ни чувством; патриотическое его чувство не может не возмущаться презрительно–высокомерным отношением к прошлому русского народа»(ЛГ.1939. 10 сент. С. 3). Упоминая здесь о «книжке» Платонова, Ермилов не оговорился: в его распоряжении находился сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя», где как раз и сохранилось высказывание о «бригадире человечества», исключенное в журнальной публикации статьи.

В 1940 г. аналогичный подход к статье о Корчагине обнаружил и В. Кирпотин, получивший на отзыв приостановленный сборник «Размышления читателя», с уже замененной статьей «Пушкин и Горький». Не указывая заглавия статьи, Кирпотин писал в связи с ней: «Неприемлемым является и взгляд А. Платонова на историю и на народ. Мнение, согласно которому народ всегда вплоть до социалистической революции живет «точно в сумраке», «механически»… не соответствует действительности. Такое мнение, если быть последовательным, может рассматривать революцию только как чудо, а не как закономерный процесс. Платонов пишет: «наличие классов господ и рабов ведет всякий народ к вырождению и к его конечному исчезновению»… Марксизм учит, что антагонизм классов ведет к классовой борьбе и к возникновению через революции — новых общественных формаций» (цит. по:Корниенко Н.История одной «погибшей книги» //Архив, 1.С. 669). Замечания Кирпотина касались и ряда других утверждений статьи: «Различие, которое устанавливает Платонов между буржуа–мужчиной, как чистым «паразитом–наслажденцем» и буржуа–женщиной, как роженицей… повторяемой и в других местах книги, — вызывает недоумение. Точно так же вызывает по меньшей мере удивление утверждение, гласящее, что героизм, социалистическое соревнование, любовь к родине лишают человека «чувства и самообладания»… Утверждение это превращает социалистическую сознательность в болезненный эффект» (там же). Интересно, что замечания Кирпотина в каком–то смысле обнажают логику того редакторского подхода, который повлек за собой сокращения статьи в первой ее публикации.

Тема Островского в творчестве Платонова должна была продолжиться в 1938 г. выходом отдельной брошюры. Идея создания популярных критических книг о писателях отразилась уже в составленном осенью 1937 г. проекте тематического плана издательства «Советский писатель» на 1938 г. В серии «Современная литература», пока что без указания авторов, были перечислены запланированные «монографии» о Шолохове, Серафимовиче, Новикове–Прибое, А. Толстом, Фадееве, Островском и Чапыгине, объемом пять авторских листов и тиражом 5000 каждая(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 315. Л. 96). Издательский договор на книгу об Островском был заключен с Платоновым 16 февраля 1938 г. Рукопись «в пригодном для печати виде» должна была оказаться в издательстве через два месяца — 16 апреля, объем книги остался в пределах пяти авторских листов, но тираж планировался уже больший — 10 000 экземпляров (Переписка А. П. Платонова и Л. И. Тимофеева / публ. Н. Корниенко// Воспоминания.С. 421). Однако Платонов в срок не уложился, к тому же 28 апреля арестовали его сына, с чего начался чрезвычайно тягостный период в жизни семьи. Скорее всего, 22 мая (возможно, 22 апреля; римскую цифру, обозначающую месяц, можно прочитать и как четверку) по поводу книги последовало напоминание «редактора–организатора» издательства Е. Колтуновой. Из фрагментарно сохранившейся переписки Платонова с Л. Тимофеевым, который вел книгу со стороны «Советского писателя», можно понять, что к концу июля какой–то вариант брошюры все же был представлен, и Тимофеев, со своей стороны, считал необходимым дополнить ее биографией Островского. В письмах также затрагивались вопросы о редакторах книги и авторском псевдониме. В качестве редакторов Платоновым были предложены Μ. Лифшиц и В. Александров. Последний, как известно, оказался не в состоянии сотрудничать с Платоновым на тот момент(Письма.С. 448; письмо Платонова И. Сацу от 30 августа 1938 г.), тогда как Лифшиц согласился взять на себя эту обязанность (Переписка А. П. Платонова и Л. И. Тимофеева. С. 424). Из письма Тимофеева, относящегося к октябрю 1938 г., следует, что первоначально брошюра была подписана псевдонимом «Концов» (имя героя пьесы «14 Красных избушек»; им же Платонов хотел подписать свои критические статьи о романе Л. Соловьева «Высокое давление» и ярославском «Альманахе», см. примеч. к данным рецензиям, с. 766, 785 наст. изд.), но редактор книги заменил его на «Андреев» (Переписка А. П. Платонова и Л. И. Тимофеева. С. 423). В договорном портфеле издательства «Советский писатель» по состоянию на 1 декабря 1938 г. монография об Островском также значится под псевдонимом «Андреев А. П.»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 316. Л. 47); заявленный объем брошюры здесь составляет уже восемь авторских листов.

В своем письме от 14 августа Тимофеев определенно указывал на частичное совпадение платоновской брошюры об Островском со статьей «Электрик Павел Корчагин», включенной в готовящийся параллельно сборник статей. Это замечание позволяет идентифицировать одну из рукописей, сохранившихся в архиве Платонова, как черновой вариант брошюры. Рукопись представляет собой композицию из машинописей статьи Усиевич «Николай Островский»(ЛК.1937. № 2) и статей Платонова «Электрик Павел Корчагин» и «Образ будущего человека» (см. об этом примеч. к статье «<Н. А. Островский>», с. 1122 наст. изд.). В случае если бы планируемая книга об Островском сохранила указанный состав, у читателя вполне мог возникнуть не только лишь вопрос о ее совпадении со статьей Платонова «Электрик Павел Корчагин». Во второй половине 1938 г. к изданию готовилась также книга Усиевич «Пути художественной правды» (сдана в производство 10 декабря 1938 г., подписана к печати 25 февраля 1939 г.), которая открывалась все той же ее статьей «Николай Островский». В этой ситуации оставалось рассчитывать лишь на то, что обе книги не окажутся в руках одного читателя; понятной в этой связи становится и необходимость издания брошюры под псевдонимом. К началу зимы 1938 г. книга об Островском несколько опережала сборник статей Усиевич — на 1 декабря уже находилась в наборе(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 316. Л. 47), но затем ее движение приостановилось. 1 сентября 1939 г. Платонову было сообщено, что издание задержано Главлитом и передано в ЦК ВКП(б)(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 35; записка Е. Колтуновой). О дальнейшей судьбе книги сведений не имеется.

Показательно, что, пока Платонов пытался выполнить свои, связанные с Островским, обязательства, осенью 1938 г. в издательстве ЦК ВКП(б) «Правда» была оперативно выпущена брошюра С. А. Трегуба «О Николае Островском», — небольшого объема (1,5 печатных листа), но массовым тиражом (50 000). В сентябре «Литературный критик» принял к публикации в№ 9–10 статью того же Трегуба «Счастье Корчагина» (с. 189–210). Это косвенно свидетельствует о том, что редакция сочла необходимым привлечь для продолжения темы Островского другого автора.

С. 74.…И, с отвращением читая жизнь мою — Но строк печальных не смываю. —Цитируется стихотворение Пушкина «Воспоминание» (1828).

С. 75…«заря пленительного счастья»… —Измененный стих из послания Пушкина к Чаадаеву (1818).

…«привычка — душа держав»… —Выражение из трагедии Пушкина «Борис Годунов» (1825).

…«солнцем земли русской» (Белинский). —Здесь, вероятно, подразумевается относящееся к Пушкину выражение «солнце русской поэзии». Этими словами начиналось краткое, не имевшее подписи извещение о смерти поэта, напечатанное 30 января (11 февраля) 1837 г. в «Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду».

СтахановАлексей Григорьевич (1906–1977) — шахтер–ударник, по фамилии которого было названо массовое движение его последователей (см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 616–617 наст. изд.).

С. 76.…на Западе Корчагин служит лишь предметом удивления — считают исключительным явлением, вроде святого подвижника. —Платонов отсылает к характеристике, данной Островскому французским писателем А. Жидом в его книге «Retour de l’U.R.S.S.» («Возвращение из СССР»), написанной по результатам посещения СССР летом 1936 г. В ходе этой поездки у Жида была возможность лично познакомиться с Островским в Сочи; данная встреча достаточно подробно освещалась в прессе (см.:Немчик В.Встреча Андрэ Жида с писателем Ник. Островским // Правда. 1936. 10 авг. С. 6). Книга Жида, вышедшая в ноябре 1936 г., не оправдала ожиданий принимавшей стороны; в начале декабря она была переведена на русский язык для прочтения ограниченным числом лиц из высшего партийного руководства страны, получив при этом гриф «секретно»(Харитонова Н. Ю.К истории публикации «Возвращения из СССР» Андре Жида: взгляд из Кремля // Studia Litterarum. 2016. Т. 1. № 3–4. С. 190). Одновременно с этим в советской прессе состоялась публикация статей, обличающих книгу и ее автора (см.: Смех и слезы Андрэ Жида // Правда. 1936. 3 дек. С. 4; Куда Андрэ Жид возвратился из СССР // ЛГ. 1936. 6 дек. С. 6). Неизвестно точно, каким путем Островский получил сведения о содержании книги, но за несколько дней до смерти, в последнем письме к матери (от 14 декабря 1936 г.), он высказал свое мнение по этому поводу: «Как он обманул наши сердца тогда! И кто бы мог подумать, мама, что он сделает так подло и нечестно! Пусть будет этому старому человеку стыдно за свой поступок! Он обманул не только нас, но и весь могучий народ. Теперь его книгу… все наши враги используют против социализма, против рабочего класса. Обо мне в этой книге Андре Жид написал «хорошо». Он говорит, что если бы я жил в Европе, то я у них считался бы «святым» и т. д. <…>Ятяжело пережил это предательство, потому что искренне поверил его словам и слезам, и то, что он так восторженно приветствовал в нашей стране все наши достижения и победы». Письмо получило массовую известность благодаря публикации в газете «Известия», в том же номере, где сообщалось о кончине Островского (Последнее письмо // Известия. 1936. 23 дек. С. 3).

С. 78–79.««Сволочь проклятая! — думал он (Павел про официантов). — а жены да сыночки по городам живут, как богатые ”». —Цитируется часть 1, глава 1 романа (с. 20; здесь и далее текст романа, скорее всего, цитировался Платоновым по изданию под редакцией И. Гориной:Островский Н.Как закалялась сталь. Μ.: Молодая гвардия, 1936). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 79.«Только поджигатm–то опасно: сарай стоит на краю города, среди бедняцких дворов. Могут загореться крестьянские постройки». —Цитируется часть 1, глава 2 романа (с. 30).

…пункты из нового устава Красной Армии — об уничтожении врага в том месте, откуда он явился… —Речь идет о «Временном полевом уставе РККА» 1936 г., введенном приказом Наркома обороны СССР от 30 декабря 1936 г. В первом пункте первой главы («Общие основы») устава говорилось: «Всякое нападение на социалистическое государство рабочих и крестьян будет отбито всей мощью вооруженных сил Советского Союза, с перенесением военных действий на территорию напавшего врага» (Временный полевой устав РККА (ПУ 36). Μ., 1937. С. 9).

«Сколько в нем огня и упорства! — и это будет интересная дружба». —Цитируется часть 1, глава 3 романа (с. 58).

С. 80.…«Отдавая их (деньги), он смущенно потоптался — как бы извиняясь за свою просьбу». —Цитируется часть 1, глава 3 романа (с. 62). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Сатинетовый —сшитый из сатинета, тонкого сатина.

С. 81.«Взмахивая руками, в длиннополом, заплатанном сюртуке — полоснул плашмя по юной белокурой головке». —Цитируется часть 1, глава 4 романа (с. 77).

С. 81–82.«Не спит он (Корчагин), мечется ночами. — Она попрощалась глазами с Павлом. В них был укор». —Цитируется часть 1, глава 6 романа (с. 99–100). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 82.Нам кажется, что здесь повинны редакторы романа… —Высказывание Платонова вскользь затрагивает драматическую историю изданий романа в 1932–1936 гг., в особенности первой его книги. Воспринимая Островского как начинающего писателя, редакторы–публикаторы не только предлагали ему изменять собственный текст с учетом их замечаний, но и вносили поправки без предварительного согласования с автором. В подготовке первого издания первой книги в журнале «Молодая гвардия» (1932. № 4–9) роль редакторов взяли на себя писатели А. Караваева и Μ. Колосов (ответственный редактор и заместитель ответственного редактора журнала). В последующем Островскому приходилось сотрудничать также со штатными редакторами различных издательств. По его собственному подсчету, к маю 1935 г. количество редакторов, с которыми ему пришлось иметь дело в связи с различными публикациями «Как закалялась сталь», достигло одиннадцати человек (см. наиболее подробное исследование текстологии романа в диссертации О. И. Матвиенко «Роман Н. А. Островского «Как закалялась сталь» и мифологическое сознание 1930–х годов»; Саратов, 2003).

С. 83.…«дикая ярость охватила Павла, — эскадронцы изрубили взвод легионеров». —Цитируется часть 1, глава 9 романа (с. 158).

…«в исключительно редких случаях вспыльчив до потери самообладания… Виной этому — тяжелое поражение нервной системы». —Цитируется часть 2, глава 6 романа (с. 317).

С. 84.«Что же вы — за подшипники примемся, мамаша! — ответил Артем». —Цитируется часть 2, глава 1 романа (с. 171).

«Неужели ты у власти ничего не заслужил — неудачно у тебя жизнь сложилась»… —Цитируется часть 2, глава 2 романа (с. 215).

С. 85.КривоносПетр Федорович (1910–1980) — деятель советского железнодорожного транспорта, стахановец (о нем см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 617 наст. изд.).

ДемченкоМария Софроновна (1912–1995) — советская колхозница, впоследствии агроном, инициатор массового движения за достижение высоких урожаев сахарной свеклы («движение пятисотниц»). В феврале 1935 г. на Втором Всесоюзном съезде колхозников–ударников лично пообещала Сталину достичь урожая сахарной свеклы до 500 центнеров с гектара и в том же году выполнила поставленную задачу.

КотельниковВалентин Сергеевич (1911–1935) — рабочий, с 1933 г. проходил службу в пограничных войсках, командир отделения Волынской пограничной заставы Гродековского пограничного округа. 12 октября 1935 г. погиб в бою с японо–манчжурским отрядом, нарушившим государственную границу СССР. В октябре 1935 г. заставе было присвоено имя В. Котельникова. В ноябре 1935 г. по личной просьбе на ту же заставу пришел служить двоюродный брат погибшего — Котельников Петр Георгиевич, поступок которого нашел своих последователей среди советской молодежи: «Брат за брата — Петр Котельников за Валентина Котельникова, Иван Лагода — за Семена Лагоду, Андрей и Григорий Панченко за Максима Панченко, — вот благородный закон нашей жизни, ставший обычным явлением. Об этой круговой поруке братьев, сестер, друзей, товарищей — всего советского народа должны помнить наши враги, все, кто думает посягнуть на наши границы» (Советский патриотизм великая революционная сила // Правда. 1937. 26 марта. С. 1).

КамневаНина Алексеевна (1916–1973) — одна из первых советских парашютисток. В августе 1934 г., в возрасте 18 лет, установила мировой рекорд затяжного прыжка для женщин со свободным падением (результат был зарегистрирован как первый мировой рекорд среди женщин).

«Еще далеко до рассвета Корчагин — я извиняюсь, мы еще посмотрим!» —Цитируется часть 2, глава 2 романа (с. 210).

«20 декабря. Полоса вьюг. — на стройке появился тиф, трое заболело». —Цитируется часть 2, глава 2 романа (с. 217).

«Заветные дрова уже близки — идти вместе со всеми на работу». —Цитируется часть 2, глава 2 романа (с. 218).

…«тиф не убил Корчагина. Павел перевалил четвертый раз смертный рубеж». —Цитируется часть 2, глава 3 романа (с. 220).

С. 86.…«жадно втянул носом угольный дым… — и сейчас кочегара и монтера звала к себе родная стихия». —Цитируется часть 2, глава 4 романа (с. 284).

…«Чего вы хмуритесь, товарищ Корчагин? Ведь написано же хорошо!» «Нет, Галя, плохо»… —Цитируется часть 2, глава 9 романа (с. 357).

ЛЕТЧИК–ПИСАТЕЛЬ(с. 87). —ЛО.1937. № 21. С. 23–26. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Из дневника пилота». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Л — автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 101. Л. 111–122).

M1 —авторизованная машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. Л. 1–8; с. 95–102).

М2 —машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. Л. 17–25; с. Hill 9).

Литературное обозрение. 1937. № 21. С. 23–26.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. С. 77–83).

Датируется началом октября 1937 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 25 октября 1937 г.).

Печатается поM1,с восстановлением авторской пунктуации по автографу.

Рецензируемое издание:

Байдуков ГФ.Из дневника пилота. Μ.: Молодая гвардия, 1937. 135 с. Тираж 100 000. Цена в переплете 2 руб. 50 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Первоначальное заглавие статьи в автографе — «Образ советского летчика», ниже, в скобках, приведены выходные данные книги. И первоначальное заглавие, и библиографические сведения о книге были впоследствии вычеркнуты Платоновым, после чего на верхнем поле вписано окончательное заглавие «Летчик–писатель». Последний лист автографа с частью последнего предложения («…Сталин у нас никогда не бросит человека и не даст ему погибнуть») утрачен.

Источники, в которых осуществлялась подготовка первой, журнальной, публикации, не обнаружены. При подготовке публикацииЛОредактором был внесен ряд исправлений: сокращен первый абзац и первое предложение второго абзаца статьи, после чего оказавшееся первым предложение «Именно авиационная промышленность ведет за собой…» (наст. изд., с. 87) было заменено на «Состояние авиационной промышленности является одним из важнейших показателей народного хозяйства, его качественного развития и глубокого прогресса»(ЛО.С. 23). Также в предпоследнем абзаце текста был исключен риторический вопрос «Интересно обратное: смогут ли наши хорошие писатели…» (наст. изд., с. 91). Полные библиографические сведения о книге были традиционно помещены внизу первой страницы публикации. Авторское заглавие было заменено на заглавие рецензируемого произведения.

Сохранившиеся машинописи относятся к редакционно–издательскому процессу подготовки сборника статей Платонова.M1имеет машинописную нумерацию страниц 95–102 и относится крайнему варианту сборника литературно–критических статей; предположительно, выполнена с утраченной машинописи из той же закладки, что и машинопись, взятая за основу журнальной публикации. Ни одно из редакторских исправленийЛОвM1не учтено.М2имеет машинописную нумерацию страниц 111–119, относится к окончательному варианту сборника. Незначительная правка Платонова, внесенная вM1,учтена вМ2;текстМ2,в свою очередь, за исключением нескольких знаков пунктуации соответствуетРЧс.

Рецензируемая книга была издана тиражом 100 000 экземпляров на волне всенародного интереса к достижениям советских летчиков–испытателей. К моменту ее выхода летчик Георгий Филиппович Байдуков (1907–1994) был известен как участник беспосадочных полетов Москва — остров Удд (совр. о. Чкалова; июль 1936 г., так называемый «Сталинский маршрут») и Москва — Северный полюс — Ванкувер (18–20 июня 1937 г.). За первый из этих полетов все члены экипажа (командир В. П. Чкалов, второй пилот Г. Ф. Байдуков и штурман А. В. Беляков) были награждены званием Героя Советского Союза, за второй — орденами Красного Знамени.

Лето 1937 г. было отмечено несколькими достижениями советской авиации, по поводу которых в Москве ежемесячно проходили торжества. 25 июня, на фоне событий перелета чкаловского экипажа в Ванкувер и их последующего пребывания за границей, в столице прошла торжественная встреча участников Северной экспедиции, в ходе которой в районе Северного полюса была открыта и работала полярная научно–исследовательская дрейфующая станция. Командиром летного отряда экспедиции, состоявшего из пяти самолетов, являлся М. В. Водопьянов, вторым самолетом управлял В. М. Молоков — оба уже являлись Героями Советского Союза. По завершении экспедиции Героями Советского Союза стали еще четыре летчика (А. Д. Алексеев, И. П. Мазурук, П. Г. Головин, М. С. Бабушкин), а Водопьянов и Молоков были награждены вторым орденом Ленина.

26 июля 1937 г. в Москве состоялась триумфальная встреча чкаловского экипажа, а на очереди уже был экипаж под командованием Героя Советского Союза М. М. Громова (второй пилот А. Б. Юмашев, штурман С. А. Данилин), совершивший 12–14 июля сверхдальний беспосадочный перелет Москва — Северный полюс — Сан–Джасинто. Торжественная встреча громовского экипажа пришлась на 23 августа; за этот полет Юмашеву и Данилину было присвоено звание Героя Советского Союза, Громов награжден орденом Красного Знамени.

Еще одним поводом для аналогичных торжеств мог бы стать полет экипажа под командованием Героя Советского Союза С. А. Леваневского, отправившегося 12 августа из Москвы через Северный полюс в Фербанкс, однако этот замысел не увенчался успехом. После пролета над Северным полюсом связь с самолетом была потеряна, обстоятельства его гибели до настоящего времени достоверно не известны.

Центральные газеты лета — осени 1937 г. были переполнены новостными сообщениями и репортажами, посвященными уникальным авиационным достижениям. На основном новостном фоне мог показаться второстепенным даже рекордный скоростной полет летчика–испытателя В. К. Коккинаки, выполненный на территории СССР 26 августа.

К середине 1937 г. читателям уже была известна журнальная публикация записок Байдукова, состоявшаяся в «Октябре» (1937. № 4, 5), где текст имел пока что вид дневниковых записей и был, соответственно, помещен в разделе «Мемуары современников». Сообщение о готовящемся выходе в издательстве «Молодая гвардия» книги «Из дневника пилота» появилось весной 1937 г. (Из дневника пилота //ЛГ.1937. 1 мая. С. 2). Тем не менее последняя из глав, вошедших в книгу, — «Сталинский маршрут продолжен» — была дописана 6 июня, уже в ходе подготовки чкаловского экипажа ко второму беспосадочному перелету (первая публикация главы состоялась в газете «Правда» 21 июня, после завершения перелета).

Второй беспосадочный перелет чкаловского экипажа существенно активизировал книгоиздательский процесс. Партийное издательство ЦК ВКП(б) экстренно выпустило книги «Сталинский маршрут продолжен» и «Наш полет в Америку». Первая из них, выпущенная тиражом 105 000 экземпляров, представляла собой сборник связанных с полетом публикаций газет «Правда» и «Известия» за период с 19 по 24 июня. Время от сдачи книги в производство (21 июня) до выхода из печати составило менее 10 дней (см. о выходе: Правда. 30 июня. С. 6). Вторая книга принадлежала авторству Байдукова и включала в себя очерки о только что завершенном перелете, написанные им в Нью–Йорке 20–21 июня и опубликованные затем в «Правде» 17–19 июля. Весь издательский процесс и в этот раз уложился приблизительно в 10 дней (сдана в набор 20 июля, имелась в продаже 3 августа, см.: Правда. 1937. 3 авг. С. 6); тираж книги составил 100 000 экземпляров. Наконец, в отсутствие автора в стране, ушла в производство и книга «Из дневника пилота» (сдана в производство 28 июня, подписана к печати 14 июля 1937 г.), однако выпуск ее состоялся лишь в августе и оказался приуроченным ко дню авиации — 18 августа (Книги о людях авиации// Сов. искусство.1937. 17 авг. С. 1). Примечательно, что в это же время ускорилось и издание совместной книги Чкалова, Байдукова и Белякова «Три дня в воздухе», предназначенной для детей старшего возраста. О написании этой книги также было известно еще в мае, но в производство она ушла 21 июня, а вышла в последней декаде июля (тираж 50 000 экземпляров), накануне возвращения летчиков в СССР (см.:ЛГ.1937. 26 мая. С. 2; Там же. 20 июля. С. 6).

С конца июня на публикации Байдукова начала реагировать и литературная критика. Нечто вроде общей характеристики журнальной публикации «Записок» появилось на страницах «Литературной газеты»(Рощин Я.Записки Георгия Байдукова //ЛГ.1937. 26 июня. С. 3). Непосредственно в день торжественной встречи экипажа в Москве «Литературная газета» поместила отзыв Ю. Олеши на выходящую книгу «Наш полет в Америку», где речь зашла уже и о литературных достоинствах текста: «Мы знали, что Байдуков — это один из выдающихся пилотов страны… Теперь мы можем сказать, что кроме всех этих качеств Байдуков обладает еще и литературным талантом»; «У дневника Байдукова есть один недостаток: он слишком короток! Интерес не ослабевает. Все интересно! Все волнует! Все замечательно написано!»; «Каждый из нас восхищен перелетом Чкалова, Белякова и Байдукова. Теперь, после появления очерка Байдукова, можно сказать, что перелет этот имеет также и литературное значение: он дал замечательную книгу. Такова емкость одаренности социалистического человека»(Олеша Ю.Крылатый человек //ЛГ.1937. 26 июля. С. 2). Общее впечатление от литературных произведений Байдукова в писательской среде отражает и неформальная реплика В. Шкловского, прозвучавшая на заседании президиума правления ССП 9 декабря 1938 г., посвященном приему в ССП летчиков Байдукова и Водопьянова: «Когда вышла книга Байдукова, то писатели звонили друг другу и лакомились отдельными кусками этой книги»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 267. Л. 24). Литературные опыты Байдукова оказались достаточно удачными для того, чтобы он продолжил эпизодически публиковать свои рассказы в конце 1930–х гг. Также после гибели Чкалова в декабре 1938 г. Байдуковым была написана книга «О Чкалове» (1939).

Осенью 1937 г. «Литературное обозрение» довольно оперативно отреагировало на выход «Записок пилота», первоначально посвятив им отзыв в рубрике «Коротко о книгах» (№ 18. С. 26; номер был сдан в производство 14 сентября). Более основательная статья Платонова была поставлена в № 21, отправленный в печать 25 октября (по неизвестной причине подписание номера в печать состоялось лишь через месяц, 26 ноября). Вполне возможно, что Платонов сам вызвался написать отзыв на книгу Байдукова, в силу как инженерного, так и чисто человеческого интереса к авиации. По воспоминаниям Л. Гумилевского, однажды ему довелось услышать спонтанное признание Платонова: «Если бы теперь пришлось начинать жизнь, то я был бы летчиком!»(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. Μ.: Грифон Μ., 2005. С. 166). Показательно в этой связи и намерение Платонова писать в 1938 г. для серии ЖЗЛ биографию основоположника аэродинамики Н. Е. Жуковского, по ряду обстоятельств не получившее воплощения(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 23).

Исходя из содержания и первоначального заглавия статьи («Образ советского летчика»), очевидно, что она входила в орбиту размышлений Платонова о «будущем человеке», отраженных также в статьях «Образ будущего человека» и «Электрик Павел Корчагин».

С. 87.Ведь почти все советские граждане, получившие звание Героев Советского Союза, — это летчики или люди, близко связанные с летной профессией. —Первоначально начало этой фразы у Платонова звучало более категорично: «Ведь все советские граждане, получившие звание Героев Советского Союза…»(А.Л. 112). Эта фактическая неточность вызвала правку начала и конца фразы уже вЛО:«Ведь первые советские граждане, получившие звание Героев Советского Союза, — это большей частью летчики или люди, близко связанные с летной профессией»(ЛО. С.24). Летчики действительно преобладали среди получивших звание Героя Советского Союза, установленное постановлением ЦИК СССР от 16 апреля 1934 г. На начало октября 1937 г. этим званием было награждено 37 летчиков, 12 танкистов и руководитель полярной экспедиции И. Папанин.

С. 88.«Я усадил мать в кресло — туго поддавался перевоспитанию». —Цитируется первый рассказ книги «О моей жизни» (с. 8, 10).

В детстве Байдуков был человеком, предоставленным самому себе. Поэтому он «смотрит в сознательном возрасте на жизнь своеобразно. — Таким был и я». —Цитируется с элементами пересказа рассказ «О моей жизни», ср.: «Человек, который в детстве, предоставленный самому себе, бродил целыми днями в лесу, разорял птичьи гнезда или ставил зимой на зайцев капканы, смотрит в сознательном возрасте на жизнь своеобразно», и далее точно по тексту (с. 13).

…врач осмотрел аварийного пилота и сказал ему — лечат подобные болезни обычно не врачи, а командование. —Цитируется с элементами пересказа рассказ «На Каче», ср.: «Врач сказал, что я здоров, как бык, и что болезнь моя называется хулиганством. Эту болезнь вылечит командование части» (с. 26).

Кача —поселок под Севастополем, где находилась 1–я авиационная школа Красной армии (до революции Севастопольская офицерская школа авиации), позднее Качинское краснознаменное военное авиационное училище летчиков им. А. Ф. Мясникова; в 1997 г. расформировано. Байдуков окончил авиационную школу в 1928 г.

С. 89.…изображает замечательного бортмеханика Языкова (рассказ «Необыкновенный случай»)… —В упомянутом рассказе описывается полет по маршруту Щелково — Нижний Новгород — Смоленск — Москва — Щелково, совершенный зимой 1931 г. В это время Байдуков работал в Научно–испытательном институте ВВС. Сведения о бортмеханике Языкове не выявлены.

КоллинзДжимми (1904–1935) — известный американский летчик–испытатель и журналист; в советской печати имя Коллинза регулярно упоминалось в публикациях о советских летчиках, см. ниже примеч. к с. 91.

С. 90.«Меня перевели в истребительское звено — и они признают меня летчиком». —Цитируются, с пропусками, три первых абзаца рассказа «Двое упрямых» (с. 53).

АнисимовАлександр Фролович (1897–1933) — советский летчик–испытатель, погиб при выполнении показательного полета.

ЧкаловВалерий Павлович (1904–1938) — один из наиболее знаменитых советских летчиков–испытателей, погиб при проведении первого испытательного полета нового истребителя И–180.

Механики, наблюдавшие за двумя машинами — «что наши самолеты — разошлись в разные стороны». —Цитируется с элементами пересказа рассказ «Двое упрямых», ср.: «Механики с земли наблюдали нашу дикую забаву, называемую боем на встречном курсе…» и далее по тексту (с. 56).

Иммельман —фигура высшего пилотажа, названная в честь немецкого летчика Макса Иммельмана (1890–1916).

«Дурак, так убьют тебя! — То же посоветовал и Валерию». —Цитируется рассказ «Двое упрямых» (с. 56–57). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Автор понимает, что «рука смерти» — «не отпускает до последнего момента» (рассказ «Чекарев»)… —Цитируется с элементами пересказа рассказ «Чекарев»: «Рука смерти в этом случае крепко держит летчика, как бы невидимыми цепями прикованного к сиденью, и не отпускает до последнего момента» (с. 30). Рассказ посвящен гибели пилотов В. И. Чекарева (1902–1930) и В. И. Благонадеждина (1901–1930) в ходе испытания самолета Д–2 в августе 1930 г.

…почти неотвратимые, трагические случаи («На параллельном курсе»)… —Рассказ посвящен гибели экипажа самолета, совершившего вынужденную посадку на болоте (с. 65–68).

…бывает и небрежность или вредительство («Сверло»). —В упомянутом рассказе (с. 79–84) описывается аварийная ситуация, возникшая во время контрольного рейса самолета АНТ–25 10 июля 1936 г., накануне беспосадочного полета Москва — остров Удд. Причиной неполадок оказалось сверло, оставленное техниками в механизме шасси.

С. 90–91.«Конструкторы еще не всегда могут — нашего пролетарского государства». —Цитируется рассказ «Чекарев» (с. 30).

С. 91.…«начинал спокойно — Этого мы не можем допускать». —Цитируется рассказ «Я видел Сталина», посвященный неформальному визиту летчиков на дачу Сталина в Абхазии во время отдыха после беспосадочного перелета 1936 г. (с. 78).

«Лучше построить тысячи новых самолетов, чем губить летчика!»… —Цитируется рассказ «В гостях у Сталина» (с. 97). Входившие в книгу рассказы Байдукова о встречах со Сталиным получили особое признание. Так, например, рецензент Я. Рощин в своем отзыве на «Заметки» Байдукова упомянул: «На недавней дискуссии о романе Панферова «Творчество» кто–то сказал, что по силе воздействия на читателя страницы романа, где фигурирует Сталин, уступают мемуарам Байдукова» (Записки Георгия Байдукова //ЛГ.1937. 26 июня. С. 3). Эти рассказы неоднократно издавались в конце 1930–х гг. в обработке для детей под заглавием «Встречи с товарищем Сталиным».

Вспомним Μ. Водопьянова и В. Чкалова — они тоже умеют хорошо писать. — ВодопьяновМихаил Васильевич (1899–1980) — летчик, участник спасения экипажа парохода «Челюскин», Герой Советского Союза. Речь идет о вышедших к тому времени книгах Водопьянова «Рассказ о моей жизни», «Мечта пилота», «От сохи к самолету» и др. Чкалов, совместно с Байдуковым и Беляковым, являлся автором книг «Наш полет на АНТ–25» и «Три дня в воздухе» (для детей старшего возраста). Также под его именем вышла книга для детей младшего возраста «История нашего полета».

…Джимми Коллинз написал книжку «Я мертв»… —Книга Джимми Коллинза носила название «Летчик–испытатель» (Test pilot; 1935), на русском языке первоначально опубликована в журнале «Знамя» (1936. № 11), дважды выпущена отдельным изданием в 1937 г., совокупным тиражом в 70 000 экземпляров. Редактором и автором предисловия книги являлся Водопьянов. Отзывы на книгу были написаны Чкаловым и Байдуковым; первоначально напечатаны в газете «Известия»(Чкалов В.Трагедия американского летчика // Известия. 1937. 16 марта. С. 3) и «Литературном обозрении»(Байдуков Г.«Летчик–испытатель»// ЛО.1937. № 8. С. 20–21), затем добавлены ко второму изданию книги (Μ.: Жургазобъединение, 1937). Книга Коллинза являлась столь значимой для Байдукова, что этот факт оказался неоднократно отмеченным в посвященных летчику статьях: «На письменном столе Георгия Байдукова лежит книга Джимми Коллинза «Летчик–испытатель». — Это, пожалуй, лучшее из того, что написано об авиации, — говорит Байдуков»(Хват Л.Испытание бомбардировщика. На борту самолета Героя Советского Союза Г. Ф. Байдукова // Правда. 1937. 21 апр. С. 6); «Это была книга летчика, написанная о самом себе. Она попалась Байдукову случайно. Страшная книга, она потрясла его. С тех пор он с нею не расставался»(Горбатов Б.Георгий Байдуков // Правда. 1937. 22 июня. С. 2).

Платонов образно характеризует книгу заглавием ее заключительной главы — сочиненного «шутки ради» пророчества Коллинза о собственной гибели. По иронии судьбы, текст «Я мертв» был написан накануне последних, ставших для Коллинза фатальными, коммерческих испытаний самолета, после которых летчик планировал уйти из авиации и посвятить себя литературной деятельности. Поскольку книга вышла после гибели Коллинза, это своеобразное «завещание» было помещено в книгу решением издателя. По своей форме заключительная глава является стихотворением в прозе с кольцевой композицией — начавшись словами «Я мертв», она заканчивается их повтором «Теперь я мертв…».

…как сказал однажды Водопьянов, Сталину нас никогда не бросит человека и не даст ему погибнуть. —Слова «У меня за спиной сила, мощь. Товарищ Сталин не бросит человека!» были произнесены Водопьяновым на торжественной встрече участников Северной экспедиции 25 июня 1937 г. (см.: Сталинское задание выполнено блестяще! // Правда. 1937. 26 июня. С. 1).

ОБЩИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ О САТИРЕ — ПО ПОВОДУ, ОДНАКО, ЧАСТНОГО СЛУЧАЯ(с. 92). —ЛО.1937. № 24. С. 35–37. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Шадринский гусь». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(ИМПИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 402. Л. 1–13. Под заглавием «Потешно–утешительная повесть»).

M1 —машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 403. Л. 7–12; с. 110–115. Под заглавием «Потешно–утешительная повесть»).

М2 —машинопись с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 403. Л. 1–6; с. 134–139. Под заглавием «Общие размышления о сатире — по поводу, однако, частного случая»).

Литературное обозрение. 1937. № 24. С. 35–37.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 11. С. 95–99. Под заглавием «Общие размышления о сатире — по поводу, однако, частного случая»).

Датируется ноябрем 1937 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 14 декабря 1937 г.).

Печатается по автографу с исправлением заглавия поМ2.

Рецензируемое издание:

Федоров Е.Шадринский гусь или повесть о шадринском писаришке Епишке. Челябинск: Челябоблиздат, 1937. 44 с. Тираж 10 000. Цена 1 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Сохранился карандашный набросок, сделанный Платоновым при работе над рецензией: «Мы собираемся написать критическую статью об одном сатирическом произведении. Но для того, чтобы нас лучше поняли, мы вначале скажем — что нами разумеется под критикой. — Критика, в сущности, есть дальнейшая разработка той идеи, того человеческого характера, которые открыты, так сказать, пером «основного» автора произведения. Критика является как бы «довыработкой» недр, обнаруженных автором, дальнейшим совершенствованием мысли / Ионас, Адам / Габриэль»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 2. Ед. хр. 57. Л. 15).

В автографе первоначальное заглавие «Повесть равнодушного смеха», сопровождавшееся указанием на рецензируемое издание, Платонов сначала исправил синими чернилами на «Потешно–утешительная повесть», сохранив сведения о книге, а затем карандашом зачеркнул оба заголовка и вновь вписал: «Потешно–утешительная повесть». С таким названием, под номерами 8 и 9 статья числилась в набросках состава книги литературно–критических статей(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 2; см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572, илл., с. 244 наст. изд.).

Машинопись, сделанная для «Литературного обозрения», не выявлена. На страницах журнала рецензия была напечатана без авторского названия, с заголовком «Шадринский гусь» и выходными данными книги. При подготовке в текст были внесены редакторская правка и сокращения, смягчающие критический пафос рецензии: полностью сокращен абзац «Сколь ни туманен был хаос общественной жизни во времена Салтыкова — но в межеумочном состоянии он быть не может и не должен быть» (наст. изд., с. 92); из предложения «А потеха и трубное пустозвонство — не являются сатирическими трудами» (наст. изд., с. 94–95) исчезли слова «и трубное пустозвонство», вместо «утробно–утешительное» стало «утешительное»(ЛО.С. 37); предложение «Сатирическое сознание автора «Шадринского гуся» соответствует сознанию сельского батюшки — в том смысле, что тогда как одни персонажи у него веселятся, другие тоже радуются» (наст. изд., с. 95) исправлено на «В «Шадринском гусе» также одни персонажи веселятся, другие — радуются»(ЛО.С. 37); из предложения «Отдельные удачные (в словесном смысле) места повести можно поставить в заслугу автора, но при этом придется допустить излишнюю снисходительность» (наст. изд., с. 95) исключены слова «но при этом придется допустить излишнюю снисходительность»; убраны два предложения из заключительного абзаца: «К сожалению, одного материала, как бы он ни был значителен и подготовлен для целей сатирического произведения, еще мало» и «Этого «материала» — осмеять то, что уже давно уничтожено революцией» (наст. изд., с. 95). Кроме того, в предложении «Но в таком вопросе содержится и ответ на него…» концовка «…раз сменяющие один другого общественные классы не дают истинного смысла человеческой жизни» (наст. изд., с. 93) изменена на «…пока смена общественных классов не приведет к победе такого класса, который даст истинный смысл человеческой жизни»(ЛО.С. 36); во фрагменте, посвященном приказчику из повести Гоголя «Старосветские помещики», словосочетание «первичного накопления» (наст. изд., с. 92–93) исправлено на терминологически правильное «первоначального накопления»(ЛО.С. 36); в текст рецензии были внесены и другие исправления.

Сохранились две машинописи разной закладки, сделанные на разных этапах подготовки сборника статей. От автографа они отличаются в основном пунктуацией, в некоторых случаях измененной машинистками. Машинопись(M1)без авторской правки, с заглавием «Потешно–утешительная повесть» и машинописной нумерацией страниц (110–115) была сделана для первого варианта книги (подробнее см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572–573). Во второй машинописи Платонов исправил синими чернилами заглавие «Потешно–утешительная повесть» на «Общие размышления о сатире — по поводу однако частного случая»(М2.Л. 1); машинописную нумерацию страниц 134–139 заменил карандашом на 125–130. На полях отчеркнуты карандашом три фрагмента, посвященные «общим размышлениям о сатире»: «Забавность, смехотворность — сквозь кажущуюся суету анекдотических пустяков»(М2.Л. 1); «…если вообще для художественной прозы необходима, по давнему указанию Пушкина, прежде всего мысль — ибо искусство в самом себе равносильно его уничтожению»(М2.Л. 3); «…сатира должна обладать зубами и когтями — любовью к истинному человеку и защитой его»(М2.Л. 5).

В экземпляре книги «Размышления читателя», находившемся у В. Кирпотина (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 595–596), статья о повести Е. Федорова содержит карандашные пометы рецензента. Так, рядом с отчеркнутым на полях абзацем «Гоголь ясно понимал, что старосветская, феодальная эпоха — не дают истинного смысла человеческой жизни» сделана запись на полях: «а феод<альная> эпоха»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 51 об.); слова «время грабежа народа» подчеркнуты; отмечен фрагмент: «Сатира — это исключительно искусство идеи — этой способностью он должен обладать в превосходной степени» (там же).

Евгений Александрович Федоров (1897–1961) — писатель; печатался также под псевдонимами: Антон Маруга, Ф. Маруга, Валентин Плугов, Землеустроитель Федоров и др. Родился в с. Видзы (ныне Витебская область, Беларусь), детство провел на Южном Урале; в 1917 г. окончил Псковское землемерное училище, в 1918 г. — Военно–топографическое училище. Член партии с 1919 г., участник Гражданской войны, служил в Красной армии; после демобилизации работал в землеустроительных организациях: «…заведующий отделами землеустройства, тов. Е. А. Федоров, по образованию землемер–землеустроитель. Работает по землеустройству с 1912 г. С 1919 года состоял в рядах Красной армии. Дрался с белыми под Казанью, Симбирском, Красноуфимском, Челябой. Обошел туркестанские пески, Аральское море. Был на южном фронте» (Провинциальные картинки. Земельный суд // Беднота. 1923. 15 сент. С. 6–7. Подпись:ОКО).В 1931 г. окончил Московский институт землеустройства, в 1935 г. — Институт красной профессуры, работал ученым секретарем Института экономики Академии наук СССР; «с сентября 1937 года профессионал–писатель»(РГАЛИ.Ф. 2557. Оп. 1. Ед. хр. 611. Л. 2 об.).

Первые произведения публиковались в периодических изданиях в 1916–1917 гг. В 1920–х гг. рассказы печатаются в журнале «Крестьянка», издаются в сериях «Дешевая библиотека «Круга»», «Новинки крестьянского творчества». В 1936 г. выходят сборники произведений о колхозной жизни «Вороная кобыла» и «Соломонея», вторая книга — с предисловием Вяч. Шишкова: «В природе дарования Евгения Федорова замечается ценное и редко встречающееся качество — юмор»(Шишков В.Предисловие //Федоров Е.Соломонея. Повести и рассказы. Свердловск, 1936. С. 3). В дальнейшем ведущей темой творчества становится история Урала и Сибири — событиям далекого и недавнего прошлого посвящены исторические произведения Федорова: роман «Горная дорога» (1939), трилогия «Каменный пояс» («Демидовы», «Наследники», «Хозяин каменных гор», 1940–1953), романы «Большая судьба» (1954), «Ермак» (1955), повести и рассказы. Участник Великой Отечественной войны; награжден орденом Отечественной войны II степени, орденом Трудового Красного Знамени.

Повесть «Шадринский гусь» весной 1936 г. была представлена на первомайский литературный смотр Ленинградской области: «Смотр, начатый по инициативе т. Жданова, превратился в замечательное торжество народного искусства»(Рест Б.Смотр литературной самодеятельности //ЛГ.1936. 6 мая. С. 6); «Собранный литературный материал поступит на рассмотрение жюри, в которое входят: К. Федин (председатель), Н. Тихонов… и другие писатели и критики»(ЛГ.1936. 10 апр. С. 6). Первые отзывы на произведение Федорова дали Н. Чуковский и К. Федин. Н. Чуковский отметил недостатки: «Язык не вполне выдержанный, часто срывается. Композиция нестройная и случайная», усомнился в целесообразности премирования произведения на конкурсе, при этом не возражал против его издания: «…рассказ написан вполне грамотно, и известная литературная одаренность автора несомненна. Напечатать можно. Стоит ли премировать — не знаю»(РГАЛИ.Ф. 2557. Оп. 1. Ед. хр. 682. Л. 2). Благожелательный отзыв оставил К. Федин: высказав конкретные замечания по композиции, он одобрил произведение в целом и поддержал его публикацию: «Бесспорно незаурядный рассказ и по языку, и по умению изобразительному. За автором не мешает последить, он писать будет»(РГАЛИ.Ф. 2557. Оп. 1. Ед. хр. 679. Л. 3). Однако наградить второй премией Федин рекомендовал другое произведение Федорова — рассказ «Комбайнер» (там же, л. 4). По итогам литературного смотра Ленинградской области «Шадринский гусь» получил первую премию, о чем сообщалось во многих газетах и журналах: «В Ленинграде, по инициативе Союза советских писателей, был проведен первомайский литературный смотр. В литературное жюри было представлено 6530 рукописей на самые разнообразные темы. В состав жюри вошли писатели: Константин Федин, Чуковский, Тихонов и др. Из всех рукописей 70 отобрано для печати. Шесть лучших литературных произведений премированы. Первую премию получили — Евгений Федоров за сатирическую повесть «Шадринский гусь»…»(Сиб. огни.1936. № 6. С. 151); «…было представлено 7000 повестей, рассказов, стихов, — об этих произведениях говорил товарищ А. А. Жданов на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов. Писатели, рассматривая конкурсные произведения, обратили особое внимание на талантливую повесть «Шадринский гусь». Повесть получила высокую оценку К. Федина и других членов жюри, и автору, научному работнику–коммунисту Е. Федорову была присуждена первая премия»(Рест Б.Плоды равнодушия //ЛГ.1937. 20 апр. С. 1). Сам автор «Шадринского гуся» победу в конкурсе в дальнейшем считал поворотным событием в своей литературной судьбе: «С этого и началось мое творчество», это «первое произведение, поставившее меня <на> ноги»(РГАЛИ.Ф. 2557. Оп. 1. Ед. хр. 152. Л. 10, 40).

Повесть была напечатана в нескольких изданиях: в первом альманахе свердловских писателей (Литературный альманах. Свердловск, 1936); в ноябрьском–декабрьском номере журнала «Сибирские огни» (1936. № 6); в журнале «Красная деревня» (1937. № 1–5); в сборнике, составленном «из произведений, одобренных жюри Ленинградского общегородского конкурса 1936 г.» (Альманах. Стихи и проза / под ред. Μ. Зощенко, А. Прокофьева. Л., 1937); в альманахе «Литературный Азербайджан» (1939. № 6). Одно за другим выходят отдельные издания повести: в Челябинске (Челябинское областное издательство, 1937, 1938; второе издание вошло в список новых книг журнала «Литературное обозрение», см.:ЛО.1938. № 10. С. 78) и в Москве (издательство ЦК ВКП(б) «Правда», библиотека «Огонек», 1939). Повесть и в дальнейшем неоднократно переиздавалась, включалась автором в сборники произведений (см., например:Федоров Е.Уральские повести. Л., 1941).

Несмотря на серьезную информационную поддержку, некоторое время повесть оставалась незамеченной критикой. Осенью 1936 г. автор сетовал: «Нужна тов. помощь по стороны Союза, которую я мыслю в форме литконсультаций, критики. Ведь до сих пор никто ни строчки не написал о моей работе. А ведь это меня окрылило бы и помогло»(РГАЛИ.Ф. 2557. Оп. 1. Ед. хр. 152. Л. 5). Такое «беспримерное равнодушие… к людям, достойным, рвущимся к литературной среде»(Шувалова Μ.О «чистых» и «нечистых» // Смена. 1936. 30 сент. С. 3), послужило очередным поводом для обвинения ленинградских писателей в плохой работе Союза, в невнимании к перспективным литературным кадрам: «Казалось, что Союз писателей должен был обратить серьезное внимание на лауреата литературного конкурса, заинтересоваться судьбой его произведения. Но о т. Федорове руководство Ленсоюза вспомнило лишь… через год, на последнем заседании правления, посвященном молодым авторам. — Я очень удивлен, — заявил на заседании К. Федин, — что «Шадринский гусь» до сих пор не издан, а Федоров не принят еще в нашу литорганизацию… Это «открытие», по правде говоря, удивительно и тем, что К. Федин — член правления Союза писателей, и в течение года у него было немало возможностей поставить вопрос о Федорове и его книге. Но в деловой работе Ленсоюза, как мы знаем, таким вопросам, как творчество, книги, забота об авторе, — места не находилось»(Реет Б.Плоды равнодушия //ЛГ.1937. 20 апр. С. 1).

Вскоре появилась небольшая статья прозаика Вяч. Шишкова — в призыве к критикам обратить внимание на начинающего автора он использует осторожные формулировки: «…как нам кажется, творчество Федорова заслуживает хотя бы некоторого со стороны критики внимания»(Шишков В.Заметки о Евгении Федорове // Ленинградская правда. 1937. 18 мая. С. 3). Неоднозначную характеристику писатель дал и повести «Шадринский гусь»: «Здесь показан кусочек жизни конца XVIII века. Правдоподобия в этой повести, ясное дело, маловато, чрезмерно все утрировано (впрочем, на то и сатира!), но язык стилизован умело, за исключением небольших провалов» (там же). После выступления Шишкова с докладом о повести «Шадринский гусь» на заседании правления Ленинградского ССП Федоров был выбран в члены Союза, а затем в правление ЛенССП (см.: На общем собрании ленинградских писателей //ЛГ.1937. 30 июня. С. 5).

Рецензию на повесть опубликовала газета «Магнитогорский рабочий», порекомендовав ее своим читателям, несмотря на «некоторую неряшливость и неточность в описании деталей»: «Повесть Федорова представляет собой острую сатиру на быт и нравы провинциальной России XVIII века, на администраторов, купцов и духовенство того времени. Писатель, взяв анекдотический случай из истории России, сумел воскресить целый ряд любопытных и интересных деталей из жизни глухого провинциального городка»(Сержантов В.Исторический анекдот // Магнитогорский рабочий. 1937. 16 мая. С. 4). Откликнулся на повесть и журнал Ленинградского отделения ССП «Резец» (в ноябре 1937 г. Федоров стал его редактором). Начав с упоминания о вредительском препятствии, чинимом писателю литературным руководством, автор рецензии весьма хвалебно отозвался о художественных качествах и социальном значении его повести: «Евгений Федоров, рассказывая о времени Екатерины Второй… не злоупотребляет излишней стилизацией, а пользуется только такими изобразительными средствами, такими диалогами, которые ярко характеризуют эпоху и действующих лиц. <…> Федоров беспощадно раскрывает взяточничество, воровство, раболепство перед власть имущими»(Селифонов А.Шадринский гусь // Резец. 1937. № 15. С. 24). И в более поздних статьях о творчестве Федорова «Шадринский гусь» оценивался как яркое сатирическое произведение: «…автор создал острую сатиру на русское самодержавие, на весь гнусный и продажный мир бюрократической знати, служившей опорой феодально–крепостнического строя»(Замотин Н.Книга о прошлом Урала // Что читать. 1941. № 11. С. 34). Повторяя слова критиков, и сам автор считал сатиру главным достоинством своей книги: «Первая моя повесть… явилась, по сути говоря, сатирой на русское самодержавие, на весь гнусный и продажный мир бюрократической знати, служившей опорой феодально–крепостного строя»; «Суть произведения кроется не только в показе нравов описываемой эпохи, но в самом обнажении социальной сущности феод<ально>-крепостнического строя»(РГАЛИ.Ф. 2557. Оп. 1. Ед. хр. 152. Л. 19).

На общем благожелательном фоне рецензия Платонова выделялась резкостью замечаний и однозначным выводом, в котором произведению отказывалось в праве именоваться сатирическим. О болезненной реакции Федорова на статью Платонова упомянул И. Сац на встрече критиков «Литературного обозрения» с областными писателями в декабре 1939 г.: «Имейте ввиду, что иногда и в области бывают люди весьма агрессивные. Так, например, Евгением Федоровым была прислана статья по поводу рецензии, в которой говорилось о том, что в рецензии издевательство и т. д. Причем это было написано действительно в форме заявления на имя милиции. Он указывал в письме, что конкурс проводился по указанию Жданова, и получалось вроде того, что рецензент идет против Жданова и т. д. <…> Вы знаете, что Человекову пришлось повозиться с этим заявлением и потратить на это известное количество времени и энергии, но я не думаю, что из этого он сделает вывод такой, что на будущее время он это учтет и постарается писать так, чтобы подобных заявлений больше не было»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 163. Л. 32. Разыскание Е. В. Антоновой).

С. 92.Сюжет сатиры, как сообщает автор, основан на «историческом анекдоте» — «как гусь шадринский — стал предметом экспорта в Англию». «Ряд положений сатиры условен, персонажи носят черты собирательные, наиболее типические». —Цитируется аннотация, предваряющая текст повести (с. 2).

Салтыков–Щедрин отлично понимал это обстоятельство. —О том, что автор повести ориентировался на традицию М. Е. Салтыкова–Щедрина (в частности, его «Историю одного города»), говорится в аннотации (кратком предисловии) к книге: ««Шадринский гусь» — сатира, высмеивающая быт и нравы былых администраторов провинциальной России, тупых и ограниченных «градоначальников с фаршированными головами» (по выражению великого русского писателя Салтыкова–Щедрина) и окружавшей их среды — бюрократов, купцов и духовенства» (с. 2).

В «Осьмом письме» к тетеньке он писал: «Ах, ведь и мрачное хлевное хрюканье — потеха — Все это явления случайные — не оставят ни в истории, ни в жизни народа ни малейшего следа». —Цитируется «Письмо осьмое» (1882) из цикла сатирических статей М. Е. Салтыкова–Щедрина «Письма к тетеньке» (1881–1882)(Щедрин Н. (М. Е. Салтыков)За рубежом. Письма к тетеньке //Щедрин Н. (М. Е. Салтыков).Полн. собр. соч. / под ред. В. Я. Кирпотина, П. И. Лебедева–Полянского и др. Т. XIV. Л.: ГИХЛ, 1936. С. 415).

Например, «Старосветские помещики» Н. Гоголя. — «Старосветские помещики»(1835) — первая повесть Н. В. Гоголя из цикла «Миргород».

В этом сочинении есть фигура приказчика старосветских помещиков (тот, который выводит столетние дубки почти на глазах у старосветских стариков)… —См. в повести «Старосветские помещики»: «Приказчик, соединившись с войтом, обкрадывали немилосердным образом. Они завели обыкновение входить в господские леса, как в свои собственные, наделывали из них множество саней и продавали их на ближней ярмарке; кроме того, все толстые дубы они продавали на сруб, для мельниц соседним козакам»(Гоголь Н. В.Собрание сочинений. Μ.: Гослитиздат, 1936. С. 108; имеется в библиотеке Платонова:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 218).

…он из породы родоначальников «господ ташкентцев» того же Щедрина… — «Господа ташкентцы»(1869–1872) — книга сатирических очерков М. Е. Салтыкова–Щедрина.

С. 93.…если вообще для художественной прозы необходима, по давнему указанию Пушкина, прежде всего мысль, то для сатирической прозы мысль нужна вдвойне, без всяких живописных пустот в тексте. —Отсылка к известному выражению А. С. Пушкина: «Точность и краткость — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат» («О русской прозе», 1822).

С. 93–94.…….половина града Шадринска выгорела дотла — оставшуюся половину града зажечь, дабы не загорелся град не вовремя и пожитки бы все не пожрал пламень…» —Цитируется начало повести — донесение правительствующему сенату шадринского воеводы Андрюшки Голикова, глава «О том, как полграда Шадринска дотла сгорело, как тараканы в поле удирали и что из этого вышло» (с. 5).

С. 94.Царица Екатерина, прочтя сей доклад, начертала на нем: «Любопытно видеть сего шадринского гуся. Каков!» —Цитируется глава «О том, как полграда Шадринска дотла сгорело, как тараканы в поле удирали и что из этого вышло» (с. 5).

…о том, что у сенаторов «бездумные головушки»… —См. в повести: «Еще год кружили свои бездумные головушки сенаторы: «О каком гусе идет речь в царском слове? Доподлинно известно, что гусь есть гусь, и притом надворная птица. Но может то царское слово начертано иносказательно?»…» (с. 6).

…«Такой птицы у нас на Урале — премножество…» —Цитируется глава «О значении тугой мошны и о том, как свиделся Епишка с царицей Екатериной» (с. 26).

В результате англичане заинтересовались «дивной птицей». —См. в повести: «Осмелюсь спросить вас, ваше величество, откуда сию дивную птицу вы получаете?..» (с. 26).

Впоследствии Епишка попал в руки пугачевцам и был ими казнен, как мироед, посредством все тех же гусей: пугачевцы закормили Епишку гусями насмерть. — Даже пугачевцы терпеливы и наивны — и казнят его «смешным» способом, заставляя обожраться. —В изданиях повести 1937–1938 гг. пугачевцы наказывают пойманного Епишку за жадность — кормят его гусями до смерти. В тексте 1939 г. Федоров изменил финал — Епишка, попав в руки пугачевцам, без принуждения ест гусей из–за собственной патологической жадности: лишь бы они не достались пугачевцам, и умирает от добровольного обжорства: «Епишка возликовал: сам съем, а добро свое никому не уступлю!»; «Прикончился под шумок Епишка от жадности»(Федоров Е.Шадринский гусь. Сатирическая повесть. Μ., 1939. С. 44).

С. 95.Салтыков–Щедрин в своем сочинении «За рубежом» изложил — «С горных высот раздался глас — первое, что сие означает? и второе, что сим достигается?» —Цитируется глава VII (Заключение) книги путевых очерков М. Е. Салтыкова–Щедрина «За рубежом» (1880–1881)(Щедрин Н. (Салтыков М. Е.)За рубежом. Письма к тетеньке //Щедрин Н. (Салтыков М. Е.)Полн. собр. соч. Т. XIV. Л., 1936. С. 273).

…«безвредный» идиотизм старинной, уездной жизни. —Отсылка к известному выражению «идиотизм деревенской жизни» из «Манифеста коммунистической партии» (1848) К. Маркса и Ф. Энгельса.

Своими частными удачами автор обязан материалу, организованному задолго до создания «Шадринского гуся» в виде архивных документов… —О том, что автор пользовался архивными документами, сообщается в аннотации к книге: «Сюжет сатиры основан на «историческом анекдоте», почерпнутом из архивных документов XVIII века…» (с. 2). Другой рецензент книги поставил в заслугу автору «тщательную» работу с источниками: ««Шадринский гусь» Евгения Федорова явился результатом целеустремленной упорной литературной работы, тщательного и добросовестного изучения архивных материалов»(Селифонов А.Шадринский гусь // Резец. 1937. № 15. С. 24).

«ЗОЛОТАЯ КОЛЫМА»(с. 96). —ЛО.1938. № 2. С. 23–26. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 3–11. Подпись:Ф. Человеков).

Литературное обозрение. 1938. № 2. С. 23–26.

Датируется декабрем 1937 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 13 января 1938 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Гехтман И. Е.Золотая Колыма. Хабаровск: Дальгиз, 1937. 174 с. Тираж 10 000. Цена 2 руб. 20 коп., переплет 60 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

В автографе ниже заглавия, в скобках, приведены выходные данные книги. ВЛОполные библиографические сведения о книге были традиционно помещены внизу первой страницы публикации.

Источники, в которых осуществлялась подготовка журнальной публикации, не обнаружены. При публикации вЛОв авторский текст были внесены некоторые изменения: сокращен абзац «Есть ведь у нас такие писатели, которые подобны кораблям — давлением ветра в одни голые мачты» (наст. изд., с. 96); характеристика Гехтмана во втором абзаце («Автор книги — очень способный, талантливый журналист») исправлена на более нейтральную («Автор книги — способный журналист»); из описания очерка «Король» исключено утверждение, что тот написан «местами с блестящим остроумием».

Исаак Ефимович Гехтман (1895–1938) — писатель и журналист, известный также под псевдонимом Бен–Гали; до поездки на Колыму писал скетчи и эстрадные рассказы; являлся победителем конкурса на лучшую пьесу к 10–й годовщине окончания Гражданской войны («Временное правительство», комедия–памфлет в 4 актах). После смерти жены в июле 1935 г. приехал в Магадан по совету сестры Беллы, занимавшей должность начальника Магаданского радиоузла. Мужем Беллы был Л. М. Эпштейн, начальник планово–финансового сектора Дальстроя, фактически второе лицо в тресте после его директора Э. П. Берзина. В силу родственных связей Гехтман сразу же имел возможность близкого и неформального общения с руководством Дальстроя; работал заместителем главного редактора газеты «Советская Колыма», заместителем ответственного редактора журнала «Колыма». Вернулся в Москву в августе 1937 г.; был арестован в апреле 1938 г. по обвинению в шпионаже, расстрелян 20 июня того же года.

Книга Гехтмана была подготовлена к изданию в первой половине 1937 г. (сдана в набор 7 июля, подписана к печати 13 августа 1937 г.). Включенные в нее тексты представляли собой очерки, первая публикация которых состоялась в периодике Магадана. К середине 1937 г. семь из семнадцати глав были опубликованы и в московских журналах «Советское краеведение» (1936. № 12. С. 80–98) и «Советская Арктика» (1937. № 3. С. 55–63; № 8. С. 74–82). Тиражи этих периодических изданий составляли, соответственно, 4225 и 10 000 экземпляров. И краеведческая, и арктическая темы входили в круг интересов Платонова, так что его первоначальное знакомство с будущей книгой о Колыме могло состояться еще при чтении журнальных публикаций Гехтмана.

По иронии судьбы, Платонов, не имея о том представления, писал свою рецензию на фоне серьезных изменений в судьбе Дальстроя и, как следствие, в личной судьбе автора книги. В декабре 1937 г. по делу «Колымской антисоветской, шпионской, повстанческо–террористической, вредительской организации» были произведены аресты директора треста Берзина и группы его ближайших сотрудников, многие из которых упоминались на страницах «Золотой Колымы». Арестован был и зять Гехтмана, Эпштейн, и редактор газеты «Советская Колыма» и журнала «Колыма» Р. А. Апин, чьим заместителем Гехтман являлся, находясь в Магадане. Некоторые из арестованных, в том числе как раз Апин, были расстреляны уже в начале марта 1938 г.

Неизвестны были Платонову и отзывы на книгу, опубликованные в газете «Советская Колыма» после начала арестов. Первой, 9 декабря, была напечатана статья «Искаженная действительность», за подписью десяти человек — слушателей курсов комсомольского актива (1937. 9 дек. С. 4). Комсомольцы сочли «вредность установок книги» очевидной; основным ее «пороком», по их мнению, было то, что «многотысячный коллектив, под руководством партии, уверенно работающий над возрождением края к радостной жизни, «ускользнул» из поля зрения очеркиста», который к тому же «упорно старался втолковать читателю, что честь открытия и первоначального освоения этой сокровищницы нашей страны целиком принадлежит «следопытам», весьма похожим в его описании на героев Джека Лондона». Расценивалась эта ситуация как «опошление» великих достижений эпохи.

Вторая статья «По социальному заказу врагов» (1938. 18 янв. С. 3), за подписью «политотдел Дальстроя», содержала еще более угрожающие формулировки. Гехтман обвинялся в том, что не просто ««забыл» о роли партийной организации Колымы, о большой творческой работе партийных и непартийных большевиков», но «выпятил, как героев, врагов народа, которые на протяжении всего периода освоения Колымы проводили подрывную, вредительскую работу», и «совершенно «упустил» борьбу с вражескими элементами». Наряду с «политической нечистоплотностью» автору вменялись в вину: «высокомерное шовинистическое издевательство над народностями Севера», «воспевание богемы уголовщины», «клевета на советскую исправительно–трудовую политику». В художественном плане очерки характеризовались как «низкопробная халтура», и все сказанное завершалось утверждением, что книга «пронизана прямым антисоветским злопыхательством и потому не может быть книгой советского читателя».

Кажется очевидным, что, если бы редколлегия «Литературного обозрения» имела полное представление о ситуации, сложившейся вокруг автора «Золотой Колымы», рецензия Платонова не была бы напечатана.

С. 96 …повесть о Колымском крае, составленная из 17 очерков… —Книга включала следующие очерки–главы: «К далекой северной бухте», «Колымское шоссе», «Бориска и Сафи», «Человек с магической палочкой», «У полюса холода», «Король», «Прииск Пятилетка», «Колымские следопыты», «Разведчик Раковский», «Новая Ола», «Киллинах — железный старик», «Учитель Варрен», «Дети тайги», «В гостях у Хабарова», «Сигланская баня», «Покорение земли», «Город Магадан».

…«Профессор Дальневосточного института геофизики П. Колосков — и не требует особенных технических усилий». —Цитируется очерк «К далекой северной бухте» (с. 3, 4).

Дальневосточный институт геофизики —на сегодня известен как Институт морской геологии и геофизики Дальневосточного отделения РАН (ИМГиГ ДВО РАН) — старейшее учреждение академической науки на Дальнем Востоке и первое на Сахалине. Институт возник в 1931 г. в результате преобразования Дальневосточной геофизической обсерватории, у истоков которой находилось Амурское метеорологическое бюро Переселенческого управления, основанное в Благовещенске в 1912 г.

КолосковПавел Иванович (1887–1968) — ученый, климатолог; работал в Амурской области с 1910–х гг. В 1917–1931 гг. заведующий и директор организаций — предшественниц Геофизического института, в институте занимал должность заведующего метеорологической частью. С 1933 г. переехал в Ленинград, зачислен в штат Института географии АН СССР старшим научным сотрудником; в 1936 г. Колоскову присуждена степень доктора географических наук по совокупности научных работ(Клеткина О. О., Синеговская В. Т.Научная деятельность П. И. Колоскова на Амурской областной сельскохозяйственной опытной станции // Вестник ДВО РАН. 2017. № 3. С. 124–130).ПроектКолоскова по улучшению климата Приморья предусматривал изменение русла р. Амур и восстановление мощного теплого течения (так называемого «тихоокеанского Гольфстрима») в Татарском проливе. Ознакомиться с основными положениями проекта можно было в статье Колоскова «Пути и перспективы мелиорации климата Дальнего Востока» (Известия Дальневосточного геофизического института. Вып. 1(8). Владивосток, 1931. С. 69–94).

…автор оставил здесь своего читателя голодным. —В данной ремарке сказывается личный интерес Платонова к вопросам изменения климата, отразившийся уже в ранних его произведениях (см., например, рассказ «Сатана мысли», повесть «Эфирный тракт»).

…«На корме… излюбленное место парочек. — Жизнь — чертовски интересная штука!» —Цитируется очерк «К далекой северной бухте» (с. 6).

С. 97.«Знаешь что, — говорит тот же Васильев, — приедем с Колымы, поедем с тобою в Туркестан — Едем, — шепчет девушка, теснее прижимаясь к другу». —Цитируется очерк «К далекой северной бухте» (с. 7).

«С ним она поедет, конечно, всюду»… —Цитируется очерк «К далекой северной бухте» (с. 7).

Бориска —Бари Шафигуллин (? — 1917),СафиГайфуллин (? — 1940) — старатели, первооткрыватели колымского золота, описанные в очерке «Бориска и Сафи».

РаковскийСергей Дмитриевич (1899–1962) — геолог, первооткрыватель крупных месторождений золота, участник первой колымской геологической экспедиции в 1928 г.; в 1937–1938 гг. заместитель главного геолога Северного горнопромышленного управления, начальник Базы дальних разведок. В «Золотой Колыме» Раковский представлен в очерках «Колымские следопыты» и «Разведчик Раковский».

ВарренИгнатий Афанасьевич (1891–1938) — с 1913 г. учитель Ольского туземного приходского начального училища (в 1920–х гг. — Ольская единая трудовая школа первой ступени), герой очерка «Учитель Варрен». Необычная фамилия объясняется тем, что одним из предков Варрена со стороны отца был англосакс Дэвид Варрен (Уоррен). В 1930 г. Варрен арестовывался по подозрению в антисоветской деятельности, после чего вернулся в Ольский район лишь в 1934 г., работал в школе–интернате с. Бараборка (Маяканская эвенская школа ДВК). В 1937 г. первым из колымских педагогов был выдвинут на звание заслуженного учителя и получил полугодичную командировку «для отдыха и ознакомления с центральными городами СССР». Во второй половине 1937 г. Варрен побывал в Москве и Ленинграде, где встречался с руководителями Наркомата просвещения, делился опытом с коллегами — учителями начальных классов. Был арестован в начале января 1938 г., менее чем через месяц после возвращения из командировки, расстрелян 27 марта того же года.

Килланах —якут–долгожитель, первопроходец Колымы, его судьбе в книге посвящен очерк «Килланах — железный старик». В 1936 г. в первом номере журнала «Колыма» была помещена фотография Килланаха среди пионеров, в этом же номере сообщено о его смерти в возрасте 108 лет (Колыма. 1936. № 1. С. 77, 95).

С. 97–98.…отвозил некогда по Якутскому тракту, будучи ямщиком, в ссылку Н. Г. Чернышевского… — ЧернышевскийНиколай Гаврилович (1828–1889) — мыслитель, писатель, публицист; находился в ссылке в Вилюйске в 1872–1883 гг., куда был направлен после отбытия каторжных работ в Александровском заводе (совр. Александрово–Заводский район Забайкальского края).Якутский тракт —главный почтовый тракт от Иркутска до Якутска, проложенный в XVII — первой половине XVIII в.

С. 98.Очерк «Король» написан в литературном отношении очень хорошо — уже было написано несколько раньше («История одной жизни» Μ. Зощенко). —Этот очерк посвящен истории перевоспитания бывшего преступника, заключенного — работника Дальстроя. Аналогичный сюжет на реальном биографическом материале был разработан Зощенко для книги «Беломорско–Балтийский канал имени Сталина: история строительства» (Μ., 1934), см. главу «История одной перековки» (под заглавием «История одной жизни» выпущена отдельным изданием в 1934 и 1936 гг., общим тиражом более 100 000 экземпляров).

«Зырянка, Лабуя, Оротукан, Ягодный, Столбовая, Ларюковая, Спорный, Стрелка. — бродили медведи и кругом стояла непроходимая тайга». —Цитируется очерк «Прииск Пятилетка» (с. 73); перечень населенных пунктов, основанных Дальстроем, некоторые из них к настоящему времени упразднены или заброшены.

Дальстрой —Главное управление строительства на Дальнем Севере НКВД СССР, государственный трест по дорожному и промышленному строительству в районе Верхней Колымы, образован 13 ноября 1931 г.

С. 98–99.…«В кабинет инженера входит… бригадир стахановского звена Ахмеджанов — чтобы удобнее было взбираться на ледяные скаты». —Цитируется очерк «Колымское шоссе» (с. 26). Под руководством начальника Дальстроя Э. Берзина в лагерях Колымы развивались различные формы социалистического соревнования и ударничества.АхмеджановАдеш — один из заключенных–стахановцев Дальстроя, участник первого совещания стахановцев Колымы в январе 1936 г.(Козлов А.Долг и честь // Дальний Восток. 1987. № 12. С. 124).

ТВОРЧЕСТВО СОВЕТСКИХ НАРОДОВ(с. 100). — ЛО. 1938. № 4. С. 5762. В разделе «Устное творчество народов СССР».

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Ед. хр. 106. Л. 19–31; авторская пагинация: 1–13. Подпись:Ф. Человеков).

Машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 422. Л. 1–9; с. 69–77).

Литературное обозрение. 1938. № 4. С. 57–62.

Датируется декабрем 1937 г. — январем 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 27 января 1938 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Творчество народов СССР / под ред. А. М. Горького, Л. З. Мехлиса, А. И. Стецкого. Μ.: Издание редакции «Правда», 1937. 533 с. Тираж 15 000 (первая тысяча). Цена 25 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Правка в автографе незначительна, сделана по ходу написания; подпись «Ф. Человеков» вычеркнута карандашом. Единственный большой фрагмент, который Платонов переписал, не завершив его, относится к упоминанию имени репрессированного прозаика Б. Ясенского (см. ниже).

Машинопись статьи, с которой работали в редакции журнала, до нас не дошла. Опубликованный текст свидетельствует о принятом в журнале решении превратить предложенную статью в простую рецензию на вышедшую книгу: сокращены первая часть статьи, в которой Платонов излагает свое понимание задач критики («Для ясного понимания наших мыслей по поводу книги «Творчество Народов СССР» — а сейчас обратимся непосредственно к Книге Творчества Народов СССР»; наст. изд., с. 100–101), а также некоторые чисто платоновские выводы («Ленин парой слов посоветовал крестьянам беречь кусок для них же, изложив этим одну из главных целей большевизма»; «Правда, чтобы оценить ее, эту песню, вполне, нужно самому стоять на уровне советского народа — критик, какой бы он ни был, имеет лишь ограниченный жизненный опыт, тогда как…»; наст. изд., с. 103, 104–105) и уточнения (после «написанное на наиболее глубокую этическую и художественную тему нашего века — тему происхождения нового мира» вписывается на полях: «из живого, человечного, отцовского начала, причем отец является в то же время лишь самым старшим братом и товарищем»). Как было принято в журнале при публикации рецензий, на первой странице давалось полное описание выходных данных книги. Текст рецензии сопровождался иллюстрациями из книги «Творчество народов СССР».

Дошедшая до нас машинопись была сделана с автографа для книги литературно–критических статей «Размышления читателя», о включенности статьи в книгу свидетельствуют ее оглавления (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572) и нумерация страниц в машинописи (с. 69–77), продолжающая нумерацию одной из машинописей книги — статьи «Джамбул» (см. примеч. к статье, с. 714 наст. изд.). Скорее всего, решение не включать статью «Творчество советских народов» в сборник было принято на этапе обсуждения его состава с редактором книги Е. Усиевич.

Книга «Творчество народов СССР» — это второй осуществленный коллективный проект 1930–х гг. Первый труд (Беломорско–Балтийский канал имени Сталина: история строительства. Μ.: История фабрик и заводов, 1934) выходил под редакцией А. М. Горького, Л. Авербаха и С. Фирина, второй — под редакцией А. М. Горького (в траурной рамке), Л. З. Мехлиса и А. И. Стецкого. Коллективный труд советских писателей «Беломорско–Балтийский канал…» посвящался XVII съезду партии большевиков, вошедшему в историю как «съезд победителей». Второй коллективный труд создавался к 20–летию Октябрьской революции. В 1937 г. книга «Беломорско–Балтийский канал имени Сталина» попала в список изданий, «не подлежащих распространению и рекомендованных к изъятию из библиотек общего пользования»; запрет на распространение продлевался в 1948, 1961 и был снят только в 1989 г. (см.:Блюм А.Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. 1917–1991: индекс советской цензуры с комментариями. СПб., 2003. С. 210, 387). У такого решения были веские причины. Среди «врагов народа» политических процессов 1936–1938 гг. оказались редакторы книги: известный деятель пролетарского движения Л. Авербах, начальник строительства Беломорско–Балтийского канала, зам. начальника ГУЛАГа С. Г. Фирин и горьковские «мастера литературы» (Б. Ясенский, С. Буданцев); да и в самих очерках прославлялись названные «врагами народа» перековщики из ОГПУ и партии. У проекта «Творчество народов СССР», также освященного именем Горького, оказалась более счастливая судьба. Несмотря на то что третий редактор книги — руководитель Агитпропа ЦК ВКП(б) А. И. Стецкий в 1938 г. был арестован (проходил как участник антисоветской организации правых), книга не попала в списки изъятых из библиотек (в библиотечных экземплярах имя Стецкого на титульном листе книги аккуратно и тщательно вымарано).

Идея создания труда под названием «Творчество народов СССР» принадлежит Горькому. 20 апреля 1935 г. «Известия» публикуют обращение правления Союза писателей (за подписями Μ. Горького и А. Щербакова) к писательскому сообществу с предложением создать многотомный коллективный труд, посвященный 20–летию Октябрьской революции. В программе нового проекта особой строкой выделялось собирание советского фольклора: «Особое внимание должно быть уделено всеми организациями и членами нашего союза организации сбора нового послеоктябрьского фольклора и экспонатов художественных промыслов, которым в многотомнике будет посвящен специальный том. Необходимо немедленно организовать сбор этих материалов и специалистами–фольклористами, и всеми писателями…» (Подготовка к 20–летию Октября // Известия. 1935. 20 апр. С. 1).

Книга «Творчество народов СССР» была призвана стать едва ли не главным подношением страны к 20–летию революции: представить фольклор всех народов СССР, который отразит основные этапы жизни СССР: революцию, Гражданскую войну, восстановительный период, коллективизацию и борьбу с кулачеством, положение женщины, новый быт. Особое место отводилось песням, сказам и былинам (новинам) о Ленине и Сталине.

Центром подготовки издания «Творчество народов СССР» стала редакция главной газеты страны — «Правды». Решение об открытии работы над новым коллективным трудом принималось в самых высоких партийных инстанциях; ответственность за подготовку нового фольклора напрямую возлагалась на секретарей Обкомов и национальных республик; представители агитпропов обкомов и республик и руководители республиканских Союзов писателей в 1937 г. будут приглашены в Москву, чтобы ознакомиться и завизировать фольклорные материалы своих регионов.

К подготовке советского фольклора кроме Союза писателей были привлечены Институт антропологии, этнографии и этнологии АН СССР, Институт по изучению народов СССР, Институт языка и мышления АН СССР, Государственные литературные и художественные музеи; Центральное бюро краеведения, региональные краеведческие музеи, известные фольклористы (Μ. Азадовский, Ю. Соколов, В. Чичеров, Вс. Лебедев), региональные писательские организации и рабселькоры. Летом 1935 г. в регионы отправляются первые бригады фольклористов, перед которыми ставилась задача организовать на местах работу по собиранию советского фольклора, совместно с обкомами и облоно создать комиссии, которые на местах будут курировать отбор фольклора; были подготовлены специальные инструкции: «Из текстов записываются в первую очередь те, которые отображают классовое расслоение, историю революции и гражданской войны, советскую действительность: а) песни — партизанские и красноармейские, революционные, массовые, лирические (любовные) с тематикой о новых формах труда, быта и т. д. Новые песни, усвоенные у города (как переработанные, так и не переработанные деревней), песни об отдельных местных революционных героях, о вождях революции — тт. Ленине и Сталине; б) рассказы и сказки о деятелях революции (особенно о Ленине и Сталине), о колхозах, гражданской войне, строительстве, быте, культуре; в) новые пословицы и поговорки» (Краткая инструкция для работы бригад редакции «Творчество народов СССР» //РГАЛИ.Ф. 1521. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 7–11).

«Фольклорный том, который по инициативе Μ. Горького готовят работники «Правды», будет содержать около 60 печатных листов новых текстов», — сообщал в конце 1935 г. критик К. Зелинский(Зелинский К.Вопросы построения истории советской литературы //ЛК.1935. № 12. С. 14). В связи с общим идеологическим поворотом рубежа 1935–1936 гг. необходимо было разработать новый свод методологических вопросов советского фольклора, выстроить взгляд на историю советской литературы с учетом фактора не только традиционного, но и советского фольклора. С дореволюционным фольклором уже давно определились, необходимо было дать обоснование советскому фольклору как органичной части советского литературного процесса и одному из оснований народности советской литературы как мирового явления. Рабселькоровскую структуру советского фольклора точно описывает определение, предложенное К. Зелинским: советский фольклор — это «литература, творимая самими массами на поле, в заводском клубе, на свадьбе, на празднике урожая, при чествовании ударника, составлении стенгазеты, на комсомольской вечеринке. Эта литература образуется из маленьких крылатых откликов на события жизни (частушек), использующих выработанную поэтику этого жанра. Она складывается из песен, легенд, сказаний, опирающихся на традиции и перекрестные влияния бытовавших песенных форм и новой письменности»(Зелинский К.Вопросы построения истории советской литературы. С. 12).

Планировалось к январю 1936 г. весь материал собрать и в течение года его обработать и подготовить к изданию. Несмотря на ударные темпы, ни к 1 января, ни к середине 1936 г. полновесный том советского фольклора не удалось собрать. Общее впечатление о собранных песнях и сказах о советской жизни оказалось крайнее неутешительным, их нужно было даже не собирать, а создавать, причем создавать в срочном порядке. В 1936 г. вновь в регионы страны отправляются фольклорные экспедиции, собранные материалы обсуждаются в Союзе писателей (в секретариате, секциях фольклора, поэтов, переводчиков) и на заседаниях редколлегии газеты «Правда»; срочно решается вопрос русского фольклора; к рецензированию подготовленных материалов привлекаются ведущие фольклористы, партийные работники и писатели (так, к примеру, новые казачьи песни отправляются на рецензию Μ. Шолохову и получают отрицательную оценку); редактированием материалов занимаются писатели и партийные редакторы. Вопросы перевода произведений национальных республик обсуждаются на специальных заседаниях в Союзе писателей; к этой работе привлечен большой отряд советских поэтов (в фонде редакции хранятся переводы А. Адалис, П. Антокольского, А. Архангельского, Дж. Алтаузена, Д. Бедного, А. Жарова, Μ. Голодного, Е. Долматовского, Μ. Матусовского, Μ. Исаковского, А. Твардовского, А. Тарковского, В. Саянова, Н. Тихонова и др.; см.:РГАЛИ.Ф. 1521. Оп. 3. Ед. хр. 71–77). Имена переводчиков упоминаются во всех документах фонда, что вполне понятно: если указывают имя сказителя и певца, то почему же не назвать имя переводчика. Однако уже в первых макетах разделов, подготовленных к весне 1937 г., имена переводчиков не указываются. В подобном решении редколлегии был свой резон. Работа над изданием приходится на время политических процессов 1935–1937 гг.; с процесса по делу «троцкистско–зиновьевского террористического центра» (19–24 августа 1936 г.) идут разоблачения «отщепенцев» и «двурушников» в Союзе писателей. Опыт «Беломорско–Балтийского канала» подсказывал, что лучше имен поэтов–переводчиков не называть. Тем более что в 1936 г. в опалу попал Д. Бедный, работавший в проекте с самого начала, т. е. с 1935 г. Свои прозаические сказы и были прислал в редакцию Б. Шергин (в опубликованный том вошли только два его сказа, также без указания имени); от присланной в редакцию поэмы В. Каменского «Сталин — любовь всенародная» редколлегия откажется (издана в 1937 г. под другим названием — «Колхозная честь»). Особая роль в подготовке тома советского фольклора отводилась советским композиторам, готовившим музыкальное сопровождение новым народным песням. От этого проекта редакция откажется на последнем этапе подготовки издания; включение в том нот сильно бы увеличило объем издания (подробно об этапах подготовки труда см.:Корниенко Н.Государственный литературный проект «Творчество народов СССР» (По материалам фонда редакции) // Текстологический временник. Русская литература XX века: вопросы текстологии и источниковедения. Кн. 2. Μ.: ИМЛИ РАН, 2012. С. 835–916).

Первоначально в качестве предисловия к книге планировалась статья Горького «Творчество народов СССР» 1928 г., однако на последнем этапе работы над книгой принимается решение о предисловии от редакции (имеет в книге самостоятельную пагинацию). Открывающее книгу предисловие выполнено в торжественно–патетической интонации: «Многоцветна, многокрасочна золотая книга народного творчества»; «книга народного творчества — из песен, сказов, метких слов, рожденных коллективным вдохновением советских народов»; «И над всеми, как отцы, как мудрые учителя, как бесстрашные вожди — Ленин и Сталин»; «Взволнованный народ спешит выразить свои чувства — гнев и ненависть к проклятому прошлому, которое нельзя забыть…»; «…за эпопеей гражданской войны идут сказочные годы социалистического строительства, сталинские пятилетки, преображение города и села. Среди степей подымаются чудесные города, раскрываются горы, останавливаются укрощенные реки. Степные корабли проходят по морям пшеницы. <…> Новое предстает в образах героического легендарного эпоса. Ленин и Сталин воспеваются как богатыри. Они выступают народными героями на легендарном фоне национальной героики, в пышном окружении старинного поэтического орнамента» и т. п. (Предисловие // Творчество народов СССР. Μ., 1937. С. V–VIII).

Книга была сдана в производство 16 июля 1937 г., подписана к печати 9 октября (с. 534), вышла вначале декабря 1937 г. (см: Книжная летопись. 1937. № 56. С. 50). В предъюбилейные дни о книге «Творчество народов СССР» напомнит газета «Правда». 1 ноября на двух страницах газеты под общей шапкой «Трудящиеся нашей родины готовятся к 20–летию Великой социалистической революции и выборам в Верховный Совет СССР» печатаются песни народов СССР о вождях Ленине, Сталине (с. 1) и счастливой жизни страны (с. 3), с пометой «Из книги «Творчество народов СССР», выпускаемой редакцией «Правды» к XX годовщине Великой Социалистической революции» (с. 1). 6 ноября среди праздничных материалов «Правда» публикует большой фрагмент из предисловия к книге (с. 6). Газета «Советское искусство» отведет целую страницу под демонстрацию богатейшего иллюстративного материала из книги «Творчество народов СССР» — картины художников–самоучек, работы вышивальщиц, гобелены, гравюры и другие изделия народных мастеров, «воспевающих прекрасную социалистическую родину» (Советский народ творит свое искусство //Сов. искусство.1937. 11 окт. С. 3).

Опубликованное в «Правде» предисловие к книге фактически определит общую интонацию всех отзывов 1937 и 1938 гг. — отсутствие в них какой–либо аналитики. «На обложке этой изумительной книги нет фамилии автора. Ее автор — советский народ» — так начинается одна из первых рецензий с говорящим заглавием (см.:Барыкин Н.Золотая книга //ЛГ.1937. 15 ноября. С. 4). С еще большей патетикой выполнен отзыв поэтессы А. Адалис, одного из редакторов книги, начавшей свой рассказ со сказочного образа Андерсена: «Волшебная книга — вечная мечта человеческого детства. И взрослый человек не оставляет этой мечты. <…> И вот перед нами — золотая дверь. Откроем ее и войдем в изумительно прекрасную страну: в Советский Союз. Эта книга — «Творчество народов СССР». В ней дыхание одиннадцати республик и многих областей»(Адалис А.Книга побед//Сов. искусство.1937. 1 дек. С. 5).

Фольклористы также хвалили книгу. Так выстроен отзыв В. И. Чичерова, принимавшего непосредственное участие в подготовке издания; с первой строки («Советский народ создает замечательные ценности, имеющие мировое значение») и до последней он не устает восхищаться коллективным трудом мирового значения, свидетельствующем о расцвете народного искусства, цитирует и пересказывает основные сюжеты сказов и песен о Ленине и Сталине, отмечает, чем дореволюционное творчество народов СССР отличается от представленного в томе. Дореволюционный фольклор раскрывает отношение народа к мрачной действительности, «отражает народные чаяния и упованья», а современное народное творчество — «богато и радостно»: «В своих произведениях певцы, сказители, сказочники выражают все, о чем думают, чем живут народы СССР»(Чичеров В.Творчество народов СССР // Книга и революция. 1937. № 11. С. 34, 43). Высокую оценку книге дал известный фольклорист, заведующий фольклорным отделом Государственного литературного музея и руководитель фольклорной секции Союза писателей Ю. М. Соколов: «Прекрасный итог развития народной поэзии в советской стране за 20 лет. <…> Народная поэзия народов СССР стала, как и вся их культура, национальной по форме и социалистической по содержанию. Советская народная поэзия, советский фольклор — яркий памятник нашей современности, запечатлевший те реальные изменения, которые произошли в политической, хозяйственной и культурной жизни советского народа. Изменилось, естественно, и самосознание создателей народной поэзии…»(Соколов Ю.Народное творчество за 20 лет //ЛК.1938. № 1. С. 203). Аналитики и в этой рецензии практически не было, некоторое сомнение, смешанное с удивлением, прозвучало лишь при сравнении советского фольклора с традиционным, но и оно было снято: «Поражает своей контрастностью с тематикой и образами дореволюционного фольклора тематика и образы советского народного творчества. Однако своей новой лексикой, не говоря уже о выраженных в песнях эмоциях и идеях, советская народная поэзия говорит о коренных сдвигах в народной жизни» (там же, с. 203). С вереницей оговорок Соколов все–таки скажет о родовом отличии советского фольклора от традиционного: советский фольклор является «соратником массовой печати», «прекрасным агитационным средством в борьбе за новые формы жизни и труда» (там же, с. 206). Из статьи К. Н. Алтайского (Королев), переводчика Джамбула и автора статей о казахском акыне, можно узнать, что «Творчество народов СССР» является не только памятником советского фольклора, но и «ценнейшим вкладом в советскую поэзию», а собранное — «только малая часть тех фольклорных богатств, которые созданы народами нашей великой родины»(Алтайский К.Ленин в поэзии народов СССР // Литературная учеба. 1938. № 1. С. 21).

С. 100.Критика, в сущности, есть дальнейшая разработка той идеи, или того человеческого характера, или события, которые открыты и описаны пером автора–художника. — и этот остаточный материал истинный критик обязан донести до читателя, в дополнение к основному произведению автора. —С данным фрагментом корреспондирует определение критики, которое появляется в записной книжке Платонова 1938 г.: «Критика, в сущн<ости>, есть дальнейшая разработка богатства темы, найденной первым, «основным» автором. Она есть «довыработка» недр, дальнейшее совершенствование мысли автора. Критика может быть многократной. Первый автор обычно лишь намечает, оконтуривает недра и лишь частично их выбирает, а критик (идеальный) доделывает начисто не совершенное автором»(Записные книжки.С. 209).

Возьмем в пример Белинского. Без него многое для нас, читателей, в Пушкине, в Гоголе, в Лермонтове, в Кольцове и в других классиках осталось бы скрытым, неосвоенным, навсегда утраченным. —Речь идет о статьях В. Г. Белинского о русской литературе первой половины XIX в., в частности, об А. С. Пушкине («Сочинения Александра Пушкина» и др., 1843–1846), М. Ю. Лермонтове (о романе «Герой нашего времени», 1840 и «Стихотворения Μ. Лермонтова, 1841), Н. В. Гоголе («О русской повести и повестях Гоголя», 1835 и др.), А. В. Кольцове («О жизни и сочинениях Кольцова», 1846). В критике второй половины 1930–х гг. подчеркивалась особая роль Белинского в разработке критериев народности литературы и реализма как правдивого отражения действительности (в формах самой действительности) (см. об этом во вступ. статье к коммент. книги, с. 552). Особый статус Белинского был отмечен и в юбилейном Пушкинском году: «Первое свое призвание как великого национального, народного, русского поэта, признание восторженное, проникновенное, всестороннее обоснование Пушкин получил в статьях Белинского» (Пушкин в истории русской общественной мысли. Доклад В. Лебедева–Полянского [на Пушкинской сессии АН СССР] //ЛГ.1937. 15 февр. С. 4); «Имя Пушкина и Белинского неотделимы в нашем сознании. Этот факт полон глубокого смысла: величайший поэт русского народа лучше всего понят и оценен основателем русскойнароднойкритики, великим предшественником революционной демократии, боровшейся за право и интересы подавляющего большинства народа»(Лаврецкий А.Пушкин в оценке Белинского //ЛК.1937. № 1. С. 195). В ряд великих классиков Платонов включает и воронежца Кольцова, которому Белинский посвятил большую статью; именно Белинский первым написал об уникальности фигуры Кольцова в русской литературе первой половины XIX в.; см.: «Кроме песен, созданных самим народом и потому называющихся «народными», до Кольцова у нас не было художественных народных песен, хотя многие поэты и пробовали свои силы в этом роде. <…> Он был сыном народа в полном значении этого слова» (цит. по:Белинский В. Г.Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 9. Μ.: Изд–во Академии наук СССР, 1955. С. 532). В юбилейных статьях, посвященных 95–летию со дня смерти Кольцова, подчеркивалось значение статьи Белинского («поэт, благосклонно встреченный Пушкиным, обласканный дружбой Белинского») в понимании природы песен Кольцова, «органически» связанных с фольклором и «возникших на почве непосредственного общения с народом»(Ашукин Н.Поэт земледельческого труда. К 95–летаю со дня смерти А. В. Кольцова //ЛГ.1937. 15 ноября. С. 5).

Как известно, Белинский занимался не одним «разъяснением» какого–либо художественного образа (например, няни или Татьяны Пушкина), он этот образ выводил иногда за пределы, начертанные автором… —В данном случае речь идет о 9–й статье из цикла статей «Сочинения Александра Пушкина», посвященной образу Татьяны Лариной как одному из важнейших художественных и идейных открытий Пушкина в романе «Евгений Онегин»: «Велик подвиг Пушкина, что он первый в своем романе поэтически воспроизвел русское общество и в лице Онегина и Ленского показал его главную, т. е. мужскую сторону; но едва ли не выше подвиг нашего поэта в том, что он первый поэтически воспроизвел, в лице Татьяны, русскую женщину» (цит. по:Белинский В. Г.Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 7. С. 473). Анализируя разговор Татьяны с няней, Белинский подчеркивал его «художественное совершенство», а на примере ответов няни формулировал то новое, что внес Пушкин в понимание народности: «Это целая драма, проникнутая глубокою истиною. <…> В словах няни, простых и народных, без тривиальности и пошлости, заключаются полная и яркая картина внутренней домашней жизни народа, его взгляд на отношения полов, на любовь, на брак… <…> Как жаль, что именно такая народность не дается многим нашим поэтам, которые так хлопочут о народности — и добиваются одной площадной тривиальности…» (там же, с. 490–491).

С. 101.Потому что мертвый, мнимый или ложный образ, человек, меняющий лишь кожу, чтоб обмануть всех относительно своей действительной «сущности»… —В автографе данный образ сначала имел реальную маркировку, прямо отсылая к роману Б. Ясенского «Человек меняет кожу», фигуре его автора и политической повседневности 1937 г.: «Попробуйте, напр.,[критически «довыработать»] [отнестись]отнестись таким образом к «человеку, меняющему кожу» Б. Ясенского, — для критика и для читателя сразу станет ясно, что образы автора имеют исходным сырьем хлам, а не драгоценный материал действительности, и поэтому они не поддаются благородному обогащению» (л. 21). Ясенский Бруно (1901–1938) — советский писатель польского происхождения; в 1925 г. эмигрировал из Польши во Францию, в 1929 г. по приглашению советского правительства приехал в СССР; с 1930 г. писал на русском языке. Активный участник литературной жизни, секретарь МОРП (Международное объединение революционных писателей), член правления и парткома Союза писателей СССР, редактор журнала «Интернациональная литература» (1933–1937); автор пьес, повестей, романов; наиболее значительное произведение — роман «Человек меняет кожу» (1932–1933) написан на материале революционных преобразований республики Таджикистан. Арестован 31 июля 1937 г., расстрелян 17 сентября 1938 г., реабилитирован в 1955 г. В апреле — мае 1937 г. в рамках политической кампании по разоблачению «агентуры троцкизма» — «авербаховщины» о «контрреволюционном двурушнике» Ясенском писали все центральные газеты и журналы: писатель обвинялся в шпионаже, масштабной «подрывной работе на литературном фронте» (см.:Дмитриев Н.Бруно Ясенский и другие. На заседании партгруппы правления ССП //ЛГ.1937. 1 мая. С. 5; Это только начало. Речь тов. Ставского на общемосковском собрании драматургов //ЛГ.1937. 5 мая. С. 5; В парткоме Союза писателей // Правда. 12 мая. С. 5;Курелла А.Подрывная работа // Там же. 11 мая. С. 3;Кирпотин В.Троцкистская агентура в литературе // Там же. 17 мая. С. 4; О троцкистско–авербаховской агентуре в литературе //ЛО.1937. № 11. С. 24–28 и др. См. также:Между молотом и наковальней, 1. С.104, 647–648). О главном романе Ясенского теперь говорили только как об образце порочных методов, утверждаемых в литературе Авербахом и его «свитой»; см.: «Разве роман Бруно Ясенского «Человек меняет кожу» не сработан теми методами, которые насаждали в литературе авербаховцы? Разве к нашей советской действительности Бруно Ясенский не подошел с грубыми и пошлыми схемами? Разве не попытался он богатое содержание социалистического строительства национальной советской республики втиснуть в рамки буржуазного детективного романа? Фальшивы и лживы образы романа. Разве такие комсомольцы были в действительности, какими изобразил их Бруно Ясенский? Разве так росли молодые национальные кадры? (Выкорчевывать без остатка [Ред. статья] //ЛГ.1937. 15 мая. С. 1); «Спрашивается, кто же сам Ясенский? Написал он роман «Человек меняет кожу». Даже название характерное — только кожу меняет человек. В этом романе он выводит главного героя — мастерски сделанного, надо отдать справедливость, — английского шпиона. Надо полагать, что это автопортрет самого Ясенского» (Действия врага на идеологическом фронте. Из речи тов. Юдина (Отдел печати ЦК ВКП(б) на IV московской городской партийной конференции) //ЛГ.1937. 30 мая. С. 1). В конце 1937 — начале 1938 г., когда Платонов писал свою рецензию, имя Ясенского всплыло в ходе обсуждения работы главного издательства страны — Гослитиздата и развернувшейся в прессе критики порочных методов его руководства, поощряющего авансами врагов народа, печатающего большими тиражами их произведения, тратившего на них большие государственные деньги и т. п.: «…а матерым врагам, темным личностям, посредственностям выплачиваются десятки тысяч рублей под мифические произведения. <…> Так уплатили Бруно Ясенскому 66 тысяч, Зарудину — 18 тысяч, Беспалову — 13 тысяч, Ивану Катаеву — 27 тысяч»(Наумов Н.Расточители из Гослитиздата //ЛГ.1937. 31 дек. С. 5); «…позвонят по телефончику, и всяческие «Человек, меняющий кожу» будут изданы в сотнях тысячах экземпляров» (Больной вопрос. По поводу статьи «Расточители из Гослитиздата» // Там же. 1938. 12 янв. С. 2).

Хотя книга составлена из разнообразных произведений, принадлежащих многим советским народам (в том числе и отдельным советским поэтам, песни которых стали народными)… —Книга включала произведения самых разных жанровых форм — стихотворения, поэмы, плачи, героические, походные, застольные, колыбельные песни, частушки, сказы, были, былины («новины»), сказки, пословицы и поговорки. В том вошли песни известных советских поэтов, без указания автора, с пометами «Русская песня» (в тексте) и «Распространенная русская песня» (в содержании): «Мы — красная кавалерия» (другие названия: «Марш Буденного», «Марш красных кавалеристов») А. Д’Акгиля (с. 195), «Партизан Железняк» («В степи под Херсоном…») Μ. Голодного (с. 255), «Конармейская» («По военной дороге…») А. Суркова (с. 257), «Конная Буденного» («С неба полуденного…») Н. Асеева (с. 276), «Каховка» Μ. Светлова (с. 278), «Проводы» Д. Бедного (с. 287), «Песня о Родине» («Широка страна моя родная…») В. Лебедева–Кумача (с. 295) и др. В этот же ряд необходимо включить ставшие народными песнями переводы Μ. Исаковского: с украинского — «Два сокола» («На дубу зеленом…», с. 68), с белорусского — «Будьте здоровы!» («Застольная песня», с. 510; в 1937 г. она уже была положена на музыку Б. Захаровым и исполнялась хором Пятницкого; см.: Песни колхозной деревни //Сов. искусство.1937. 1 дек. С. 4). Авторство указано только у произведений двух признанных народных поэтов СССР — дагестанского ашуга С. Стальского («Маяк», с. 94; «Победа», с. 206; «Не повернуть колхоз назад», с. 360; «Я буду петь большевиков», с. 515) и казахского акына Джамбула («Человек», с. 129; «Дорога побед», с. 263; «Праздник Сталинской конституции», с. 299; «Товарищу Молотову», с. 301).

Композиция книги — чередование отдельных произведений и целых разделов (Ленин, Сталин, Гражданская война, Красная Армия, Страна Советская)… —Названия 5 разделов книги: «Ленин» (с. 1–85), «Сталин» (с. 87–159), «Гражданская война» (с. 161–260), «Красная Армия» (с. 261–291), «Страна Советская» (с. 295–515). Первоначально книга состояла из 11 разделов: 1) «Ленин», 2) «Сталин», 3) «Киров», 4) «Герои революции», 5) «Гражданская война», 6) «Партия. Октябрь. Советы»; 7) «Красная Армия»; 8) «Индустриализация»; 9) «Колхозное строительство»; 10) «Освобождение женщины. Культура и быт»; 11) ««Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселей» (Сталин)» (см. отзывы о всех разделах:РГАЛИ.Ф. 1521. Оп. 3. Ед. хр. 9; в фонде редколлегии хранятся макеты основных разделов). Только на последнем этапе после рецензирования материалов всех 11 разделов принимается предложение «укрупнять отделы, сливая их по родственному признаку», и количество разделов сокращается до 5, в результате чего получился самый большой последний раздел («Страна Советская»), в который вошли материалы других разделов.

Уже самое первое произведение в книге — ойротская легенда «Зажглась заря золотая» — представляет собою поэтический шедевр — И давал неизменно подарки шаману. —Цитируются фрагменты начала поэмы «Зажглась заря золотая» (подзаголовок «Ойротская легенда») (с. 1), открывающей первый раздел книги «Ленин». Автор не указан, на самом деле поэма под другим названием («Вечная слава») была представлена в редколлегию алтайским писателем П. Кучияком и переведена Д. Бедным; кроме этого текста Кучияк прислал в редакцию издания песню о Сталине «Есть в Москве человек» (вошла во второй раздел книги «Сталин») и повесть о коллективизации ойротской деревни (см. об этом письмо из редакции «Творчества народов СССР» секретарю Ойротского обкома ВКП(б):РГАЛИ.Ф. 1521. Оп. 1. Ед. хр. 328). Платонов вспомнит первую публикацию поэмы «Зажглась заря золотая», когда будет в начале 1940 г. писать рецензию на книгу П. Кучияка (подробно см. примеч. к рецензии, с. 919 наст. изд.).

С. 102.…см. Некрасов, «Мороз, Красный нос», часть первая «Смерть крестьянина»… —Сравнение героев народной ойротской поэмы и поэмы Н. А. Некрасова «Мороз, Красный нос» (1869) вписывается в контекст юбилея Н. А. Некрасова (8 января исполнялось 60 лет со дня смерти поэта). Юбилей Некрасова отмечен вечерами по всей стране и национальным республикам, публикациями новых архивных материалов; по данным Всесоюзной книжной палаты, за последние 20 лет было выпущено 165 изданий некрасовских произведений общим тиражом 5,5 миллионов экземпляров, его произведения изданы на 16 языках народов СССР (см.: Издания произведений великого поэта //ЛГ.1938. 5 янв. С. 3). В юбилейных статьях подчеркивалась народность, революционность и современность поэзии Некрасова: «Некрасов сумел выразить самые сокровенные чаяния русского народа, его самые светлые надежды. <…> Вслед за Пушкиным мы должны назвать Некрасова как воплощение высокого и подлинного искусства, неразрывно слитого с подлинной народностью, с судьбой и борьбой миллионов трудящихся»(Алексеев Вал.Некрасов и русский народ (К 60–летию со дня смерти Н. А. Некрасова) // Правда. 1938. 8 янв. С. 2); Некрасов относился к народной устной поэзии «не только как к материалу для художественной стилизации, а прежде всего как к одному из основных источников для понимания того, чем живет народная масса…»(Соколов Ю., проф.Некрасов и народное творчество // Известия. 1938. 8 янв. С. 3); он творил «для народа и с народом», любил родину «пламенно и страстно в годы ее убожества и бессилия» (Богатейшее наследство [Ред. статья] //ЛГ.1938. 5 янв. С. 1); «Некрасов жил, веря в революцию, и понимал народ, веря в удачу революции»(Шкловский В.Великий народный поэт Н. А. Некрасов // Там же) и др.

Я — бедняк, — потрясенный Анчи дал ответ. — И почувствовал он: жизнь к нему возвращается… —Здесь и далее цитируются фрагменты легенды «Зажглась заря золотая», посвященные встрече умирающего Анчи с богатырем, «добрым из добрых и сильным из сильных», которому Анчи рассказывает о своей жизни, а богатырь (это Ленин) спасает его от неминуемой смерти и, как в сказке, возвращает Анчи молодость и силу: «И почувствовал он: жизнь к нему возвращается, / И он сам, от двух солнц теплоту их беря, / Наливается силою и превращается / В молодого ойротского богатыря» (с. 8).

С. 103.…повесть «Гость», записанная со слов В. П. Малафьевой и А. А. Ашмарина, крестьян, а ныне колхозников из Волоколамского района. —В жанровом отношении это не повесть, а два самостоятельных сказа (с. 40–42) об известном эпизоде из жизни В. И. Ленина — поездке 14 ноября 1920 г. в подмосковное село Кашино на открытие электростанции (фотография «В. И. Ленин и Н. К. Крупская с крестьянами деревни Кашино в 1920 г.»), о встречах и беседах с Лениным «ото всей души» (с. 41), о том, как пришло в деревню известие о смерти Ленина («Помер Владимир Ильич», с. 42) и как ездили крестьяне в Москву на похороны Ильича. Фамилии сказителей Платонов взял из «Содержания» книги, где приводился паспорт каждого публикуемого текста (где, когда и от кого записано то или иное произведение). Для Платонова эти два сказа близки как темой «лампочки Ильича», так и выбранной формой (в сказовой манере написан его «Рассказ о потухшей лампе Ильича», в первой публикации 1926 г. — под названием «Как зажглась лампа Ильича»; см. примеч. к рассказу:Сочинения, 1(1).С. 523–525).

Поэтому прав ребенок, просто произносящий в стихотворении «Из Москвы пришел вестник»… —Цитируется текст, записанный от грузинского сказителя: «Вестник из Москвы пришел: / «Ленин умер!» Я понять не мог. / Молния ударила в меня, / Пронзила с головы до ног. // И подул холодный ветерок, / И поникли ветками леса, / Листопад повсюду начался, / Каждый куст на холоде продрог, / Птицы потеряли голоса… / Дядя Ленин умер. / Я не верю» (с. 51).

С. 103–104.В песне «Клятва» (перевод с осетинского) с прямой, непосредственной силой дается образ Сталина над гробом Ленина — И успокоил клятвой своей. —Неточная формулировка, в песне «Клятва» (с. 83) нет описания похорон и гроба Ленина. Платонов на примере этого текста выделяет один из центральных сюжетов книги — клятвы Сталина, Сталина как единственного наследника Ленина. См., например, представление сюжета осетинской «Клятвы» в украинской песне «Два сокола»: «Ой, как первый сокол / Со вторым прощался, /Он с предсмертным словом / К другу обращался: // «Сокол ты мой сизый, / Час пришел расстаться, / Все труды–заботы / На тебя ложатся». // А другой ответил: / «Позабудь тревоги, / Мы тебе клянемся: / Не свернем с дороги!» // И сдержал он клятву, / Клятву боевую: / Сделал он счастливой / Всю страну родную» (с. 68–69). В сказовой форме тема смерти Ленина и тема Сталина как «верного наследника» Ленина нашли отражение в повести «Впрок», особенно ярко — в первой редакции (см. об этом:Сочинения, 4(1).С. 377, 388–389, 474).

С. 104.В туркменском произведении «Я песню народа пою» говорится — Работники всей необъятной земли называют тебя отцом! —Цитируются заключительные строки песни «Я песню народа пою»: «Я — голос народа, я — слово народа. Я песню народа пою, / И много сердец и родных голосов отвечает на песню мою. / Товарищ Сталин, вовеки будь наших побед творцом, / Работники всей необъятной земли называют тебя отцом!» (с. 145). Выбор этой туркменской песни с пейзажами пустыни — «без зелени и без садов» и умирающим народом, спасенным Сталиным («И все засияло, и сгинула ночь, и всюду стало светло. / Туркменскому люду ты счастье вручил, ты оживил пески…»; с. 144), перекликается с сюжетом истории народа джан в повести Платонова «Джан» (1935). В неопубликованной повести умирающий народ спасает Назар Чагатаев, который воспитан обретенным им новым отцом — Сталиным.

Если кто–нибудь из заграничных интеллигентов, дружественно расположенных к нам, способен видеть в любви народа к Сталину некоторые мистические элементы, то это объясняется плохим знакомством с нашей страной и с нашим народом. —Тема культа Сталина затрагивалась в книгах двух западноевропейских писателей, посетивших СССР в 1936 и 1937 гг.: «Возвращение из СССР» А. Жида и «Москва 1937» Л. Фейхтвангера. Книга А. Жида из–за критических высказываний ее автора в адрес Сталина, стахановского движения и советского быта никогда в СССР не издавалась, но о ней было известно из критических откликов. Своеобразный обзор «упреков» Жида содержался в имевшей большой резонанс статье Л. Фейхтвангера «Эстет о Советском Союзе», опубликованной в газете «Правда». Не обошел немецкий писатель и тему культа Сталина: «Что касается более серьезных упреков Жида, то он прежде всего в ожесточенной форме критикует «обоготворение» Сталина. Верно, что в Советском Союзе столь исключительно чествуют Сталина, что это кажется необычным западноевропейскому человеку. Но если присмотреться глубже, то становится ясным, что это исключительное почитание относится не к Сталину как к отдельному человеку, а как к представителю социализма. Это почитание Сталина не является чем–то искусственным, оно выросло вместе с результатами строительства социализма. Народ благодарен Сталину за хлеб и мясо, за порядок и образование и за оборону всего этого путем создания новой армии. Народ говорит: «Сталин» — и подразумевает под этим увеличивающееся благосостояние, растущее просвещение. Народ говорит: «Мы любим Сталина», — и это является естественным, человеческим выражением его единомыслия с социализмом и режимом» (Правда. 1936. 30 дек. С. 3). И Жид, и Фейхтвангер встречались в Москве с писателями и деятелями советской культуры. Фейхтвангер удостоился беседы со Сталиным (все центральные газеты 9 января 1937 г. на первой странице поместили фотографию этой встречи); 13 января «Правда» (с. 4) опубликовала выступление писателя во Всесоюзном радиокомитете и ответ Фейхтвангера на вопрос о впечатлении, которое произвела на него встреча со Сталиным. Тема культа Сталина в СССР найдет отражение и в книге «Москва 1937. Отчет о поездке для моих друзей», вышедшей огромным тиражом (200 тысяч) в конце ноября 1937 г. О выходе книги сообщали центральные газеты; цитировалось предисловие издательства: «Книжка содержит ряд ошибок и неправильных оценок. В этих ошибках легко может разобраться советский читатель. Тем не менее книжка представляет интерес и значение как попытка честно и добросовестно изучить Советский Союз» (Новая книга Лиона Фейхтвангера // Правда. 1937. 25 ноября. С. 6;ЛГ.1937. 26 ноября. С. 6; Библиография //ЛГ.1937. 1 дек. С. 4). Развивая в книге главный свой тезис, что Сталин «представитель 160–миллионного Советского Союза» (Правда. 1937. 13 янв. С. 4), Фейхтвангер несколько раз высказывается в духе Жида на тему «обоготворения» Сталина: так, в предисловии к книге замечает, что он, встречая примеры культа Сталина, «выражал свое недоумение по поводу иной раз безвкусно преувеличенного культа Сталина»; подобные ремарки мы встречаем и далее в книге, см., например, отдельную главку с названием «Культ Сталина»: «Речи, которые приходилось слышать, не только политические речи, но даже и доклады на любые научные и художественные темы, пересыпаны прославлениями Сталина, и часто это обожествление принимает безвкусные формы» (книга Фейхтвангера цит. по переизданию: Два взгляда из–за рубежа: переводы. Μ.: Политиздат, 1990. С. 167, 208).

Двадцатилетняя девушка Анна Антоновна Пьянова это знает, и она поет на своем саамском языке песню благодарности, доведенную до простоты дыхания… —Цитируются заключительные строки песни «Сталин знает» (перевод с саамского): «Мы в колхозе живем, / Мы колхозных оленей пасем, — / Мы пасем наше стадо в тундре. / Знаем: Сталин в Москве, / Сталин знает о нас, / Он желает нам доброй удачи. / Будем делать, что он велит, / Будем жить, как он говорит, / Будем Сталина слушать, — / Он наш друг и отец. Будь здоров, дорогой!..» (с. 147).

С. 105.Великий музыкант Глинка прямо говорил, что на долю композитора остается лишь аранжировка музыки, сотворенной в первоисточнике народом… —Имеется в виду известное высказывание М. И. Глинки, цитируемое всеми его биографами и актуализированное в 1930–е гг. в пору утверждения народности в советском искусстве: «Создает музыку народ, а мы, художники, только ее аранжируем».ГлинкаМихаил Иванович (1804–1857) — родоначальник русской музыкальной классики, определивший новое понимание народности в музыке; автор опер «Жизнь за царя» («Иван Сусанин»), «Руслан и Людмила», романсов на стихи Пушкина и других поэтов. Особенно много публикаций о Глинке было в феврале 1937 г., когда отмечалось 100–летие со дня смерти Пушкина и 80–летие со дня смерти Глинки. В опубликованных в газетах статьях подчеркивалась символичность в совпадении юбилеев «двух великих художников», «двух гениев русского народа»; цитировалось или пересказывалось известное сравнение В. Стасова («Во многих отношениях Глинка имеет в русской музыке такое же значение, как Пушкин в русской поэзии. <…> …Оба глубоко национальные, черпавшие свои великие силы прямо из коренных элементов своего народа, оба создали новый русский язык — один в поэзии, другой в музыке»), см.: «Основное значение Глинки как композитора заключается в том, что он создал современное русское музыкальное искусство, подобно тому, как другой русский великий художник Пушкин положил начало современной русской литературе»(Рабинович Д.Михаил Иванович Глинка (К 80–летию со дня смерти) //Сов. искусство.1937. 17 февр. С. 3); «Один был зачинателем эстетически–развитого литературного языка, другой — языка музыкального»(Ардене Н.Пушкин и Глинка. К 80–летию со дня смерти М. И. Глинки // Известия. 1937. 15 февр. С. 4); «Только под влиянием величайшего русского поэта мог Глинка обратить внимание на русскую народную песню, пронизать свою музыку ее интонациями и мелодиями. «Народ творит, мы только аранжируем» — так определял задачу композитора Глинка»(Гринберг Μ.Солнце русской музыки. К 80–летию со дня смерти М. И. Глинки //ЛГ.1937. 15 февр. С. 6).

…издание книги, в полиграфическом отношении, представляет из себя большое произведение технического печатного искусства. —Одно из самых красочных изданий этих лет. Альбомный формат, большой объем (80,5 п. л.), прекрасная бумага, высочайшее качество полиграфического исполнения. Над подготовкой книги работали художники; книга открывалась портретами Ленина и Сталина, вытканными ковровщицами Туркмении. Образы вождей и советская жизнь представлены различными образцами народного творчества (они даются на цветных вкладках, бумага высшего качества) — художественным шитьем, гобеленами, коврами, кружевами, резьбой по дереву, чеканкой, скульптурой, живописью, изделиями из бересты. «Многокрасочные вкладки» были выполнены фабрикой Гознак в 1–й Образцовой типографии «Полиграфкнига» (информация дается по последней странице книги) и т. п. Как точно сказано в предисловии к книге: «Золотая книга народного творчества» (с. V). Художественное оформление книги подробно описывалось в рецензии «Литературной газеты»: «Издание этой книги — хороший пример всем издательствам»(ЛГ.1937. 15 ноября. С. 4).

…нужно найти средства, чтобы, не снижая внешнего, полиграфического качества книги, сделать ее массовой и общедоступной. —Имеется в виду высокая стоимость первого выпуска книги (25 рублей). Второе ее издание 1938 г. полностью сохраняет состав книги, но уже не имеет столь парадного вида, как первое издание: книга меньшего формата, бумага более низкого качества; все цветные вкладки переведены в однотонные иллюстрации (исключение составляют только цветные портреты Ленина и Сталина, открывающие книгу) и выполнены на той же бумаге, что и тексты; книга имеет единую нумерацию страниц (см.: Творчество народов СССР / под ред. А. М. Горького, Л. З. Мехлиса. Μ., 1938). Книга в два раза дешевле первого издания — 12 рублей, тираж — 115 000. Материалы книги распечатывались в самых разных изданиях: от центральных и местных газет до недорогих сборников избранных произведений: «Ленин и Сталин в поэзии народов СССР», «Ленин и Сталин в творчестве народов СССР», «Песни казахских акынов о Сталине», «Сталинская Конституция в творчестве народов СССР» и др.

РАССКАЗЫ А. С. ГРИНА(с. 106). —ЛО.1938. № 4. С. 45–49. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

А —автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 418. Л. 1–14. Подпись:Ф. Человеков).

Литературное обозрение. 1938. № 4. С. 45–49.

РЧн —типографский набор статьи в составе книги «Размышления читателя»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 53 об. — 56 об.).

Датируется началом января 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 27 января 1938 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Грин А.Рассказы. Μ.: Советский писатель, 1937. 284 с. Тираж 10 000. Цена 6 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Сделанная с автографа в редакции «Литературного обозрения» машинопись не сохранилась. Скорее всего, именно в машинописи была проведена редакторская правка, о чем свидетельствуют разночтения между автографом и текстом публикации в журнале: «…теперь он, к сожалению, уже умерший»(А) —«…теперь он, к сожалению, уже умер…»(ЛО);«…доброй и злой природы»(А) —«…доброй и яростной природы»(ЛО);«…действие происходит в некоторой условной, так сказать, синтетической стране…»(А) —«…действие происходит в некоторой условной стране…»(ЛО);«…в точности соблюдая тему…»(А) —«…в точности соблюсти тему…»(ЛО);«…может делать со своим героем что пожелает…»(А) —«…может делать со своим героем что желает…»(ЛО);«Вскоре Грей прибывает к земле…»(А) —«Вскоре Грей прибывает обратно к земле…»(ЛО);«…истинное человеческое счастье заключается в том…»(А) —«…истинное человеческое счастье возможно лишь тогда…»(ЛО);«…человек сумеет стать…»(А) —«…человек умеет стать…»(ЛО);«…они поступили обратно…»(А) — «…онипоступили иначе…»(ЛО);«…против художественной, этической правды»(А) —«…против глубокой художественной и этической правды»(ЛО);«…путь в свое счастье…»(А) —«…путь к своему счастью…»(ЛО); «Какая жеобщая, любимая тема…»(А) —«Какова же общая, любимая тема…»(ЛО); «…неспособны дать той глубокой радости…»(А) — «…неспособны дать ту глубокую радость…»(ЛО).

Текст рецензии, подготовленный для книги «Размышления читателя», ближе к автографу и отличается от него лишь несколькими разночтениями и пунктуацией: «…вообще не прикоснуться к ее судьбе…»(А, ЛО) —«…вообще не изменить ее судьбы…»(РЧ);«Лучшие рассказы в сборнике…»(А, ЛО) —«Лучшие рассказы в сборнике «Алые паруса»…»(РЧ).

Александр Степанович Грин (наст. фамилия Гриневский; 1880–1932) — прозаик, начал печататься с 1906 г. В 1920–е гг. Грин создал свои самые известные крупные произведения: «повесть–феерию» «Алые паруса» (1923), романы «Блистающий мир» (1924) и «Бегущая по волнам» (1928). В 1934 г. вышел первый посмертный сборник произведений Грина «Фантастические новеллы» со вступительной статьей К. Зелинского, перепечатанной затем в журнале «Красная новь» (1934. № 4). Биография Грина вызвала у критика ассоциации с героями горьковского «Дна»: «Одинокий бродяга, люмпен–пролетарий, «гадах», боками изведавший норы и ямы «расейской» азиатчины, внутренне слабый, лишенный чувства класса и даже коллектива, Грин, проходя по низам, был там сказочником, утешителем, горьковским актером, но никогда — организатором и борцом»(Зелинский К.Грин //Грин А.Фантастические новеллы. Μ.: Советский писатель, 1934. С. 11). Суровая, неприглядная обстановка царской России, по мнению Зелинского, превратила Грина в неисправимого фантазера, чьей главной темой стало противоречие между действительностью и мечтой. Мир, выдуманный Грином, Зелинский сравнивает со страной «Швамбранией», в которую играют дети из одноименной повести Л. Кассиля: «…наивность таких картин… ведет нас к книжкам в золотых детских переплетах: Густаву Эмару, Майн–Риду, Райдеру Хаггарту. Конечно же, Грин создал себе свою «Швамбранию» подобно юному Льву Кассилю — страну вымыслов со своей картой, гербами и флагами. Но если Кассиль затем, став писателем, изобразил свои детские мечтания с целью разоблачить их источник, то Грин — чтобы жить и бороться за «Швамбранию» или, нет, лучше сказать, за свою «Гринландию». Ради нее он сократил свою фамилию, чтобы она подошла к законам этого мира» (там же, с. 8–9). По убеждению Зелинского, новому читателю Грин непонятен из–за своей оторванности от исторической реальности: «Ему не было никакого дела до революции и до внешнего мира, а новый революционный читатель выронил из рук его книги, потому что они показались ему старомодными в своей романтике и слишком отвлеченными в своих устремлениях» (там же, с. 20). Тем не менее критик отчасти оправдывает творческую позицию Грина, так как не будь его в русской литературе, утратилось бы «нечто невесомое, но необходимое, подобно воздуху или игре солнечных лучей у края горизонта» (там же, с. 24). На сборник Грина откликнулись рецензиями и статьями «Новый мир», «Литературная газета», «Художественная литература». Критики то повторяют какие–то мысли Зелинского, то спорят с ним, то дополняют его. Так или иначе каждый из них высказался об особом заразительном оптимизме Грина, его желании сделать своих героев счастливыми.

После выхода еще двух посмертных книг Грина «Рассказы» (1935) и «Дорога никуда» (1935) дискуссия о Грине продолжилась. «Литературный критик» напечатал в первом номере 1936 г. статью «Вымысел и жизнь», в которой Грин представал не только искусным «сказочником», но и моралистом. Критик, в отличие от большинства писавших о Грине, утверждал, что его мир не столько экзотика и выдумка, сколько обобщенное изображение буржуазного мира. И «этический момент» его произведений — это противопоставление благородных персонажей, не принимающих жестокость западной реальности, и персонажей непорядочных, отлично в нее вписывающихся. Согласно критику, Грин всегда следовал в творчестве традиции буржуазной литературы, не обличал основы западной цивилизации, но «заостренность всех его произведений против психологических и моральных норм буржуазного общества очевидна»(Сергиевский И.Вымысел и жизнь //ЛК.1936. № 1. С. 17). Против «демонической пошлятины», присущей авантюрно–фантастическому жанру, Грин выдвигает свой «лирический оптимизм», — в этом критик увидел те возможные предпосылки, которые, будь писатель жив, стали бы началом его возвращения к действительности. Грину посвящен очерк К. Паустовского «Сказочник», наполненный чувством благодарности писателю и его творчеству, которое рождает в человеке стремление к прекрасному: «Романтика Грина была мужественна, весела и блестяща. Он возбуждал в людях неистовое желание разнообразной жизни, полной риска и «чувства высокого», жизни, свойственной исследователям, мореплавателям и путешественникам. Он вызывал упорное желание увидеть и узнать весь земной шар. Это желание было благородным и волнующим. Этим он оправдал все, что написал»(Паустовский К.Сказочник //ЛГ.1936. 5 янв. С. 4).

Книга «Рассказы» (1937) Грина, на которую откликнулся своей рецензией Платонов, была выпущена к пятилетию со дня смерти писателя и состояла из произведений 1910–1929 гг.: «Алые паруса», «Веселый попутчик», «Капитан Дюк», «Позорный столб», «Сердце пустыни», «Жизнь Гнора», «Комендант порта», «Пролив бурь», «Голос и глаз», «Продавец счастья», «Четырнадцать футов», «Заколоченный дом», «Колония Ланфиер», «Гнев отца». Состав этой книги частично повторял содержание сборника «Фантастические новеллы». Также памятная дата была отмечена небольшой заметкой в «Книжных новостях», кратко излагавшей распространенный взгляд на биографию Грина и его творчество в целом: «Его фантастические рассказы всегда были настолько абстрактны, что воспринимались подавляющим большинством читателей как переводная литература. <…> Проживший очень тяжелую и бурную жизнь, прошедший путь бродяги, золотоискателя и матроса, Грин редко сталкивался с вниманием и любовью»(Смиренский В.Александр Грин // Книжные новости. Информационно–библиографический журнал. 1937. № 13. С. 51).

С. 106.«Но эти дни норда выманивали Лонгрена из его маленького теплого дома чаще, чем солнце… — оглушенность, которая, низводя горе к смутной печали, равна действием глубокому сну»… —Цитируется «повесть–феерия» «Алые паруса», глава «Предсказание» (с. 6).

Как известно каждому человеку, читавшему А. Грина, во всех его произведениях действие происходит в некоторой условной, так сказать — синтетической стране, лежащей на юге, на берегу океана: посреди мира и человечества. —Условный мир, воссозданный в прозе Грина, получил наименование «Гринландия» в предисловии К. Зелинского к сборнику «Фантастические новеллы» (1934): «Он изымает все явления и имена из близких нам земных связей и включает в искусственную систему, какой–то алгебраический мир, где только аксессуары романтики общо связывают со временем и где люди и страны все «иностранны», без отнесения их к какому–либо месту, климату, бытовому укладу Грин создал свои, нигде не существующие города: Лисс, Гель–Гью или Зурбаган, сделав их ареной феерических, заманчивых, трогательных и всегда удивительных событий. Его герои носят имена, тоже не встречающиеся ни на одном языке — Гнор, Филатр или Энниок»(Зелинский К.Грин //Грин А.Фантастические новеллы. 1934. С. 7–8).

С. 108.«Алые паруса» это поэтически написанная феерия — на тему об идеальной и естественной любви Грея к Ассоль. —Грин сам определил жанровое своеобразие своей повести как «феерия». «Алые паруса» вышли в 1923 г. и были встречены восторженными откликами: «Сказочное волшебство феерии, сливаясь с четкостью жизненных образов повести, делает «Алые паруса» книгой, волнующей читателя своеобразным, гриновским, романтизмом. Романтизм феерической повести — в ее сказочном течении фабулы, в поэтических образах, во всем ее ритме, поэтому трудно «просто передать» ее содержание, не делая его сухим и схематичным»(Ашукин Н.А. С. Грин. Алые паруса // Россия. 1923. № 5. С. 31). Но были и другие оценки «Алых парусов»: «слащавый романтизм»(Свентицкий А. А. С.Грин. Сердце пустыни // Красный журнал для всех. 1924. № 6. С. 481). Повесть вошла в сборник «Фантастические новеллы». Зелинский причислил «Алые паруса» к произведениям, которые подкупают своей лиричностью и наивностью: «Девушка, дочь бедного рыбака из Каперны (деревни, конечно, возле Зурбагана), ждет жениха, «светлого рыцаря», который явится на пышном корабле с алыми парусами. Все смеются над Ассолью (так зовут героиню). Но мечта исполняется, корабль с алыми парусами приходит, и девушка выходит замуж за его капитана. Ситуация намеренно банальна. Но разгадка ее выбора, разгадка, долженствующая привести автора к победе — в лирической правде самой мечты. Она имеет вещественную силу. Сказка побеждает жизнь тем, что вызывает жизнь»(Зелинский К.Грин. С. 15). Рецензент из «Нового мира» оценил «Алые паруса» как самое слабое произведение сборника «Фантастические новеллы»: «Центральной по объему вещью сборника являются «Алые паруса». Автор называет ее «феерией», но по существу — это роман, занимающий свыше ста страниц. Тема его — воплощение сказки в действительность. Сама по себе она не нова и к тому же оформлена вяло. Уэллс, например, в коротеньком рассказе на ту же тему — «Человек, который мог творить чудеса» — разрешил ее занимательней и острей. «Алые паруса» в интересах читателя могли бы быть заменены двумя–тремя другими новеллами Грина…»(Анибал Б.А. Грин «Фантастические новеллы» //НМ.1934. № 4. С. 267).

«Огромный дом, в котором родился Грей — Ограда замка, так как это был настоящий замок»… —Цитируется глава «Грей» (с. 9).

С. 109.…«что мрачно молчит в трюмах, вызывая безжизненные представления о скучной необходимости». —Цитируется глава «Боевые приготовления» (с. 55).

«Все это отвечало аристократизму его (Грея) воображения, создавая живописную атмосферу; неудивительно, что команда «Секрета» (корабля)… посматривала несколько свысока на все иные суда, окутанные дымом плоской наживы». —Цитируется глава «Боевые приготовления» (с. 55). Пояснения в скобках принадлежат Платонову.

…«Так, — случайно, как говорят люди, умеющие читать и писать, — Грей и Ассоль нашли друг друга утром летнего дня, полного неизбежности». —Цитируется глава «Накануне» (с. 50).

С. 109–110.«Мужчины, женщины, дети впопыхах мчались к берегу — с лицом не менее алым, чем ее чудо, беспомощно протянув руки к высокому кораблю». —Цитируется глава «Алый «Секрет»» (с. 67).

С. 111.«Влажные цветы выглядели как дети, насильно умытые холодной водой. Зеленый мир дышал бесчисленностью крошечных ртов, мешая проходить Грею среди своей ликующей тесноты». —Цитируется глава «Рассвет» (с. 37).

К тому же типу произведений, что и «Алые паруса», принадлежат «Пролив бурь», «Колония Ланфиер»… —Оба рассказа написаны Грином в 1910 г., в них изображены сильные и смелые герои, бросающие вызов природным стихиям и окружающему их обществу. В первом из них создан образ юноши, юнги пиратского корабля, с чистой и страстной душой; он попадает в шторм на легкой лодке, но с честью преодолевает это испытание. Во втором рассказе герой, потерпевший любовную неудачу, бежит от цивилизации в поисках счастья, устраивает себе самодельную хижину в тропическом лесу рядом с колонией переселенцев, с которыми вступает в конфликт, презирая их низменные идеалы.

Лучшие рассказы в сборнике — «Комендант порта» и «Гнев отца»… — «Комендант порта»(1929) впервые был опубликован после смерти Грина в журнале «Красная новь» (1933. № 5). По своему сюжету рассказ не принадлежит к разряду приключенческих, в нем нет ярких личностей, столь характерных для прозы Грина. Герой рассказа — старик, чья жизнь состоит в каждодневном посещении порта и обходе стоящих там кораблей. Его знают команды всех судов и приглашают на борт побеседовать, угощая чаем или спиртным. Когда старик, постоянно мечтавший о морских походах, внезапно умирает, каждый, знавший его, понимает, что этот человек, казавшийся смешным и вызывающим жалость, стал необходимой частью их жизни и ему нет замены. Зелинский сравнил старика, прозванного «комендантом порта», с Грином, будто бы воплотившим в образе этого чудаковатого фантазера самого себя (см.:(Зелинский К.Грин. С. 18). Критик из «Художественной литературы» заметил, что Грин отклонился в «Коменданте порта» от своей основной творческой линии — романтической авантюры, — и у него получилась полноценная вещь: «В рассказе «Комендант порта» нет ни изощренно разработанной фабулы, ни эффектной экзотической обстановки. Это — только набросок, беглая зарисовка. И все же скромный рассказ этот — большой художественной силы. В нем заключена убедительность, ибо он овеян подлинной правдивостью. Герой рассказа оказывается внезапно приближенным к читателю. Сквозь условную литературность пробивается ключ подлинной простоты и искренности»(Роскин А.Судьба писателя–фабулиста // Художественная литература. 1935. № 4. С. 7).

«Гнев отца»(1928) — легкая юмористическая зарисовка о маленьком озорнике, которого пытаются обуздать дядя и тетя, под чьим надзором он находится. Взрослые пугают мальчика «гневом отца», который представляется ребенку в виде страшного чудовища.

ДЖАМБУЛ(с. 112). —ЛК.1938. № 3. С. 118–127. В разделе «Критика». С подзаголовком «(О книге «Песни и поэмы»)». Подпись:А. Фирсов.

Источники текста:

Автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 413. Л. 1–23. Подпись:Ф. Человеков).

M1 —2–й или 3–й экземпляр машинописи с авторской правкой и пометами(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 31. Л. 1–16, с.<52>-67; в машинописи отсутствует последняя страница).

М2 —машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 414. Л. 15–31, с. 5<1>-67).

М3 —машинопись с поздней правкой М. Ал. Платоновой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 414. Л. 1–14, с. 5<1>-67; машинопись неполная, изъяты с. 64–66).

Литературный критик. 1938. № 3. С. 118–127.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. С. 40–51).

Датируется концом января — началом февраля 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 26 февраля 1938 г.).

Печатается по автографу с учетом исправлений в M1, М2иРЧ.

Рецензируемое издание:

Джамбул, Народный поэт Казахстана, орденоносец.Песни и поэмы / пер. К. Алтайского и П. Кузнецова; вступ. статья Μ. Каратаева; сост. К. Алтайский и Μ. Каратаев. Μ.: Государственное издательство «Художественная литература», 1938. 175 с. Тираж 10 000. Цена 4 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Статья Платонова готовилась как рецензия на издание книги Джамбула «Песни и поэмы» (1938). Автограф имеет на первой странице характерную для рецензий сноску к заглавию с описанием выходных данных книги и помету для машинистки («4 экз.»); на последней странице — подпись: «Ф. Человеков».

Первые, сделанные с автографа, машинописи в настоящее время не выявлены. Единственная сохранившаяся машинопись с правкой Платонова(M1)сделана позже, на этапе подготовки статьи для ее включения в книгу «Размышления читателя». Об этом свидетельствует нумерация страниц на машинке (5267), продолжающая нумерацию страниц машинописей «Пушкин — наш товарищ» (с. 1–20) и «Пушкин и Горький» (с. 21–51), открывающих книгу (см. примеч. к статьям, с. 631 наст. изд.). Исправления Платонова сделаны карандашом. Он отказывается от характерной для рецензий сноски с описанием издания, а также от двух упоминаний возраста Джамбула, тем самым снимая конкретную привязку статьи к 1938 г., когда Джамбулу исполнилось 92 года. В 1–й главе в предложении «В лице Джамбула мы имеем — человека, живущего на земле почти целый век…» он вычеркивает уточнение («Джамбулу 92 года») и во 2–й главе — в предложении «…благодаря этому Джамбул поборол старость, и в девяносто два года он живет и видит мир…» он также убирает указание на возраст. ВРЧв этом предложении будет введена замена сокращенного «и в девяносто два года» на «и почти в столетнем возрасте». Одна незначительная правка, сделанная чернилами, скорее всего не принадлежит Платонову; она связана с невнятной пропечаткой слова «черный» в цитате из песни «Моя родина» («На сердце оставили черный след / Семьдесят горьких лет»). На полях этого фрагмента чернилами вписано слово «четкий» (это ошибочное исправление вошло вМ2, М3и в текстРЧ).

Очевидно, что была еще одна машинопись, сделанная с автографа, включающая проведенную вM1правку и дополненная новыми исправлениями, касающимися замен в начале статьи прямых отсылок к вышедшей книге на обобщенные формулы (вместо «как обещано в предисловии» — «как нам известно», вместо конкретного «предисловие» — «предисловие к одной книге»). Именно с этого экземпляра сделаны не знающие авторской правки идентичныеМ2иМ3.Скорее всего, с одной из машинописей данной закладки работали в редакции издательства «Советский писатель» при подготовке книги «Размышления читателя».

Машинопись, с которой работали в журнале «Литературный критик», в настоящее время не выявлена. Опубликованный в журнале текст статьи претерпел значительные изменения. Рецензия была переориентирована на жанр юбилейной статьи (сноска заменена на подзаголовок), использован другой псевдоним (А. Фирсов); текст был значительно сокращен. Возможно, отчасти это связано с тем, что «Литературный критик» уже не раз обращался к фигуре Джамбула. Самые большие сокращения пришлись на очень важные для эстетики Платонова размышления об участи казахского народа и народности искусства Джамбула («Но даже самый обездоленный народ в мире нуждается не только в слезах и в печали — то можно достигнуть того, что слезы исчезнут в угнетенном народе, но лишь потому, что некому будет плакать — все умрут»; наст. изд., с. 115), о культе умерших, любви к «нашим отцам, героям и учителям» (от «Но мертвые не чувствуют нашей любви к ним» до конца первой главы; наст. изд., с. 117–118), о способности литературы постичь смысл таких фигур, как Сталин и Ленин («В одном лишь случае можно себе представить, что такая задача будет приблизительно выполнимой. — Появление поэта подобной силы мы представляем себе с трудом»; наст. изд., с. 122). В редакции внимательно вычитывались цитаты из книги «Песни и поэмы», были сделаны постраничные сноски к казахским словам в текстах Джамбула; исправлены неточности в цитатах. Так, восстановлено пропущенное Платоновым слово «светлую» в тексте Джамбула («…я увидел светлую зарю новой жизни»), цитируемом им с отсылкой к предисловию книги; в представленной фрагментами поэме «Родина» вместо отточий, обозначающих пропуск, вЛКбыл восстановлен пропущенный при цитировании текст: «Сравнений тебе не найдут жирши, / И у акынов, степных мастеров, / Таких не найдется жемчужин–слов. / С пророком хотел я тебя сравнить, / С пророком не мог я тебя сравнить — / Правду пророк не умел говорить! / В словах твоих, Сталин, правда и свет, / Меркнут пред ними фарыз–сундет. <сноска: Законы ислама> / Хотел с океаном тебя сравнить, / Не мог с океаном тебя сравнить! /И в океане порой корабли / С распоротым дном сидят на мели… / С полярной звездой хотел сравнить, / С полярной звездой не мог сравнить! / Она, как приколотая гвоздем, / Вечно стоит на месте своем… / С горами хотел тебя сравнить, / Из гор тебе не равна ни одна — / У каждой горы вершина видна… / Хотел тебя с полной луной сравнить, / Не мог тебя с полной луной сравнить! / В небе она холодна и бледна, / Свет свой струит лишь ночью луна»(ЛК.С. 125). Возможно, в редакции сочли нецелесообразным сокращать столь мощные поэтические сравнения в создании образа Сталина, главного солнца мира.

Готовя статью для сборника «Размышления читателя», Платонов не стал учитывать исправления и добавления, проведенные в редакции «Литературного критика».

Одна из машинописей, сделанных в 1938 г.(М3),использовалась для посмертной публикации статьи, возможно, при ее подготовке для какого–то издания. Была исправлена нумерация страниц (с. 52 нас. 122 и далее), вымарано или заменено имя Сталина, а также из машинописи изъяты страницы, полностью посвященные Сталину. Редактура не была доведена до конца.

Джамбул Джабаев (1846–1945) — выдающийся представитель устных поэтических традиций Казахстана, исполнявший свои песни только на казахском языке под аккомпанемент домбры; участник и победитель проводившихся на его родине поэтических состязаний; русского языка и грамоты Джамбул не знал; лауреат первой Сталинской премии в области литературы (1941). Всесоюзная известность пришла к Джамбулу в 1936 г., когда в столице проходила декада казахского искусства, призванная продемонстрировать «искусство свободного Казахстана» (название редакционной статьи:ЛГ.1936. 6 мая. С. 1. Декада открывалась в Москве 17 мая). Среди творческих коллективов республики, прибывающих в Москву, особое место занимали казахские акыны (импровизаторы) и жирши (сказители былин), именно им отводилось едва ли не центральное место в публикациях, предваряющих открытие декады. Подчеркивалось, что «особое место в песнях акынов Казахстана занимает образ вождя народов И. В. Сталина. Здесь акыны, несомненно, обогнали поэтов»; писавшие о казахской декаде отмечали, что «лучшими песнями акынов бесспорно являются песни о Сталине». Наиболее цитируемым стал «старик акын Джамбул», нашедший «для передачи образа вождя теплые, задушевные слова, покоряющие простотой поэтические образы»(Алтайский К.Акыны Казахстана //ЛГ.1936. 10 мая. С. 4). 7 мая в «Правде» публикуется поэма Джамбула «Моя родина» (с. 3). 27 мая на заседании президиума ЦИК СССР М. И. Калинин вручил Джамбулу орден Трудового Красного Знамени; сообщалось, что в качестве ответного слова «Джамбул пропел свою песню–импровизацию на казахском языке»; центральные газеты напечатали текст перевода на русский язык песни Джамбула под названием «Песня при получении ордена»: «Джамбулу девяносто лет… /Я пелвсю жизнь.Ястар и сед… / Но стал на старости келей <по–русски — бедняк> / Счастливей всех людей. <…> Мне Сталин молодость вернул — / Помолодел Джамбул. / Беру я орден и пою / И клятву верную даю — / Все песни обновленных дней / Отдать родной стране…» (Вручение орденов на заседании президиума ЦИК СССР // Правда. 1936. 28 мая. С. 1; Известия. 1936. 28 мая. С. 1; Два ордена //ЛГ.1936. 30 мая. С. 1).

В 1937 г. песни и поэмы Джамбула регулярно печатаются в центральных газетах (ими отмечены юбилейные даты страны, важнейшие политические события, в том числе идущие в стране политические процессы), включаются в самые разные антологии советского фольклора, которые готовили московские издательства к 20–летию Октябрьской революции: «Ленин и Сталин в поэзии народов СССР», «Песни казахских акынов о Сталине», «Сталинская конституция в творчестве народов СССР» и др. (см.: Песни народов //ЛГ.1937. 30 окт. С. 5) и др.

1938 год стал вершиной литературной биографии Джамбула; с началом года страна и литературная общественность стали готовиться к юбилею народного поэта — 75–летию его творческой деятельности. Юбилей Джамбула расположился между двумя литературными юбилеями — 750–летием памятников грузинской и русской культур — поэмой «Витязь в тигровой шкуре» Руставели и «Словом о полку Игореве». В конце декабря 1937 г. Джамбул представлял искусство Казахстана на Руставелиевском пленуме Союза писателей СССР, который проходил в Тбилиси (см.:Каратаев А.Радостное торжество (Казахстан) //ЛГ.1938. 5 янв. С. 2). Имя Джамбула не раз упоминается во время торжеств, посвященных «Слову о полку Игореве»; см.: «Традиции «Слова» живут в стихах Стальского, в поэтических образах Джамбула, в героическом пафосе народной поэзии наших дней» (Великая русская культура [Ред. статья] //ЛГ.1938. 24 мая. С. 1). Песни Джамбула освещают главные политические события конца 1937 — первых месяцев 1938 г.: празднование 15–й годовщины образования СССР (Советский Союз // Правда. 1937. 30 дек. С. 3), открытие первой сессии Верховного Совета СССР (Здравствуй, Верховный Совет! // Правда. 1938. 12 янв. С. 2), ежегодно отмечаемую годовщину смерти В. И. Ленина (Песня о Ленине // Правда. 21 янв. С. 2; Песня о клятве памяти Ленина// Известия. 21 янв. С. 1), 20–летний юбилей Красной армии и Военно–морского флота (День героев // Известия. 23 февр. С. 5) и др. В любом из этих посвящений тема Сталина занимает центральное место: «Живи, родной СССР, средь волн стоящий, как утес! / Живи, любимый наш отец, великий мастер счастья, Сталин!» («Советский Союз»); «Встречает вас в Кремле великий Сталин, / Любимый вождь и первый депутат. / Коль Сталин с нами — значит, правда с нами, / Коль Сталин с нами — значит, мы сильны, / Коль Сталин с нами — значит, гордо реет знамя / Счастливой, мощной, солнечной страны» («Здравствуй, Верховный Совет!»); «В Москве, / Прощаясь с гением и другом, / Великий Сталин клятву произнес. / <…> Ведет страну к победам светлым Сталин. / Вокруг него сплотился весь народ. / Как клялся он — ему мы клятву дали, / Мы в нем, любимом, Ленина узнали, / Великий Ленин в Сталине живет!» («Песня о клятве памяти Ленина») и т. п.

Выход тома избранных поэм и песен Джамбула «Песни и поэмы» несколько раз анонсирует «Литературная газета» (см.: Новые книги //ЛГ.1938. 12 янв. С. 3; Книжная полка // Там же. 5 февр. С. 6). Книге народного поэта, грядущему его юбилею и в целом феномену казахского акына посвящена большая статья в центральных «Известиях», в которой прямо сказано о статусе предстоящего юбилея: «Накануне этого, не имеющего прецедентов юбилея, в Гослитиздате вышла первая книга Джамбула — «Песни и поэмы». В книгу вошло все лучшее, что создано великаном народной поэзии в годы советской власти»(Чаплыгин В.Великан народной поэзии // Известия. 30 янв. С. 3). «Литературная газета» откликнулась на выход книги Джамбула восторженной статьей поэта В. Луговского: «Чудесная книга появилась в руках нашего читателя — «Песни и поэмы» Джамбула. От нее веет просторами степей и гор, богатырской силой и мудростью народа, свежестью народной поэзии. Девяностодвухлетний певец–импровизатор поднял свое искусство акына на общечеловеческую высоту»(Луговской Вл.Народный певец //ЛГ.5 февр. С. 4). Юбилейная издательская программа включала и другие сборники произведений Джамбула. Гослитиздат готовит новую книгу Джамбула «Путешествие на Кавказ», в которой собраны все его песни, созданные за декабрь 1937 г. — январь 1938 г.: «В этом сборнике собраны все песни Джамбула, которые он пел в период своей поездки в Тбилиси и Гори — на родину товарища Сталина, в дни Руставелиевского пленума»; сборник избранных песен готовит издательство «Советский писатель»; тиражом в 50 000 экземпляров песни Джамбула будут выпущены в библиотечке журнала «Огонек»; Музгиз издает сборник песен, написанных советскими композиторами на тексты Джамбула (см. об этом:Аршаруни А.Джамбул (К 75–летию творчества) // Книжные новости. 1938. № 8. С. 14).

30 марта «Литературная газета» знакомит читателей с масштабной программой празднования юбилея Джамбула (Подготовка к юбилею Джамбула //ЛГ.1938. 30 марта. С. 4) и далее постоянно информирует о подготовке юбилейных мероприятий; см.: «Перед юбилеем Джамбула» (10 апр. С. 1); «К слету народных певцов Казахстана» (15 апр. С. 2); «Приветствия Джамбулу» (20 апр. С. 6); «20 мая — юбилей Джамбула» (26 апр. С. 4); «Накануне юбилея Джамбула» (15 мая. С. 1) и др. 20 мая все центральные и областные газеты страны вышли с юбилейными публикациями: библиография юбилейных статей в газетах страны насчитывает более ста наименований самых разных посвящений и поздравлений; все толстые журналы вышли с большими статьями о Джамбуле (см.: Библиография // Джамбул Джабаев. Приключения казахского акына в Советской стране. Статьи и материалы. Μ.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 287–298). «Правда» посвящает Джамбулу редакционную статью «Советская страна любит и ценит народные таланты» (с. 1), «Заздравное слово» поэта С. Васильева и большую статью литературоведа Л. Тимофеева, поставившего книгу Джамбула «Песни и поэмы» на вершину советской поэзии как образец советской народности: «Вторая книга Джамбула — новое событие в советской поэзии. Она является образцом социалистической народности»(Тимофеев Л.Великий народный певец Джамбул // Правда. 20 мая. С. 5). Газеты сообщают о новой награде юбиляра. Указом президиума Верховного Совета СССР Джамбул награжден орденом Ленина — «В связи с 75–летней деятельностью». «Известия» кроме официальных поздравлений напечатали патетическую статью прозаика Л. Соболева («Акын сталинской эпохи» // Известия. 20 мая. С. 4). Номер «Литературной газеты» за 20 мая практически полностью посвящен Джамбулу; печатаются поздравления ведущих деятелей советской литературы и культуры: «Источник вдохновения» (Ал. Толстой), «Сердечный привет» (В. Ставский), «Дивный певец» (Вс. Иванов), «На вершине славы» (В. Качалов), «Низкий поклон певцу народа» (Вс. Вишневский), «Певцу радостной жизни» (А. Новиков–Прибой) и др. Критик О. Войтинская в большой статье «Поэзия Джамбула» возвела Джамбула на недосягаемую вершину теперь уже для всего мирового искусства: «Мудрый Джамбул — один из создателей эпоса, которого не знала еще история искусства» (с. 5). Эту оценку поддержал Р. Роллан в своем приветствии Джамбулу: «От сердца Западных Альп к сердцу степей Казахстана — братский привет Джамбулу, певцу казахского народа и нового человечества!»(ЛГ.1938. 24 мая. С. 1).

Юбилейный контекст безусловно определит то почетное место, которое отведено статье «Джамбул» в книге «Размышления читателя»; книга составлялась летом 1938 г. (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572).

С. 112.«В пятьдесят пять лет мне стало худо, — рассказывает Джамбул. — Я угасал, бессильный петь хорошие песни». —Цитируется предисловие к книге Μ. Каратаева «О творчестве Джамбула» (с. 8).

«Когда мне исполнилось семьдесят лет, — говорит Джамбул, — я увидел зарю новой жизни. — Я услышал имя батыра (богатыря) Ленина — как о золотом сне». —Неточно цитируется предисловие к книге; в источнике: «светлую зарю», «Я услышал имя батыра Ленина» (с. 8).

К сожалению, мы пока не знаем дореволюционных песен Джамбула — они сейчас записываются и, как нам известно, в скором времени будут переведены на русский язык и опубликованы. —Все писавшие о Джамбуле отмечали необходимость спасения дореволюционного наследия народного поэта: «Никто их [песен] не записывал, а Джамбул не имел привычки повторять своих импровизаций. Так погибли бесследно тысячи песен Джамбула. Некоторые особо удачные песни подхватывались, запоминались, кочевали из аула в аул, становились народными. Собрать и издать дореволюционные песни Джамбула — трудная, но благодарная задача. Живые свидетели прошлых выступлений Джамбула говорят о том, что в старых песнях Джамбула отразилась вся история казахского народа за последнее столетие. Сам Джамбул называл свои дореволюционные импровизации «песнями грусти и печали»»(Алтайский К.Акын Джамбул //ЛК.1936. № 12. С. 213); «Старые, дореволюционные песни Джамбула еще ждут своей записи и перевода»(Чаплыгин В.Великан народной поэзии // Известия. 1938. 30 янв. С. 3). Предисловие к книге «Песни и поэмы» заканчивалось обещанием: «Дореволюционные песни записываются и в ближайшее время будут переведены на русский язык» (с. 13). В масштабной программе празднования юбилея значился следующий пункт: «Для записи и обработки дореволюционных песен и поэм Джамбула предполагается выделить бригаду писателей» (Подготовка к юбилею Джамбула //ЛГ.1938. 30 марта. С. 4). В дальнейшем на русском языке выходили небольшие сборники Джамбула, включавшие в основном песни и поэмы о современности. Собрания сочинений Джамбула готовились в Казахстане; в 1946 г. в Алма–Ате вышло Собрание сочинений поэта (на русском языке). С началом «оттепели» Академия наук Казахской ССР подготовила новое собрание сочинений Джамбула на казахском языке, оно вышло в 1958 г. Тексты Джамбула в этом издании прошли «научную» подготовку в духе политико–редакционных установок этого времени: Сталин везде заменен на Ленина или партию, и поэт предстал как певец социализма без Сталина (см.:Богданов К.Аватар Джамбула (вместо предисловия) // Джамбул Джабаев: приключения казахского акына в советской стране. С. 12).

Но в предисловии к одной книге поэта приведены два небольших отрывка из стихотворений Джамбула, которые дают нам некоторое представление о прежнем характере творчества Джамбула — И солнце предстало передо мной. —Речь идет о предисловии Μ. Каратаева, в котором цитируются приведенные Платоновым фрагменты из песен «Привет народа» и «Песни о Сталине» (с. 7, 9). При цитировании песни «Привет народа» («Семьдесят лет я сквозь слезы пел…») Платонов, воспользовавшись примечаниями к тому (перевод вкрапленных в русский текст Джамбула казахских слов), заменил казахское «кстау» на русское «зимовках».

С. 115.Им овладело то, что неточно называется творческим кризисом, который у истинных поэтов сам имеет огромное творческое значение. — Вовремя отложить домбру или перо иногда бывает для поэта важнее, чем повторить старую песнь. —Практически все писавшие о Джамбуле останавливались на перерыве в творческой деятельности Джамбула начала XX в., акцентируя прежде всего тему тяжелых социальных обстоятельств, которые не давали выхода творческой энергии поэта и вели его к гибели. Не отрицая этот аспект, Платонов полемически на материале судьбы Джамбула развивает важное для его эстетики понятие творческого кризиса, классического «выхода из литературы»; это понятие выступает в его литературной критике эстетическим критерием подлинного новаторства; он пользуется этим критерием в оценке творческого пути писателя, а также произведений как прошлого, так и его современников.

В поэме «Моя родина» Джамбул поет… —Далее цитируются фрагменты поэмы (с. 141–142).

С. 115–116.И далее — из поэмы «Утеген–батыр» — Хоронить золотую мечту… —Цитируется поэма «Утеген–бытыр», единственная дореволюционная поэма Джамбула, включенная в книгу; это самый большой текст сказителя (с. 107–139). Сказочно–легендарный сюжет поэмы восходит к «народному преданью» о батыре–воине Утегене, посвятившем свою жизнь странствию по миру в поиске обетованной земли, «земли заветной» для казахского народа: «Я ищу не один уже год / Край, где жизнь без насилья цветет, / Где родной мой казахский народ / Землю, воду и счастье найдет» (с. 119). Поэма вошла в книгу с новым финалом: после описания смерти Утегена — «И пошел Утеген в темноту / Хоронить золотую мечту. /<…> Утеген, Утеген! Где же ты? / Отзовись из немой темноты!» — составляются новые страницы о счастливом Казахстане и «батыре батыров» Сталине, принесшего в любимую страну Утегена «правду и солнечный свет».

С. 116.Так кончилась жизнь Утегена, казахского младшего брата Автандила из «Витязя в тигровой шкуре». —Автандил — один из главных героев–воинов памятника грузинской культуры — поэмы Руставели «Витязь в тигровой шкуре» (XII век). События в поэме Джамбула датируются XVIII–XIX вв.

С.116–117.…Вы поля, вы поля, вы широки луга — А во двор приняла мать сырая земля. —Приводится один из вариантов народной солдатской песни, которая записывалась в разных губерниях России со второй половины XIX в. (см.: Великорусские народные песни. Изданы проф. А. И. Соболевским. Т. 1. СПб., 1895. № 385–390. № 469–473). Сообщено фольклористом Т. Ф. Пуховой.

С. 117.Записано тов. В. Боковым в с. Красный Кисляй Воронежской обл. — БоковВиктор Федорович (1914–2009) — поэт, собиратель фольклора; был знаком с Платоновым с 1936 г.; в 1934–1938 гг. учился в Литературном институте; работал консультантом при Всесоюзном Доме народного творчества; участвовал в работе фольклорной секции Союза писателей СССР, где в 1936–1937 гг. собирался фольклор из всех областей и регионов страны, в том числе и Воронежской области. Ошибка в названии села: в Воронежской области есть известные с дореволюционных времен села Нижний и Верхний Кисляй, поселок (деревня) Красный; села Красный Кисляй на карте области не было.

… Утеген, Утеген! Где же ты? — И сейчас Джетысу увидать. —Цитируются фрагменты поэмы «Утеген–батыр» (с. 135–136).Джетысу —родина героя, в XVIII в. покоренная «белым царем».

С. 117–118.В мужественной глубокой песне «В мавзолее Ленина». — Великий твой наследник. —Цитируются фрагменты песни, открывающей книгу Джамбула (с. 17–18).

С. 118.Но поэзия и жизнь, по слову одного старого французского писателя, зарождаются на солнце… —Отсылка к стихотворению «Солнце» из сборника «Цветы зла» (1857) французского поэта Шарля Бодлера (1821–1867); сборник «Цветы зла» переводился на русский язык с конца XIX в., наиболее популярный перевод (1908) принадлежит известному поэту–символисту Эллису. В стихотворении Бодлера метафора солнца имеет вселенский жизнетворческий характер, выступает как творец жизни всей вселенной, жизни поэта и его поэтических созданий; см.: «О, свет питательный, ты гонишь прочь хлороз, / Ты рифмы пышные растишь, как купы роз, / Ты испарить спешишь тоску в просторы свода, / Наполнить головы и ульи соком меда; / Ты молодишь калек разбитых, без конца / Сердца их радуя, как девушек сердца; / Все нивы пышные тобой, о Солнце, зреют, / Твои лучи в сердцах бессмертных всходы греют.ИТы, Солнце, как поэт, нисходишь в города, / Чтоб вещи низкие очистить навсегда; / Бесшумно ты себе везде найдешь дорогу / К больнице сумрачной и к царскому чертогу!» (цит. по:Бодлер Ш.Цветы зла. Μ.: Наука, 1970. С. 140. Серия «Литературные памятники». Перевод Эллиса). Метафорика бодлеровского «Солнца» угадывается и в «Песне солнцу» Джамбула; ср.: «Солнце, ты счастье повсюду раздай, / Песни и наше тепло разливай, / Лучами горячими рви рубежи, / Пусть всюду проходит наш солнечный май!» (с. 56). Правда, у Джамбула подчеркнутая аполитичность бодлеровского вечного солнца («Ты ханам, царям и владыкам земли / Свои равнодушно бросало лучи…», с. 57) преодолевается новым солнцем Советского Союза — Сталиным и устанавливающей новый закон жизни Сталинской Конституцией: «Светлее тебя и теплее тебя — / Сталинский радостной жизни закон. /<…> Солнце, как счастья бессмертный родник, / Моя Конституция, Сталин и ты!» (с. 57). Сравнение Сталина с солнцем, метафора «Сталин–солнце» проходят практически через все песни Джамбула; см.: «Сталин! Солнце весеннее — это ты! / Ты посмотришь, и, словно от теплых лучей, / Колосятся поля, расцветают цветы, / Сердце бьется сильнее и кровь горячей…» («Песня о Сталине», с. 12); «Может и солнце порой изменить — / Светит оно лишь в ясные дни. / Сталин! Сравнений не знает старик… / Сталин как вечный огонь горит» («Моя родина», с. 145) и др.

В Октябрьскую революцию это солнце старого Джамбула и его народа взошло в Петербурге. —Неточность (с 1914 г. город Санкт–Петербург получил новое название Петроград) была исправлена вЛК,однаков РЧПлатонов не воспользовался этим уточнением и оставил вариант автографа.

С. 119.Когда перешло мне за семьдесят лет — Я счастье нашел, и бодр мой шаг. —Цитируются фрагменты поэмы «Моя родина» (с. 143–144).

С. 120.Профессор Образцов (железнодорожник), академик Бах, академик Губкин, машинист–орденоносец Яблонский и многие другие пожилые люди работают в иных областях. —Список известных людей страны старшего поколения, о которых знала вся страна.ОбразцовВладимир Николаевич (1874–1949) — профессор, начальник научно–исследовательского института железнодорожного транспорта, заслуженный деятель науки, академик АН СССР (с 1949 г.). Имя Образцова было хорошо известно Платонову: в 1935 г. профессор Образцов значился в списках героев железнодорожного транспорта, награжденных высокими правительственными наградами (он — орденом Ленина) — «за образцовую и успешную работу по подъему железнодорожного транспорта, за активную и энергичную борьбу с крушениями и авариями» (Постановление Центрального исполнительного комитета Союза Советских Социалистических Республик//Известия. 1935. 6 авг. С. 1). В книге «Люди великой чести», представляющей героев–железнодорожников, удостоенных в 1935 г. высоких наград, дается краткая биографическая справка о нем: «Родился в 1874 г. Окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения. Инженер путей сообщения, профессор, имеет до 60 опубликованных научных работ. Преподаватель в Московском институте инженеров транспорта. Утвержден ЦИК СССР заслуженным деятелем науки. Был в заграничной командировке в Германии, Франции и Швейцарии. Беспартийный» (Люди великой чести. Μ.: Трансжелдориздат, 1935. С. 39. Платонов знакомился с этой книгой в 1936 г., когда писал рассказы о героях–железнодорожниках). В 1938 г. профессор Образцов избран депутатом Верховного Совета СССР первого созыва (см. об этом: Речь тов. В. Н. Образцова // Известия. 1938. 17 февр. С. 3); подпись Образцова стоит под обращением известных советских академиков и профессоров «Ко всем работникам науки и техники» с призывом отметить 20–летие Красной Армии и Военно–морского флота подъемом военно–шефской работы, организацией во всех частях армии и флота вечеров науки и техники и т. п. (Известия. 6 февр. С. 2).БахАлексей Николаевич (1857–1946) — биохимик и физиолог растений, академик АН СССР (с 1929 г.), основатель отечественной школы биохимиков. Как старейший депутат Верховного Совета СССР первого созыва открывал 12 января 1938 г. первую сессию Совета Союза; его речь была посвящена «всемирно–историческому» значению Сталинской Конституции и основным достижениям страны за двадцатилетний период (Речь депутата А. Н. Баха при открытии сессии Совета Союза // Известия. 1938. 13 янв. С. 1. См. там же, 16 янв., на с. 5 фотографии Баха в фоторепортажах со съезда).ГубкинИван Михайлович (1871–1939) — геолог, создатель советской нефтяной геологии, академик АН СССР (с 1929 г.), с 1930 г. председатель Совета по изучению производительных сил (СОПС) СССР, вице–президент АН СССР (1936), депутат Верховного Совета СССР первого созыва, активный общественный деятель (см.:Губкин И., акад., депутат Верховного Совета СССР.Минеральные богатства СССР // Известия. 1938. 12 янв. С. 3). Платонов был знаком с Губкиным; встречался с академиком во время первой командировки в Туркмению в составе писательского коллектива (март 1934 г.), тогда же он вошел в комиссию по изучению производительных сил Туркмении, которую возглавлял Губкин (см. записи о Губкине, сделанные во время поездок Платонова по Туркмении:Записные книжки.С. 127–129, 365–366).ЯблонскийФранц Феликсович (1876–1961) — машинист паровозного депо станции Кавказская Азово–Черноморской железной дороги; в августе 1935 г. был награжден орденом Ленина «за образцовую и успешную работу по подъему железнодорожного транспорта, за активную и энергичную борьбу с крушениями и авариями» (Постановление Центрального исполнительного комитета Союза Советских Социалистических Республик // Известия. 1935. 6 авг. С. 1); участник Всесоюзного стахановского совещания (ноябрь 1935 г.), инициатор стахановского движения на железной дороге. См. о нем: «Лучший ударник своего депо, еще раньше первым поднявший на социалистическое соревнование своих товарищей–стариков, он и сейчас, незаметно для себя самого, оказался во главе нового движения. <…> // вот уже ежемесячно его паровоз выполнял свой пробег на 130–150 процентов»(Карцев А.Старый Франц // Правда. 1935. 10 дек. С. 2); ему посвящен очерк журналиста Н. И. Дурача «Франц Феликсович Яблонский» (серия «Орденоносцы Азово–Черноморской дороги». Ростов–на–Дону: Азово–Черноморское краевое издательство, 1936. 22 с.); в 1938 г. выходит еще одна небольшая книжка, представляющая обработку стенограммы встречи с героем–железнодорожником (см.:Яблонский Ф. Ф.Рассказ старого машиниста / записал А. Полторацкий. Μ.: Трансжелдориздат, 1938. 56 с.). Подробная биография Яблонского (3 страницы) печаталась в книге «Люди великой чести» (Μ.: Трансжелдориздат, 1935). В биографии старого машиниста Платонова не могли не привлечь черты «старопролетарского» отношения к машине, которые так характерны для его образов старых мастеровых и машинистов: «Паровоз у него всегда исправен… <…> Яблонский первый во время соревнования паровозных бригад привел в технически–образцовое состояние движение паровоза (дышла) и отшлифовал инструмент. Паровоз у него всегда выкрашен, чист, арматура отникелирована. Его почин подхватили все машинисты депо всей дороги. <…> Яблонский является руководителем инспекторской бригады стариков по качеству, со своей бригадой он хорошо подготовил в депо ремонт паровозов к осенне–зимним перевозкам 1934 г. <…> В настоящее время Яблонский со своей бригадой стариков вырабатывает мероприятия перевода депо на безубыточную работу. <…> Тов. Яблонский — старый передовой пролетарий, всегда образцовый в работе…» и т. д. (Люди великой чести. С. 45–46). Яблонский был в делегации железнодорожников СССР, приветствовавших XVIII съезд ВКП(б); он обратился лично к Сталину от путейцев — «стариков» и подарил «великому машинисту революции» модель паровоза «Иосиф Сталин» (см.: Речь машиниста–орденоносца т. Яблонского // Правда. 1939. 21 марта. С. 5).

С. 120–121.…Народ мой из нор вековых и берлог — Голосом радости заговорит! —Цитируются фрагменты «Песни Солнцу» (с. 55–56).

С. 121.Жаль, однако, что поэт, в котором есть гений, почти никогда не может иметь для себя равносильного переводчика… —Первым переводчиком Джамбула на русский язык был Павел Николаевич Кузнецов (1909–1967), журналист, сотрудник газеты «Казахстанская правда», он и стал публиковать Джамбула в своей газете в 1936 г.; в 1950–е гг. напишет биографический роман «Джамбул — внук Истыбая». Вслед за Кузнецовым переводчиком и пропагандистом Джамбула становится Константин Николаевич Алтайский (1902–1978; репрессирован в 1938 г.), переводчик поэтов национальных республик. Оба переводчика казахского языка не знали, работали с подстрочниками, к тому же не были поэтами. «Литературный критик» не раз обращался к вопросу качества переводов народных поэтов: «Нужно решительно бороться с безразличием поэтов–переводчиков и редакторов к задаче передать произведения народных поэтов какой–либо национальности в переводах, сохраняющих особенности национальной поэзии. Поэтика устного творчества национальностей СССР должна стать в ближайшее время предметом серьезных изучений и более углубленной творческой практики поэтов–переводчиков. <…> И здесь всегда нужно держать в памяти облик Пушкина, столько творческих сил употребившего на усвоение национальных художественных форм народов Запада и Востока» (Народные поэты [Ред. статья] //ЛК.1936. № 12. С. 62). На проблематике переводов Джамбула и других национальных поэтов остановился критик В. Гоффеншефер в рецензии на книгу «Песни и поэмы»: «О произведениях Джамбула нам, к сожалению, приходится судить только по переводу. Поэтому мы не можем говорить ни о языке, ни о формальных особенностях его стиха. Судить о качестве переводов мы тоже не можем, ибо это можно сделать лишь на основании сопоставления перевода с оригиналом. Поэтому мы считаем возможным остановиться лишь на одном моменте. Почему–то вошло в традицию при переводе произведений братских литератур оставлять непереведенными ряд слов, которые не имеют специфического значения и могли бы быть переведены. <…> Почему то, что никогда не позволительно было бы при переводе Байрона, Гюго или Гейне, так легко допускается при переводе казахского или армянского поэта»(Гоффеншефер В.Джамбул //ЛО.1938. № 5. С. 9). Очень резко о качестве переводов ашугов высказался прозаик Л. Славин: «У нас мало, плохо и с высокопарной сухостью пишут об ашугах и не обращают внимания на переводы их, которые, на мой взгляд, носят безобразный характер. Есть монополисты–халтурщики, которые энергично эксплуатируют этих ашугов» (Стенограмма совещания отдела критики. 1 февраля 1938 г. //РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 720. Л. 4). Позже к переводам Джамбула подключился поэт Марк Тарловский, сформулировавший в статье 1940 г. ряд проблем с переводами текстов поэтов национальных республик, в том числе казахского акына(Тарловский Μ.Художественный перевод и его портфель // Дружба народов. 1940. № 4. С. 263–284). О переводах Джамбула в контексте советской национальной политики, когда перевод национальных поэтов, в том числе Джамбула, рассматривался как «инструмент консолидации СССР», что приводило к появлению «псевдопереводов», см.:Витт С.Тоталитаризм и перевод: контекст Джамбула // Джамбул Джабаев: приключения казахского акына в советской стране. С. 270–276).

С. 122.…Джамбул первый или один из самых первых поэтов советских стран попытался воспеть Сталина. —В редакции «Литературного критика» решили снять неточность этого положения и убрали слова «первый или» и «самых», потому что до всесоюзного дебюта Джамбула (1936) тема Сталина уже обрела своих певцов — это прежде всего первооткрыватель темы Сталина в советской поэзии дагестанский народный поэт (ашуг) Сулейман Стальский, «Гомер XX века» (Μ. Горький); см. посвященные «другу задушевному» стихи в книге «Песни и поэмы» (с. 92); тема их общего дела становилась темой стихотворений других поэтов, см., например: «И песни Стальского и здравицы Джамбула / Сплетаются над звездами Кремля. / Они спешат через леса и воды / К тому, кто их согрел и окрылил»(Вечора И.Наш Некрасов // Известия. 1938. 8 янв. С. 1), а также занимает центральное место в стихотворении–плаче Джамбула на смерть Стальского: «Мы вместе о Сталине песни слагали / И песни неслись в бирюзовые дали, / И каждая песня любовью цвела / И славила гений его и дела. / Что смерть и студеные ветры забвений / Для нас, прославляющих сталинский гений?»(Джамбул.Прощальная песня //Кр. новь.1938. № 3. С. 164). В это время стихи о Сталине занимают свое особое место в творчестве таджикского поэта Г. Лахути и известных грузинских поэтов (сборник 1935 г. «Грузинские лирики», перевод Б. Пастернака). В 1935 и 1936 гг. выходят в свет первые сборники нового фольклора с песнями и былинами («новинами») о Сталине; см.: Стихи и песни о Сталине / составил А. Чачиков. Μ., 1935 (1–е изд.), 1936 (2–е изд.). Эстафета главного народного поэта СССР от Стальского (умер в декабре 1937 г.) была официально передана в 1938 г. именно Джамбулу, что подчеркивалось всесоюзным статусом его юбилея 1938 г. Платонов презентовал тему отца Сталина в повести «Джан» (1935), повесть обсуждалась, но так и не была принята к печати. В 1938 г. на страницах «Литературной газеты» печатается рассказ «Возвращение на родину», основой которого послужили первые главы неопубликованной повести. Главный герой рассказа сирота Назар Чагатаев «нашел отца в Сталине», который спасает его от сиротства и выводит на широкую дорогу жизни, «посылает» его «снова домой, чтобы найти и спасти мать»(Платонов А.Возвращение на родину //ЛГ.1938. 5 авг. С. 5).

Сталин! Ты крепость врагов сокрушил! — Достойное Сталина сравненье! —Цитируются фрагменты поэмы «Моя родина» (с. 145–146).

С. 123.…Я в старости вызнал все тайны вселенной… —Цитируется песня «Джамбул — Гасему Лахути» (с. 87).

…по которому едут учиться / Дети аульные в школы столицы. —Цитируются строки из песни о Конституции «Великий Сталинский Закон» (с. 39).

С. 124.Меня окружили, как семь сыновей… —Цитируется песня «Джайляу» (с. 99. Джайляу — летнее пастбище).

Все наше — и воздух, и пенье воды… —Цитируется песня «Джайляу» (с. 100).

РОМАН О ДЕТСТВЕ И ЮНОСТИ ПРОЛЕТАРИЯ(с. 125). —ЛО.1938. № 6. С. 32–36. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Так начиналась жизнь». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Μ —машинопись с редакторскими пометами(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 419. Л. 1–8).

Литературное обозрение. 1938. № 6. С. 32–36.

ЛОа —публикация с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 48. С. 32–36).

РЧн —типографский набор статьи в составе книги «Размышления читателя»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 18–20 об.).

Датируется началом февраля 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в печать 25 февраля 1938 г.).

Печатается поЛОа.

Рецензируемое издание:

Савчук А. Ф.Так начиналась жизнь. Свердловск: Свердлгиз, 1936. 393 с. Тираж 5000. Цена в переплете 6 руб. 80 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф статьи не выявлен. Источники, в которых осуществлялась подготовка первой, журнальной, публикации, не обнаружены. ПубликацияЛОаиз архива писателя соответствует этапу подготовки текста для сборника статей. Здесь Платоновым фиолетовыми чернилами были вычеркнуты заглавие и расположенная ниже подпись–псевдоним. Теми же чернилами в первое предложение второго абзаца автором вписано имя писателя Островского («Николай») и название романа — «Как закалялась сталь». Новое заглавие статьи и подпись «А. Платонов» вписаны не сразу, а через какое–то время, карандашом, заодно карандашом вычеркнуты библиографические сведения о книге внизу страницы.

Машинопись(Μ)иРЧнучитывают измененияЛоа;каких–либо существенных отличий источники не имеют. Машинопись была прочитана редактором, о чем свидетельствуют пометы: многочисленные отчеркивания на полях и подчеркивания отдельных строк.

Александр Федорович Савчук (1905–1943) проживал в Свердловске с 1934 г., до 1936 г. работал начальником спецсектора Областного объединения столовых; в конце 1930–х гг. являлся одним из первых руководителей Свердловского отделения Союза советских писателей (уполномоченный СП по Свердловской области в 1938–1940 гг.), известен также дружескими отношениями с П. П. Бажовым, с которым был одновременно принят в ССП в марте 1939 г. В 1942–1943 гг. военный корреспондент газеты 13–й Армии «Сын Родины»; умер от болезни, находясь на фронте, 13 апреля 1943 г.

В распоряжении Платонова находилось первое издание романа «Так начиналась жизнь», осуществленное еще в 1936 г. Ко времени выхода платоновской рецензии Свердлгизом велась подготовка второго издания книги (сдана в набор 3 февраля 1938 г.); одновременно с этим наметилась перспектива ее публикации в издательстве «Советский писатель». Запустив издательский процесс в Свердловске, 9 февраля 1938 г. Савчук выехал в творческую командировку в подмосковный Дом творчества в Малеевке, где находился с 13 февраля по 13 апреля.

Из отчета о командировке следует, что месяц из этого времени был потрачен на доработку романа по указаниям редактора «Советского писателя»: «…переделал отдельные главы… и весь роман заново отредактировал»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 119. Л. 85–86). Рецензия Платонова, скорее всего, к этим переделкам отношения еще не имела, но, вероятно, не могла не повлечь за собой следующий этап редактирования. В итоге второе издание Свердлгиза было подписано к печати лишь 19 октября, а издание «Советского писателя» сдано в производство 28 декабря 1938 г. (подписано к печати 17 апреля 1939 г.).

В целом роман от издания к изданию уменьшался в объеме: от 20,9 учетно–авторских листов в 1936 г. до 17,59 в 1938 г. и 10,27 учетно–издательских листов в 1939 г. Издание «Советского писателя», редактором которого значится Н. Чертова, по сути, приблизилось к конспективному изложению описываемых событий. Кроме того, в каждой из трех частей менялось количество глав: впервой части, соответственно, 17/16/15 глав, во второй — 21/20/13, в третьей — 15/19/10. В результате переработки из текста исчезли почти все процитированные Платоновым выдержки и были кардинально переработаны эпизоды, касающиеся взаимоотношений внутри семейства Яхно (подробно см. ниже примеч. к с. 129). При всем этом общий тираж трех указанных изданий достиг уже 25 000 экземпляров.

В начале 1939 г. роман был намечен к печатанию журналом «Иностранная литература» и в середине марта уже переводился на французский язык(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 147. Л. 48). За основу перевода было взято издание «Советского писателя». Публикация состоялась в 8–10 номерах журнала; заключительная часть ее была сопровождена переводом рецензии Платонова (Un roman sur l’adolescence d’un proletaire // La litterature internationale. 1939. № 10. C. 101–104). Поскольку рецензия не соответствовала кардинально отредактированному со времени ее написания тексту романа, она подверглась сокращению и некоторому изменению, вероятно, без какого–либо участия Платонова. Очевидно, что редактору, готовившему публикацию этого перевода статьи, важна была в первую очередь ее комплиментарная составляющая.

В состав сборника «Размышления читателя» статья была введена в сентябре 1939 г., когда Платонов пытался заполнить место, освободившееся после исключения статьи «Пушкин и Горький» (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 581, 594). Никаких изменений или дополнений текста (к примеру, указания на год издания рецензируемой книги) в связи с этим сделано не было.

С. 125.Подобно роману Николая Островского «Как закалялась сталь», произведение Савчука имеет автобиографический характер. —О некотором подражании Н. Островскому свидетельствует уже само название романа Савчука. Высокая степень автобиографичности первой редакции текста подтверждается сопоставлением с реальной анкетой автора: «Родился в 1905 г. в Варшаве. Отец — машинист железной дороги. До 1920 г. жил с отцом, работал в типографии, батраком, чернорабочим у кулаков на Украине в городе Сумы. В 1915 г. уехал из Варшавы на Украину. В 1917 году отец перевез семью в Латвию, город Валк, где он работал машинистом. При наступлении немцев на Валк эвакуировались в Сибирь, в Нижнеудинск. Отец работал на железной дороге. В 1920 году в Нижнеудинске я вступил в комсомол и добровольно с Отрядом особого назначения (коммунистический) уехал на Дальний Восток. В этом году в Верхнеудинске служил в 1–м запасном полку, а затем участвовал в операциях против атамана Семенова под Читой. В этом же году был откомандирован для работы в ЧК (ГПО ДВР), где работал до 1922 г. и участвовал в 1921 г. против банд Унгерна, оперировавших на монгольской границе. В 1921 г. откомандирован в ГПУ Благовещенска. Проработав несколько месяцев, в 1922 г. откомандирован с Отрядом особого назначения на фронт под Хабаровск в 6–й Волочаевский полк. После ранения опять вернулся на работу в ГПУ в Верхнеудинск и Троицкосавск, где проработал до 1925 г. <…> Литературным трудом занимаюсь с 1929 г.»(Савчук А. Ф.Сочинения. Свердловск, 1949. С. 5–6).

С. 126.…попытки водиться с заводчиком Мюллером… —Сюжет с заводчиком Мюллером относится к заключительным главам 1–й части книги, повествующим о пребывании семьи в городе Валка (до 1920 г. — Валк).

С. 127.…«и вот у нас в Швейцарии» — обычно хвасталась она… —Постоянная присказка мачехи главного героя, отсылающая к ее давней поездке в Швейцарию.

«Возбужденная… толпа, тяжело дыша, страшно, беспорядочно двинулась — И тогда в квартире все остановилось». —Сцена еврейского погрома в Варшаве из 7–й главы 1–й части романа (с. 34–36) приведена Платоновым в сокращении. В издании 1938 г. эта сцена, за исключением последнего предложения, оставалась на своем месте; в издании 1939 г. сокращена.

…«Пусть пан Яхно не сердится — теперь старый Бронштейн обязан помочь своему соседу». —Цитируется часть 1, глава 9 романа (с. 52).

С. 128.«Сынок, красные!» — радостно кричит он… —Цитируется часть 2, глава 10 романа (с. 204); в последующих изданиях эта реплика отсутствует.

…отец опять сел на паровоз и начал водить бронепоезд — «Отец ожил — Отцу выдают хороший красноармейский паек». —Цитируется часть 2, глава 11 романа (с. 209). Далее сообщалось, что старший Яхно все же «чуточку недоволен советской властью» и «не сдается, спорит» с красноармейцами по поводу того, что рабочие способны управлять государством. В последующих изданиях отношение отца к советской власти было изменено на более отстраненное и негативное. Он всего лишь «ездит теперь с воинскими эшелонами», а не водит бронепоезд с революционным названием, упоминание о его веселье и шутливости исчезает, недовольство советской властью лишается смягчающей оговорки «чуточку», а споры с красноармейцами получают характеристику «до раздражения». Эти и аналогичные коррективы, внесенные в образ отца в некоторых других эпизодах, были призваны обосновать неизбежность ухода главного героя из семьи и находили логическое разрешение в новом варианте финала книги (см. ниже примеч. к с. 129).

…тоскующая о своем Иване–солдате Марина — «Грицько, Грицько, колы Иван прыйдэ?» —Цитируется часть 1, глава 11 романа (с. 59). Из последующих изданий сюжет, связанный с этой героиней, изъят. Формулировка Платонова «подзывала к себе детей» является не вполне точной, в романе речь идет лишь о тринадцатилетнем Грицько, младшем брате мужа Марины.

Вот Дуся–работница, затем Борис, старый большевик Алексей Иванович Улин, командир Бекреев… —Перечень действующих лиц, выведенных в разных частях романа.ДусяФилиппенко — пятнадцатилетняя работница «снарядного завода», к которой оказывается обращена первая, полудетская влюбленность Саши Яхно;БорисБелецкий — лучший друг Саши; ВолодяБекреев —один из командиров отряда чекистов.

Странно, что у некоторых хороших советских писателей — Этому можно найти объяснение, но здесь оно уведет нас в сторону. —См. развернутое высказывание на эту тему в статье о повести Крымова «Танкер «Дербент»» (с. 181 наст. изд.).

С. 129.…«Я никогда не чувствовал к нему жалости — я испытывал какой–то необыкновенный прилив нежности». —Цитируется часть 2, глава 12 романа (с. 217). Описываемые чувства относятся к сцене прощания главного героя с младшими братом и сестрой, Володей и Лизой, в день его ухода с красноармейским отрядом. В издании 1936 г. эта сцена своеобразного бегства героя от проблем собственной семьи была насыщена красноречивыми свидетельствами бедственного состояния младших детей, которые лишь случайно узнали о предстоящем отъезде брата в Верхнеудинск: «У Лизы грязные, заплаканные щеки, спутанные вьющиеся волосы и помятое ситцевое платьице. Голова ее давно не чесана, платье не стирано. <…> Лиза ходит в грязном платьице несколько недель»; Володя «вздрогнул, вырвался, посмотрел широко открытыми, ненавидящими глазами: — Уйди! Ты мне не брат больше. В этот миг мне хотелось быть раненым, умирающим, несчастным, чтобы видеть любовь и сострадание брата» и т. п. В последующих изданиях драматизм этого эпизода был существенно нейтрализован. Глава заканчивалась описанием безнадежной попытки детей догнать уходящий поезд: «Володя держит за руку Лизу и, волоча ее за собой, перепрыгивая рельсы, бежит за поездом. Он приближается к вагонам. Поезд ускоряет ход. Я в последний раз вижу заплаканное, бледное его лицо, Лизу с взлохмаченными волосами и пугливыми, беспокойными глазками. Она едва успевает бежать за ним, спотыкается и плачет. Поезд набирает скорость. И вдруг Лиза теряет силы; она падает на шпалы и долго лежит подняв голову и глядя вслед убегающему поезду. Володя остановился, растерялся и не знал, что делать. Я стою у дверей и слежу за все уменьшающимися их фигурками» (с. 219). Уже в издании 1938 г. данный фрагмент приобрел следующий вид: «Володя держит Лизу за руку, он тащит ее за собой, перепрыгивает через рельсы, бежит за поездом…».

…вышла замуж за негодяя Адольфа Зарембо — в этом питании ей было отказано. —В издании 1936 г. было описано возвращение Симы к относительно нормальной жизни, после вынужденного занятия проституцией: «Она вышла замуж за высокого сероглазого красавца Зарембо и была счастлива внезапно пришедшей любовью. Адольф Зарембо служил начальником милиции, имел сытого вороного жеребца и крутой, деспотичный нрав» (с. 323); но в итоге эти же отношения привели молодую женщину к самоубийству В последующих изданиях сюжет с замужеством Симы бесследно исчез, а причиной ее самоубийства стало будто бы общее угнетенное состояние психики, усугубленное долгим отсутствием известий от брата Саши.

Женя вышла замуж по крайней нужде, Володя и Лиза остались жить неустроенно… — Женя,сводная сестра Саши Яхно, дочь его мачехи; в издании романа 1936 г. сообщалось, что она приняла предложение о замужестве, сделанное ей одним из белочехов (с. 192).

Линия Володи и Лизы, равно как и Яхно–отца, в первом издании завершалась с отъездом Саши с красноармейским отрядом в Верхнеудинск. В издании 1938 г. автор ввел в самый финал романа дополнительный эпизод встречи героя с семьей: Саша навещает отца и живущих с ним Володю и Лизу по пути из Благовещенска на побережье Байкала, где ему предстоит долечиваться после ранения. По воле автора, Саша встречался с родными накануне их возвращения в Варшаву: «…сегодня ночью мы уезжаем… на родину…»(Савчук А.Так начиналась жизнь. Свердловск, 1938. С. 265). Это решение являлось логическим следствием уже обозначенного в ходе редактуры неприятия старшим Яхно советского строя: «Порядок в России нужен. Вон поляки… Они президента посадили» (там же). Ситуация была усугублена неизменной агрессивностью отца: «Отец вошел в вагон мрачный, грузный и, не раздеваясь, повалился на нары. Он был пьян. <…> Шел я сюда пьяный, злой. Я хотел избить, искалечить тебя. <…> Черт с тобой! Чужим ты стал мне…» (там же, с. 265–266). Новый финал, безусловно, должен был подчеркнуть правильность принятого когда–то решения Саши Яхно о разрыве с семьей.

…нетребовательный и молчаливый: пролетарий в пролетарской семье. —В издании 1936 г. Володя был описан как изгой в собственной семье: «Лицо его всегда белое, безжизненное, под глазами темные болезненные пятна. Он робок, забит и никогда ни о чем не говорит; он теряется от одного отцовского взгляда и не может членораздельно произнести слово. Он по–прежнему во сне мочится в постель. Недавно Анна Григорьевна обнаружила под его матрацом червей и жестоко избила. За это его все ненавидят в доме. Не проходит дня, чтобы отец не исхлестал его плетью. Тело его никогда не заживает от синяков и ссадин. Он даже не представляет себе существования без побоев. Он настолько привык к этому, что удары… не действуют на него. Его ненавидят за то, что он плохо учится, ворует дома, у соседей, на базаре. Ученье дается ему с трудом. <…> Отец злится, с размаху бьет его кулаком в лицо и произносит: — Олух! Скотина! Проклятая порода! — Володя заплачет, лицо его станет еще бледней и болезненней» (с. 206). Зарождавшаяся в ребенке ответная болезненная тяга к насилию («Интересно бы посмотреть, как убивают») вменялась ему в вину от лица главного героя с оттенком идейного превосходства: «Больше всего его интересует война. <…> Он любил чехов и всегда с рабской преданностью заглядывал им в глаза» (с. 206–207).

АГОНИЯ (По поводу романа Р. Олдингтона «Сущий рай»)(с. 130). —ЛК.1938. № 5. С. 192–205. В разделе «Критика». Под заглавием ««Сущий рай» (По поводу романа Р. Олдингтона «Сущий рай»)».

Источники текста:

А —автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 102. Л. 1–40).

Машинопись, неполная(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 1–12; с. 160–171).

Литературный критик. 1938. № 5. С. 192–205.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 11. С. 115–133).

Датируется мартом — началом апреля 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 26 апреля 1938).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Олдингтон Р.Сущий рай / пер. с англ., под ред. И. Званича //ИЛ.1938. № 1. С. 3–50. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Статью «Агония (По поводу романа Р. Олдингтона «Сущий рай»)» Платонов написал специально для «Литературного критика», куда и отдал ее автограф с такой записью для машинистки в левом верхнем углу первого листа: «Ел<ене> Осип<овне>. После перепечатки не давать сразу редактору, а дать мне проверить: я не успел выправить рукопись». Не исключено, что Платонову вернули рукопись на проверку до перепечатки: частичная правка в написанном карандашом автографе сделана позже основного текста и чернилами. Она коснулась, в числе прочего, некоторых неподходящих для статьи слов и выражений. Так, чернилами исправлено: «…Крис обалдел…» на «…Крис уже вошел в свою игру…»(А.Л. 14); «…обязательно получится халтура…» на «…обязательно получится заблуждение…»(А.Л. 23). Чернилами исправлено название одного из возможных путей спасения мира «Путем Человеческих Сердец», в котором определение «Человеческих» заменено на «Героических»(А.Л. 39); внесены поправки в характеристику некоторых персонажей, например, богача Риплсмира, у которого работает Крис: в одном месте вычеркнуто сравнение (было употреблено дважды): «(похожего отчасти на Собакевича)»(А.Л. 19), в другом добавлены детали, — в выражение «…миллионер, эстетствующий ханжа…» после слова «эстетствующий» вписано «невежда, кулак и»(А.Л. 27) и др. Эта правка была сделана до публикации статьи в журнале — она в нее вошла. Машинопись «Литературного критика», приготовленная на основе автографа, в настоящее время не выявлена.

В «Литературном критике» статья подверглась многообразной правке и вычеркиванию больших фрагментов текста. Было изменено название; заменены отдельные слова и обороты на более нормативные, например: «теряя великие жертвы»(А)на «терпя великие жертвы»(ЛК);«в глубине «сущего рая»»(А)на «в глубине романа»(ЛК);«девушке, вроде его невесты»(А)на «своей предполагаемой невесте»(ЛК);«всего одна голова Криса»(А)на «один Крис»(ЛК);«имея всего одну голову, даже более лучшую, чем у Криса»(А)на «полагаясь только на самого себя»(ЛК);«старо–капиталистического»(А)на «капиталистического»(ЛК);«выбраковать своих партнеров–мужчин»(А)на «предать забвению своих партнеров–мужчин»(ЛК);«Эти же труженики»(А)на «Только революционные массы»(ЛК);«от этой массы кандидатов на звание фюреров»(А)на «от людей»(ЛК)и др. Была даже замена с прямо противоположным итоговым смыслом — вместо слов о прогрессивном творчестве народов земли в автографе: «оно стреляет из пушек во всемирную рептилию фашизма», — теперь стало: «оно обороняется от пушек и бомб всемирной рептилии фашизма» (возможно, это исправление принадлежит самому Платонову как реакция на замечание редактора).

Некоторые предложения были из статьи исключены, например, о «погибшем поколении»: «Многие представители этого «погибшего поколения», как мы увидим далее, погибли, к сожалению, не окончательно, и нашли применение остаткам своих сил в современности» (наст. изд., с. 131), «В этих событиях есть доказательство, что у «погибшего поколения» не все погибло, а у еще не погибшего (Крис) мало что приобретено» (наст. изд., с. 141); о работе прогрессивного человечества, «выбивающегося вперед, все дальше от «амебы», душащего змею фашизма и глистов в этой змее» (наст. изд., .с. 138) и др. Исчез целый абзац — сравнение главного героя романа Олдингтона с героями Тургенева и Достоевского: «Кто–то, очень давно, уже говорил таким же способом — ирония Достоевского — в соответствующих его произведениях» (наст. изд., с. 135). Сделана поправка в ссылке Платонова на несуществующую цитату из Сталина (см. ниже примеч. к статье).

В то же время не была исправлена, вероятно, случайно допущенная Платоновым оплошность — поставленная не в том месте запятая, что не только привело к искажению смысла предложения, но и дало повод для нападок на писателя в дальнейшем. Так, о муже Жюли он написал: «…миллионер, болеющий сифилисом из снобизма, летающий на аэроплане в Африку охотиться на тамошних зверей…»(А. Л.27). Вот это «болеющий сифилисом из снобизма» впоследствии стало поводом для насмешек над писателем (см. об этом ниже) и было исправлено только при подготовке статьи дляРЧ —простой перестановкой запятой: «…миллионер, болеющий сифилисом, из снобизма летающий на аэроплане в Африку…»

Сохранившаяся машинопись статьи была сделана с автографа и предназначалась для сборника «Размышления читателя». Над текстом статьи работали редактор и корректор. Существенной правке они ее не подвергли, но были исправлены отдельные слова, пунктуация, разбивка на абзацы и предложения.

При подготовке текста к публикации в настоящем издании внесены исправления поРЧс:«…миллионер, болеющий сифилисом из снобизма, летающий на аэроплане в Африку…» исправлено на «…миллионер, болеющий сифилисом, из снобизма летающий на аэроплане в Африку…»; поЛК:«По своей прежней дороге, по пути агонии» исправлено на «По своей прежней дороге, по пути агонии?»; по современной норме: «Колледж св. духа» исправлено на «колледж Святого Духа», «дом Призрения» на «дом призрения».

Ричард Олдингтон (1892–1962) — английский поэт и прозаик; наряду с Хемингуэем, один из наиболее талантливых писателей так называемого «погибшего поколения» — свидетелей и участников Первой мировой войны (подробнее о «погибшем поколении» см. примеч. к статье об Э. Хемингуэе, с. 821–822 наст. изд.). К 1938 г. в русском переводе вышли четыре романа Олдингтона: «Смерть героя» (1929, на русском языке 1935); «Дочь полковника» (1931, на русском языке 1935), «Все люди враги» (1933, на русском языке 1937), «Сущий рай» (1937, на русском языке 1938). По признанию редактора перевода романа «Сущий рай» (Very Heaven) на русский язык И. Званича, Олдингтон принадлежал «к числу тех, кого у нас читают много и охотно» (Званич И.Ричард Олдингтон //ИЛ.1938. № 1. С. 176). Статьи об Олдингтоне часто сопровождались краткими сведениями о его жизни и творчестве: родился в богатой семье, окончил Лондонский университет; родоначальник школы поэтов–имажинистов в Англии и поклонник искусства древних греков; «высоколобый интеллигент, тонкий знаток литературы и искусства» (Ричард Олдингтон //ИЛ.1937. № 11. С. 222;Званич И.Ричард Олдингтон //ИЛ.1938. № 1. С. 176–184;Боровой Л.«Мягкие ответы» (О Ричарде Олдингтоне) //ЛК.1938. № 7. С. 192–200 и др.). Был переводчиком с нескольких языков, в том числе русского: «Когда началась мировая война, Олдингтону было 22 года. Он не сразу пошел на фронт и некоторое время продолжал заниматься литературной работой. В 1915–1916 гг. он много переводил, ив 1916 г., когда Олдингтон был уже на фронте, вышел его совместный перевод с… Джоном Каурносом «Мелкого беса» Сологуба»(Званич И.Ричард Олдингтон. С. 178); переводил также с французского и итальянского (там же, с. 179).

Чтение романов Олдингтона в Советском Союзе поощрялось — он показывал никчемность современного буржуазного мира и был антифашистом: «Для нас Олдингтон интересен как один из немногочисленных радикальных писателей Англии, в творчестве которых сильна обличительная струя. <…> В своих последних романах… Олдингтон продолжает эту линию критики капиталистической системы» (Филатова Л.О современной английской литературе //ИЛ.1933. № 6. С. 121); «Олдингтон не оставляет… камня на камне от так называемой английской аристократии… <…> При этом для советского читателя Олдингтон ценен тем, что раскрывает… жалкие душонки этих представителей определенного общественного строя: он умело рисует и обстановку, в которой они живут и действуют» (ЗваничЯ. Ричард Олдингтон. С. 181–182); «…с бичующим сарказмом обрушился на буржуазную Англию с ее неизжитыми… традициями ханжества и лицемерия» (Немировская О.Ричард Олдингтон. Сущий рай //Лит. современник.1938. № 5. С. 228). Участие в Первой мировой войне и отношение к «погибшему поколению» — одна из тем статей об Олдингтоне: «Война 1914 г. опустошила его душу и дала ему страшный жизненный опыт» (Званич И.Ричард Олдингтон. С. 179); «…чувствовал себя частью погибшего поколения; его обступали призраки бесцельно погибших на войне друзей» (Гальперина Е.«Сущий рай» (роман Р. Олдингтона) // ЛО.1938. № 5. С. 42); прошедший войну и видевший смерть герой — постоянный персонаж в романах Олдингтона; это обстоятельство обязательно подчеркивалось. При оценке творчества Олдингтона, как и других современных западных писателей, критика использует критерий возможного отношения писателя к революции и к происходящему в СССР (см. об этом ниже).

Роман «Сущий рай» рассматривают по той же схеме, что и другие произведения Олдингтона: новые и старые темы автора и критика английского общества в романе; новое в отношении автора к «погибшему поколению» и его восприятие поколения молодежи (детей «погибших»); персонажи романа и главный представитель нового поколения студент Крис, личность которого, как правило, оценивается сугубо позитивно (живой и честный, хочет переделать мир и всем помочь, хороший человек и близкий автору герой), иногда с легким негативным оттенком. Отрицательным моментом романа критика называет неприятие и автором, и героем революционного действия как выхода из социального тупика.

Новое в отношении Олдингтона к представителям «погибшего поколения», в основном в лице Чепстона, и его переход на точку зрения поколения детей «погибших» — одна из тем статей о романе, начиная с самой первой, опубликованной в том же номере журнала «Интернациональная литература», что и роман Олдингтона: «Впервые Олдингтон издевается над теми «героями 1914 года», весь героизм которых заключался в том, что они были на фронте, над их утрированными послевоенными переживаниями, над их самолюбованием… издевается не изнутри, а с точки зренияновогомолодого поколения»(Званич И.Ричард Олдингтон. С. 183). «В «Сущем рае» Олдингтонпо–новомуподошел ко многим жизненным вопросам… <…> Олдингтон… рассчитывается здесь с миром мертвецов, с погибшим поколением»; «…превосходен образ Чепстона» — Олдингтон показал тип человека, «убитого войной» — живого мертвеца, опустошенного ветерана; между ним и Крисом пропасть(Гальперина Е.«Сущий рай» (роман Р. Олдингтона) //ЛО.1938. № 5. С. 43).

Это новое поколение, в лице Криса Хейлина, оценивается критиками в основном положительно: «В него вложены и все обычные «положительные черты» — честность, жажда подлинности и естественности, серьезное и глубокое отношение к жизни. Но не в одном прежнем образе Олдингтона не было… такого… желанияпеределатьмир, как у Криса. <…> Для Криса жить — это значит участвовать во всем богатом и всеобъемлющем многообразии жизни, перестраивать ее…»(Званич И.Ричард Олдингтон. С. 183–184). С положительной оценкой Криса Хейлина как представителя нового поколения согласны и другие авторы: «В сущности, Крис это и есть Олдингтон. <…> Крис — хороший человек. И ему очень трудно. Хорошему человеку очень трудно в современной Англии»(Исаев Л.«Интернациональная литература» № 1 //ЛГ.1938. 26 февр. С. 4). Признавая некоторую слабость положительного в целом Криса (говорит, а не действует), ответственность за такую черту героя критики обычно перекладывают на английское общество: «Герой романа… не видит в жизни положительных ценностей, за которые стоило бы бороться. <…> Мир, окружающий Криса, отвратителен. Его родители… Чепстон… Тип миллионера Риплсмира… В создании этих образов, в разоблачительном изображении капиталистического мира — наибольшая сила последнего романа Олдингтона»(Немировская О.Ричард Олдингтон. Сущий рай //Лит. современник.1938. № 5. С. 228). Крис Хейлин — это представитель нового поколения, английской интеллектуальной молодежи, он хочет вывести мир из тупика, спасти человечество: «В образе Криса Олдингтон хочет датьтипмолодого англичанина наших дней, вернее — самой лучшей и передовой части молодого поколения»(Гальперина Е.«Сущий рай» (роман Р. Олдингтона). С. 43); он очень живой, «честный, прямолинейный, стремящийся к подлинности и глубине во всем…» (там же, с. 44), его беспокоит судьба человечества; он «постоянно находится в лихорадке составления планов спасения мира, перестройки человеческой истории» (там же); «Крис видит Европу в «руках кровожадных фанатов»… фашизм, пытающийся погрузить Европу в ночь варварства, он видит тень войны, уже нависшую над миром» (там же, с. 45).

От желания Криса переделать мир критика плавно переходит к проблеме отношения Олдингтона к революции и к СССР — общей теме всех статей о романе: «Через все эпизоды «Сущего рая» проходит паническая боязнь насилия, которая ни на минуту не покидает Олдингтона. Не случайно ведь Олдингтон заставляет своего Криса мечтать об изменении мира только при помощи научных изысканий и морального усовершенствования людей. <…> Как и многие другие западные интеллигенты, Олдингтон до сих пор не может преодолеть в себе панический ужас передреволюционным действием» (Званич И.Ричард Олдингтон. С. 184); «…для Олдингтона неприемлема социальная программа коммунистов… Об этом ясно говорят образы коммунистов, выведенных на страницах романов Олдингтона. <…> Новый роман Олдингтона лишний раз убедительно показывает, что писатель, не сумевший проникнуться боевыми политическими задачами сегодняшнего дня, неминуемо приходит к тупику, знаменующему упадок и истощение творческих сил»(Немировская О.Ричард Олдингтон. Сущий рай. С. 229); «Олдингтон не сделал Криса революционером… Крис только бунтарь»(Гальперина Е.«Сущий рай» (роман Р. Олдингтона). С. 46); Крису не хватает готовности на революционные действия, которые есть «у тех молодых людей, которые представляют собой действительно самый передовой и лучший тип молодых англичан. <…> Полноценно воплотить этот тип Олдингтону… помешали его «псевдо–гуманистические», столь устаревшие иллюзии» (там же).

В отличие от других авторов, Платонов оценивает характер главного героя романа Криса Хейлина, как и остальных мужских образов романа, в основном отрицательно; при этом самое большое неприятие писателя вызвало желание Криса переделать мир — то самое, за которое его хвалили другие критики. Вероятно, эта негативная оценка Криса Платоновым оказала влияние на Л. Борового, опубликовавшего свою статью об Олдингтоне в том же «Литературном критике» двумя номерами позже — он на нее косвенно ссылается: «…когда–то Олдингтон разделял самомнение этих героев и очень их поддерживал; теперь он над ними издевается. <…> Поразительно, что этого не увидел Андрей Платонов, который в своей статье о «Сущем рае»… сумел рассказать так много интересного о другом герое этого романа — Крисе»(Боровой Л.«Мягкие ответы» (О Ричарде Олдингтоне) //ЛК.1938. № 7. С. 199); и далее: «По общему мнению, в Крисе Олдингтон пытался показать одного из людей нового, уже не послевоенного… поколения и не сумел этого сделать. Крис проявляет постыдную слабость во всех сколько–нибудь ответственных случаях жизни, и это тем более неприятно, что разговаривает Крис о действии…» (там же, с. 200).

На статью Платонова о романе «Сущий рай» был и другой отклик в печати, сугубо положительный, — ее неожиданно поставили в пример критикам, чьи рецензии на роман «все похожи друг на друга, обезличены, написаны по стандарту, бесцветно и скучно»(Друзин В.Живой писатель и постный критик // Резец. 1938. № 17. С. 23). Такой выпад в адрес рецензентов романа был вызван, вероятно, тем, что «Олдингтон выразил желание получить статьи советских критиков. Но разве поможет ему в чем–либо очередная унылая жвачка О. Немировской о «Сущем рае»…» (там же). Автор заметки в журнале «Резец» согласен с Платоновым, что Кристофера нельзя «назвать настоящим положительным героем», однако признает закономерность исканий Олдингтона и его героя: «…честная работа его мысли заслуживает того, чтобы… поговорить о ней так живо, интересно и содержательно, как это, не в пример постным критикам, сделал писатель Андрей Платонов…» (там же). Перечисляя положительные стороны платоновской статьи («подробно разобрал сущность исканий Кристофера, показал недостаточность разрыва Кристофера с миром… Чепстонов» и др.), Друзин подчеркивает: «Платонов спорит с Олдингтоном и его «героем», учитывая все то ценное, что дал английский писатель. Спорит, как литератор, без нагоняющей скуку постной мины и поучающего указательного перста» (там же).

Кроме того, статья Платонова об Олдингтоне стала мишенью недавно организованного ленинградским журналом «Литературный современник» раздела пародий и сатиры на современную литературу и литературную критику, который получил название «Особый раздел» и впервые появился в пятом номере журнала за 1938 г., одновременно со статьей Платонова в «Литературном критике». «Особый раздел» был создан, вероятно, по аналогии с разделом «Преступление и наказание» в журнале «Литературное обозрение», где в 1936 г. у самого Платонова была опубликована шуточная пародия на заявленную драматургом В. Соловьевым пьесу «Улыбка Джиоконды» (см. с. 433–439 наст. изд.). Главным редактором «Литературного современника» в 1938 г. был Μ. Козаков, хороший знакомый как Платонова (есть несколько писем Платонова к Козакову), так и В. Соловьева (работали вместе в журнале «Ленинградский металлист»). Некоторые публикации в «Литературном критике» становятся объектами пародий «Особого раздела» — так, в девятом номере журнала помещена сатира «Путешествие по «Литературному критику»» с подзаголовком «Абзац и Сац», подписанная «Терентий Огурцов». Сатирический отклик на статью Платонова, подписанный «Фис» (что можно интерпретировать как первые три буквы слова «фискал», т. е. «ябедник»), назывался «Андрей Платонов в «Раю»». Автор этого отклика подчеркнуто превратно толкует мысль Платонова о современном английском обществе в романе: «…все острые противоречия буржуазного Запада по Платонову сводятся к очень несложной биологической ситуации: женщина охотится за мужчиной, желая иметь ребенка, но мужчина всячески уклоняется от брака, он «обороняется, защищая свою физику из самолюбия или скупости (?!)»» (Андрей Платонов в «Раю» //Лит. современник.1938. № 12. С. 224. Подпись:Фис).Слов, приписываемых Платонову, в его статье нет, — так передано содержание той части статьи, где говорится об особенностях мужской «слабосильной команды» романа (см. с. 141 наст. изд.). Ну и, конечно, не осталась без внимания неправильно поставленная запятая — единственная реальная оплошность Платонова (см. выше, с. 732): «Так, по Платонову, один из героев романа заболевает венерической болезнью «из снобизма (?!)»» (Андрей Платонов в «Раю». С. 224). В этом отклике (возможно, шуточном) косвенно отмечена, однако, необычная для литературной критики черта статей Платонова — их живой и неформальный язык: «Платонов изящным языком художника живописует героев романа» (там же). Спустя два года тот же фрагмент статьи Платонова об ущербном «физическом достоинстве» героев–мужчин «Сущего рая» стал для В. Кирпотина примером, как не нужно изображать представителей буржуазного мира и «исчерпанность буржуазной культуры»(Кирпотин В.О «среднем» писателе и герое литературы// ЛГ.1940. 22 сент. С. 2). Процитировав слова о «мужской «слабосильной команде»» в романе «Сущий рай», Кирпотин делает вывод о негативном влиянии подобных оценок современного буржуазного общества на творчество молодых советских писателей: «Взгляды эти выглядели бы совершенно комически, если бы они не оказывали влияние на практику некоторых писателей, изображающих врагов рабочего класса лишенными всякой «физики»» (там же).

С. 130.…«Попытаюсь начать вновь». —Цитируется часть III, глава «Девять» (с. 150) — окончание романа.

«Одним шагом я могу навсегда оборвать одну нить — Они стоят у конца, а я у начала…» —Цитируется часть III, глава «Девять» романа (с. 147).

…«к морю и солнцу, этим творцам жизни»… —Цитируется часть III, глава «Девять» (с. 150) — окончание романа.

С. 131.…«назад к маленькому городу»; «И если все это кончится неудачей — радость самой попытки»… —Цитируются фрагменты части III, главы «Девять» (с. 150) — окончание романа.

С. 131–132.«Да в вашем возрасте люди моего поколения несли весь мир на штыках — куда они его принесли…»; «Держитесь идеалов — берегитесь — женщин!» —Цитируются фрагменты части I, главы «Один» романа (с. 7).

С. 132.…«специалист по античной литературе»… —Цитируется часть I, глава «Один» романа (с. 8).

…«недавно превращенный в дом призрения величественный особняк»; «он кормит — патриотическое начинание». —Цитируются фрагменты части I, главы «Два» романа (с. 8).

Еще Маркс выражал свое изумление этой силе античного искусства — способного воодушевлять человека девятнадцатого и двадцатого веков. —О значении античного искусства для современного человека К. Маркс писал: «…греческое искусство и эпос… продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном смысле сохраняют значение нормы и недосягаемого образца» (Маркс К.Введение «К критике политической экономии» //Маркс К., Энгельс Ф.Об античности. Μ., 1932. С. 56). В 1930–е гг. высказывания Маркса и Энгельса об искусстве в целом и античности в частности издаются несколько раз; см. также:Маркс К., Энгельс Ф.Об искусстве. Μ., 1937. С. 212–235.

Греческая скульптура — изображает людей, которые могут быть порождены из современников, потому что даже в античном рабе есть возможность такого развития в истинного человека… —Слова Платонова о греческой скульптуре (которая изображала богов по преимуществу), представляющей идеальных людей как перспективу развития современников, написаны, вероятно, под влиянием концепции искусства социалистического реализма (формировалась в 1930–е гг.), основная задача которого определялась как предчувствие будущего и движение к нему. Так, на Втором пленуме оргкомитета ССП СССР (28 февраля 1933 г.) А. В. Луначарский в докладе «Пути и задачи советской драматургии» (сокращенная версия его статьи «Социалистический реализм», полностью опубликованной в журнале «Советский театр», 1933, № 2–3) говорил: «В чем заключается социалистический реализм? <…> Социалистический реализм понимает действительность как развитие, как движение… <…> Социалистическое искусство стремится изображать явления в их беге…»(ЛГ.1933. 28 февр. С. 2). Социалистический реализм как метод советской литературы — основная тема Первого Всесоюзного съезда советских писателей (1934), на котором выступал А. Μ. Горький. В докладе о советской литературе он говорил об искусстве социалистического реализма как соединении реалистических корней искусства, в том числе искусства древности, с мечтой о будущем, с идеализацией людей как перспективой их развития: «…сырьем для фабрикации богов служили «знатные люди» древности… <…> Бог являлся художественным обобщением успехов труда… <…> Идеализируя способности людей и как бы предчувствуя их мощное развитие… мифотворчество… было реалистическим»(Горький А. Μ.О советской литературе //ЛГ.1934. 20 авг. С. 2). Обращение к темелюдей, которые могут быть порождены из современников,связано также с интересом Платонова к «образу будущего социалистического человека» (см. с. 66 наст. изд.), в поисках которого возможно и «путешествие в прошлое» (подробно см. примеч. к статье «Образ будущего человека», с. 659–666 наст. изд.).

С. 133.Забудутся лишь те, кто пытался прервать или бросил во тьму лабиринта «нить Ариадны»… — Ариадна —дочь критского царя Миноса и Пасифаи; была влюблена в Тесея, прибывшего на Крит для победы над заключенным в лабиринте Минотавром. После убийства Минотавра Тесей нашел выход из лабиринта благодаря клубку нити, который дала ему Ариадна, —«нить Ариадны»в переносном значении означает «путеводная нить».

…«Ну, а кто я такой — я бичую свою собственную плоть». —Цитируется часть I, глава «Восемь» романа (с. 34).

С. 134.«Крис задумчиво смотрел — она терпеть его не может»; «Ей (матери) — до уровня рабочих». —Цитируются фрагменты части I, главы «Два» романа (с. 11, 12). Пояснения в скобках принадлежат Платонову.

…«одна из тех кудрявых гравированных блондинок — состоятельных машинисток»… —Неточно цитируется часть I, глава «Четыре» (с. 18); в источнике: «…одна из тех чувствительных кудрявых гравированных блондинок…»

…Крис в романе (в свободные промежутки времени — свободные от размышления над проектируемой «постройкой нового мира»… —Крис в романе размышлял о «рациональном построении общества» (часть I, глава «Восемь», с. 35; часть II, глава «Один», с. 38), «…хотел поставить и попытаться разрешить некоторые из великих мировых проблем» (часть II, глава «Шесть», с. 65), «…был заодно с лучшими представителями своего поколения, ибо он пытался что–то предпринять», «…был недалек от того самообольщения, которое приводит многих спасителей мира в состояние перманентного опьянения» (часть II, глава «Шесть», с. 66). Герой — спаситель мира, размышляющий над проектами его спасения, — постоянный в творчестве раннего Платонова.

С. 134–135.«Неужто вы не верите в любовь? — привлек к себе соблазнительное и совершенно несопротивляющееся женское тело»… —Цитируется часть I, глава «Пять» романа (с. 22–23).

С. 135.Кто–то, очень давно, уже говорил таким же способом с женщинами и даже с мужчинами. Тот прямо сообщал все сведения про сперматозоидов, про кишки и про хлеб насущный — Но тот персонаж (нигилист из русской классической литературы, изображенный Тургеневым) был честнее, прямодушнее своего английского подобия — Тургенев — немного улыбался над ними — эта ироничная улыбка автора временами была гораздо серьезнее, чем исполненная преднамеренной ненависти ирония Достоевского… —Сравнение Криса с образами тургеневских нигилистов было в статье, посвященной первому номеру журнала «Интернациональная литература»: «Крис, которого автор изображает страшно революционным, напоминает старомодных нигилистических студентов из тургеневских романов»(Исаев Л.«Интернациональная литература» № 1 //ЛГ.1938. 26 февр. С. 4). Наиболее типичный и известныйнигилист из русской классической литературы, изображенный Тургеневым, —это Базаров, герой романа «Отцы и дети» (1862). Но Базаров (как и другие «нигилисты» тургеневских романов) не сообщает сведений о сперматозоидах и кишках; «хлеб насущный» упоминает в споре с Павлом Петровичем Кирсановым, критикуя современное ему общество передовых людей, любящих порассуждать об искусстве и творчестве, «когда дело идет о хлебе насущном»(Тургенев И.Отцы и дети. Гл. X). ОДостоевскоми особом внимании к его творчеству в дни пушкинских торжеств 1937 г. см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 620–622 наст. изд.).

…«Мы строим скучную и шумную тюрьму — поколение более прекрасное, чем ныне…» —Цитируется часть I, глава «Шесть» романа (с. 23).

С. 136.…понимающий человек — огромная ценность, если этот человек стоит на стороне пролетарского преобразования мира. —Апелляция к советской действительности — постоянная черта статей о зарубежной литературе, например: «Мысль о революционном действии и в голову не приходит Крису–Олдингтону»(Исаев Л.«Интернациональная литература» № 1 //ЛГ.1938. 26 февр. С. 4).

…«Почему не ухаживать при помощи словесных бомб в наш век, обезумевший от милитаризма?» —Цитируется часть I, глава «Шесть» романа (с. 26).

С. 136–137.…в создании новой всеобъемлющей историографии человечества, чтобы, опираясь на эту историографию, современные поколения могли найти концы той нити — ухватившись за которую, они могли бы найти истинное направление исторической жизни — Такие попытки уже были (например, Г. Уэллс, «Краткая история мира»)… —«Краткая история мира» Г. Уэллса написана в 1922 г., на русском языке издана в 1924 г.; представляет собой «в наиболее общей форме сводку всех наших знаний по истории»(Уэллс Г.Краткая история мира. Μ., 1924. С. 5), от начала жизни на Земле и до революции в Российской империи, с особым вниманием к поискам «широких социальных и политических основ, на которых люди могли бы успешно организовывать свою совместную работу» (там же, с. 290); к различным политическим, экономическим и социальным проектам «изменения существующих… методов управления» (там же, с. 283) и «переустройства человеческого общества» (там же, с. 285), стремлениям «к установлению международных отношений на основе постоянного мира» (там же, с. 329). Свой обзор истории и социальных идей автор заканчивает выводом: «…мы не можем… предсказать, многим ли еще человеческим поколениям придется жить в условиях войны, опустошения, необеспеченности и нищеты, пока заря великого мира, к которому вся история как будто стремится, мира в душе и мира на земле, не прогонит ночи… бесцельного существования» (там же, с. 294).

С. 137.…современное прогрессивное творчество народов земли, освобождающее людей — от ужаса, рока, нищеты, бесплодия и страха. Это творчество — ведется — в республиканской Испании, в Китае… — В республиканской Испаниис июля 1936 г. и до апреля 1939 г. шла гражданская война — между республикой в лице правительства испанского Народного фронта (блок левых сил, с небольшим перевесом победивший на парламентских выборах в феврале 1936 г.) и оппозиционной этому правительству испанской армией во главе с генералом Ф. Франко, возглавившим антиправительственный мятеж, который начался в Марокко 20 июля 1936 г. Франко поддержали Гитлер и Муссолини. Под предводительством мятежных генералов и при поддержке Германии и Италии армия захватила власть в ряде испанских колоний, а затем и в некоторых испанских городах. После нескольких поражений республиканцы создали Народную армию, в которой стали формироваться интернациональные бригады из зарубежных добровольцев, приехавших сражаться за свободу Испании. Война в Испании притягивает взоры всего мира, а республиканская Народная армия становится символом героической борьбы за независимость, особенно в связи с тем, что ей противостояли фашистские режимы. Летом 1937 г., в годовщину этой войны, советская пресса писала: «Значение этой бесстрашной… борьбы испанского народа выходит далеко за пределы Испании. <…> На долю испанского народа выпала величайшая историческая честь, защищая свою свободу против собственных угнетателей, стать застрельщиком в борьбе с мировым фашизмом. <…> Все честные, передовые люди мира с напряженным вниманием следят за героической борьбой испанского народа, отстаивающего свою свободу и независимость» (Год героической борьбы [Ред. статья] //ЛГ.1937. 20 июля. С. 1). В 1938 г. прогрессивная общественность мира отмечает вторую годовщину этой войны: «Испанская народная армия теперь стала армией регулярной. <…> Борьба будет продолжаться до полной победы над фашизмом»(Рамон Сендер.После двух лет войны //ЛГ.1938. 30 июля. С. 1). Война закончилась падением испанской Республики и установлением диктатуры Франко.

Другим очагом борьбыза освобождение людейстановитсяКитай,где под влиянием Октябрьской революции 1917 г. была основана Коммунистическая партия Китая (1921), возглавившая борьбу за создание Китайской Советской Республики (1931–1934), включавшей несколько районов на юге страны; к 1934 г. их положение ухудшилось, а количество сократилось; в 1937 г. остался один район, получивший название Особого. В июле 1937 г. вследствие захватнических действий Японии на территории Китая началась японо–китайская война (1937–1945); в борьбе с японской агрессией Коммунистическая партия Китая объединилась с Китайской Национальной Народной партией (Гоминьданом): «Японские империалисты вторгаются все глубже и глубже в Китай. <…> Весь китайский народ поднялся на борьбу за свое существование»(Эми Сяо.Китайская литература единого фронта //ЛГ.1937. 20 авг. С. 3). В газетах появляются постоянные рубрики: «Военные действия в Китае» и «На фронтах Испании» (см.: Правда. 1937. 12 ноября. С. 6; 1938. 1 февр. С. 1 и др.). О революционном движении в Китае см. также примеч. к статье «Образ будущего человека», с. 664 наст. изд.

С. 138.Создание универсального научного исследования о всемирном прошлом, с тем чтобы найти выход из современного отчаянного исторического положения, — есть уже осуществленное намерение. — Мы имеем в виду книги Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Эти произведения — проект нового мира, и этот новый мир уже осуществлен под именем СССР. — Проект нового мира,изложенный в произведениях Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, — это теория становления и развития коммунистического общества, через социалистическую революцию и установление диктатуры пролетариата. Программным документом этого проекта считался «Манифест коммунистической партии» (1848) К. Маркса и Ф. Энгельса; идеи «Манифеста» получили развитие в дальнейших работах Маркса и Энгельса, например, «Капитале» (1857–1867) Маркса и «Анти–Дюринге» (1876) Энгельса, а также в работах Ленина, например, «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916), и Сталина, например, «К вопросам ленинизма» (1926) и др.

…они сумели выбрать из запутанного клубка истории ту нить, которая единственно ведет в будущее… —Такой «нитью», ведущей в будущее, считалась «социалистическая революция», а также все, что ее сопровождало: «диктатура пролетариата», «объединение миллионных масс рабочих, колхозников, советской интеллигенции», «социалистическое переустройство мира», «победа социализма» (Победа ленинизма //ЛК.1937. № 2. С. 3–8).

…в нескольких словах Сталина: «Мы победили потому, что остались верны ленинизму»… —Буквально таких слов у Сталина не было — при публикации статьи Платонова в «Литературном критике» это место исправили следующим образом: «Суть нашего положения заключается в нескольких словах Сталина: «Да, товарищи, мы обязаны своими успехами тому, что работали и боролись под знаменем Маркса, Энгельса, Ленина», то есть, применяя фразу Сталина к нашей теме, — мы победили потому, что остались верными продолжателями дела исторического прогрессивного человечества, дела, выраженного в нашу эпоху учением Ленина», с такой ссылкой на слова Сталина:И. Сталин.Вопросы ленинизма. Изд. 10–е, стр. 597(ЛК.1938. № 5. С. 200). Приводимые вЛКслова Сталина — цитата из Отчетного доклада XVII съезду партии 26 января 1934 г.

С. 139.…«Поистине — стать новым Аттилой». —Цитируется часть I, глава «Восемь» романа (с. 34).

…по одному Лондону ходят — несколько десятков кандидатов в Аттилы, а в Западной Европе они уже действуют. —Имеется в виду укрепление фашистской идеологии и фашистских режимов в Европе (Италии, Германии, Испании).Аттила(V в.) — вождь кочевого народа гуннов, объединивший под своей властью ряд тюркских, германских и других племен; совершал набеги на страны Европы, часть из которых подчинил себе и вынудить платить дань; разграбил и разрушил многие европейские города; один из персонажей германского эпоса «Песнь о Нибелунгах»; символ дикого варварства, несущего разрушение западной цивилизации.

…«У них у всех помешательство — И мы умираем, давая». —Цитируется часть I, глава «Восемь» романа (с. 34).

С. 140.…«Вы ничего не соглашаетесь брать от жизни — люди, с которыми вам придется жить». —Цитируется часть И, глава «Пять» романа (с. 64).

С. 141.«Прежде всего признаем — Вы заставляете меня робеть»; «Тот факт, что вы женщина — с другой стороны»; «О, Крис — что вы скажете?»; «-Нет! — вскричал он»; «Так удивительно сбросить с себя одиночество»; «Ибо Марта раскрыла перед ним объятия». —Цитируются фрагменты части III, главы «Два» романа (с. 99, 100, 101).

С. 142.Ни разу в романе не появляется человек другой среды, другого класса, чем тот, к которому принадлежит сам Крис, если не считать бегло и небрежно написанного образа одного коммуниста–студента. —Студент–коммунист, по имени Хоуд, был знакомым Криса по колледжу; в романе он говорит заученные слова марксистского содержания, например о богатых: «…их богатство нажито грабежом и обманом, и поэтому они… пребывают в тревоге и беспокойстве. Не может быть настоящего счастья при капиталистическом строе» (часть I, глава «Семь», с. 70); присылает Крису брошюру «о новых успехах Советского Союза», просмотрев которую, Крис думает: «Если все, что здесь написано, правда… тогда, как только об этом узнают неимущие всего мира, революция перестанет быть возможной: она станет неизбежной» (часть III, глава «Четыре», с. 118). Образ студента–коммуниста упоминали и авторы других рецензий, например: «…не кажется случайным и сочувственное упоминание Криса об СССР, и его дружба со студентом–коммунистом» (Званич И.Ричард Олдингтон. С. 184).

…«Дисциплина — дисциплина!» —Цитируется часть III, глава «Восемь» романа (с. 138).

…он вшивел на Сомме… — Сомма —река во Франции; в 1916 г. — место крупной наступательной операции войск Антанты. Битва при Сомме — одна из крупнейших и самая кровопролитная в ходе Первой мировой войны.

С. 143.…«Удивляюсь — памятники Неизвестным Дезертирам». —Цитируется часть III, глава «Восемь» романа (с. 138).

«Беспомощная Европа — зарыдал в припадке отчаяния». —Цитируется часть III, глава «Девять» романа (с. 148).

Та вещь, о которой плакал Крис, — освобождение человечества от фашизма, строительство нового мира, — не изобретается в одной, даже прекрасной душе — Свобода и коммунизм — открыты массам тружеников на протяжении десятилетий борьбы… —К опыту СССР в литературно–критических статьях о творчестве Олдингтона, и о «Сущем рае» в частности, обращались все критики, например: «Ни одна из положительных натур, которые с любовью рисует Олдингтон, не становится на путь революции. …Для Олдингтона революция есть борьба с существующим порядком его же средствами, и те же средства неизбежно приводят… к порядку, который ничем не отличается от существующего, от капиталистического общества» (Званич И.Ричард Олдингтон. С. 183); «…Олдингтон приходит к выводу, что единственное успокоение современного человека заключается в отказе от борьбы и в созидании своего личного счастья. <…> Но… действительность напоминала о себе миллионами голодающих безработных… и осуществлением социализма на одной шестой мира» (Немировская О.Ричард Олдингтон. Сущий рай. С. 228).

С. 144.…рецепт спасения мира — Этих «способов» достаточно много — Возможно, что новый, крисовский, способ будет называться не расовой теорией, не нео–христианством… — Расовая теория —совокупность антинаучных концепций о возможности улучшения генетического кода населения Земли; основу их составляет положение о физической и психической неравноценности человеческих рас. Страной, в которой расовая теория получила особое развитие, была Германия, где с начала XX в. приобрел популярность «нордический миф» — о превосходстве «нордической» расы, генетически связанной с народами, говорящими на германских языках. В годы гитлеровской диктатуры расизм был официальной идеологией фашизма, оправдывавшей истребление народов, не принадлежащих к «нордической» расе. При этом расовая теория оперировала идеей спасения — как всего человечества, так и германских народов: «Фашисты хотят показать, что для спасения «человечества» необходимо… «европейскому учению марксизма»… противопоставить германскую «расовую идею»… <…> В основе расовой теории национал–социализма лежит… теория… о культурной миссии «северогерманской расы и о ее плодотворном значении для культуры других рас»» (Смулевич Б.Буржуазные теории народонаселения в свете марксистско–ленинской критики. Μ.; Л., 1936. С. 257); свою политику гитлеровское правительство представляло «как политику спасения «германского народа» от «вырождения» и «вымирания»» (там же, с. 275). Расовой теории близки концепции регулировки народонаселения, в частности, мальтузианство (о мальтузианстве см. примеч. к повести «Эфирный тракт»:Сочинения, 2.С. 486–488).Нео–христианство —религиозно–обновленческое направление в русской общественной мысли конца XIX — начала XX в., идеи которого пропагандировали апологеты «нового религиозного сознания» Д. Мережковский, Н. Бердяев, С. Булгаков, С. Франк и др. «Для этого типа [нео–христианства] характерна не жажда возврата в материнское лоно Церкви… а искание новых откровений… <…> Центральной фигурой в этом типе религиозной мысли является Д. С. Мережковский» (Бердяев Н.Типы религиозной мысли в России. Новое христианство // Русская мысль. 1916. № 7. С. 52). Идеологи «нового религиозного сознания» предлагали разные пути реформации традиционного христианства, но только «одному Мережковскому удалось создать целую религиозную конструкцию, целую систему нео–христианства» (Бердяев Н.Типы религиозной мысли в России. Новое христианство. С. 53), опирающуюся на веру в грядущее наступление Третьего Царства, Царства Духа Святого, которое придет после Царства Отца (Ветхий Завет) и Царства Сына (Новый Завет). Мережковский писал о Церкви Третьего Завета и о Третьем Завете как религии Богочеловечества (Мережковский Д.Не мир, но меч: К будущей критике христианства. СПб., 1908. С. 27, 30–31, 37, 189 и др.); связывал Третий Завет с деятельностью самих людей: «Третий Завет и есть завет человеческого творчества. Откровение Третьего Завета нельзя ждать сверху… <…> Лишь… по собственному вольному почину может человек открыть Третий Завет, завет Духа» (Бердяев Н.Типы религиозной мысли в России. Новое христианство. С. 70). В обращении Платонова к нео–христианству с его идеей Третьего Завета как завета человеческого творчества, Царства Духа и пр. — через 20 лет после революции, когда эти идеи были уже в прошлом, — возможно косвенное указание на источник его собственных «нео–христианских» построений как «рецепта» спасения в статьях 1920–1921 гг.: о грядущей победе Царства сознания, о революции «духа» и о «новом евангелии» («Культура пролетариата», «У начала царства сознания», «Революция «духа»», «Новое евангелие» и др.).

…не «Дорогой Императора», а — «Путем Героических Сердец», «Битвой Умов»… —Источники данных рецептов «спасения мира» не обнаружены; два последних, вероятно, придуманы писателем в ходе написания статьи: «Путем Героических Сердец» как рецепт спасения сначала имел иную форму — «Путем Человеческих Сердец», и только спустя какое–то время, чернилами в написанном карандашом автографе, Платонов исправил: «Путем Героических Сердец»; в названии третьего, «Битва Умов», есть перекличка с ранней статьей Платонова «Борьба мозгов» (1920).

ГОРДУБАЛ, КРЕСТЬЯНИН ИЗ ПОВЕСТИ КАРЕЛА ЧАПЕКА(с. 145). —ЛК.1938. № 5. С. 237–240. В разделе «Обзоры и библиография». Под заглавием ««Гордубал», повесть К. Чапека». Подпись:А. Фирсов.

Источники текста:

Литературный критик. 1938. № 5. С. 237–240.

ЛКа —публикация с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 48).

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 11. С. 158–163).

Датируется началом апреля 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 26 апреля 1938 г.).

Печатается поРЧс.

Рецензируемое издание:

Чапек К.Гордубал. Повесть / пер. с чешек. Ю. Акселя. Μ.: Государственное издательство «Художественная литература», 1937. 136 с. Тираж 10 000. Цена 1 руб. 75 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись статьи не выявлены. При подготовке сборника «Размышления читателя» Платонов отдал машинистке на перепечатку экземпляр журнала «Литературный критик», исправив в нем название статьи ««Гордубал», повесть К. Чапека» на «Гордубал, крестьянин из повести Карела Чапека», а также зачеркнув информацию о выходных данных рецензируемой книги и подпись под статьей «А. Фирсов». Статья вошла в сборник с небольшими пунктуационными поправками и одним исправлением: вместо «Бигл и Гельнай ведут следствие…» стало «Жандармы Бигл и Гельнай ведут следствие…»

Карел Чапек (1890–1938) — чешский писатель (см. о нем с. 752–753 наст. изд.).

Повесть К. Чапека «Гордубал» написана в 1932–1933 гг. на реальном материале; на родине писателя публиковалась сначала по частям в газете «Лидове новины», сотрудником которой был Чапек и в которой до того напечатали отчет об уголовном деле, легшем в основу повести, а затем в 1933 г. вышла отдельным изданием. Первое русскоязычное свидетельство о повести появилось сразу после ее чешского издания — в журнале «Интернациональная литература», в разделе «Библиография»: автор рецензии (имя не указано) цитирует предисловие Чапека к чешскому изданию повести, в котором говорится о ее реальной основе: «…излагаемый в книге факт в отдельных случаях основан на действительных событиях…»; пишет о зависимости Чапека от американского писателя Честертона в построении сюжета судебного разбирательства и о фольклорных источниках истории об обманутом муже; в обращении к любовной теме видит уход автора от экономических проблем современного западного крестьянства: «Это типичная баллада в прозе на тему о возвращающемся солдате или моряке домой и застающего свою жену в объятиях другого. <…> Писатели сознательно бегут от реальности… <…> На самом деле в настоящее время в Подкарпатской Украине крестьянство вымирает от голода. <…> …Писатель выдумывает любовные истории из жизни этого крестьянства и фальсифицирует его жизнь, преподнося ее эдакой сладенькой балладой!» («Годрубал» <sic!> Карела Чапека //ИЛ.1933. № 6. С. 133–134). Перевод повести на русский язык журнал «Интернациональная литература» отметил еще одной рецензией. По мнению ее автора, Чапек видел свою задачу в передаче психологического одиночества и обреченности главного героя: «…сюжет ее как будто сводится к обычной истории о традиционном «треугольнике» — обманутом муже, неверной жене и любовнике… Но… Чапек рассматривает свою задачу шире. Он акцентирует моменты, показывающие обреченность Гордубала… <…> Чапек всячески подчеркивает, что Гордубал погиб бы при любых обстоятельствах… что он «созрел» для смерти. В этой «предопределенности» — несомненный налет мистицизма. <…> Чапек сочувствует Гордубалу, жалеет его, но выхода для него не видит»(Рубин Вл.Карел Чапек. «Гордубал» //ИЛ.1938. № 7. С. 197). Отсутствие в повести социального конфликта автор рецензии оценивает как недостаток, подчеркивая при этом литературное мастерство Чапека: «Впрочем, читатель не найдет в книге картины социальных отношений в чешской деревне — Чапек сосредоточил свое внимание на трагическом личном конфликте повести. Но повесть интересна как еще одно свидетельство незаурядного литературного мастерства Чапека» (там же).

С. 145.…крестьянин — пробывший в «отходе» за океаном восемь лет. — Отход —уход крестьян в город на дополнительные заработки; понятие применялось, как правило, по отношению к российской и советской действительности.

…он едет «четвертым» классом… —В повести Чапека говорится, что Гордубал, возвращаясь на родину из Америки, едет в пассажирском поезде, а не в экспрессе (с. 3). В европейских поездах вагоны были трех классов, которые отличались комфортностью; вагоны четвертого класса можно было встретить только в Германии и только до 1928 г. (см.: Travel class. Wikimedia).«Четвертый» класс —реалия российской железной дороги до революции; вагоны четвертого класса были наименее комфортными и самыми дешевыми, с жесткими местами; вмещали много пассажиров; часто предназначались для перевозки рабочих; окрашивались в серый цвет (вагоны I класса — синего цвета; II класса — желтого; III класса — зеленого). После 1917 г. эта классификация была отменена; вагоны бывшего III класса стали называться жесткими плацкартными; бывшего IV — общими.

Спутники в поезде спрашивают Гордубала… —Неточная передача содержания: разговор между Гордубалом и его спутниками — воображаемый героем: он молчит, и они молчат.

…«А писала вам — сенк ю». —Цитируется часть I, глава 1 повести (с. 6–7).

«А здесь ли — соломы и жита». —Цитируется часть I, глава 2 повести (с. 10).

«Разве это гордубалова деревянная изба — глядит на мужа расширенными глазами». —Цитируется часть I, глава 2 повести (с. 11–12).

С. 146.«Гордубал вдруг чует — добавляет Полана твердо и отчетливо». —Цитируется часть I, глава 3 повести (с. 17).

…«тихо–тихо лезет Юрай — пугается Гордубал». —Цитируется часть I, глава 7 повести (с. 32).

…«Что? — Так–то!»… —Цитируется часть I, глава 8 повести (с. 38).

«…запрячь коров — с коровами». —Цитируется часть I, глава 9 повести (с. 39).

Во всех городах Европы и Америки — кризис, безработица; люди и труд не нужны… —Действие повести происходит во время Великой экономической депрессии, охватившей Западную Европу и Америку в 1929–1932 гг.

С. 147.…«Совестно — и пошло». —Цитируется часть I, глава 9 повести (с. 41).

«Помнишь, Полана — отлегло от сердца». —Цитируется часть I, глава 22 повести (с. 84–85).

С. 147–148.…«за любовь ее и верность супружескую»… —Цитируется часть I, глава 23 повести (с. 87).

С. 148.…у Поланы есть русская предшественница — «Леди Макбет Мценского уезда» Н. С. Лескова. — «Леди Макбет Мценского уезда»(1864) — повесть Н. С. Лескова. Героиня повести, молодая купчиха Катерина Львовна Измайлова, ради продолжения своей связи с работником Сергеем сначала отравляет свекра, затем вместе с Сергеем убивает мужа и душит племянника мужа. Убийцы идут на каторгу, где Катерина топит новую возлюбленную Сергея и тонет с ней сама.

Полана столь поглощена своей единственной страстью, что это, в сущности, образ сомнамбулы. Таких сомнамбул — мы знаем достаточно много в мировой литературе (например, мужской образ — в лице героя романа Флобера «Мадам Бовари»). —Имеется в виду муж Эммы Бовари, героини романа ГюставаФлобера «Мадам Бовари»(1856), — Шарль Бовари, влюбленный в свою жену без памяти и не замечающий ее измен, обманов и долгов, сделанных ради любовников. Когда Эмма, будучи не в состоянии отдать долга, принимает яд и умирает, и Шарлю открывается вся правда, он не только все прощает жене, но и встречается с ее бывшим любовником, а затем умирает сам.

С. 149.«Все у вас выходит — если бы еще найти шило!»… —Цитируется часть II, глава 6 повести (с. 114).

КНИГА О ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ДОСТОИНСТВЕ(с. 150). —ЛК.1938. № 6. С. 235–237. В разделе «Обзоры и библиография». Подпись:А. Фирсов.

Источники текста:

Литературный критик. 1938. № 6. С. 235–237.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 11. С. 235–239).

Датируется началом мая 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 26 мая 1938 г.)

Печатается поРЧс.

Рецензируемое издание:

Ньюхауз Э.Спать здесь не разрешается / пер. с англ. Р. Дарузес. Μ.: Жургазобъединение, 1938. 227 с. Тираж 25 000. Цена 1 руб. 50 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись рецензии не выявлены.

Эдуард Ньюхауз (1911–2002) — американский журналист и писатель; в США с 1927 г., куда приехал как эмигрант из Венгрии; английскую речь впервые услышал в том же 1927 г.(Ивашова В.«Ваш день настал» Эдуарда Ньюхауза// ИЛ.1937. № 8. С. 206–208). С детства участвовал в революционном движении. Деятельность Ньюхауза как журналиста была связана с его коммунистическими взглядами: с 1931 г. он является постоянным сотрудником американских марксистских изданий — журнала «New Masses» и газеты «Daily Worker». В 1934 г. опубликовал свой первый роман «You Can’t Sleep Неге» («Спать здесь не разрешается»), описывающий безработицу в Нью–Йорке во время экономического кризиса (на русский язык переведен в 1938 г.); в 1937 г. вышел его второй роман — «This Is Your Day» («Ваш день настал»). Испытал влияние Дос–Пассоса и Хемингуэя (см.:Ивашова В.«Ваш день настал» Эдуарда Ньюхауза. С. 206–208).

О выходе русского перевода романа «Спать здесь не разрешается» было объявлено в информационно–библиографическом журнале «Книжные новости» в начале 1938 г.: ««Всемирная библиотека» Жургазобъединения выпускает ряд антифашистских и революционных романов и повестей иностранных писателей…»; среди этих произведений называется и роман «Спать здесь не разрешается», герой которого, безработный интеллигент, «долго не может определить своего места в социальной борьбе, наконец находит его в рядах пролетариата» (Новинки «Всемирной библиотеки»// Книжные новости. 1938. № 3. С. 31. Подпись:А. О.).Почти одновременно с рецензией Платонова в «Литературном критике» в «Литературном обозрении» появилась рецензия Мих. Левидова, который останавливается в основном на двух сторонах романа молодого автора — тематике социальной борьбы и стилистических особенностях романа: «Это очень простой рассказ о пути американского интеллигента нового поколения, юноши нашего десятилетия, выросшего в капиталистическом обществе. Это рассказ о том, как становится героем обыкновенный человек, о том, как его героизм — героизм социальной борьбы против власти капиталистов — оказывается единственно возможным путем, который ведет… к росту и расцвету личности»(Левидов Мих.Спать здесь не разрешается (книга Эдуарда Ньюхауза) //ЛО.1938. № 11. С. 32). Литературную сторону романа Левидов оценивает скорее отрицательно: «В этой книжке, имеющей все признаки дневника, личных записей, нет стройного развития сюжета; почти целиком… отсутствуют элементы беллетристической выдумки… ее можно принять за репортаж» (там же, с. 28); отмечает зависимость Ньюхауза от Хемингуэя и Чарли Чаплина (фильм «Новые времена») (там же, с. 30). Автор другой рецензии, С. Востокова, тоже положительно оценивает появление в западной литературе новых тем и нового, по сравнению с произведениями писателей «погибшего поколения» (участников Первой мировой войны 1914–1918 гг.), типа героя — революционера и борца: «Поиски героизма — так можно было бы определить основную, направляющую струю передовой западной литературы»(Востокова С.Эдуард Ньюхауз «Спать здесь не разрешается» //МГ.1938. № 11. С. 138), герой которой принадлежит другому поколению, чем герои Хемингуэя; это поколение, «пришедшее на смену «погибшему поколению» — людям, пережившим ужасы мировой войны, внутренне опустошенным, разочарованным и опустившимся. <…> Физическое здоровье, оптимизм, вера в лучшее будущее, социальная активность, сознательная борьба за самоутверждение, причем самоутверждение коллективное — вот черты, отличающие Юджина от героев Хемингуэя» (там же, с. 138). Но влияние Хемингуэя в стиле отмечается и здесь: «Книга написана необычайно просто, сжато, без украшательства, без нарочитого усложнения сюжета. В манере письма… чувствуется влияние Хемингуэя» (там же, с. 139).

С. 150.Репортер Джин — остался без работы. Он и не мог ее долго иметь в условиях плутократического общества… — Плутократия —политический строй, в котором государственная власть принадлежит богатым представителям господствующего класса.

«Мое поколение — в те же крайности…» —Цитируется глава 9 романа (с. 103).

…он был моложе пресловутого «погибшего поколения»… — Погибшее поколение(подробно об этом см. примеч. к статье «Разрушение хижины одинокого человека», с. 821–822 наст. изд.) — поколение участников Первой мировой войны 1914–1918 гг. Критика 1930–х гг. писала о литературе «погибшего поколения» и ее героях: «За этим литературным термином кроется драма сотен тысяч людей… которых война и послевоенный кризис выбили из колеи, выжили из них творческие силы, разрушили старые «ценности»…»(Динамов С.Роман Хемингуэя о войне //ИЛ.1936. № 7. С. 165).

…в нем, с юности безработном, ничего еще не образовалось столь ценного из опыта жизни и труда, что могло бы погибнуть и о чем можно было бы жалеть и плакаться весь остаток дней, как это делают «погибшие»… —В центре литературы о «погибшем поколении», авторы которой, как правило, сами были участниками войны (Э. Хемингуэй, Р. Олдингтон, Л. Селин и др.), — внутренне раздавленный, запуганный, нередко деморализованный человек, которым владеют чувства отчаяния, одиночества, обреченности, покорность случаю (Литература о погибшем поколении //ЛО.1936. № 20. С. 3–23), для которого «ни в чем нет смысла» и «в жизни нет никаких целей»(Динамов С.Роман Хемингуэя о войне //ИЛ.1936. № 7. С. 165).

С. 151.«- Черт бы взял — сказал я». —Цитируется глава 4 романа (с. 57).

…герой книги попадает в «Рваный Город», иначе Гувервиль (то есть город имени Гувера, названный так в насмешку над этим президентом… — Гувервиль —название небольших самодельных поселений тех американцев, которые потеряли в результате Великой депрессии 1929–1933 гг. жилье и работу; возникали при больших городах; состояли из палаток и лачуг; название получили «в честь» президента Америки Герберта Гувера (1929–1933), президентский срок которого пришелся на время кризиса и правительство которого считалось виновным в сложившейся ситуации. Гувервиль — также одно из мест действия романа Дж. Стейнбека «Гроздья гнева» (см. с. 327 наст. изд.).

…«какие у него планы — сказал Чок». —Цитируется глава 12 романа (с. 130).

С. 151–152.«Дружить с ним (с Чоком) — взаимное понимание». —Цитируется глава 12 романа (с. 131). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 152.«Чок пошел — хибарку Смитти»… —Цитируется глава 14 романа (с. 154).

…ты думаешь — он говорил о том, как он рад освобождению Георгия Димитрова. — быть для тебя таким доводом»… —Цитируется глава 14 романа (с. 163–164).Георгий Димитров(1882–1949) — болгарский коммунист, деятель Международного коммунистического движения; в 1929 г. переехал в Германию, где вел коммунистическую пропаганду; в феврале 1933 г. арестован по обвинению в поджоге Рейхстага, в конце того же года за отсутствием доказательств оправдан и освобожден.

С. 153.Общую оценку произведения Эдуарда Ньюхауса можно сделать словами самого автора: для этой книги не напрасно была истрачена бумага, «ради которой люди рубят деревья, полные соков и жизни». —Источник цитаты не выявлен.

О «ЛИКВИДАЦИИ» ЧЕЛОВЕЧЕСТВА (По поводу романа Карела Чапека «Война с саламандрами»)(с. 154). —ЛК.1938. № 7. С. 174–191. В разделе «Критика».

Источники текста:

Составная рукопись(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 102. Л. 80–127).

Автограф нового окончания статьи(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 416. Л. 1).

Машинопись (два экземпляра одной закладки) с правкой автора и пометами Μ. Ал. Платоновой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 417. Л. 1–66; с. 184–216).

Верстка статьи вЛК (ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 1–5 с об.;РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 102. Л. 92 с об, 93 с об, 106 с об, 121 с об, 122).

Литературный критик. 1938. № 7. С. 174–191.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 11. С. 134–157).

Датируется маем — июнем 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 26 июня 1938 г.; часть статьи дописана на этапе подготовки верстки).

Печатается по составной рукописи.

Рецензируемые издания:

Чапек К.Война с саламандрами / пер. с чешск. А. Гуровича //ИЛ.1938. №2–3. С. 72–168.

Чапек К.Война с саламандрами / пер. с чешск. А. Гуровича. Μ.: Жургазобъединение, 1938. 272 с. Тираж 25 000. Цена 1 руб. 50 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этим изданиям.)

Статья в автографе сначала имела название «Мир, разрушаемый «саламандрами»», подзаголовок с информацией об издании романа: «(По поводу романа Карела Чапека — «Война с саламандрами», перевод с чешского А. Гуровича, «Интернациональная литература» № 2–3, 1938 г.)» и пагинацию: 1–45. Затем Платонов зачеркнул часть подзаголовка с данными о переводчике и первом издании романа, а вместо «Мир, разрушаемый «саламандрами»» вписал «О «ликвидации» человечества». Автограф был передан в журнал «Литературный критик». Машинопись, сделанная с автографа, не выявлена. Однако публикация статьи в журнале свидетельствует о том, что ее не только правил редактор, но и дописывал автор.

Составная рукопись статьи появилась после публикации ее в журнале, при подготовке сборника «Размышления читателя», и представляет собой неполный автограф, в котором отсутствуют страницы 13 и 26; они заменены листами верстки из журнала «Литературный критик», пронумерованными автором «12 а», «12 б» (замена с. 13) и «26», «26 а» (замена с. 26). Кроме того, в автограф вложен еще один фрагмент верстки (три страницы) — перед с. 41, с такой пометой: «Вставка «А» к 41 стр.»; страницы вставки пронумерованы: «I», «II», «III». Текст этой вставки был написан уже на этапе прохождения статьи в «Литературном критике», с опорой на более позднее и более полное книжное издание романа (подписан к печати 3 апреля 1938 г.) и те фрагменты, которых не было в журнале. В составной рукописи две авторские пагинации: 1–45, с отдельной пагинацией добавленных страниц, и 80–127 (как часть единой пагинации автографов трех статей: «Агония» (1–40), «Новый Руссо» (41–79) и «О «ликвидации» человечества» (80–127); см. об этом также примеч. к статье «Новый Руссо», с. 904 наст. изд.).

В «Литературном критике» статья подверглась правке, которая коснулась как пунктуации и деления на абзацы, так и корректировки ее содержательной стороны — удалены или заменены некоторые выражения, а также отдельные фрагменты текста. Так, например, в некоторых случаях слова «фашизм» и «фашистский» исправлены на «реакция» и «реакционный», «Чапек» на «некоторые западно–европейские мыслители и философы», «болтовня» на «разговор» и др. Исключены целые предложения или их части — о причине смерти девушки из рассказа «Преодоление сущности»: «…вследствие непонятного, неестественного, дурного в конечном счете, отношения к ней возлюбленного» (наст. изд., с. 156); о героях Пруста: «…не говоря уже о том, что они паразиты народа…» (наст. изд., с. 157) и его романах: «Романы Джойса и Пруста, не говоря прямо о фашизме, создавали для него моральную обстановку (едва ли сознательно, но это все равно)» (наст. изд., с. 157); о писателях, которые своими глазами видели уничтожение людей: «…эти авторы — современники, свидетели, а иногда и жертвы фашизма» (наст. изд., с. 157); об истинных намерениях автора статьи: «…и мы хотим не столько осудить заблуждающихся, сколько помочь им преодолеть свое заблуждение» (наст. изд., с. 164) и о всяком писателе, который никогда не должен терять осознание того, что он делает: «…ибо тогда за него будет «сознавать» и «соображать» уже совсем другой человек, комендант из имперского застенка или концлагеря» (наст. изд., с. 165); о причине готовности автора рассматривать всякие идеи, в том числе абсурдные: «…потому что мы работаем не ради себя» (наст. изд., с. 167); об окончании романа: «…и роман обрывается словно над пустотой, художественно эффектной, но бесплодной и нищей» (наст. изд., с. 170) и др.

Самой значительной правке подверглось окончание статьи, начиная со слов: «Выход, открытый для всего человечества советским, испанским и китайским народами, для Чапека (в этом романе) не существует» (наст. изд., с. 173); эти слова изменены так: «Этот выход уже существует. Он открыт для всего человечества советским народом; но странно, этот выход для Чапека словно не существует»(ЛК.С. 191). Далее изъят большой фрагмент, около страницы («Прогрессивные народы пожалеют — он не хочет и не может быть сотрапезником животного») — рассуждение автора о том, кто скрывается под образом саламандр.

После изъятия этого финального фрагмента о саламандрах Платонову нужно было как–то завершить статью — и в итоге она стала заканчиваться такими словами об авторе романа: «Мы высоко ценим этого большого человека и писателя и уверены, что он в будущем обнаружит себя как сокрушительный художник, работающий более точно и счастливо, чем в «Войне с саламандрами»»(ЛК.С. 191). Сохранился набросок этих последних слов, сделанный карандашом, — черновик нового финала: «Мы уверены, что столь крупный человек и писатель, как Чапек, написавший в свое время заключительную часть «Бравого солдата Швейка», имеет одинаковую с нами цель — подавить фашизм. Мы высоко ценим этого большого человека и писателя и уверены, что он в будущем обнаружит себя как сокрушительный, антифашистский художник, работающий более точно и счастливо, чем в своих прежде опубликованных сочинениях»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 416. Л. 1). Первое предложение этого наброска в статью не вошло — возможно, из–за ошибки: не Карел Чапек написал заключительную часть «Бравого солдата Швейка», а человек с похожим именем — Карел Ванек, друг Я. Гашека, умершего в 1923 г. и не окончившего свой знаменитый роман.

На стадии прохождения статьи в журнале Платонов написал также еще один фрагмент — о тех страницах романа Чапека, которых не было в журнальной публикации: «В более полном тексте романа, подготовленном к изданию отдельной книгой — в виде участия в обмене веществ природы» (наст. изд., с. 171–173); позднее этот фрагмент был внесен в автограф через листы верстки, в виде «Вставки «А» к 41 стр.» (см. выше).

Параллельно со статьей для журнала «Литературный критик» Платонов готовил ее сокращенный текст для какого–то другого издания — возможно, для «Литературной газеты», в которой была опубликована первая часть его статьи о Хемингуэе и отвергнута вторая часть той же статьи (см. об этом примеч. к статье «Разрушение хижины одинокого человека», с. 818 наст. изд.); основой для нее послужил экземпляр верстки из «Литературного критика», часть которой Платонов затем вложил в автограф. На первой странице верстки он вписал карандашом текст сноски, которую нужно было сделать в этой сокращенной статье: «Полностью статья печатается в одном из ближайших номеров «Литературного Критика»», с таким комментарием: «Эту сноску обязательно создать»; после четвертой главы — чернилами: «Конец статьи» (статья предполагалась без последней, пятой главы). Между этими двумя записями вычеркнуты рассуждения о Джойсе и Прусте, о рассказе «малоизвестного западноевропейского писателя «Познание сущности»», сокращены длинные цитаты из романа Чапека и некоторые другие фрагменты. Правка, относящаяся собственно к статье, была незначительной и служила в основном для связи фрагментов текста после его сокращения. Так, после слов о западных авторах, которые писали о гибели человеческого рода, вычеркнут большой фрагмент: «Сообщим на память несколько примеров. — Такие авторы работают зачастую почти публицистическим пером: они желают создать…» (наст. изд., с. 154–157; далее, со слова «произведения…», текст сохранен). Вместо вычеркнутого фрагмента вписано одно короткое предложение: «Такое прямое проникновение в действительность давало возможность создавать…». Есть один случай исправления текста, не связанный с сокращением статьи: в выражении «…душевного устройства саламандр…» прилагательное «душевного» исправлено на «примитивно–психического»(ГЛМ.Ф. 335. Ед. хр. 38. Л. 1–5 с об.;РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 102. Л. 9293 с об., 106 с об., 121 с об., 122). Кроме того, несколько раз Платонов вписал фрагменты предложений, которые были исключены на предыдущем этапе правки в «Литературном критике»: так, в верстке уже не было слов о причине готовности автора рассматривать абсурдные идеи (см. выше): «…потому что мы работаем не ради себя». Платонов восполнил этот пропуск по памяти, с некоторым изменением: «…потому что мы работаем здесь не ради своего удовольствия».

Часть этой же верстки Платонов вложил затем в автограф, чтобы компенсировать почему–то отсутствующие страницы, а также ввести фрагмент, которого изначально не было, с новыми пометами на полях для машинистки: «Нужно», «Не нужно», «Нужно все», «Дар<ья> Никол<аевна>! Нужно все». Эта составная рукопись легла в основу машинописи статьи дляРЧ.В одном из двух сохранившихся экземпляров этой машинописи карандашом зачеркнут подзаголовок, как это было сделано для статьи в сборнике; три пагинации: 184–216 (машинописная, зачеркнута), 187–219 (авторская, карандашом); 196–228 (поздняя, чернилами). В другом — перед названием статьи карандашом вписана фамилия автора. В оба экземпляра машинописи внесены две авторские пунктуационные поправки карандашом (вставлено тире), вошедшие вРЧс.Оба экземпляра содержат ряд исправлений и помет чернилами (поздние, М. Ал. Платоновой).

В сборнике «Размышления читателя» статья подверглась правке, которая касалась в основном пунктуации, деления на абзацы и отдельных слов. Так, например, «круглой сиротой» было исправлено на «круглым сиротой»; «отомщает» на «отмщает»; «поскольку» (до того в предложении уже употреблялось) на «потому что»; «нет никакой валентности» (как основы для соединения в одном образе саламандры души трудящегося человека и «души» фашизма) на «нет никакой родственности»; удалено последнее предложение: «Мы приглашаем Чапека к ней [ликвидации «ликвидаторов» человечества] присоединиться».

Карел Чапек (1890–1938) — чешский писатель; на литературное поприще вступил в 1917 г. и сразу приобрел мировую известность как едкий сатирик, «в своих утопических и фантастических романах и пьесах ставящий наиболее острые вопросы современности» (От редакции //ИЛ.1938. № 2–3. С. 71), и как активный защитник идеи демократии и дела мира (там же). Был известен в СССР — к 1938 г. на русский язык переведены следующие произведения Чапека: «ВУР» (Верстандовы универсальные работари. Утопическая социальная драма в 3–х действиях с прологом). Л., 1924; Кракатит. Μ.; Л., 1926; Рассказы. Μ., 1936; Гордубал. Μ., 1937. Роман «Война с саламандрами» (1935) опубликован сначала в журнале «Интернациональная литература» (1938. № 2–3), а затем вышел отдельным изданием. 1 мая 1938 г. «Литературная газета» поместила отрывок из романа под названием «Конференция в Вадуце» (с. 5).

Карел Чапек близко к сердцу принимал ситуацию в Европе и надвигающуюся угрозу мировой войны. После заключения 30 сентября 1938 г. Мюнхенского соглашения между правительствами Германии, Италии, Великобритании и Франции, санкционировавшего отторжение от Чехословакии Судетской области для передачи ее Германии и ставшего толчком к вторжению фашистской Германии в Чехословакию, — один из подписавших воззвание чехословацких писателей «К совести всего человечества», с обращением к писателям мира поддержать их в борьбе против фашизма (Воззвание чехословацких писателей // Правда. 1938. 6 окт. С. 3). В ноябре 1938 г. писатели Франции выступили за выдвижение на Нобелевскую премию по литературе «Карела Чапека — чешского писателя с мировой славой» (Нобелевскую премию — Карелу Чапеку //ЛГ.1938. 11 ноября. С. 6). Эта инициатива осталась нереализованной: 25 декабря 1938 г. Карел Чапек умер — его слабое здоровье было подорвано начавшейся оккупацией Чехословакии. На смерть писателя «Литературная газета» отозвалась некрологом: «Совсем еще недавно имя Чапека было знаменем антифашистской интеллигенции, выставившей его кандидатуру на Нобелевскую премию»(ЛГ.1938. 31 дек. С. 3).

В связи со смертью Карела Чапека журнал «Интернациональная литература» опубликовал статью о его творчестве, автор которой, переводчик Чапека на русский язык А. Гурович, подчеркивает антифашистскую и антикапиталистическую направленность творчества писателя как причину его мирового признания, но выражает и сожаление по поводу социального пессимизма автора, который «не видит в современной цивилизации сил, борющихся против капиталистического строя»: «Его популярность особенно возросла в последние годы, когда почти каждое новое его произведение было острой стрелой, направленной против фашизма… <…> …Его тяжелые искания положительных идеалов так и остались незавершенными, и этим объясняется тот пессимизм, которым до последнего времени были окрашены почти все произведения Чапека». Пишет Гурович и о первом произведении Чапека на русском языке — пьесе «ВУР», центральный персонаж которой, вероятно, послужил для А. Платонова одним из источников образа механического человека Кузьмы в пьесе «Шарманка» (см. примеч. к пьесе «Шарманка»:Сочинения, 4(2).С. 663): Чапек переходит «от раздумий над единичными человеческими судьбами… к проблеме современной капиталистической цивилизации в целом. Этой проблеме была посвящена написанная в 1921 году фантастическая драма «ВУР», доставившая К. Чапеку мировую известность и введшая в употребление изобретенное им слово «робот». В «роботе», в искусственно созданном механическом человеке… К. Чапек видит истинное воплощение «духа современности». <…> В драме «ВУР» Чапек направляет свои удары против хищничества и бездушно–механического характера капиталистической цивилизации. Против этого врага он продолжает сражаться и в своих последних «утопиях»». В повести Чапека 1933 г. «Гордубал» (см. о ней статью Платонова, с. 145 наст. изд.) Гурович видит проявление того же пессимизма: «Снова… звучит тема безнадежности человеческой жизни…»; говоря о романе «Война с саламандрами», новой утопии писателя, указывает на причину этого пессимизма — Чапек не видит растущие антикапиталистические силы: «И здесь также он видит только одну лишь «чисто–капиталистическую» цивилизацию, оставляя вне сферы своего внимания растущие антикапиталистические силы…»(Гурович А.Карел Чапек //ИЛ.1938. № 12. С. 190–193).

При оценке «Войны с саламандрами» критика единодушно делала акцент на том, что это — роман–утопия о гибели человечества, а также острая сатира на современное буржуазное общество. Так, в предисловии к публикации отрывка из романа в «Литературной газете» перечислены объекты антикапиталистической сатиры Чапека: «Новый роман Чапека «Война с саламандрами»… остроумная и живая сатира на современный капиталистический мир. Внутренняя и внешняя политика, право и юстиция, наука и искусство, быт и нравы — вся картина буржуазного общества встает в книге Чапека во всем ее чудовищном обличье. Особой остроты достигает перо Чапека в описании варварской фашистской агрессии, трусливой политики так называемых «демократических» правительств, комедии «невмешательства», сговора с фашистскими агрессорами»(ЛГ.1938. 1 мая. С. 5). Неизменен и вывод о пессимизме Чапека и неспособности увидеть революционный выход из тупика как причине этого пессимизма: «Чапек приходит к пессимистическому выводу, что человечество обречено на гибель. Мелкобуржуазные иллюзии не позволяют ему видеть революционный выход из тупика капиталистического мира» (там же). Одна из тем статей — против чего и кого направлен роман «Война с саламандрами» (см. об этом ниже, с. 763–764). На этом фоне иногда подчеркивалась слабость романа: «…в романе есть много неудачного, неверного, вредного»; «Его роман на редкость пессимистичен. Техника несет человечеству гибель. Защита от саламандр, овладевших этой техникой, невозможна. <…> …В условиях все растущей борьбы фашизма с антифашизмом роман Чапека звучит двойственно, половинчато»(Этингин Б.Война с саламандрами //ЛО.1938. № 13–14. С. 79, 80).

С. 154.В редакционном предисловии к русскому переводу романа К. Чапека приводятся слова самого автора по поводу его нового произведения: «Сегодня я кончил последнюю главу своего утопического романа. — это должно так кончиться…» И еще несколько слов: «Писать сатиру — делать выводы из их современной действительности и мышления». —В предисловии «От редакции» в журнале «Интернациональная литература» приводятся слова К. Чапека о его романе «Война с саламандрами», опубликованные в книге «День мира», посвященной событиям 27 сентября 1935 г. в разных странах(Чапек К.Ничего нового // День мира. Μ., 1937. С. 486–487).

…крутить шарманку цивилизации… —Шарманка — заглавный образ пьесы А. Платонова 1930–1931 гг.(Сочинения, 4(2).С. 195–243).

…на Западе появилась целая серия романов — о возможности и даже неизбежности гибели человеческого рода. —К произведениям современной западной литературы на тему возможной гибели человеческого рода критика обращалась не раз, относя их к жанру пессимистической утопии, начатой романом Герберта Уэллса «Когда спящий проснулся» (1899, 1910); данное литературное направление оценивалось как «оргия пессимизма»: «Утопический роман XX века, в особенности послевоенный роман, продолжает… линию, намеченную Уэллсом. В большинстве случаев это явно и подчеркнуто пессимистический роман. <…> Роман этот… почти всегда роман о гибели. <…> В эпоху гибели капиталистической цивилизации… мыслим только такой роман…»(Левидов Мих.Оргия пессимизма (Из настроений английской интеллигенции) //ИЛ.1935. № 8. С. 170). В качестве примера утопического пессимистического романа в современной западной литературе приводился роман английского писателя Олдоса Хэксли (принятая в это время транслитерация фамилии писателя Huxley, Хаксли) «Прекрасный новый мир» (1932): «…автор воспользовался домыслами и предвидениями всех прежних авторов пессимистических утопий — Уэллса, Джека Лондона…» (там же, с. 171). Один из романов о гибели человеческого рода назван в редакторском предисловии к русскому переводу «Войны с саламандрами»: «Чапек создал образ апокалиптической гибели человечества, нечто подобное картинам разрушения современного мира в «Острове Пингвинов» А. Франса. Конец романа подобен концовкам Франса, образам вечного круговорота истории» (От редакции //ИЛ.1938. № 2–3. С. 72). «Остров пингвинов» написан в 1908 г.

Некоторые западные авторы разрабатывали эту тему условно, удаляясь от гнетущей европейской действительности, которая набухает гноем фашизма… —Утопические романы XX в. (см. примеч. выше) принадлежали к фантастической литературе и, как правило, давали мрачный прогноз будущего — разрушение цивилизации.

…другие писатели прямо, непосредственно, публицистически вели дело из этой действительности. —Имеется в виду прежде всего книга французского врача Луи Селина, в которой автор описал свою жизнь, — «Путешествие на край ночи» (см. об этом ниже).

С. 154, 156.Джемс Джойс в романе «Улисс» пытался доказать, что, строго говоря, человека вообще не существует — в романе Джойса мы видим не реального человека, а человека, искаженного экспериментирующим пером автора романа — превращенного в собственные экскременты. — дискредитация человеческого существа… — ДжойсДжеймс (1882–1941) — ирландский писатель, автор романа «Улисс» (1914–1921); после публикации отрывков «Улисса» в 1918–1920 гг. в американском журнале The Little Review за натуралистические сцены роман был запрещен в Америке, а затем и на родине писателя; впервые полностью опубликован во Франции в 1922 г., куда переехал Джойс; первое британское издание появилось только в 1936 г., ирландское — в 1939 г. В «Улиссе» на 600 страницах повествуется об одном дне дублинского еврея Леопольда Блума. Отрывки из романа «Улисс» в 1935–1937 гг. печатает журнал «Интернациональная литература». Каждая публикация в журнале предварялась критической статьей и пояснениями от редакции. Творчество Джойса входило в многочисленные обзоры западной литературы в советской критике; посвящались ему и отдельные статьи. Мнение критики о художественном мире Джойса было в целом негативным: ««Улисс» Джойса — монументальный памятник буржуазного распада»(Филатова Л.О современной английской литературе //ИЛ.1933. № 6. С. 117); ««Улисс» пронизан глубочайшим человеконенавистничеством. <…> По мысли Джойса, его эпос — …гибель цивилизаций и освобождение подсознательных инстинктов»; «…у Джойса разрушены все связи и закономерности… мир распадается на мельчайшие частицы, охваченные ненавистью и враждой друг к другу… <…> …В мире Джойса… все большее озверение человека, помрачение разума и погрязание материи» (Миллер–Будницкая Р.«Улисс» Джемса Джойса //ИЛ.1935. № 4. С. 109, 111); «Джойс предает гуманизм глубочайшему поруганию. Вместо ликующего освобождения разума — освобождение инстинктов подсознательного»; ««Улисс» — падение буржуазного гуманизма» (там же, с. 112, 113); ««Улисс» — памятник загнивания буржуазной культуры эпохи империализма. <…> Джойс ненавидит мир и презирает человека, прославляет подсознательное, сексуальное начало…» (там же, с. 116); «…это — мир распада, безумия и смерти» (Миллер–Будницкая Р.Философия культуры Джемса Джойса //ИЛ.1937. № 2. С. 188–209).

С. 156.У одного малоизвестного западноевропейского писателя есть рассказ под названием «Познание сущности» — изображается любовь юноши к девушке — юноша — томится над вопросом — почему она беспрерывно дает ему чувство счастья — девушка умирает, вследствие — дурного — отношения к ней возлюбленного — мучительное желание разгадать тайну очарования умершей. — превращает холодное тело своей невесты — в разные продукты. Эти продукты были известны и обыкновенны, их можно было бы добыть еще больше — из туловища коровы. — пытливый юноша, ищущий в трупе источник жизни, будет синонимом писателей, подобных Джойсу. —Источник данного сюжета неизвестен; возможна контаминация нескольких сюжетов, в том числе и из творчества самого Платонова. Страстное желание разгадать тайну очарования возлюбленной, даже если для этого потребуется ее убить, — один из сюжетов в жизнеописании Калигулы из «Жизни двенадцати цезарей» Гая Светония: «…он всякий раз говорил: «Такая хорошая шея, а прикажи я — и она слетит с плеч!» И не раз он грозился, что ужо дознается от своей милой Цезонии хотя бы под пыткой, почему он так ее любит» (Гай Светоний Транквилл.Жизнь двенадцати цезарей. Гай Калигула). Опыты с фрагментами мертвых тел, с целью разгадать тайну жизни и найти ее источник, попытки оживлять мертвую материю входят в сюжет о Франкенштейне Μ. Шелли (1818); народные и литературные легенды о докторе Фаусте, алхимиках и некромантах древности.Разные продукты,которые герой предполагает получить из тела своей живой возлюбленной, — часть сюжета повести Платонова «Ювенильное море» (1932): «Вермо глядел ей вслед и думал, сколько гвоздей, свечек, меди и минералов можно химически получить из тела Босталоевой. «Зачем строят крематории? <…> Нужно строить химзаводы для добычи из трупов цветметзолота…»» (Сочинения, 4(1).С. 234). Препарирование мертвых тел с целью найти «причину жизни» и «добыть долгую силу жизни… из трупов павших существ», чтобы «мертвыми оживлять мертвых» — задача «исследования о смерти» героя повести «Счастливая Москва» (1933–1935) хирурга Самбикина.

С. 157.К тому же ряду писателей, что и Джойс, относится Марсель Пруст («В поисках за утраченным временем»). — «В поисках за утраченным временем» —такое название в первом переводе на русский язык имел мемуарный цикл романов французского писателяМарселя Пруста(1873–1922) в 15 томах; в СССР в 1926 и 1927 гг. выходят два первых романа цикла (сначала второй: «Под сенью девушек в цвету», потом первый: «На пути к Свану»), а затем в 1935–1938 гг. с предисловием А. В. Луначарского — первые четыре:Пруст Μ.Собрание сочинений. Л., 1934–1938. Последний из вошедших в это «Собрание сочинений» Пруста роман, опубликованный как раз в 1938 г., — «Содом и Гоморра». Джойса и Пруста часто ставили рядом, подчеркивая их внимание к половой сфере и к подсознательному в человеке: «…он [Джойс] избрал узкую область половых отношений и вскрыл ее с полной откровенностью и намеренной непристойностью «Улисса»…»; «…Джойс близок Прусту…» (Джемс Джойс //ЛЭ,3); «Литература… для многих буржуазных индивидуумов Запада — это защита против смерти… И они, как Дж. Джойс в Англии, Марсель Пруст во Франции… обрастают пробковыми стенками комнаты–изолятора…»(Кржижановский С.Ричард Олдингтон //ИЛ.1936. № 8. С. 102); оба писателя, Пруст и Джойс, заняты «глубинами подсознательного»(Рыкова Н.На последнем этапе буржуазного реализма (творчество Марселя Пруста) //Пруст Μ.Собрание сочинений. Т. 3. Л., 1936. С. 22).

Люди Пруста — паразиты народа — смысл или содержание жизни для персонажей Пруста заключается в комбинации прирожденных, «первоначальных» инстинктов и впечатлений, причем всякая связь с действительным миром должна быть принципиально нарушена. — Прустовский человек подобен травяной былинке с засохшим корнем… —Как и Джойс, Пруст считался «крупнейшим художником буржуазного упадка» (Марсель Пруст //ЛЭ,9), а его романы — «энциклопедией паразитизма»: «Бесконечное нагромождение ощущений, деталей буржуазной и светской жизни… Пятнадцать томов романа Пруста превратились в настоящую энциклопедию буржуазного паразитизма. <…> В самих характерах, созданных Прустом, выступают черты вырождения. Совершенно специфический отпечаток гниения придает всему роману настойчивая тема Содома и Гоморры, тема извращенной любви… <…> Основа философии Пруста — предельная изоляция от внешнего мира» (там же). Эта изоляция усугублялась тем, что «В поисках за утраченным временем» написаны больным писателем в наглухо закрытой и обшитой пробкой комнате, из которой он не выходил несколько лет. Основное настроение творчества Пруста определялось как «универсальный, затрагивающий всякую вообще практику пессимизм»(Рыкова Н.На последнем этапе буржуазного реализма (творчество Марселя Пруста) //Пруст Μ.Собрание сочинений. Т. 3. Л., 1936. С. 30).

Другие — авторы пришли к теме об уничтожении человека и человеческого рода уже не через предвидение — а путем прямого наблюдения факта уничтожения человека в действительности… —Одним из таких авторов критика называла Луи–Фердинанда Селина (см. ниже), автора книги «Путешествие на край ночи», переведенной с французского Эльзой Триоле и изданной в СССР в 1934 г.: «Книга… вся проникнута символикой космической гибели: Селину кажется, что он пишет последние страницы жизни мира»(Анисимов Ив.[Предисловие] //Луи–Фердинанд Селин.Путешествие на край ночи. Μ.; Л., 1934. С. 11). В 1935 г. отдельным изданием выходит другой перевод отрывков из книги Селина:Луи–Фердинанд Селин.Путешествие на край ночи. Отрывки из романа. Перевод и предисловие Сергея Ромова. Μ., 1935. Книга Селина описывает жизнь и впечатления самого автора (герой даже носит его имя), который «во время империалистической войны попал на фронт. С фронта, симулируя сумасшествие, попал в психиатрическую больницу. После войны он очутился во французских колониях. Из колоний он попадает в Америку, откуда он обратно возвращается во Францию и становится практикующим мелким врачом»(Ромов С.[Предисловие] //Луи–Фердинант Селин.Путешествие на край ночи. Отрывки из романа. Μ., 1935. С. 4–5).

Некоторые из них (Луи Селин, «Путешествие на край ночи») ограничиваются лишь воплем и признанием себя и человека вообще «мерзавцем собственной жизни», подлежащим истреблению… — Луи Селин(1894–1961) — французский писатель, врач по образованию, участник Первой мировой войны;«Путешествие на край ночи»(1932) — его первый роман. Слова«мерзавец собственной жизни» —не цитата, а мнение критики о моральном облике персонажей Селина и об образе самого автора в романе: «…его книга… становится свидетельством социального безобразия капитализма. Она показывает… уродливых людишек, несущих в себе грязь капитализма. <…> Зловонный отталкивающий мир»(Анисимов Ив.[Предисловие] //Луи–Фердинанд Селин.Путешествие на край ночи. С. 8); «…нарочитая аморальность, с которой Селин описывает многие явления…» (там же, с. 9); «…мысль о ничтожестве, измельчании мира, о всеобщем распылении. <…> Современное общество есть сплошной маразм, сплошная гниль, нет в нем здоровых начал» (там же, с. 11); «Только в сторону уродливого обращены глаза этого писателя. Люди–уроды, вещи–уроды, события–уроды…»(Олеша Ю.Путешествие на край ночи //ЛО.1936. № 20. С. 14). Этот угол зрения в полной мере распространяется и на самого автора: «…в одном отношении она [книга Селина] есть пример единственный и неслыханный. Не было никогда в мировой литературе книги, в которой автор,изображая отрицательное,сам сливался бы полностью с этим отрицательным. В этом есть какое–то осквернение литературы» (там же, с. 15).

…опасность и лживость такого, довольно частого в западной литературе, сознания себя «мерзавцем»: как бы эти «мерзавцы» прежде себя не уничтожили несколько миллионов других… —Вероятно, опять имеется в виду книга Луи Селина «Путешествие на край ночи», главный герой которой думает о себе (хотя и в несколько ином контексте): «Мерзавцем был я»(Луи–Фердинанд Селин.Путешествие на край ночи. Μ., 1934. С. 83).

С. 158.Другие писатели подвергают современность исследованию, с целью открыть «логическим путем» средство для спасения человечества — К последним писателям мы причисляем Р. Олдингтона и К. Чапека. —Герой романа Р. Олдингтона «Сущий рай» Крис Хейлин размышляет о «рациональном построении общества», мечтает изобрести «рецепт спасения мира» от фашизма, создав способствующую этому новую «историографию человечества» (см. об этом примеч. к статье «Агония», с. 738–739 наст. изд.).

С. 159–160.Ученый. — Как вас зовут? — У. — Спасибо. Хватит… —Цитируется книга первая, глава «Эндрью Шейхцер»(ИЛ.С. 106). В тексте романа реплики ученого и саламандры даны без указания, кому они принадлежат; Платонов пометил каждую из них для удобства восприятия фрагмента вне основного текста.

С. 160.…«Не следует переоценивать ее (саламандры) интеллигентность — среднего человека наших дней». —Цитируется книга первая, глава «Эндрью Шейхцер»(ИЛ.С. 106). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 161.…«Жемчуг никогда не может быть предметом — создает само человечество…» —Цитируются фрагменты книги первой, главы «Саламандровый синдикат»(ИЛ.С. 111–114).

…для эпохи загнивающего империализма. —Характеристика империализма как загнивающего капитализма — одно из положений работы В. Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916). Выражение часто использовалось при характеристике современного состояния капиталистического общества, например, в предисловии к книге «Путешествие на край ночи» о ее авторе Луи Селине сказано: «Художник–плебей, отравленный испарениями загнивающего капитализма…»(Анисимов Ив.[Предисловие] //Луи–Фердинанд Селин.Путешествие на край ночи. С. 10).

С. 162.Благодаря «неостывающему пылу»; «бегло говорящих на девяти языках». —Цитируются фрагменты книги второй, главы «По ступеням цивилизации»(ИЛ.С. 126, 120).

Саламандры быстро поднимались — появилась у саламандр административная, общественная необходимость. —Пересказывается фрагмент книги второй, главы «По ступеням цивилизации»(ИЛ.С. 132–134).

С. 163.…«Разве цивилизация — Честное слово, ничего!»… —Цитируется книга вторая, глава «По ступеням цивилизации»(ИЛ.С. 138).

Где–то мы, однако, уже слышали все эти слова. Культура и Цивилизация, Творчество и Техника, История и Природа, Однократная Неповторимая Оригинальность и Стандарт, Качество и Количество — это уже противополагалось. —Противопоставлениекультуры и цивилизации, истории и природы, творчества и техники, качества и количества —черта книги О. Шпенглера «Закат Европы» (см. о ней ниже); о знакомстве Платонова с идеями Шпенглера через брошюру: Освальд Шпенглер и Закат Европы. Μ., 1922, — и об отражении этих идей в произведениях Платонова см. примеч. к статье «Симфония сознания (Этюды о духовной культуре современной Западной Европы)»:Сочинения, 1(2).С. 398–410. Авторы брошюры обращаются к двойным символам Шпенглера —культурыицивилизации:«Душа каждой эпохи неизбежно совершает свой круг от жизни к смерти, от культуры к цивилизации. Противопоставление культуры и цивилизации — главная основа всех Шпенглеровских размышлений»(Степун Ф. А.Освальд Шпенглер и Закат Европы // Освальд Шпенглер и Закат Европы. С. 12);творчестваитехники:«Судьба Фауста — судьба европейской культуры. <…> Чем кончаются бесконечные стремления Фаустовской души, к чему привели они? Фаустовская душа пришла к осушению болот, к инженерному искусству, к материальному устроению земли… <…> И осушение болот лишь символ духовного пути Фауста. Фауст в своем пути переходит от религиозной культуры к безрелигиозной цивилизации. И в безрелигиозной цивилизации истощается творческая энергия Фауста…»(Бердяев Н. А.Предсмертные мысли Фауста // Там же. С. 55–56);природыиистории:«Шпенглер противопоставляет природу и историю как два способа рассмотрения мира. Природа есть пространство. История есть время»(Бердяев Н. А.Предсмертные мысли Фауста. С. 60);качестваиколичества:«Всякая культура неизбежно переходит в цивилизацию. <…> Цивилизация проникнута стремлением к равенству, она хочет обосноваться на количествах. <…> …Истощение в ней творческих сил, философии, религии» (там же, с. 64); «…духовная культура если и погибает в количествах, то сохраняется и пребывает в качествах» (там же, с. 70) и др.История и природа —тема и название второй части статьи самого А. Платонова «Симфония сознания»(Сочинения, 1(2).С. 224–226).

В романе Чапека, одна из глав которого называется «По ступеням цивилизации», акцентируются понятияцивилизацииистандарта:«…все они [саламандры]… похожи друг на друга, все… воплощают подлинный идеал современной цивилизации, то есть Стандарт»(ИЛ.С. 125);КоличестваиМножества:«…вместе с саламандрами в мир пришел колоссальный прогресс и идеал. Имя которому — Количество»(ИЛ.С. 138), «Саламандры — это просто Множество»(ИЛ.С. 138);природы:«Мы сыты природой по горло, так гласила теория; пусть гладкие бетонные берега придут на место изрезанных скал…» (там же, с. 152) и т. д.

Одним из авторов подобного «учения» был Освальд Шпенглер (главное его сочинение «Закат Европы», вероятно, хорошо известно К. Чапеку, так как он, несколько иносказательно, упоминает Шпенглера в своем романе). — Освальд Шпенглер(1880–1936) — немецкий мыслитель и культуролог; его главная книга «Закат Европы» (1918–1922) была переведена на многие языки, в том числе и русский:Шпенглер О.Закат Европы. Μ.; Пг., 1923. Карел Чапек в своем романе действительно не только широко пользуется теорией Шпенглера, но иносказательно упоминает как его самого, так и его популярную книгу; см.: «…эти трагически прекрасные солнечные закаты… навели кенигсбергского философа–отшельника Вольфа Мейнерта на мысль написать монументальный труд «Untergang der Menschheit» («Закат человечества»)» — далее идет изложение взглядов Вольфа Мейнерта, которое заканчивается словами: «…весь культурный мир с удовлетворением принял теорию Мейнерта о гибели человечества, его книга… была переведена на все языки и во многих миллионах экземпляров получила распространение также и среди саламандр»(ИЛ.С. 150–152). Чапек иносказательно упоминает не только О. Шпенглера, но и Ф. Ницше, влияние которого на Шпенглера подчеркивалось неоднократно, — один из второстепенных персонажей романа, д–р Ганс Тюринг, исследовал балтийскую саламандру, выводы о которой отразил в своих работах: «…несколько светлее, ходит прямее», «…под влиянием немецкой среды эта саламандра превратилась в особый и притом высший расовый тип… <…> …Только на немецкой почве могут саламандры вернуться к своему наивысшему типу…»(ИЛ.С. 148).

Предшественниками Шпенглера были русские реакционные мистики К. Леонтьев и Н. Данилевский, а последователями всех их в России являлись Бердяев, Франк, Степун и др. — ЛеонтьевКонстантин Николаевич (1831–1891) — философ, социолог, писатель, религиозный мыслитель, автор сборника статей «Восток, Россия и Славянство», в 2 т. (Μ., 1885–1886); вслед за Данилевским делил человечество на культурно–исторические типы, проходящие в своем развитии определенные стадии: юности, зрелости и старости.ДанилевскийНиколай Яковлевич (1822–1885) — публицист, социолог, философ истории, автор сочинения «Россия и Европа» (1869), представляющего теорию «культурно–исторических типов».БердяевНиколай Александрович (1874–1948) — религиозный философ и социолог.ФранкСемен Людвигович (1877–1950) — философ и религиозный мыслитель.СтепунФедор Августович (1884–1965) — философ, социолог, историк. Философы Бердяев, Франк, Степун, а также экономист Я. М. Букшпан (1887–1939) — авторы статей о Шпенглере в брошюре, которая предшествовала переводу на русский язык книги «Закат Европы» (см. выше):Степун Ф. А.Освальд Шпенглер и Закат Европы;Франк С. Л.Кризис Западной культуры;Бердяев Н. А.Предсмертные мысли Фауста;Букшпан Я. М.Непреодоленный рационализм // Освальд Шпенглер и Закат Европы. Μ., 1922. Степун называет себя поклонником Шпенглера: «…в моей передаче книги Шпенглера должны чувствоваться следы любви к нему»(Степун Ф. А.Освальд Шпенглер и Закат Европы. С. 27), а Бердяев говорит о близости своих взглядов идеям Шпенглера: «…я очень остро ощущал кризис европейской культуры, наступление конца целой мировой эпохи и выразил это в своей книге «Смысл творчества». <…> …Я написал этюд «Конец Ренессанса» и книгу «Смысл истории»… в которых определенно выразил идею… что культура старой Европы склоняется к упадку. И поэтому я читал книгу Шпенглера с особым волнением»(Бердяев Н.Предсмертные мысли Фауста. С. 56).

О К. Леонтьеве и Н. Данилевском как предшественниках Шпенглера пишет в своей статье Бердяев: «…точка зрения Шпенглера неожиданно напоминает точку зрения Н. Данилевского, развитую в его книге «Россия и Европа». Культурно–исторические типы Данилевского очень походят на души культур Шпенглера…»(Бердяев Н.Предсмертные мысли Фауста. С. 63); «Нас, русских, нельзя поразить этими мыслями. Мы давно уже знали различия между культурой и цивилизацией. Все русские религиозные мыслители утверждали это различие. Все они ощущали некий священный ужас от гибели культуры и надвигающегося торжества цивилизации. <…> Константин Леонтьев — один из самых проницательных русских мыслителей, любил великую культуру Запада… Он постиг уже закон перехода культуры в цивилизацию. <…> Проблема Шпенглера совершенно ясно была поставлена К. Леонтьевым. Он также… исповедовал теорию круговорота, утверждал, что после сложного цветения культуры наступает закат, упадок, смерть» (там же, с. 65).

С. 164.…«У саламандр есть свои подводные и подземные города. — свои Эссены и Бирмингамы — со своими подводными течениями и разницей температур»… —Цитируется книга вторая, глава «По ступеням цивилизации»(ИЛ.С. 138).Бирмингам —принятая в 1930–е гг. транслитерация названия английского города Birmingham, Бирмингем.

Современный фашизм широко пользуется книгами Шпенглера как философией господ и идеологией фюреров, как средством подавления трудящихся… —В 1930–е гг. связь фашизма с философией Шпенглера подчеркивалась неоднократно, в том числе и в статье Евг. Лунберга «Освальд Шпенглер — последний философ фашизма», где Шпенглер представлен как идеолог фашизма: «Пророк гибели европейской цивилизации, положивший пессимизм в основу своей философии, он верил и утверждал, что мир спасет прусачество»(Лунберг Евг.Освальд Шпенглер — последний философ фашизма //ИЛ.1936. № 7. С. 162); «обосновывал исторические перспективы… прусаков… как самого молодого народа, которому суждено спасти мир…» (там же, с. 163). Статья опубликована в том же номере журнала, что и роман Хемингуэя «Прощай, оружие!», и Платонов мог ее читать.

С. 164–165.«Мы, люди Саламандрового века — или как–то там еще!»… —Цитируется книга вторая, глава «По ступеням цивилизации»(ИЛ.С. 138).

С. 165.…«идущие на смерть тебя приветствуют». —Часть латинского крылатого выражения «Ave, Caesar, morituri te salutant» («Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть тебя приветствуют»), которое являлось обращенным к императору приветствием римских гладиаторов перед поединком.

Человечество — по словам Маркса, переживает лишь свою предысторию… —Положение о предшествующих коммунизму общественно–экономических формациях как предыстории человечества — одно из основополагающих исторического материализма К. Маркса: «Буржуазной общественной формацией завершается предыстория человеческого общества»(Маркс К.Предисловие к «Критике политической экономии» //Маркс К., Энгельс Ф.Полн. собр. соч.: в 50 т. Т. 13. Μ., 1955–1981. С. 8), после чего, по мнению Маркса, начинается этап подлинной истории человечества — коммунизм.

…антифашисту К. Чапеку… —Во второй половине 1930–х гг., когда в разных странах Европы устанавливается фашистский режим, происходит размежевание писателей по вопросу об отношении к фашизму. В 1935 г. в Париже проходит Антифашистский конгресс писателей, на котором создана Ассоциация писателей для защиты культуры; в 1937 г. в Испании (Валенсия) — Второй антифашистский конгресс. Журнал «Интернациональная литература» публикует список писателей, чье творчество имеет антифашистскую направленность: «Антифашистские писатели мира»(ИЛ.1937. № 11), среди которых — Э. Хемингуэй, Р. Олдингтон, К. Чапек.

С. 167.Реальная человеческая история — совершается — иначе, чем полагает Шпенглер — Техника есть именно признак сознательного, воодушевленного творческого труда, и она лежит в начале всякой культуры… —Историю современной Европы Шпенглер характеризует как постепенный переход от культуры к цивилизации и иллюстрирует судьбой Фауста, прошедшего путь от поисков истины в молодости до осушения болот в старости, что Шпенглер считает символом истощения творческого начала (см.:Бердяев Н.Предсмертные мысли Фауста). Инженер и изобретатель по роду деятельности, занимавшийся в молодости и осушением болот, Платонов всегда высоко ставил технику как путь к улучшению жизни на земле — например, в статье 1921 г. «Новое евангелие»: «…живые должны массами отправляться по русской стране с проповедью нового евангелия — техники, и сами должны первыми исполнить, осуществить в материи первые заповеди техники»(Сочинения, 1(2).С. 192); считал технику проявлением высокого творческого начала в человеке и позже, например, в статье 1937 г. «Книги о великих инженерах»: «…техника… как глубокая страсть ума и сердца человека…», «..инстинкты технического творчества…» (наст. изд., с. 26, 29); с уважением относился к людям техники, чья жизнь часто была полна лишений: «История открытий и изобретений не скрывает этой обычной грустной судьбы больших работников науки и техники» (наст. изд., с. 24); результаты труда инженеров и техников полагал достоянием всего человечества: «…техник… преодолевает узкие границы своего предприятия и класса. …Истинно великие изобретения… совпадают с интересами… неклассового общественного устройства…» (наст. изд., с. 22).

…отбойный молоток Стаханова и — паровоз Кривоноса. — СтахановАлексей Григорьевич (1906–1977) — шахтер в Донбассе; предложил новые способы добычи угля, позволившие повысить производительность труда на шахте и увеличить норму выработки; зачинатель массового движения за повышение производительности труда, получившего его имя — стахановское; в 1935 г. награжден орденом Ленина.КривоносПетр Федорович (1910–1980) — машинист паровоза; не имел ни одного крушения, ни одной аварии; установил новые нормы технической скорости; один из первых инициаторов движения железнодорожников–стахановцев; за успешную работу и борьбу с авариями в 1935 г. награжден орденом Ленина и орденом Трудового Красного Знамени (см. также примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 616–617 наст. изд.).

…одним из главных источников для новой всемирной культуры человечества — коммунизма. —Апелляция к коммунизму — одна из постоянных идей Платонова; начиная с 1920–х гг. коммунизм для него — эмблематическое обозначение идеально организованного общества, синоним преобразования природы и победы над всеми социальными бедами: «Коммунизм есть… более совершенная форма мирового хозяйства. <…> Коммунизм есть усовершенствование капитализма, придание ему совершенной формы через превращение в хозяина всего человечества» (Анархисты и коммунисты //Сочинения, 1(2).С. 118); «…мировая беда… закончит постройку нового человеческого общества — коммунизма» (Новое евангелие //Сочинения, 1(2).С. 193–194).

…говоря предосудительно о «технике»… —О критическом отношении к тому, как в романе Чапека показана роль техники, см. также: «Но посмотрим, против кого в основном направлен роман Чапека. <…> Техника, технический прогресс — вот причина всех бед. Это достаточно старо, об этом много лет пишет тот же Уэллс»(Этингин Б.Война с саламандрами //ЛО.1938. № 13–14. С. 80).

…СССР Чапек в своем романе не поминает вовсе… —Замечание о том, что Чапек ничего не пишет о СССР, — постоянное в статьях о романе; ср.: «В написанной Чапеком картине мира не отражается существование СССР, в ней нет ни революционного рабочего класса Запада, ни антифашистского движения…» (От редакции //ИЛ.1938. № 2–3. С. 72); «Он «не видел» страны социализма, которая… противостоит «саламандровскому» кошмару фашизма. Он «не видел» революционного пролетариата капиталистических стран»(Этингин Б.Война с саламандрами //ЛО.1938. № 13–14. С. 80); «Чапек рассматривает буржуазное общество совершенно изолированно от классовой борьбы пролетариата за будущее человечества. …Писатель ни единым словом не упоминает о той новой счастливой жизни, которая расцветает в Советском Союзе»(Александров Р.Война с саламандрами //Лит. современник.1938. № 9. С. 214).

С. 168.…кого же автор имел в виду под этими условно–фантастическими животными. —В статьях о «Войне с саламандрами» обычно подчеркивается, что в начале романа саламандры никого не символизируют («мнимая математическая величина»), но постепенно значение этого образа меняется: «В первой части саламандры описаны лишь как несчастные животные, эксплуатируемые и угнетаемые… <…> Со второй части изменяется смысл самой темы «саламандр». <…> Саламандры становятся для Чапека воплощением античеловеческого начала в современной цивилизации» (От редакции //ИЛ.1938. № 2–3. С. 71). То же самое, но категоричнее и с акцентом на финальном значении образа саламандр, в предисловии к книжному изданию романа: «Сюжетный «герой» этого романа, то есть саламандры, никого не символизирует: это как бы мнимая математическая величина, вводится в уравнение для того, чтобы с ее помощью раскрыть значение других, подлинных величин. <…> Лишь в последней части романа… саламандры меняют свой характер, превращаясь здесь в символ международного, в частности, германского фашизма» ([Предисловие] //Чапек К.Война с саламандрами. Μ., 1938. С. 3, 4). Мысль о том, что под саламандровой цивилизацией Чапек имел в виду фашистскую, в статьях о романе повторяется наиболее часто: «…он [Чапек] олицетворяет саламандр в третьей части романа с гнусным образом воинствующего фашизма»(Александров Р.Война с саламандрами //Лит. современник.1938. №9. С. 214).

С. 168–169.…«Отправляйтесь обратно!»; «Я хочу знать, что вы сделали с моими людьми»; «Они не должны были — сэр!»; «Капитан — стрелять в саламандр из пулемета»; «И они (саламандры) — в мистера Линдлея (капитана) — даже не пошевельнулся»; «Через несколько недель — первую шрапнель». —Цитируются фрагменты книги третьей, главы «Бойня на Кокосовых островах»(ИЛ.С. 143, 144). Пояснения в скобках принадлежат Платонову.

С. 169.…«Крепость — военных саламандр». —Цитируется книга третья, глава «Инцидент в Ламанше»(ИЛ.С. 147).

«Это сделали все люди. — Мы все в этом виноваты…» —Цитируется книга третья, глава «Пан Повондра берет вину на себя»(ИЛ.С. 166).

…«Я не политик и не экономист; я не мог их (людей) переубедить — ничего не поделаешь». —Цитируется книга третья, глава «Автор беседует сам с собой»(ИЛ.С. 167). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 170.«Знаешь — Все наши правительства»; «Все мировые океаны будут зачумлены. — Этого я уж не знаю…» —Цитируется книга третья, глава «Автор беседует сам с собой»(ИЛ.С. 168).

С. 171.…на Востоке, в Лемурии, «еще живут топтыжки капитана ван–Тоха — полудикие саламандры», над ними владычествует King Salamander — И есть другие саламандры, освоившие другую область — Атлантику. —Пересказывается окончание романа, глава «Автор беседует сам с собой», по книге (с. 267). В данной главе предлагается вариант пост–сюжетного развития истории о саламандрах: живущие одни на Востоке (Тихий и Индийский океаны), другие на Западе (Атлантический океан со Средиземным и Северным морями), саламандры представляют здесь две гипотетические области, Лемурию и Атлантиду, которые вступают в войну друг с другом, заканчивающуюся физическим истреблением одних и отравлением морей других.

Эта область «цивилизованная, объевропеившаяся и американизировавшаяся, достигшая полной зрелости с точки зрения техники и духа времени… Там теперь диктаторствует Chief Salamander — Его настоящее имя — Андреас Шульце, а во время мировой войны он был где–то фельдфебелем». —Цитируется окончание романа, глава «Автор беседует сам с собой», по книге (с. 267).Эта область —имеется в виду Атлантида. Все критики единодушно возводили образ Андреаса Шульце, в прошлом фельдфебеля, к Адольфу Гитлеру, который начал участие в Первой мировой войне рядовым (шутце) и дошел до звания ефрейтора.

«- Ах, вот оно как!.. — более прогрессивные, европейски образованные атланты отравят лемурские моря химическими ядами и культурами смертоносных бактерий — будут зачумлены все мировые океаны». —Цитируется окончание романа, глава «Автор беседует сам с собой», по книге (с. 267–269).

С. 172.Химия, отрава и «лягушечья чума», которыми аргументирует автор, это суть разновидности старинной «божественной машины» — и автор мог бы обойтись тогда без «божественной машины», предполагаемым действием которой он завершил роман. —Старинная «божественная машина», или по–латински deus ex machina («бог из машины»), — деталь реквизита античного театра: актер, играющий бога, с помощью театральной «машины» спускался на сцену сверху и помогал развязке сюжета — объяснял, как закончатся события драмы; переносное значение выражения — неожиданная, не на основе развития сюжета развязка действия. Финалу романа «Война с саламандрами» предшествуют две главы, не ведущие к развязке истории с саламандрами, — одна изображает разгар войны саламандр с Великобританией и конференцию в Вадуце; другая — неожиданное появление саламандр в Чехословакии. Заканчивается роман главой, которая называется «Автор беседует сам с собой» (см. выше), — рассуждениями автора о возможных путях завершения истории с саламандрами: могут погибнуть в результате войны друг с другом, что приведет к новому круговороту истории.

С. 173.Выход, открытый для всего человечества советским, испанским и китайским народами… —В июле 1936 г. в республиканской Испании, возглавляемой правительством Народного фронта (блок левых сил), произошел фашистский мятеж во главе с генералом Франко, которого поддержали Гитлер (Германия) и Муссолини (Италия); до апреля 1939 г. республиканская Народная армия, при поддержке демократических сил мира, пыталась противостоять силам, возглавляемым Франко, Гитлером и Муссолини (подробнее об этом см. примеч. к статье «Агония», с. 740 наст. изд.). В Китае под влиянием Октябрьской революции 1917 г. основана Коммунистическая партия Китая (1921), под руководством которой в 1928–1930 гг. было создано 15 советских районов; возглавившая борьбу за создание Китайской Советской Республики (1931–1934) (подробнее об этом см. примеч. к статьям «Образ будущего человека», с. 664 и «Агония», с. 740 наст. изд.).

С. 174.…скажем про «ликвидацию» человечества — одну из распространенных идей среди западной интеллигенции — Идея эта — почти ровесница человечеству… —Теме «ликвидации человечества» посвящены некоторые древние мифы, например, греческий о «пяти веках» человечества (золотой, серебряный, медный, героев и железный), или о пяти поколениях людей, каждое из которых за преступления уничтожено богами, в частности, миф о Девкалионе и Пирре; библейская история о Великом потопе; произведения А. Франса и Г. Уэллса (см. выше, с. 754–755, 757) и др.

«ТОСКА ПО ВЫСОТЕ»(с. 175). —ЛО.1938. № 15. С. 9–16. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Высокое давление». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 19–35. Подпись:Ив. Концов).

Литературное обозрение. 1938. № 15. С. 9–16.

Датируется июнем 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 10 июля 1938 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Соловьев Л. В.Высокое давление // Год XXI. Альманах тринадцатый. 1938. С. 230–355. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Машинопись рецензии не выявлена; перед публикацией текст подвергся редакторской правке, в результате которой в «Литературном обозрении» не были напечатаны некоторые фрагменты, имевшиеся в автографе. Так, в предложении «В этой своей рецензии — потому что вкус иного читателя может быть более точным, чем наш» (наст. изд., с. 175) исчезли слова о читателе: «потому что вкус иного читателя может быть более точным, чем наш»; в высказывании о главном герое романа «Разве эта кровь хуже, чем кровь рвущегося вперед честолюбца — получившего все в подарок одним случаем своего рождения в счастливой стране?..» (наст. изд., с. 176) сокращена финальная часть: «получившего все в подарок одним случаем своего рождения в счастливой стране?..»; из фрагмента о герое–диверсанте «Автор не захотел, очевидно, тратить своей художественной силы — но в той книге были типы гораздо реальнее и сложнее Катульского» (наст. изд., с. 177) убрана отсылка к книге «Беломорско–Балтийский канал имени Сталина»: «к тому же автор обильно воспользовался материалом из вышедшей в свое время книги «Беломорканал», но в той книге были типы гораздо реальнее и сложнее Катульского». Не вошло в журнальный текст и рассуждение о будущем героя: «Что же, час добрый. Жалко лишь Клавдию, которая не увидит хорошей жизни с Михаилом, особенно, если он, на грех, станет взаправду кинописателем» (наст. изд., с. 180); из фрагмента «Но допустим, что Чижов как–либо разъединил все тормозные тяги или снял даже тормозные колодки — потому что автору так было нужно для эффектного эпизода его романа» (наст. изд., с. 179) исчезли технические детали — стало: «Но допустим, что Чижову удалось его вредительство, поскольку автору так было нужно для эффектного эпизода его романа»(ЛО.С. 14). Есть в тексте «Литературного обозрения» и другие свидетельства редакторской правки. Авторское заглавие статьи заменено на название рецензируемого произведения. В публикации указаны сведения о рецензируемом издании.

Леонид Васильевич Соловьев (1906–1962) — прозаик, киносценарист; печатался также под псевдонимами Л. С.; Л. С–в; Л. С–лов и др. Родился в г. Триполи (Ливан), затем семья переехала в Самарскую губернию, а в 1920 г. — в Коканд (Узбекистан). В Коканде учился в железнодорожном техникуме, но не окончил его; во второй половине 1920–х гг. преподавал русский язык и литературу в средней школе и ФЗУ. С 1923 г. печатался в газете «Правда Востока», до 1930 г. работал специальным корреспондентом: «Специальностью было — жизнь узбекской деревни — кишлака. Бесконечные разъезды по кишлакам и киргизским кочевьям дали громадный запас наблюдений»(Соловьев Л.Автобиография // Мир приключений. 1927. № 12. С. 4). Началом литературной работы писатель считал 1927 г., когда его рассказ «На Сыр–Дарьинском берегу» получил вторую премию на конкурсе журнала «Мир приключений» в Ленинграде. В 1930 г. переехал в Москву, в 1932–м окончил литературно–сценарный факультет Государственного института кинематографии. Первая книга, посвященная фольклору, «Ленин в творчестве народов СССР», вышла в 1930 г., повесть «Кочевье» — в 1932 г., через два года — сборник рассказов «Поход «Победителя»». На молодого писателя обратил внимание Горький: «Автор — литературно грамотен, у него простой, ясный язык… Чувствуется, что он усердно ищет свой путь…»(Горький Μ.Беседа с молодыми //Горький Μ.Собр. соч.: в 30 т. Т. 27. Μ., 1953. С. 230). Результатом киносценарной работы Соловьева в это время стал комедийный фильм «Конец полустанка» (1935; реж. В. Федоров): «Фильм высмеивает обывателей, оторванных от большого живого дела» (Советские художественные фильмы: аннотированный каталог. Т. 2. Звуковые фильмы (1930–1957 гг.). Μ., 1961. С. 67). В 1939 г. вышел роман «Возмутитель спокойствия» — первая книга самого известного произведения Соловьева «Повесть о Ходже Насреддине». Во время Великой Отечественной войны работал военным корреспондентом газеты «Красный флот», награжден орденом Отечественной войны I степени и медалями.

Роман «Высокое давление» напечатан летом 1938 г. — в альманахе «Год XXI» и журнале «Новый мир», отрывок — в «Литературной газете»(ЛГ.1938. 20 июня. С. 4). Осенью 1938 г. (подписано к печати 8 сентября) вышел отдельным изданием. Кроме того, отрывок из романа планировалось включить в книгу «Великая железнодорожная держава» — «сборник репертуара для чтецов и железнодорожных коллективов в театральной самодеятельности»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 2. Ед. хр. 329. Л. 66). В эту же книгу должен был войти рассказ Платонова «Бессмертие». Произведения Соловьева и Платонова рецензент сборника О. Литовский назвал в числе пригодных «с точки зрения литературного качества» и исполнения, однако «и среди этого пригодного материала много исторического и просто устаревшего, никак не отражающего нынешнего состояния транспорта» (там же, л. 66–66 об. Рецензия датирована 9 ноября 1938 г.). Издание не состоялось. После войны роман, значительно переработанный автором, публиковался под заглавием «Грустные и веселые события в жизни Михаила Озерова». Соловьев написал также киносценарий «Высокое давление» (см.:РГАЛИ.Ф. 2452. Оп. 3. Ед. хр. 4482).

Рецензия Платонова стала одним из первых откликов на «Высокое давление». Роман вызвал «шумные споры» и «самые разноречивые оценки» в печати(Викторов В.«Высокое давление». О романе Л. Соловьева //ВΜ.1938. 2 ноября. С. 3), вошел в число самых обсуждаемых произведений 1938 г. наряду с другими книгами о советской молодежи, трудовом героизме и росте нового человека: «Роман Леонида Соловьева «Высокое давление», может быть, одно из наиболее показательных произведений нашей литературы, посвященных этическим проблемам советского общества и вопросам формирования человеческого характера»(Зелинский К.Мораль и характер // Октябрь. 1938. № 11. С. 198). «Высокое давление» сравнивали с «Танкером «Дербент»» Ю. Крымова, и это сравнение оказывалось, как правило, не в пользу романа Соловьева (см. написанную в это же время рецензию Платонова на «Танкер «Дербент»», с. 181–186 наст. изд.). Статьи о «Высоком давлении» публиковались на страницах «Литературной газеты», журналов «Красная новь», «Октябрь», «Новый мир», «Молодая гвардия», «Знамя», «Литературная учеба», «Литературный критик», «Литературное обозрение» и др.

Дискуссию о романе открыла статья «Литературной газеты». Критик О. Войтинская назвала «Высокое давление» «большим и радостным событием в советской литературе»(ЛГ.1938. 15 июля. С. 5), а заслугу его автора увидела в новаторском решении классической темы лишнего, эгоистического человека: «Следуя социалистическим идеалам, Соловьев смог правдиво рассказать о судьбе своего героя, по–новому повернуть тему о лишнем человеке» (там же). По мнению Войтинской, Соловьев «как подлинный художник» смог преодолеть литературные штампы и отразить правду жизни. С этим утверждением не согласились многие критики. Противоположная оценка прозвучала со страниц все той же «Литературной газеты» месяц спустя. В заметке «Досадное однообразие» за подписью «Нестор» эпизод романа Соловьева сравнивался с сюжетом рассказа Платонова «Ольга», напечатанном в № 7 «Нового мира» за 1938 г.: «С удивлением мы прочитали описание такого же происшествия в последнем рассказе А. Платонова «Ольга»… где действуют другие лица, но последовательность и «техника» событий абсолютно тождественны», — что дало основание автору сделать вывод о засилье штампа в советской литературе, о бедности художественных произведений. Видимо, на эту публикацию откликнулись сатирики А. Раскин и Μ. Слободской стихотворным фельетоном: «В романе одном / Повествуют о том, / Как был спасен паровоз. / Герой–блондин / Остался один, / Но вышел из–под колес. / Затем в журнале / Мы снова узнали / Знакомый уже мотив: / Под крутой горой / Блондин–герой / Спасает локомотив»(Раскин А., Слободской Μ.Парк литературы и отдыха // Крокодил. 1938. № 26. С. 8–9). Чуть позже критик Г. Бровман укажет на непоследовательность позиции «Литературной газеты» в оценке «Высокого давления»: сначала газета публикует эпизод спасения пассажиров, потом — хвалебную статью Войтинской, следом — критику напечатанного фрагмента с выводом об однообразии в литературе(Бровман Г.Старое и новое в образе молодого человека // Знамя. 1938. № 10. С. 294).

Воспроизведение штампа, надуманность ситуаций, искусственность сюжета и стандартность образов — эти замечания прозвучат в многочисленных статьях о «Высоком давлении». Не ставя под сомнение важность темы трудностей, с которыми сталкивается советская молодежь, Г. Ленобль высказал сожаление, что в ее решении у Соловьева нет естественности и простоты, реалистичности и жизненной правды(Ленобль Г.Штампы и жизнь //К. пр.1938. 14 авг. С. 3). Художественная «неровность» романа, по мнению А. Эрлиха, привела к тому, что в нем наряду с достойными фрагментами есть страницы, «подернутые серым унынием штампа, действующие люди в них изготовлены под копирку с привычных, примелькавшихся образцов, язык сразу тускнеет, автор резко сворачивает к тому виду литературы, которая ограничивает себя рамками одной лишь внешней занимательности»(Эрлих А.Между двумя крайностями //Кр. новь.1938. № 8. С. 240). Признав увлекательность романа, Μ. Левидов не нашел в нем «больших, серьезных, волнующих мыслей»: вместо глубокого, актуального конфликта, типических образов дан мелкий, индивидуальный, частный случай, условно смонтированный сюжет: «…не в познании узловых моментов нашей реальности, а в показе частного случая пытается найти Соловьев выражение центральной темы наших дней»(Левидов Мих.Повесть о частном случае //ЛК.1938. № 8. С. 138). Вывод «Литературного критика», прозвучавший почти одновременно с отзывом Платонова, тоже оказался для автора неутешителен: произведение «лишено познавательной ценности» (там же, с. 146). К такому же заключению пришел и автор очередной статьи в «Литературной газете», В. Финк, не увидевший в романе ни настоящих человеческих страданий и радостей, ни глубины, ни подлинного развития характеров(Финк В.О романе «Высокое давление» //ЛГ.1938. 10 окт. С. 4).

В октябре в Московском клубе писателей состоялся вечер, посвященный «Высокому давлению»: «…на обсуждение его пришло много писателей, критиков и читателей»(ЛГ.1938. 15 окт. С. 4. См. также:ВМ.1938. 16 окт. С. 3). Помимо автора, в нем приняли участие К. Федин, О. Войтинская, Μ. Левидов, В. Финк, А. Гурвич и др. Диспут и новые статьи о романе подтвердили: несмотря на одаренность автора, важность поставленных вопросов, легкость языка, теплоту и лиричность некоторых эпизодов, роман вызывает множество нареканий, ставящих под сомнение его воспитательное и художественное значение. Писатель оказался во власти схемы, в итоге «весь роман вырос… не из научной пытливости реалиста, стремящегося воспроизвести правду жизни во всех ее оттенках и переходах…»(Зелинский К.Мораль и характер // Октябрь. 1938. № 11. С. 201); «Надуманная сюжетная линия увела писателя от жизненной правды и сузила рамки романа»(Викторов В.«Высокое давление». О романе Л. Соловьева //ВМ.1938. 2 ноября. С. 3).

О реакции Соловьева на рецензию Платонова сведений нет, но в 1940 г. в отзыве на сборник рассказов «Теченье времени» Соловьев напишет о своем «субъективном отношении к творчеству Андрея Платонова», о расхождении с ним во вкусах, взглядах и убеждениях (подробнее см.:ГЛМ.Ф. 49. Оп. 1. Ед. 215;Сочинения, 6(1)).

С. 175.В 4, 5 и 6 книгах «Нового мира» и одновременно в тринадцатом томе альманаха «Год XXI» напечатан роман Леонида Соловьева «Высокое давление». —Роман печатался в тринадцатом альманахе «Год XXI» (подписан к печати 2 июня 1938 г.) и в № 5 и 6 журнала «Новый мир» (подписаны к печати 17 мая и 17 июня соответственно). Ошибочное указание на № 4 «Нового мира» при публикации рецензии было снято.

…а общую оценку произведения дадим очень кратко, не желая свой вкус навязывать читателю, потому что вкус иного читателя может быть более точным, чем наш. —О том, что «у читателя роман имеет большой успех»(Финк В.О романе «Высокое давление» //ЛГ.1938. 10 окт. С. 4), свидетельствовали и выступления на вечере в Московском клубе писателей(Шин А.«Высокое давление». Диспут о романе Л. Соловьева //ВМ.1938. 16 окт. С. 3), и публиковавшиеся письма читателей (см.: Трибуна читателя // Что читать. 1940. № 12. С. 95–96). О противоположной, совсем нелестной оценке романа в читательских письмах рассказал критик журнала «Литературное обозрение»: «Много злых слов встречаем мы в письмах по адресу произведений, изобилующих «переходящими» персонажами, готовым набором примелькавшихся ситуаций и блещущих мнимой глубиной, которые дают кое–каким невзыскательным критикам основание провозглашать подобные книги даже «радостными событиями». Очень интересен в этом смысле отзыв инженера Н. Сумарокова о романе Л. Соловьева «Высокое давление». Любопытно, что отзыв этот был прислан еще до окончания романа, после выхода № 5 «Нового мира», где помещена была первая часть «Высокого давления». Но Сумарокову не стоило особого труда предугадать ход событий»(Рощин Я.Голос читателя //ЛО.1939. № 11. С. 70).

…«долго раздумывал о смысле жизни, о своем будущем»; «Уже давно его томили и тревожили неясные мечты о славе, о подвигах». —Цитируются фрагменты романа (с. 233).

«Это был героический сценарий, прославлявший красного моряка Ивана Буревого, победителя всех князей, баронов и генералов. Роль самого Ивана Буревого Михаил предназначал себе». —Цитируется роман (с. 232).

Картину «Чапаев» Михаил смотрел одиннадцать раз… —Фильм«Чапаев»(«Ленфильм», 1934; реж. С. и Г. Васильевы) получил первую премию на Международном кинофестивале в Москве (1935), премию «Гран–при» на Международной выставке в Париже (1937), Сталинскую премию I степени (1941). Пользовался огромной популярностью: «За первую декаду проката по Москве и Ленинграду фильм просмотрело около 1 200 000 зрителей»; «Обычный тираж звуковой кинокартины — 40–45 копий. На фильм «Чапаев» ленинградская кинофабрика получила первый заказ на 80 экземпляров…» («Чапаева» будут смотреть миллионы // Правда. 1934. 20 ноября. С. 3). «Чапаев» — любимый фильм И. В. Сталина; см. свидетельства современников, например: «Товарищ Сталин предложил мне просмотреть с ним новый экземпляр «Чапаева». Несомненно, он просматривал свой любимый фильм не в первый раз. Но полноценность и теплота его эмоций, восприятия фильма казались неослабленными. Некоторые реплики он произносил вслух, и мне казалось, что он делал это для меня. Он как бы учил меня понимать фильм по–своему, как бы раскрывал передо мною процесс своего восприятия. Из этого просмотра я вынес очень много ценного и дорогого для себя в творческом плане»(Довженко А.Учитель и друг художника // Известия. 1936. 5 ноября. С. 3; см. также: Кремлевский кинотеатр. 1928–1953: документы. Μ., 2005. С. 958, 965, 969, 1031, 1051).

…«Михаил вдруг почувствовал — сомнений в его душевной описи не значилось»; «Он мог бы перенести любые испытания». «Чтобы проверить — с вытянутыми вперед руками». «Если бы он слышал — герб… «Сделай или умри!»». —Цитируются фрагменты романа (с. 234, 235).

С. 175–176.…но хорошо было бы и точнее соответствовало действительности, если бы в «душевной описи» советского молодого человека, изображаемого Л. Соловьевым, значилась человеческая, народная, советская глубина… — Такая характеристика советского юноши слаба и недостаточна: в ней отсутствует главное — чем отличается Михаил, к примеру, от американского юноши (по своим внутренним качествам). —Двадцатилетнего героя романа критика рассматривала в контексте советской литературы о молодежи, ровесниках Октября, и ставила вопрос: «Как раскрывают наши писатели —в живых художественных образах, в конкретных характерах, в индивидуальных судьбах людей —пути формирования современной советской молодежи?»(Ленобль Г.Пути молодых //НМ.1939. № 1. С. 256). Выступая на обсуждении романа в Московском клубе писателей, Соловьев рассказал, что «главной творческой заботой его было показать моральную чистоту и целомудрие нашей молодежи и ее внутренний духовный рост…»(ЛГ.1938. 15 окт. С. 4). Творческий результат критики оценили по–разному. Н. Замошкин увидел в главном герое «милого, кристально честного молодого человека наших дней», незаслуженно жестоко наказанного автором(Замошкин Н.Два произведения о человеке и коллективе // Литературная учеба. 1938. № 10. С. 6, 9). В защиту героя выступил и К. Зелинский, для которого Михаил — «простой советский парень», «в основе своей нравственно здоровый советский человек»(Зелинский К.Мораль и характер // Октябрь. 1938. № 11. С. 198). Большинство же критиков, как и Платонов, не признали в главном герое типичного представителя советской молодежи: «В общем очевидно, что интересно написанный роман Л. Соловьева не дает нам изображения нового человека, а свидетельствует о том, что нарисовать такой правдивый образ молодого человека можно, лишь показав, как он учится коммунизму…»(Бровман Г.Старое и новое в образе молодого человека // Знамя. 1938. № 10. С. 294); «…к сожалению, Л. Соловьев выработал в себе о нашей молодежи, о путях ее развитияупрощенные, схематические представления, —и эти его представления… не дали ему возможности достаточно глубоко, содержательно, реалистично обрисовать рост и становление современного советского молодого человека»(Ленобль Г.Пути молодых //НМ.1939. № 1. С. 271).

С. 176.«Даже недостатки его казались Клавдии достоинствами — ей нравилось быть покорной и послушной ему». —Цитируется роман (с. 243).

…Клавдия выигрывает в чистоте и естественности своего образа, а Михаил проигрывает. —Образ Клавдии как наиболее глубокий и убедительный в романе отметили и другие критики: «Удачнее других дан образ Клавдии. И именно потому, что в нем больше, чем в других персонажах, жизненной правды, естественности, простоты. Тепло и лирично, без всякого нажима нарисовал Соловьев образ девушки, бывшей беспризорной, ставшей прекрасной работницей. Страницы, посвященные Клавдии, едва ли не самые лучшие. Они дышат неподдельной силой чувства, неподдельной жизненной правдой и поэтому не сковывают мастерства Соловьева, а, наоборот, раскрывают всю значительность его таланта»(Викторов В.«Высокое давление». О романе Л. Соловьева //В Μ.1938. 2 ноября. С. 3); «Клавдия получилась убедительнее и правдивее, чем Михаил. Она, во–первых, умнее его, она глубже чувствует и по–настоящему страдает»(Колесникова Г.Заметки о молодых прозаиках //МГ.1938. № 10. С. 194).

«Она (Клавдия) не понимала, что для нее эта жизнь была уже достигнутой высотой, а для него (Михаила) — только началом подъема; она завоевала эту жизнь, а он получил как будто в подарок». —Цитируется роман (с. 243). Пояснения в скобках принадлежат Платонову.

«Клавдия смотрела больше вниз, в прошлое… а Михаил за неимением прошлого смотрел вверх, в будущее и тосковал по высоте». —Цитируется роман (с. 243).

…«В ней текла мирная, честная кровь заботливой хозяйки». —Цитируется роман (с. 244).

…«в желтых немигающих глазах… было что–то неуловимое, — этакий слабый, необъяснимый и неприятный запах его души». —Цитируется роман (с. 247).

…«Особенно мучился он (Чижов) в дни составления полумесячных ведомостей на зарплату — Он завидовал пассажирам спальных пульмановских вагонов, прохожим в новых костюмах»… —Цитируется роман (с. 250). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 177.Но сколь художественно дешево и литературно бестактно выбирать для отрицательного образа такой персонаж. —Авторская трактовка образа Чижова, его внезапное превращение в злодея показались неубедительными и Н. Замошкину: «По Соловьеву выходит, что Чижов — закоренелый классовый враг, зловещая судьба его предначертана уже тем, что он алчен, завистлив и мечтает построить собственный заводик — «душа у него кулацкая». <…> Чтобы серое, будничное, обывательское превратить в страшное, нужны более сложные и догадливые приемы характеристики. <…> Заскорузлое мещанство — питательный бульон для всякого рода преступлений, но сказать, что оно и есть само олицетворенное преступление, будет неправильно»(Замошкин Н.Два произведения о человеке и коллективе // Литературная учеба. 1938. № 10. С. 19).

Ведь это в точности по Хенкину… — ХенкинВладимир Яковлевич (1883–1953) — советский актер, артист эстрады, работал в Театре оперетты (1928–1934), Театре сатиры (1934–1953). Заслуженный артист РСФСР (1933), заслуженный деятель искусств РСФСР (1937), народный артист РСФСР (1946). «С 1917 года Хенкин переходит исключительно на амплуа рассказчика» (35 лет на сцене // Правда. 1937. 20 апр. С. 6).

…в его репертуаре была такая фраза–характеристика: «Ну он же бухгалтер, ну — дурак, вы понимаете?» —Возможно, Платонов имеет в виду один из номеров Хенкина по рассказу А. Раскина и Μ. Слободского, см.: «Хенкин… безусловно заслуживает лучшего материала, нежели тот, что дали ему Раскин и Слободской, рассказ которых «Слабый пол» он сейчас читает в Эрмитаже. Неувлекательно, с посредственными остротами повествуют Раскин и Слободской о своем бухгалтере, задумавшем жениться. Талантливый Хенкин делает все возможное, чтобы оживить этот посредственный материал, и добивается в этом направлении значительных результатов»(Эрманс В.Оперетта и эстрада //Сов. искусство.1938. 30 июня. С. 4).

Л. Соловьев избрал для роли подлеца счетовода. —Счетовод — отрицательный персонаж и другого произведения Соловьева, рассказа (и одноименного сценария) «Новый дом»: там счетовод — «дезертир колхозного фронта»(Соловьев Л.Поход «Победителя»: повести и рассказы. Μ., 1934. С. 124).

Мы не смеем предлагать счетоводов в качестве исходных персонажей для создания высоко–положительных образов современности (хотя нечто подобное было бы чрезвычайно интересно)… —Счетовод как главный герой современности — тема очерка Платонова «За большевистского счетовода в колхозе! (Заметки разъездного корреспондента)» (1930) (см.:Сочинения, 4(2).С. 136–142).

Гоголь в «Шинели» поступил совсем иначе, хотя там ведь тоже был «счетовод». —См. в повести Н. В. Гоголя «Шинель» (1839–1841) о главном герое Акакии Акакиевиче Башмачкине: «Что касается до чина… то он был то, что называют вечный титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться».

Задумав образ Чижова «по Хенкину», автор осуществил его отчасти «по Зощенко» (например, фраза Чижова: «Довольно стыдно и даже нахально приводить жену в такую комнату»)… —Цитируется роман (с. 253). См., например, в рассказе «Человек без предрассудков» Μ. Зощенко: «Это довольно вам стыдно так говорить, гражданка, — сказал он. — Довольно стыдно в двадцатом веке иметь свои предрассудки и суеверия»(Зощенко Μ.Уважаемые граждане. 6–е изд. Μ.; Л., 1927. С. 214).

…«Я, садящийся в лодку», «Я, гуляющий в парке». —Цитируются фрагменты романа (с. 255).

…у этого вора опять–таки, что и у Чижова, желтые глаза: видимо, это «расово–присущий» всем мерзавцам цвет глаз… —См. похожий комментарий Платонова к портретной характеристике образа врага в одном из произведений курского литературного альманаха: «У последнего «волчий жесткий взгляд и волчий оскал». К сожалению, не у всех шпионов–диверсантов такие наглядные вывески на лице, в виде волчих взглядов и оскалов» (наст. изд., с. 245).

…«Я враг всех правил и ограничений. Сильная личность имеет в мире только один закон: свое желание. Вам это понятно?» —Цитируется роман (с. 264).

Вообще этот Катульский рассуждает таким образом, точно он только что приехал с курсов Геббельса из Германии. — ГеббельсПауль Иозеф (1897–1945) — немецкий политик, сподвижник Гитлера. С 1933 по 1945 г. министр пропаганды Германии.

Автор не захотел, очевидно, тратить своей художественной силы на создание образа подлеца (ведь подлец — это тоже образ, а вовсе не пустяки)… —См. об этом в рецензии Платонова на курский литературный альманах: «…враг, если его пишет художник, нуждается в точном, объективном, реалистическом изображении, а не в раздраженной, беглой отписке, не скрывающей ненависти художника, но скрывающей главное — действительный, реальный образ врага» (наст. изд., с. 245). О художественно слабом образе диверсанта в романе Соловьева писал и критик Μ. Левидов: «Но с какой опять–таки настойчивостью сообщает Соловьев в своих публицистических отступлениях, непосредственно обращаясь к читателю, что Катульский — «прожженный вор, бандит, проходимец, паразит, фашист»… <…> …Быть может, автор своей художественной кисти не доверяет, своему творчеству и мастерству…»(Левидов Мих.Повесть о частном случае //ЛК.1938. № 8. С. 144).

…к тому же автор обильно воспользовался материалом из вышедшей в свое время книги «Беломорканал», но в той книге были типы гораздо реальнее и сложнее Катульского. —Речь идет о книге «Беломорско–Балтийский канал имени Сталина. История строительства» (1934), вышедшей под редакцией Μ. Горького, Л. Авербаха, С. Фирина, при участии А. Толстого, Μ. Зощенко, В. Шкловского, С. Буданцева и др. В 1937 г. книга попала в список изданий, подлежащих изъятию из библиотек общего пользования (подробно см. примеч. к статье «Творчество советских народов», с. 696 наст. изд.). У Соловьева был свой опыт в освещении темы перековки «воров и жуликов, «социально–вредных» хищников собственности, врагов общества — в честных, мужественных, сознательных строителей социализма»(Корабельников Г«Болшевцы» //ЛО.1936. № 23. С. 23). Для книги «Болшевцы» (1936) об истории Болшевской имени Г. Г. Ягоды трудкоммуны НКВД, подготовленной под редакцией Μ. Горького коллективом писателей (К. Алтайский, Μ. Лузгин, К. Горбунов и др.), Соловьев написал, в том числе в соавторстве, восемь очерков. Это издание, получившее положительные отклики в 1936 г., в 1937 г. тоже было отнесено к литературе, воспевающей врагов и шпионов (см., например:Вишневский Вс., Вашенцев С., Исбах А.Оборонные писатели, вперед! //ЛГ.1937. 15 окт. С. 3).

С. 177–178.«Рукой он (Катульский) почувствовал, как прыгнуло и затрепетало алчное сердце Чижова». —Цитируется роман (с. 270). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 178.Эти машинисты — воспитатели Михаила, и всем, что он впоследствии приобрел хорошего, Михаил всецело обязан двум старым механикам, особенно Вальде. —Многие критики, напротив, высказались неодобрительно о Вальде, его методах воспитания, его роли в жизни главного героя: «…машинист Вальде, в образе которого — согласно авторскому замыслу — следует видеть воплощение мудрости старшего поколения рабочего класса, отлично знающего жизнь и правильно воспитывающего молодежь», «получился у Соловьева не строгим и справедливым воспитателем, воспитателем большевистского типа, а скорее раздражающим своей придирчивостью гувернером. Этот образ никак не олицетворяет собой подлинного большевика»(Ленобль Г.Штампы и жизнь //К. пр.1938. 14 авг. С. 3); «Еще менее живым выглядит Вальде — этот сверхблагородный, сверхрассудительный и сверхразумный человек. Он произносит бесконечные поучения, обращенные к своему ученику Михаилу Озерову. В своем усердии создать положительный образ автор лишил своего героя всякой эластичности, гибкости, всяких жизненных красок и оставил ему только одну функцию — резонерство»(Викторов В.«Высокое давление». О романе Л. Соловьева //ВМ.1938. 2 ноября. С. 3).

…«Главной заботой в жизни Петра Степановича было — дожить до полного мирового коммунизма». —Цитируется роман (с. 274).

Если автор допустил — оттенок комизма, то здесь этот оттенок идиотичен, а кроме того, автор не владеет искусством комизма, судя по всему тексту его романа. —При публикации рецензии в «Литературном обозрении» слово «идиотичен» заменили на «оглуплен»(ЛО.С. 13). Платоновская оценка противоречила общему мнению критиков, отметивших комический дар Соловьева и в его рассказах: «Автор, видимо, учился у Чехова, умеет искусно пользоваться чеховскими «концовками», обладает юмором…»(Горький Μ.Беседа с молодыми. С. 230); «Подлинный юмор, свойственный соловьевскому письму…»(Нович И.О молодом писателе //ЛГ.1934. 24 сент. С. 2); и в романе «Высокое давление»: «Соловьев богат своим радостным видением нашей жизни… молодым, романтическим оптимизмом; лукавым и в то же время лирическим юмором…»(Девидов Мих.Повесть о частном случае //ЛК.1938. № 8. С. 144); «Это характерно для всей манеры письма Соловьева… мягкий юмор и плавность всего повествования»(Викторов В.«Высокое давление». О романе Л. Соловьева //В Μ.1938. 2 ноября. С. 3).

…«Как только Степа вошел, все засмеялись, а почему — неизвестно. Так было везде, где бы ни появлялся он». —Цитируется роман (с. 325).

С. 179.Помимо воздушного, автоматического тормоза, из вагона можно тормозить ручным штурвалом… —По характеру управления различаются автоматические и ручные тормоза. Один из видов ручного тормоза — штурвальное колесо с винтовым передаточным механизмом: «Винт… ручного тормоза… устанавливается… у концевой стены тамбура или площадки вагона…»(Короткевич М. А.Энциклопедия железных дорог. Μ., 1930. С. 45). «Правила технической эксплуатации железных дорог СССР», вступившие в силу в 1936 г., предписывали: «Локомотивы и пассажирские вагоны должны быть оборудованы автоматическими и ручными тормозами…»; «Все пассажирские вагоны… должны иметь на площадках краны для экстренного торможения; в пассажирских вагонах эти краны, кроме площадок, должны быть также и внутри вагона» (Правила технической эксплуатации железных дорог СССР. Μ., 1936. С. 63).

…в заднем вагоне, кроме того, обязательно едет технический агент, в прямую обязанность которого входит, в числе прочего, и ручное торможение при обрыве. —Согласно «Правилам технической эксплуатации железных дорог СССР», «последним в поезде должен быть тормозной вагон с площадкой, обращенной в сторону, обратную направлению движения, и оборудованной стоп–краном» (Правила технической эксплуатации железных дорог СССР. Μ., 1936. С. 92). На площадке хвостового вагона должен размещаться старший кондуктор, в обязанности которого входит в том числе ручное торможение в экстренных случаях (там же, с. 125).

…хотя представить, как произвел эту сложную операцию дрожащий трус Чижов в окружении станционных работников — немыслимо… —Перед отправкой поезда со станции исправность тормозов тщательно проверяется железнодорожными работниками: «Поездной вагонный мастер… должен перед отправлением поездов тщательно осмотреть вагоны… и активно участвовать в пробе тормозов»; «При осмотре поезда проверяется исправность подвижного состава, исправность тормозов, правильность составления и сцепления поездов…» (Правила технической эксплуатации железных дорог СССР. Μ., 1936. С. 62, 102). Почти через год после рецензии Платонова журнал «Литературное обозрение» опубликовал статью инженера, ревизора НКПС по безопасности движения поездов с подробным разбором «технических бессмыслиц» в романе Соловьева: «В романе есть место, где автор рассказывает о том, как Михаил Озеров спас от крушения последний вагон скорого поезда. В жизни такого случая быть не могло! Этот случай — вымысел автора, технически и политически легковесный, необдуманный и необоснованный трюк. <…> По замыслу т. Соловьева, диверсант Чижов «что–то» сделал с вагоном, «приготовил его заранее». Что же он мог сделать? Вывести из строя автотормоза и ручные тормоза, повредить стяжку винтовой сцепки так, чтобы на подъеме она оборвалась и вагон ушел обратно? Этого быть не могло, так как пассажирский поезд осматривался на станции несколькими людьми разных специальностей и, кроме того, после каждой такой прицепки машинист опробывает действие автотормозов и убеждается в правильности и надежности сцепления этого нового вагона с остальным составом поезда. Значит, все подготовительные диверсионные действия Чижова были бы обнаружены, вагон заменен другим и крушение было бы предотвращено без участия Михаила Озерова и Вальде»(Куценко В.Случаи на транспорте //ЛО.1939. № 9–10. С. 115).

…потому что автору так было нужно для эффектного эпизода его романа. —О нарушении жизненной и художественной правды в романе писали многие критики, увидевшие в эффектных эпизодах неоправданное использование приемов киноискусства: «Все строится на благоприятных и неблагоприятных случаях, автор направляет развитие сюжета по линии тщательно подготовленных эффектных и ударных сцен, напоминающих о специфической технике занимательного кинофильма»(Левидов Мих.Повесть о частном случае //ЛК.1938. № 8. С. 144); «Это — кинематограф! Это сюжетные выкрутасы: толчки, торможения, повороты. Это произвол автора, покорные герои которого все терпят, потому что плоть — их бумага, а кровь — чернила. <…> Очень поучительно наблюдать, как в вашем романе сценарий вытесняет жизнь»(Гурвич А.Ложная тревога //Кр. новь.1938. № 10. С. 235).

На подъеме вагон действительно оторвался от поезда и пошел с нарастающей скоростью под уклон. Развив огромную скорость, вагон должен пролететь станцию, где его прицепили, и затем на закруглении сорваться с рельсов и разбиться вдребезги. —Сходство этой сцены с эпизодом рассказа Платонова «Ольга», в котором «свободный оборванный состав, разгоняющийся под уклон», «в случае дальнейшего развития свободной скорости… неминуемо сошел бы с рельсов на закруглении…» (Новый мир. 1938. № 7. С. 30–31), — было отмечено в «Литературной газете» (см. примеч. выше).

Старый машинист Вальде, по своей инициативе, садится на ветхий маневровый паровоз, где помощником работает Михаил, и на опасной для старой машины скорости они удерживают оторвавшийся вагон… —В эпизоде спасения оторвавшегося пассажирского вагона Вальде и Михаил разгоняют старый маневровый паровоз до запредельной скорости: «Да, это была вполне достаточная скорость, что–нибудь близкое к девяносто пяти или ста» (с. 349). Правилами технической эксплуатации устанавливалась максимальная скорость движения поездов в 40 км в час (Правила технической эксплуатации железных дорог Союза ССР. Μ., 1936. С. 114). Столь далекие от реальности цифры в романе вызвали ироничный комментарий А. Гурвича: «Легко и безопасно паровозу–инвалиду, проржавленной, дырявой керосинке, мчаться со скоростью в 100 километров на страницах романа! Но каково ему на настоящих рельсах?»(Гурвич А.Ложная тревога //Кр. новь.1938. № 10. С. 232).

С. 179–180.Например, Вальде и Михаил повышают давление в котле сколько хотят: «Стрелка (манометра) давно перешла красную черту и легла на шпенек. Если бы стрелка могла двинуться дальше, она, возможно, описала бы полный круг». Но автор ведь сам упоминал про предохранительный клапан, спускающий пар из котла после определенной величины давления. Что сталось теперь с этим клапаном?.. —Цитируется роман (с. 349). Пояснение в скобках принадлежит Платонову. Предохранительный клапан в паровозе «служит для предупреждения увеличения давления пара выше предельного» «путем выпуска избыточного пара в атмосферу через этот клапан»(Короткевич М. А.Энциклопедия железных дорог. Μ., 1930. С. 27, 48). Согласно «Правилам технической эксплуатации железных дорог СССР», «котел каждого паровоза должен иметь не менее… двух предохранительных клапанов с приспособлениями, не допускающими изменения нагрузки на клапане…» (Правила технической эксплуатации железных дорог Союза ССР. Μ., 1936. С. 49–50).

С. 180.Старик Вальде, конечно, более действительный герой, чем Михаил, потому что Михаил лишь подчинился требованию Вальде ехать и он не смог бы отказаться перед лицом старика, своего учителя. —Некоторые критики также отметили, что «настоящим героем в действительности ведет себя Вальде», а не Михаил(Колесникова Г.Заметки о молодых прозаиках //МГ.1938. № 10. С. 194).

То, что на вопрос Вальде перед поездкой — «Михаил ответил без колебаний, в тон ему: — Я есть в душе коммунист», — не убеждает читателя. —Цитируется роман (с. 347).

Ища славу в Москве, он нашел ее на старом, станционном паровозе. —См. в тексте романа: «…он раздумывал над прихотливым характером славы: он искал ее в Москве, а она поджидала его в Зволинске, на ветхом разбитом маневровом паровозе…» (с. 351).

Михаил непременно желает стать писателем. — опять взялся за сценарий, как за более действительное средство славы, чем паровоз. И это нас смущает. Легко может случиться, что из Михаила не выйдет толку в кино, а на паровоз он уже и сам не возвратится. —По–разному критики оценили финал романа. Зелинский, например, сочувственно отнесся к творческим порывам главного героя: «Мы верим, что человек имеет право пробивать себе дорогу в жизни и на том пути, куда влечет его сердце: например, хотя бы в кино»(Зелинский К.Мораль и характер // Октябрь. 1938. № 11). Многие же авторы статей, подобно Платонову, скептически прокомментировали возвращение героя, машиниста, к идее стать писателем; см. например: «Озеровы, число которых у нас в Союзе — увы — больше числа хороших машинистов и уж наверное больше числа талантливых писателей, представляют бедствие редакций, издательств, кинофабрик и литконсультаций. Кто сосчитает, какое колоссальное количество рукописей принадлежит перу людей, которые брезгуют всеми профессиями и хотят быть только писателями?!»(Финк В. Оромане «Высокое давление» //ЛГ.1938. 10 окт. С. 4).

Машина не любит, чтобы ее любили половинной любовью. Это и Вальде говорил. —В романе старый механик Вальде (латыш по происхождению) говорит главному герою: «Михаил, помните, что эта машина — самый лучший на целый участок, и она очень ревнивая. Она не любит, если вы ухаживаете за ней, а в своя душа думаете о другой женщине. Мужчина всегда платит за такой обман очень дорого — он теряет обе женщины» (с. 238).

СТАХАНОВЕЦ БАСОВ (По поводу романа «Танкер «Дербент»» Ю. Крымова)(с. 181). —ЛО.1938. № 13–14. С. 3–8. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Танкер «Дербент»». Подпись:Ф. Человеков:Колхозник. 1939. № 4. С. 126–128. В разделе «Библиография». Под заглавием «Стахановец Басов (По поводу романа «Танкер Дербент» Ю. Крымова)». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Машинопись с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 421. Л. 1–11).

Литературное обозрение. 1938. № 13–14. С. 3–8.

ЛОа —публикация с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 52. С. 3–8).

РЧн —типографский набор статьи в составе книги «Размышления читателя»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 14–17 об.).

Колхозник. 1939. № 4. С. 126–128.

Датируется июнем — началом июля 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 29 июля 1938 г.).

Печатается поЛОа.

Рецензируемое издание:

Крымов Ю.Танкер «Дербент». Повесть //Кр. новь.1938. № 5. С. 14–117. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф не выявлен. Самый ранний из сохранившихся источников — это авторский экземпляр журнала «Литературное обозрение» с публикацией рецензии. Платонов осенью 1939 г. готовил рецензию как статью для срочного включения в сборник «Размышления читателя» (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 593–596) и вносил правку карандашом непосредственно в текст публикации. Он заменил принятое в журнале название, возможно, вернул то, что было в автографе: «Стахановец Басов (По поводу романа «Танкер «Дербент»» Ю. Крымова)»; исправил опечатки («идет речь» на «идет ночь»); в предложении «Только на днях, например, в четвертой книге «Нового мира» был напечатан один рассказ» заменил «только на днях» — на «недавно» и снял указание на номер журнала. В 1939 г. эти подробности утратили свою актуальность. То же самое относилось к заключительному абзацу журнальной публикации, в котором Платонов поздравлял Крымова с творческой удачей: «Мы поздравляем тов. Юрия Крымова с его литературным успехом». Это предложение было вычеркнуто. На полях первой страницы стоит помета для машинистки: «1 экз.».

Платонов вычитал машинопись, сделанную с исправленного им текста публикации, дописал непропечатанные окончания слов, исправил опечатки. С этого экземпляра были сделаны копии для второго состава книги «Размышления читателя» и журнала «Колхозник» (в настоящее время они не выявлены).

Из журнала «Колхозник» Платонов получил приглашение написать статью о «Танкере «Дербент»» и о тоже вышедшей отдельной книгой в 1938 г. повести А. Ноздрина «Первая линия»: «Буду Вами осчастливлен, если Вы дадите мне для журнала библиографическую статью на пол–листа о двух книгах молодых писателей «Танкер Дербент» Крымова и «Первой линии» Ноздрина. Читателю надо рассказать, чем полезны эти книги, чему они учат, что особенного удалось авторам»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 8). Платонов ограничился уже написанным текстом о «Танкере «Дербент»». В редакции «Колхозника» статью Платонова постарались приблизить к пониманию массового читателя журнала: некоторые слова снабдили примечаниями, сократили пространное авторское рассуждение на отвлеченные темы в начале статьи («Мы это обязаны прямо здесь заявить — а образ Басова в ней — превосходен»; наст. изд., с. 181–182) и заключительный абзац, и провели постраничную правку. Прежде всего, заменили некоторые авторские слова и обороты: «максимально использовал этот минимум» на «наилучшим способом использовал полученные знания», «эффективного успешного труда» на «производительного успешного труда», «конкретная картина» на «подробная картина», «объясняет товарищам положение» на «объясняет товарищам причину тихого хода танкера». Упоминание о неудачном рассказе в журнале «Новый мир» было дополнено пояснением: «Наши грузовики, насколько нам известно, все приводятся в движение задней парой колес» (Колхозник. 1939. № 4. С. 128).

Юрий Крымов (наст. имя Юрий Соломонович Беклемишев; 1908–1941) — писатель. Его отец С. Ю. Копельман основал совместно с художником 3. Гржебиным петербургское издательство «Шиповник», а мать, В. Е. Беклемишева, состояла литературным секретарем издательства и занималась сочинительством. Несмотря на приобщенность с детских лет к литературной среде (родители Крымова были дружны с Л. Андреевым, К. Бальмонтом, А. Серафимовичем, А. Куприным, Ф. Сологубом), будущий писатель избрал техническую профессию. Он окончил в 1930 г. физико–математический факультет МГУ и решил посвятить себя научно–исследовательской работе в Московском нефтяном институте. В 1936 г. он попадает в качестве инженера на танкер «Профинтерн», совершающий рейсы по Каспийскому морю. Этот опыт работы на водном транспорте послужил толчком для написания повести «Танкер «Дербент»». Знания и впечатления, полученные Крымовым в Каспийском пароходстве, помогли ему воссоздать картину трудовых будней на огромном судне–нефтевозе. Продолжением темы первой повести стал проект цикла повестей под общим названием «Люди социалистической индустрии»; повесть «Инженер» вышла в 1941 г. 31 января 1941 г. на открытом заседании партийной организации ССП, посвященном образу советского человека в современной прозе, «Танкер «Дербент»» назвали лучшим произведением на тему «роста и формирования заводского рабочего класса, роста социалистического рабочего», а ее главного героя — по–настоящему достойным подражания (см: Образ советского человека в современной прозе //ЛГ.1941. 4 февр. С. 4). С началом Великой Отечественной войны писатель выезжает на передовую, пишет военные очерки. Погиб 20 сентября 1941 г. во время прорыва из Киевского котла, в бою у села Богодуховка на Полтавщине.

Повесть «Танкер «Дербент»» была восторженно встречена критикой и читателями. Невероятную популярность у современников повесть приобрела благодаря своей актуальной теме — зарождению стахановского движения. В 1939 г. Гослитиздат выпустил повесть отдельной книгой, и одновременно на Одесской киностудии был снят одноименный фильм (реж. А. Файнциммер). Путь повести к читателю не был легким. Крымов тогда же рассказывал, как безуспешно предлагал рукопись повести в разные журналы и получал предложения в корне ее переделать: «Я понес «Танкер Дербент» в «Октябрь». В этом журнале меня встретил другой литконсультант, который сказал, что моя вещь сырая, что в ней нет общего конфликта. В «Новом мире» мне сказали, что мою вещь нужно сократить вдвое и убрать всю технику; в «Молодой гвардии» сказали, что вещь нужно сократить втрое и сделать маленький рассказ» (В Союзе советских писателей //ЛГ,1938. 30 июня. С. 4). Только в «Красной нови» на повесть обратил внимание Ю. Либединский.

Один из первых откликов на «Танкер «Дербент»» принадлежал автору знаменитого производственного романа «Гидроцентраль» (1933) Мариэтте Шагинян. Ее статья появилась в «Известиях» 11 июля 1938 г. и открыла кампанию обсуждения повести и восхождения Крымова. Шагинян высоко оценила то, как Крымов постепенно погружает читателя в тонкости разных технических специальностей на танкере, позволяя усвоить, что такое погрузка, мотор, трасса. Не только прекрасное владение материалом поразило Шагинян у Крымова, хотя ей, изучавшей минералогию, ткацкое дело и энергетику, несомненно, оказалась близка техническая составляющая повести. На нее также произвела впечатление основная идея произведения о стахановском движении: «Дело в том, что, устанавливая в свободном труде новые технические нормы, борясь за повышение своей производительности, советские люди в то же время устанавливают новые, более высокие нравственные нормы и повышают требовательность к нравственному существу человека»(Шагинян Μ.Танкер «Дербент» // Известия. 1938. 11 июля. С. 4). Нравственный рост людей в процессе соревнования показан, по ее мнению, самым выигрышным способом: не посредством философских рассуждений, а самим ходом действия, через поступки персонажей. Продемонстрировав достоинства повести, Шагинян остановилась на ее недостатках, указав на слабую роль авторского начала, из–за чего такие персонажи, как коммунист Бредис и жена главного героя Муся воспринимаются читателем в качестве положительных характеров. На самом деле, считала она, помполит Бредис находится в рядах противников стахановства, а Муся остается «неразвенчанной» в своем мещанстве и т. п.

Практически одновременно с «Известиями» с высокой оценкой повести Крымова выступила «Литературная газета». Помимо отмеченного Шагинян блистательного знания материала, названного здесь «опытом нашего времени», в заслугу Крымову было поставлено полное соответствие всем требованиям, предъявляемым критикой к советской литературе. Во–первых, Крымов–реалист изобразил «вполне определенный кусок жизни, точно датированный и отчетливо, географически прикрепленный к своему месту»; во–вторых, в повести дается образцовый пример, как советскому писателю–реалисту необходимо изображать героя нашего времени: «…творческие и горячие строители новой жизни верно поняты и верно показаны в повести Крымова», хотя они не состоят из нагромождения добродетелей; они человечны и по–человечески привлекательны. В статье подчеркивалась важная особенность прозы Крымова — здоровый оптимизм, выраженный в поведении героев повести: «…все они лишены мрачноватого колорита жертвенности, которым многие писатели любят оттенять новизну своих героев»(Мунблит Г.Беспокойные люди //ЛГ.1938. 10 июля. С. 4).

27 июля 1938 г. Крымова приняли в члены ССП. «Литературная газета» рассказала, как принимали молодого писателя в Союз, процитировала выступавших А. Фадеева, П. Павленко, А. Макаренко, А. Караваеву, В. Катаева, давших высокую оценку дебютной книге Крымова. Заслуживало внимания выступление самого Крымова, представшего человеком «бывалым», т. е. из числа тех, кто достиг успехов в своей области, подобно полярникам, летчикам, ударникам, новаторам, и написал об этом книгу (см.:Веприцкая Л.Книги бывалых людей //ЛГ.1938. 5 авг. С. 3). Крымов признавался в любви к своей основной профессии, которой отдал восемь лет жизни и с которой не собирался порывать, несмотря на пришедшую к нему внезапно славу: «Людей, желающих стать писателями, очень много, и только немногие из этих людей становятся художниками в полном смысле слова. Иногда такие ни на чем не основанные желания и надежды приводят к трагическим последствиям. Человек уходит от своей первой специальности и в конце концов не участвует в работе ни научной, ни технической, ни общественной. А как писатель он тоже не находит себя» (В Союзе советских писателей //ЛГ.1938. 30 июля. С. 4).

Критика воспринимала «Танкер «Дербент»» как прозу молодых, и при сравнении Крымова с другими начинающими авторами его повесть неизменно признавалась самой удачной. Образ механика Басова считали тем самым долгожданным «героем нашего времени», на которого может равняться советская молодежь. По наблюдению критика Г. Бровмана, чувства и поведение молодежи, воспитанной после революции, отличаются от свойственных предшествующим поколениям. У Крымова, подчеркивает он, общественные отношения определяют поведение Басова, ими продиктованы даже тончайшие оттенки его интимных переживаний (см.:Бровман Г.Черты молодого человека //ЛГ1938. 30 окт. С. 3). Эту особенность героя Крымова критика определила как «психологию производственника», и только новое поколение писателей, благодаря непосредственному участию в событиях и наблюдению общественных процессов изнутри, было способно ввести в литературу героя, подобного Басову, которого в отзывах на повесть часто провозглашали образцовым большевиком: «Басов — безусловно крепкий, волевой, сильный человек, чуткий к чужому горю, чуткий к товарищам в беде. В своих отношениях к работе, к товарищам, ко всей сложной, окружающей его жизни Басов — не картонный, не лакированный, а подлинный, живой большевик»(Колесникова Г.Заметки о молодых прозаиках //МГ.1938. № 10. С. 191). Крымов становится символом искренности в литературе: критика признает неподдельную правдивость описанных в повести событий.

В обзоре Б. Костелянца, оставившего весьма колкий отзыв на книгу Платонова «Река Потудань», подводились итоги 1938 г. и рядом с именами крупных современных прозаиков поставлено имя Крымова. Костелянец без ссылки на источник развивает одно из основных положений рецензии Платонова, изложив своими словами сказанное до него Платоновым о семейном конфликте в повести — личная драма героя напрямую связана с изменениями в обществе: «Трудности, перед которыми стоит Муся, понятны читателю — ведь на ее глазах возникает нечто доселе небывалое, жизнь совершает большой скачок вперед, рождается новая, свойственная только социализму форма проявления всех заложенных в человеке возможностей — стахановское движение. Поняв это, Муся возвращается к Басову. Ей, таким образом, вовсе не приходится отказаться от своего идеала энергичной, творческой и яркой личности. Нет, жизнь лишь научила ее глубже, тоньше, по–новому разбираться в людях»(Костелянец Б.Лучшие книги советских писателей // Книга и пролетарская революция. 1938. № 12. С. 147). Не только у Костелянца, но и у других критиков (Колесниковой и Бровмана) были схожие с платоновскими наблюдения о борьбе двух начал в повести — прогрессивного и пассивного.

Еще один обзор литературных новинок, в котором Крымову отводилось почетное место, принадлежал Е. Усиевич, подводившей на страницах газеты «Правда» предварительный итог обсуждению повести Крымова. Подобно другим критикам, Усиевич видит в этом молодом авторе практика, который ощутил на себе, в своей производственной деятельности сдвиги в обществе и поэтому сумел воплотить в повести образ социалистического борца, «отразивший огромную нравственную силу социализма». Но главное, подчеркивает Усиевич, не в том, что за перо взялся инженер, хорошо осведомленный в тонкостях своего дела. Она напоминает о произведениях, написанных на производственную тему и лишенных при этом литературных достоинств: «Хорошо известны десятки сочинений, написанных одно «на материале» машиностроительной промышленности, другое — электрической, третье — золотопромышленности и все же не приносящих ничего нового в наше сознание»(Усиевич Е.Молодая проза // Правда. 1939. 16 авг. С. 4). Главное у Крымова, по словам Усиевич, не техническая грамотность, а эмоциональная, потому что он не руководствуется псевдожизненной схемой, а следует за действительностью. Ему удалось, считает она, показать практическую борьбу за коммунизм, не прибегая к отвлеченным идеям. Усиевич называет Крымова смелым писателем, которого не пугают сложные и противоречивые моменты действительности: он, например, изображает одиночество своего героя в решительную минуту. Помимо Крымова, для Усиевич существовал еще один «эмоционально грамотный» писатель — Платонов. В отклике на книгу критических статей А. Гурвича она проводит параллель между Левиным, героем платоновского рассказа «Бессмертие», и Басовым из «Танкера «Дербент»». Крымов служит для нее аргументом в защиту художественного мира Платонова, которого Гурвич обвинял в антисоветском мировоззрении, имея в виду его пристрастие к изображению человеческих страданий. По мнению Усиевич, советский человек «глубже, больше, чем кто бы то ни было переживает потерю друга, безответную любовь, стихийное бедствие, творческую неудачу, измену, предательство», и Платонов совершенно прав, давая своим героям испытывать сильные чувства. Гурвич несправедлив в подходе к образу Левина, продолжает Усиевич, он не складывается целиком из таких черт, как одиночество, жертвенность и обреченность. Платонов дает понять, что Левина и наркома Кагановича в рассказе объединяет общая забота о транспорте, отсюда вырастает забота друг о друге и желание усердней работать. Из этого следует, считает она, что образ Левина подготовил появление в литературе образа стахановца Басова. С ее точки зрения, Гурвич, увидевший в Левине чудака, подобен тем, кто не воспринимал серьезно новаторов своего дела, преданных ему до самоотверженности. Повесть Крымова была почти канонизирована критикой как образцовое изображение подлинного гуманизма и оптимизма. Поэтому Усиевич намеренно пользуется «Танкером «Дербент»», чтобы доказать, что платоновская проза пронизана оптимизмом ничуть не меньше, чем у Крымова (см.:Усиевич Е.Разговор о герое //ЛК.1938. № 9–10. С. 154–188).

Не обошлось без Платонова и в статье В. Ермилова «Традиция и новаторство», посвященной повести «Танкер «Дербент»». Критик пишет об умении Крымова преодолевать устоявшиеся каноны классической литературы: молодой прозаик пользуется традициями как трамплином, чтобы сказать свое «слово». Без ссылки на рецензию Платонова Ермилов принимает его объяснение образа Муси, критик солидарен с Платоновым в трактовке этого образа, они оба, в отличие от большинства критиков, не восприняли юную героиню как абсолютную мещанку, которая не способна понять своего мужа и возвращается к нему только в момент его славы: «У Муси есть и обывательское, а, главное, по жизненной неопытности она еще не знает, что жизнь не дается «просто так», ни за что. Она хочет простых и обыкновенных радостей, еще не зная, что радость приходит как награда, что надо еще пройти испытания. Муся еще не сдавала своего экзамена на человека. Но при всем том читатель сразу видит, даже когда Муся грубо и жестоко ошибается в жизни, что она может стать настоящей боевой подругой. Пройдя муку раскаянья и стыда за разрыв с Басовым, Муся и стала настоящим советским человеком, в полном смысле этих слов»(Ермилов В.Традиция и новаторство //ЛГ.1940. 25 авг. С. 3). Если в данном случае Ермилов развил суждение Платонова, то, когда речь заходит о трагическом восприятии жизни и новаторстве, не просто начинается полемика, а следуют политические обвинения в адрес писателя в том, что тот желает увести советскую литературу от новых задач на старые традиционные пути и т. п. (подробно см. примеч. к ответу Ермилову, с. 1112–1120 наст. изд.).

С. 182–183.«Мусин муж плавает на танкере «Дербент» — Только почему же они ушли сначала, — спросил он себя в десятый раз, — сначала ушли, потом вернулись?» —Цитируется глава «Ключ» (с. 16–19).

С. 183.Это был период кануна стахановского движения… —Движение, названное «стахановским», возникло в 1935 г. В газете «Правда» 2 сентября 1935 г. была помещена небольшая заметка «Рекорд забойщика Стаханова», сообщавшая о шахтере, который дал за шестичасовую смену 102 тонны угля, т. е. 10 процентов суточной добычи всей шахты. Эту инициативу подхватили и другие рабочие–забойщики. В передовице «Правды» от 11 сентября уже говорилось о том, что следует развивать массовое движение ударничества на Донбассе: «Лучшие мастера механизированного забоя, стахановцы, теперь изо дня в день дают 50–60–70 тонн в среднем. В 10 раз больше плана! <…> Задача теперь не в том, чтобы дальше гнаться за новыми рекордами одиночек. Задача в том, чтобы, следуя примеру лучших мастеров, используя их производственный опыт, добиться увеличения производительности труда всех механизмов Донбасса. Задача в том, чтобы в это движение втянуть широчайшие массы шахтеров» (Важный почин в Донбассе // Правда. 1935. 11 сент. С. 1). В повести Крымова члены команды «Дербент» читают этот номер газеты «Правда» и решают внимательнее относиться к своим служебным обязанностям и рационализировать работу.

Люди, овладевшие техникой, начали «решать все». —Лозунг «Техника решает все» (1931) сменился в 1935 г. другим — «Кадры решают все»; см. речь Сталина перед выпускниками военных академий 4 мая 1935 г.: «Но, изжив период голода в области техники, мы вступили в новый период, в период, я бы сказал, голода в области людей, в области кадров, в области работников, умеющих оседлать технику и двинуть ее вперед» (Правда. 1935. 6 мая. С. 1). Принцип максимального использования механизмов лег в основу стахановского движения еще при самом его зарождении: «Секрет успеха Стаханова, Дюканова, Бобкова, Концедалова, Савченко и других в том и состоит, что в их опытных руках механизм работает полностью все шесть часов. А ведь не секрет, что у большинства забойщиков и врубовых машинистов механизмы больше стоят, чем работают. На том же опытном участке, где до сего времени работали 28 человек, после перестройки организации труда по новому методу остаются 10 человек. Производительность участка одновременно увеличивается на 30 процентов» (Важный почин на Донбассе // Правда. 1935. 11 сент. С. 1). О стахановском движении см. также примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 616–617 наст. изд.

…«Твой изобретатель (то есть Эйбат) мог погубить станок»; «- От этих рационализаторов — точно с разбега налетел на стену». —Цитируется глава «Командиры» (с. 33). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 184.…«- У тебя большие способности, Саша — он едва понимал их смысл». —Цитируется глава «Командиры» (с. 36–37).

«- Тебе тяжело со мной? — Ты такой странный…» —Цитируется глава «Командиры» (с. 41).

…тогда как в учебнике Немировского сказано: «Предельная рейсовая мощность двигателей обычно находится в рамке 70–75% от проектной». —Цитируется глава «Командиры» (с. 41).Учебник Немировского —учебник для техникумов:Немировский И. А.Судовые двигатели внутреннего сгорания. Μ.: Государственное транспортное издательство, 1935.

…«- Честное слово, я даже доволен, Муся. Стоит ли отказываться от трудного дела только потому, что оно трудно?» — «Он крикнул неистово во весь голос: «Замолчи!»» —Цитируются фрагменты главы «Командиры» (с. 43).

С. 185.Недавно, например, в журнале «Новый мир» был напечатан один рассказ, где есть такой эпизод. Грузовик увяз задними колесами в реке; так что же — были пущены в ход передние колеса, и грузовик выполз… —Речь идет о рассказе Д. Стонова «Отец»(НМ.1938. № 4). Платонова возмутила техническая безграмотность автора, изобразившего в одном из эпизодов, как при помощи простого поворота руля водителю удается спасти машину, провалившуюся на весеннем льду: «Прохор резко повернул руль, передние колеса ожили, и вот, дрожа, как зверь, который выбрался из смертельной опасности, машина быстро покатила вперед»(Стонов Д.Отец //НМ.1938. № 4. С. 134).

С. 186.«Мы свое возьмем»… —Цитируется глава «Необходимость» (с. 117).

ЯРОСЛАВСКИЙ АЛЬМАНАХ(с. 187). —ЛО.1938. № 16. С. 22–25. В разделе «Советская литература».

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 76–86. Под заглавием «Альманах». Подпись:Ив. Концов).

Машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 7.

Л. 87–92. Под заглавием «Альманах». Подпись:Ив. Концов).

Литературное обозрение. 1938. № 16. С. 22–25.

Датируется началом июля 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 24 июля 1938 г.).

Печатается по автографу с исправлением заглавия поЛО.

Рецензируемое издание:

Альманах: литературно–художественный и краеведческий сборник Ярославской области. Μ.; Ярославль: Областное издательство, 1938. 144 с. Тираж 2000. Цена 3 руб. 85 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Первоначально в автографе статья заканчивалась предложением «При всех своих недостатках, сборник все же не уступает по качеству материала иному центральному литературно–художественному ежемесячнику» (наст. изд., с. 191). После вычеркивания предложение не вошло далее ни в машинопись, ни в опубликованный текст. Также в автографе ниже заглавия Платоновым были приведены данные рецензируемого издания. В машинописи иЛОполные библиографические сведения о книге традиционно были помещены внизу первой страницы. Остальные разночтения между источниками относятся преимущественно к области пунктуации.

«Альманах» 1938 г., подготовленный ярославским отделением Союза писателей, открывался произведениями народного творчества, за которыми следовали рассказы и стихи местных авторов (В. А. Тюкачева, А. Флягина, Μ. Лисянского, В. Смирнова, С. Сергеева, А. Кузнецова). Кроме того, в «Альманахе» были помещены краеведческие статьи А. Попова и С. Рейпольского. История подготовки и выпуска этого издания была довольно долгой. По первоначальному плану книга должна была выйти еще весной 1937 г. (см.:Лунев П.Заметки читателя // Северный рабочий. 1938. 26 апр. С. 2), но местная писательская организация распалась, поскольку несколько членов отделения были разоблачены как враги народа и репрессированы, а уполномоченный ССП В. Смирнов «за потерю бдительности» был исключен из членов ВКП(б), хотя впоследствии и восстановлен(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 119. Л. 75). В итоге «Альманах» был подписан к печати лишь 26 февраля 1938 г. Случайно или нет, но произошло это в тот же день, когда в «Литературной газете» была опубликована возмущенная заметка молодых ярославских литераторов «Пустые заклинания»: «Существует ли правление Союза советских писателей? <…> Просто диву даешься, читая речи и статьи руководителей Союза советских писателей, с видом меценатов снисходительно простирающих руки молодым и начинающим писателям! <…> В нашей литературной организации долгое время орудовали враги народа, развалившие работу. И после их разоблачения никто в области не подумал о ликвидации последствий вредительства в литературном движении. Литературная организация уже свыше года как прекратила всякое существование. <…> Что касается областного издательства, то для характеристики его деятельности достаточно привести следующий факт: год назад было объявлено об издании литературного альманаха, и до сих пор неизвестно, когда сей альманах выйдет в свет» (Пустые заклинания. Письмо из Ярославля //ЛГ.1938. 26 февр. С. 2; в написании заметки приняли участие двое из авторов «Альманаха» — А. Флягин, Μ. Лисянский). Анализируя «Альманах», Платонов продемонстрировал подход, соответствующий запросу самих авторов: «Мы отнюдь не ратуем за такую помощь молодым, которая выражается в прикреплении к ним писателей–нянек, переработке и доработке за них их беспомощных произведений. <…> Мы за такого рода помощь, которую оказывал периферийным молодым и начинающим писателям Максим Горький. Пусть к нам… подходят чутко, добросовестно, но и без скидок на молодость и местожительство» (там же). При этом оценка Платонова оказалась гораздо более сочувственной, нежели полученная сборником от местного рецензента, «техника–электрика завода СК–1» П. Лунева: «В целом альманах производит впечатление случайного, небрежно средактированного издания» (Заметки читателя // Северный рабочий. 1938. 26 апр. С. 2).

Содержание «Альманаха» было рассмотрено Платоновым выборочно; без внимания оставлены помещенные в нем произведения таких авторов, как Μ. Лисянский, В. Тюкачев, С. Сергеев и А. Кузнецов.

С. 187.…враги народа и просто глупцы погромили это дело… —Высказывание Платонова относилось к текущему состоянию краеведения в стране. 10 июня 1937 г. постановлением СНК РСФСР «О реорганизации краеведческой работы в центре и на местах» было признано нецелесообразным существование центрального и местных бюро краеведения. Наркомпросам РСФСР и АССР, краевым и областным отделам народного образования поручалось ликвидировать указанные организации в двухмесячный срок. Научно–исследовательский институт краеведения реорганизовался в институт краеведческой и музейной работы. От Наркомпроса РСФСР требовалось также создание инструкции об улучшении краеведческой работы путем широкого привлечения к ней советской общественности — музеев, вузов, школ, научно–исследовательских организаций и т. д. Соответствующее письмо–указания Наркомпроса «О постановке и организации краеведческой работы» было подготовлено в апреле 1938 г. В нем прямо говорилось о причинах осуществляемых преобразований: «Существовавшие ранее бюро краеведения и руководство и состав краеведческих обществ оказались крайне засоренными врагами народа, троцкистско–бухаринско–рыковскими контрреволюционерами и шпионами. Работа большинства бюро и обществ краеведения была резко извращена и бесплодна. Характерная черта бюро краеведения — это замкнутость их, отрыв от общей культурной работы, отрыв от работы общественности, от общего хода и системы всей советской работы в крае (области). Краеведческая работа в большинстве совершенно вырывалась из–под контроля советских, партийных, комсомольских, профессиональных организаций. Часть бюро и обществ краеведения даже сознательно добивалась этого… Работу бюро и обществ краеведения никто никогда не проверял, отчетов не спрашивали. Широко было распространено увлечение чистым изучением… охотнее всего уходили в далекое прошлое, убегая от современности в феодальный период, в период первобытного хозяйства» (Письмо–указания Наркомпроса РСФСР «О постановке и организации краеведческой работы». Μ., 1938. С. 3). Далее жирным шрифтом приводился главный постулат нового краеведения: «Для краеведческой работы нет никакой необходимости создавать специальные и особые организации. Краеведческая работа может и должна проходить под ближайшим руководством и в рамках обычных существующих организаций» (там же, с. 4). Перечень таких организаций включал: школы, вузы, втузы, рабочие клубы, дома культуры, избы–читальни, техстанции пионеров, организации юных натуралистов, дома юного туриста и т. п., организации ВЛКСМ, музеи, «организующее место которых в системе краеведческой работы особенно велико», культсекции советов депутатов и т. д.

Примечательно, что местный рецензент «Альманаха» П. Лунев счел необходимым критиковать сборник как раз с позиций нового краеведения: «Сборник ни в какой мере не отражает ни богатейшей действительности нашего края, ни творческого лица представленных в нем авторов, а сама работа редакции изумительно небрежна… не обмолвился этот «краеведческий сборник» о лучших, передовых предприятиях нашей области, о замечательных созданиях великих сталинских пятилеток: заводе синтетического каучука, резино–асбестовом комбинате, автомобильном, электромеханическом заводах. В сборнике не отражено стахановское движение, не показаны передовые люди социалистической промышленности, стахановцы… Также не отражена в данном сборнике и социалистическая деревня»(Лунев П.Заметки читателя // Северный рабочий. 1938. 26 апр. С. 2).

Сборник открывается отделом «Из сокровищницы народного творчества» — стихотворение «Волга» семидесятилетнего А. С. Груздева из деревни Большие Осовики Рыбинского района. —Помимо единственного стихотворения с указанием авторства Арсения СергеевичаГруздева,раздел содержал также безымянное стихотворение «Ленок» и подборку частушек на советские темы. Заглавие раздела было сопровождено примечанием: «Взято из подготовляемой к печати книги «Народное творчество Ярославской области»». Название обещанной книги народного творчества в ходе подготовки книги неоднократно менялось — «Устное народное творчество Ярославской области», «Современный фольклор Ярославской области» (см.:Борисов Л.Областное издательство в 1938 г. // Северный рабочий. 1938. 5 апр. С. 4; План–заказ на книги, выпускаемые Ярославским областным издательством ОГИЗа в 1939 году. Ярославль. 1939. С. 15), но издана она так и не была.

Джамбул(Джабаев; 1846–1945) — казахский советский поэт–акын. В начале 1938 г. Платоновым была написана статья, посвященная творчеству Джамбула (см. с. 112–124, а также примеч. к статье, с. 716–719 наст. изд.).

СтальскийСулейман (1869–1937) — один из крупнейших дагестанских поэтов XX в., предшественник Джамбула в качестве главного народного поэта СССР (см. примеч. к статье «Джамбул», с. 725 наст. изд.).

Большие Осовики —деревня на левом берегу Волги, располагавшаяся против штаба Волгостроя; переселена при строительстве гидроузла(Ермолин Е.Рыбинск. Портрет города в одиннадцати ракурсах. Рыбинск, 2013. С. 118).

С. 187–188.Год прошел, кипит работушка — На Шексне, в соседстве с Волгою, / Тож работа производится. — И с Москвой соединенная… —Цитата из последней строфы стихотворения Груздева (с. 5). Речь идет о земляных работах в ходе строительства Рыбинской ГЭС: наибольшего масштаба они достигли в 1937 г., к 1938 г. были завершены котлованы основных сооружений. По первоначальным планам завершить строительство ГЭС намечалось в 1939 г. Особенностью Рыбинской ГЭС являлось размещение ее сооружений в двух створах, на реках Волга и Шексна (вблизи впадения в Волгу), так что созданное водохранилище было общим для обеих рек.

С. 188.…«богатырский аул Мадрид». —Неточно цитируется стихотворение Джамбула «Песня Солнцу» (1937), в источнике: «батырский». Стихотворение процитировано Платоновым также в статье «Джамбул» (см. с. 120–121 наст. изд.).

…стихотворение Некрасова «Горе старого Наума» — И будет вечен бодрый труд / Над вечною рекою. —Платоновым приведена цитата из второй части стихотворения Н. Некрасова «Горе старого Наума (Волжская быль)» (1874).

И еще одно сравнение: с обывательским «пророчеством» некоего Шамурина, из его статьи «Углич», 1912 г. — «Углич — сонный городок на Волге, весь соткан из ветхих легенд. И не верится, что на старом пепелище расцветет снова жизнь». — ШамуринЮрий Иванович (1888–1918) — искусствовед, историк. Процитированные строки относятся к книге Шамурина «Ярославль, Борисоглебск, Углич» (Культурные сокровища России. Вып. 1. Μ., 1912. С. 79–80). Платонов заимствует цитату из помещенной в «Альманахе» статьи С. Рейпольского «Угличу — тысяча лет» (с. 140).

С. 189.СмирновВасилий Александрович (1905–1979) — секретарь бюро Ярославского отделения СП СССР, с 1949 г. в Москве; в 1949–1951 гг. заместитель директора Литературного института по творчеству, в 1954–1959 гг. секретарь правления СП СССР, в 1960–1965 гг. главный редактор журнала «Дружба народов».

…«была так же стара, как ее хозяин, и по неизъяснимому совпадению казалась двойником его». —Цитируется рассказ Смирнова «Бакенщик» (с. 50).

… «И так же, как пароходы — Они молча шили по берегу, касаясь руками лаптей и сыпучего песка». —Цитируется, с купюрами, рассказ Смирнова «Бакенщик» (с. 51).

Дед дожил до 1918 года и уже собирался помирать, когда мимо его поста прошел баркас в Ярославль с вооруженными рабочими. —Речь идет о событиях, связанных с Ярославским восстанием 6–21 июля 1918 г., организованным Союзом защиты Родины и Свободы Б. В. Савинкова.

…«Проведи баркас через камни — утверждая, что это будет растрата государственных средств, изба еще крепкая, теплая и светлая». —В составе фрагмента приводятся цитаты из рассказа Смирнова «Бакенщик» (с. 52).

Большая Волга —название, закрепившееся с 1931 г. за масштабным планом по реконструкции Волги на всем ее протяжении. См.: «Будущая Волга называется «Большой» не потому, что она будет глубже, шире и полноводнее. Она будет «Большой» потому, что необычайно возрастет ее народохозяйственное значение. «Большая Волга» станет основным рычагом развития народного хозяйства в течение ближайших трех–четырех пятилетий. Она будет одной из главных частей строящейся у нас грандиозной технической базы, которая даст возможность ускорить переход от социализма к коммунизму»(ЧаплыгинЛ. Большая Волга // Правда. 1938. 1 февр. С. 3).

«В самый полдень знойного летнего дня — И что–то знакомое, волнующее захватило деда». —Цитируется рассказ Смирнова «Бакенщик» (с. 53).

С. 190.«- Какая тебя муха укусила? — гирлянды электрических огней улыбались ему с обоих берегов». —Цитируется рассказ Смирнова «Бакенщик» (с. 54). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Другой рассказ сборника — «Девушка» А. Флягина — по качеству далеко ниже… — ФлягинАлексей Михайлович (1907–1944) — уроженец Ярославской области (станция Скалино Северной ж. д.), сын ж. — д. рабочего, активный комсомолец, с 1930 г. спецкор областной комсомольской газеты «Ленинец», позже сотрудник областной газеты «Северный рабочий»; в 1939 г. принят в Литературный институт; во время войны — старший политрук (информатор политотдела); с 1943 г. ответственный редактор газеты 243–й стрелковой дивизии «В бой за родину», погиб в звании майора(Флягин А.Избранное / вступ. статья А. П. Костицына. Ярославль, 1948. С. 5–6). В 1937 г. с рассказом«Девушка»Флягин связывал надежды на публикацию в журнале «Октябрь», о чем было упомянуто и в открытом письме, посвященном судьбе «Альманаха»: «…A. Флягин в апреле прошлого года послал на консультацию в журнал «Октябрь» рассказ под названием «Девушка». С тех пор прошло, по крайней мере, 10 месяцев, скоро вновь наступит апрель, а ответа из редакции «Октября» все нет. Правда, Флягину редакция сообщила открыткой, что рассказ передан писателю Огневу. Время шло, автор успел послать несколько писем писателю Огневу, но никакого ответа не получил» (Пустые заклинания. Письмо из Ярославля //ЛГ.1938. 26 февр. С. 2). Вероятно, автор принял к сведению платоновскую критику рассказа, по крайней мере, в прижизненный сборник рассказов Флягина (Семья. Ярославль, 1943) он включен не был.

С. 191.Из очерков, помещенных в сборнике, наиболее интересны «Н. А. Некрасов и Ярославская область» А. Попова и «Угличу — тысяча лет» С. Рейпольского. —Указанные тексты завершали «Альманах» (с. 83–116 и 117–142).

ПоповАлександр Васильевич (1890–1965) — преподаватель русской литературы в высших учебных заведениях Ленинграда (рабфак Технологического института, Промакадемия им. С. М. Кирова, Военно–морская академия им. К. Е. Ворошилова), известный некрасовед, исследователь некрасовских мест Ярославского, Костромского, Владимирского и Новгородского краев, установивший на основе архивных данных точное место и дату рождения Н. А. Некрасова.

РейпольскийСерафим Николаевич (1909–1975) — искусствовед, автор книг по изобразительному искусству и краеведению, преподавал в Ярославском художественном училище, в 1930–х гг. сотрудник Ярославского окружного музея (в 1937–1938 гг. исполняющий обязанности директора). После войны, которую закончил в звании майора, Рейпольский продолжил работу как специалист по военной истории. Статья из «Альманаха» легла в основу брошюры Рейпольского «Углич: в помощь пропагандисту и агитатору», выпущенной в Ярославле в 1939 г.

…пожелаем, чтобы ярославский альманах выходил чаще — через какой–нибудь правильный период времени — и чтобы тираж его был увеличен. —Следующие «Альманахи» были выпущены в Ярославле в 1940 и 1941 гг. тиражом 5000 экземпляров каждый.

НЕСОЛЕНОЕ СЧАСТЬЕ(с. 192). —ЛО.1938. № 17. С. 16–19. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Машинопись с авторской и редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 33–42; с. 20–26).

Литературное обозрение. 1938. № 17. С. 16–19.

РЧн —типографский набор статьи в составе книги «Размышления читателя»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 21–23).

Датируется июлем 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 10 августа 1938 г.).

Печатается по машинописи, без учета редакторской правки.

Рецензируемое издание:

Вашенцев С.В наши дни. Пьеса в 3 действиях, 8 картинах. Μ.: изд. и стеклогр. изд–ва «Искусство», 1937. 138 с. Тираж 1000. Цена 5 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф статьи не выявлен. Сохранившаяся машинопись содержит авторскую и редакторскую правку, на первой странице стоит подпись Ф. Левина с резолюцией: «Печатать». Уже имевшуюся в машинописи подпись «С. Прощеных» Платонов дополнил, предложив редактору вариант: «или/и Леонид Лобочихин», редактор зачеркнул оба имени синим карандашом и вписал традиционную для журнала подпись: «Ф. Человеков (Платонов)». На последней странице приведены выходные данные рецензируемой пьесы. Текст машинописи, по всей видимости, значительно правился, в результате чего некоторые страницы (л. 1, 3, 6) оказались склеены из фрагментов. Кое–где на полях остались зачеркнутые синими чернилами фрагменты карандашных записей Платонова — «вста<вка>» (л. 3), «Угощая /<нрзб>автор» (л. 6). Редакторская правка в машинописи выполнена синим карандашом, черными и синими чернилами; красным карандашом проставлена нумерация страниц: 20–26; синими чернилами обведена и небольшая карандашная правка, принадлежащая Платонову. В текст рецензии редактор внес стилистическую правку; в предложении «Но нет, не враз…» (наст. изд., с. 194) зачеркнул финал «и просто ложь; именно ложь — неужели невеста авиационного инженера полагает, что летчики–испытатели у нас лишь «незаметные герои»?»; в предложении «Очевидно, что за окончательным занавесом пьесы остаются лишь свадьбы, дальнейшее нарастание счастья всех этих и без того чрезвычайно счастливых людей, затем — новейшая музыка Кузнецова…» (наст. изд., с. 195) исключил фрагмент «дальнейшее нарастание счастья всех этих и без того чрезвычайно счастливых людей»; целиком вычеркнул предложения «А читатель и зритель не беспокоятся: все равно не расшибется, не может быть» (наст. изд., с. 193), «Рельсы реальной действительности не только отшлифованы автором и спрямлены, но еще и смазаны сливочным маслом» (наст. изд., с. 195). В текст была внесена пунктуационная правка, кое–где изменено деление на абзацы. Большая часть исправлений учтена при публикации в «Литературном обозрении». В журнале приведены сведения о рецензируемом издании.

Текст рецензии, предназначенный для сборника «Размышления читателя», незначительно отличается от опубликованного в журнале, — главным образом, пунктуацией, смысловых разночтений немного (словосочетание «фашистским агрессором» изменилось на «неким агрессором»); из предложения «Ниловна, в сущности, домработница — неудобно как–то, чтобы у них была кухарка, чернорабочая женщина в клеенчатом фартуке, «сальный пупок»…» (наст. изд., с. 194) исчезли слова «сальный пупок». В финале рецензии предложение «Однако пьеса Вашенцева «В наши дни» читается и ставится на сцене, и в ней излагаются понятия и предметы, священные для советского патриота» (наст. изд., с. 195) отредактировано: «Однако пьеса Вашенцева «В наши дни» создана не для домашнего чтения, а для публичного представления в театре, и в ней излагаются понятия и предметы, священные для советского патриота»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 23).

Сергей Иванович Вашенцев (1897–1970) — прозаик, драматург, журналист. Родился в с. Анискино Богородского уезда Московской губернии; окончил фабричное училище, потом гимназию, вначале 1920–х гг. — Военно–педагогический институт, филологический факультет МГУ, Московский институт журналистики. Некоторые детали биографии содержатся в личных документах писателя: «В 1919–1921 гг. служил в Красной Армии (преподавателем военных курсов, зав. военной библиотекой)»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 16. Ед. хр. 274. Л. 1); «…был учителем, журналистом и наконец стал писать. <…> Прозой понемножку, между работой, начал писать с 1923 года»(РГБ.Ф. 617. Картон № 18. Ед. хр. 55. Л. 1а). Книги Вашенцева выходили с середины 1920–х гг.: «Героические поэмы» (1925), «Царица всея Руси» (1926), «Рассказы» (1926), «Тысяча лет» (1926), «Поединок» (1927), «Рассказы о близком» (1930), «Совесть» (1930), «Бригада тридцати двух» (1930), «Чужие лица: записи, сделанные в суде» (1931), «Восточный ветер» (1931), «Пленный» (1932), «В пургу» (1939), «На штурм» (1941) и др. Работал заведующим литературным отделом журнала «Прожектор», в течение многих лет входил в актив журнала «Знамя»; принимал участие в Оборонной комиссии ССП. Член Союза писателей с 1934 г. В годы Великой Отечественной войны — военный корреспондент: «С первого дня отечественной войны т.Вашенцев5,5 м<еся>цев работал во фронтовой газете «Красная Армия» на Юго–Западном фронте. Затем месяц находился на фронте по командировке журнала «Красноармеец»»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 16. Ед. хр. 274. Л. 1).

Работу над первой пьесой Вашенцев начал в 1935 г., когда был направлен Оборонной комиссией правления ССП «в части Украинского и Приволжского военных округов для сбора материалов к пьесе о современной Красной армии»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 16. Ед. хр. 17. Л. 52). Осенью 1935 г. писатель отчитался: «Сообщаю, что я вернулся из командировки в Украинский и Приволжский В. О., куда я ездил для сбора материала для пьесы «Романтические ночи» (о Красной армии). Материал собрал. Сейчас работаю над пьесой. С. Вашенцев. 2/Х [1935]»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 16. Ед. хр. 49. Л. 1). Заглавие «Романтические ночи», появляющееся в документах до начала 1937 г., было, по–видимому, первым вариантом названия пьесы «В наши дни». О работе писателя над драматическим произведением сообщалось в печати в 1935–1936 гг. Так, в обзоре ожидаемых в ближайшее время оборонных пьес, представляющих ведущее направление в современной драматургии, Вс. Вишневский упомянул и пьесу Вашенцева «о парашютистках»(Вишневский Вс.Советская драматургия в 1935–36 гг. // Знамя. 1935. № 11. С. 203; см. также: Знамя. 1935. № 4. Обложка. С. 4;Пельсон Е.Романы, рассказы, стихи. Что появится в толстых журналах //ЛГ.1936. 20 окт. С. 4; Знамя. 1937. № 1. Обложка. С. 3; Знамя. 1937. № 2. Обложка. С. 3). Вашенцев с пьесой «В наши дни» был указан в списке писателей, работающих над оборонными произведениями к 20–летаю Октябрьской революции и Красной армии(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 16. Ед. хр. 52. Л. 2). В феврале 1937 г., выступая на обсуждении «Знамени», заместитель ответственного редактора журнала С. Рейзин обещал, что в ближайшее время «будут напечатаны лучшие пьесы будущего года»: «…мы дадим пьесу тов. Вашенцева, секретаря нашего журнала, которая называется «В наши дни», где тоже советская молодежь показана в условиях войны. Вы знаете, что на эту тему есть пьеса Киршона «Большой день»… Вашенцев написал пьесу, где он решает вопрос по–иному, полемизирует с Киршоном и убежден, и я тоже думаю, что решает более тонко, художественно, убедительно, умно, чем т. Киршон, который являлся пионером в этом деле»(РГАЛИ.Ф. 618. Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 18, 16–17). Сам автор рассказывал о своем первом драматургическом опыте: «Тема пьесы «В наши дни», которую я только что закончил… современная молодежь. Это одна из благодарных и вместе с тем трудных тем, привлекающих внимание писателей. <…> В своей пьесе я попытался дать несколько «милых сердцу» образов молодого поколения, показать черты, свойственные ему, разработать характеры. <…> В центре фигура девушки–летчицы, ее чувства и мысли, ее любовь к родине, для которой она готова пожертвовать жизнью. Я посвящаю свою пьесу 20–летию Великой Октябрьской революции и Красной армии»(Вашенцев С.«В наши дни» //Сов. искусство.1937. 23 февр. С. 6; см. также:Вашенцев С.За настоящие пьесы! //Сов. искусство.1937. 11 марта. С. 4).

Пьеса «В наши дни» опубликована в июльском номере журнала «Знамя» (1937. № 7. С. 30–88). Стеклографическое издание вышло осенью 1937 г. (см. сообщение об этом: Известия. 1937. 16 сент. С. 4).

Первым печатным откликом на пьесу «В наши дни» стала пародия «Нонешний денечек», появившаяся в «Литературной газете». В финальной части «пьесы в трех действиях с апофеозом» «из–за трех сосен показывается писатель Сергей Вашенцев. Он проходит через всю сцену с развернутым «Знаменем» (№ 7 за 1937 год). За ним все герои пьесы… и ликующая редакция»(Раскин А., Слободской Μ.Маленький фельетон… //ЛГ.1937. 1 дек. С. 5. Пародия вошла в сборник:Раскин А., Слободской Μ.Восклицательный знак. Μ., 1939. С. 61–65). Сам журнал весьма хвалебно отозвался о пьесе — один из постоянных авторов критического отдела «Знамени», А. Фоньо (он же редактор стеклографического издания пьесы Вашенцева), писал: «Пьеса в основном посвящена героизму наших людей, новым человеческим отношениям. <…> …Автор создает образы новых советских людей. <…> Чувство глубокого патриотизма звучит в словах наших людей, и эти чувства Вашенцев сумел показать нам естественно, без фальши. <…> С. Вашенцев прежде всего интересуется психологией своих героев, он не ищет эффектных сценических разрешений. Это несколько ослабляет динамичность действия, но эта слабость искупается искренностью чувств героев, отсутствием фальши»(Фоньо А.Драматургия юбилейного года // Знамя. 1937. № 12. С. 239–240). И в другой своей статье А. Фоньо дал положительную оценку произведению, хотя и не без некоторых оговорок: «…проблемы смерти, любви, героизма составляют основной стержень пьесы… В ней драматург пытался показать новые человеческие взаимоотношения, складывающиеся в советской семье, и здесь, бесспорно, ему удается создать правдивые положения. <…> Он также не сумел избежать некоторой сентиментальности, и это, бесспорно, составляет основной недостаток пьесы. Новые качества советского героизма только в контурах намечены художником, его художественная фантазия, может быть, отстает от действительности»(Фоньо А.Произведения о вооруженном советском народе // Театр. 1938. № 2. С. 35).

С откликом, опубликованным в № 6 «Литературного критика», Платонов мог ознакомиться до написания рецензии: в этом же номере журнала печаталась его статья «Книга о человеческом достоинстве». В обзоре современных драматических произведений, «написанных на такую значительную тему, как героизм сегодняшнего дня, подвиги и доблесть нового человека», Б. Емельянов отметил их искусственность и шаблонность: «Сюжетные линии в них чрезвычайно ослаблены, и за исключением несчастий, которые предшествуют по времени героическому поступку и непременно преодолеваются персонажами, ничего выдающегося не происходит в спектакле. Драматурги в погоне за простотой отнимают у героев все человеческие свойства, все черты. Их уже нельзя различить друг от друга, не потому, что они слишком похожи один на другого, а потому, что они безлики»(Емельянов Б.«Симфония будней» или какофония чувств //ЛК.1938. № 6. С. 200). К пьесе Вашенцева как характерному явлению, в котором особенно наглядно и обнаженно представлены пороки современных произведений о героизме, обращается и рецензент журнала «Октябрь»: «Основные действующие лица пьесы обладают всеми замечательными качествами героев нашего времени. Они преданы социалистической родине, готовы жертвовать за нее своей жизнью, мужественны, искренни, прямы и т. д. и т. п. Все хорошо, все правильно. И все–таки все нехорошо, все неправильно. <…> Действительные герои нашего времени получили искаженное отражение, а людишки с мещанской душонкой выступили как положительные образы. Сентиментальным отношением к нашей действительности Вашенцев прикрыл их убогий мирок, который при реалистическом показе выступил бы во всей своей неприглядности»(Варт Р.О героизме и литературе // Октябрь. 1938. № 6. С. 232). Неоднозначную оценку пьесе дала театровед 3. Чалая в книге «Оборонная драматургия»: «Общий план и замысел пьесы интересны и значительны. Однако, несмотря на широкий диапазон действия, многие перемены, сцены под открытым небом и т. д., пьеса все же носит характер «комнатности». <…> …Пьеса«В наши дни»…ограничивает сферу идей коллизиями внутренних отношений героев. Дыхания мировой революции в ней не слышно»(Чалая 3.Оборонная драматургия (Опыт исследования нашей творческой работы в свете задач современности). Μ.; Л., 1938. С. 132, 134).

С. 192.С. Вашенцев — писатель, работающий главным образом над оборонными темами. —Вашенцев — ответственный секретарь Оборонной комиссии Союза советских писателей, один из организаторов Литературного объединения Красной армии и Флота. С № 1 журнала «ЛОКАФ», вышедшего в 1931 г. (с 1933 г. переименован в «Знамя»), и до 1941 г. Вашенцев принимал активное участие в журнале, вокруг которого сгруппировались «основные кадры оборонных писателей» (Вишневский Вс., Вашенцев С., Исбах Ал.Оборонные писатели, вперед! //ЛГ.1937. 15 окт. С. 3). С 1934 г. Вашенцев — ответственный секретарь редакции, заведующий отделом прозы, с 1939 г. — заместитель ответственного редактора. (О журнале «Знамя» см. рецензию Платонова, с. 202–206 наст. изд., а также примеч., с. 809–816 наст. изд.) В «рапорте» оборонных писателей XVII съезду ВКП(б) свои творческие обязательства Вашенцев сформулировал так: «Рапортую: работаю над тематикой сегодняшнего дня Красной армии. Пытаюсь подойти к вопросам стратегии, философии войны в ленинско–сталинском их понимании» (Знамя. 1934. № 1. С. 6). Особую известность писателю принесла повесть «Канны», напечатанная в журнале «Знамя» (1934. № 9) и вышедшая затем отдельными изданиями. Критики назвали ее этапным произведением в развитии оборонной литературы (о дискуссии см.: Знамя. 1935. № 6. С. 200–223): «Достоинство «Канн» заключается в том, что стратегическое задание является здесь центром повествования…»(Шкловский В.О старой русской военной и о советской оборонной прозе // Знамя. 1936. № 1. С. 224); «Мы знаем Вашенцева как способного молодого писателя, автора романа «Канны», вызвавшего оживленные отклики в литературе»(Гоффеншефер В.Что нового в журналах «Знамя» //ЛО.1936. № 3. С. 46).

Это хорошее качество писателя, но — хорошее лишь в смысле намерения, желания, а не результатов… —Несоответствие исходной авторской задачи и художественного результата отмечено и в других статьях о творчестве писателя: «Вашенцев писал свою пьесу, руководствуясь, нужно полагать, благим желанием показать образы героев нашего времени. <…> Несмотря на такое обилие положительных персонажей, пьеса оставляет тягостное чувство, словно только что побывал в кругу фальшивых и неумных людей»(Варт Р.О героизме и литературе // Октябрь. 1938. № 6. С. 231–232). См. также написанную почти одновременно с платоновской рецензию С. Гехта на рассказы Вашенцева: «Автор почему–то уверен, что, имея благие намерения, можно наскоро и неряшливо печь неудобоваримые суррогаты»(Гехт С.Шествие общих понятий //ЛГ.1938. 5 авг. С. 3). С критикой оборонных произведений Вашенцева выступали и профессиональные военные (см.:Семенов А., старший политрук.Трибуна читателя. Снова об оборонной литературе //ЛГ.1937. 5 окт. С. 5;Павленко Ф., старший политрук.Читатели о книгах. Почти сказочная история //ЛГ.1941. 19 янв. С. 3).

Если нам, советским читателям и зрителям, крайне желателен Шекспир оборонных пьес… —О Шекспире как образце для советских драматургов, в том числе создающих оборонные пьесы, много писала театральная критика, см., например: «Если справедлив лозунг — побольше «шекспиризировать», то он вдвойне справедлив и уместен по адресу драматургов, работающих над оборонной темой. Им надлежит учиться у Шекспира умению глубоко раскрывать человеческий характер в условиях больших и значительных событий»(Попов А. Д.Боевая подготовка //Сов. искусство.1937. 23 февр. С. 5); «Герои Шекспира живут в веках, и по ним можно знакомиться с их эпохой, с историей.

И от наших художников мы вправе требовать такого же показа советских людей, показа героев наших дней, героев Красной армии…» (XX лет Рабоче–крестьянской Красной армии и Военно–морского флота // Театр. 1938. № 2. С. 17); «Наша же великая эпоха не только мечтает о нашем Шекспире. Она требует его, она его ждет»(Залесский В.На театральные темы // Театр. 1938. № 7. С. 13).

…ведь делать людям в пьесе Вашенцева все равно нечего, поскольку они сразу же явились перед читателем первозданно счастливыми, монументальными, лишенными причин для внутреннего движения, по существу — трупами, украшенными под живых. —Сам автор, рассказывая о своей работе над пьесой, сетовал на искусственность и безжизненность многих современных драматических произведений: «Часто наши драматурги «выдумывают» персонажи и положения, забывая или не желая проверить правдивость их, хотя бы на самих себе. Ведь не говорит же сам драматург в жизни столь высокопарно и декларативно, как говорят иногда его герои; не поступает он так «показательно» и неестественно, как заставляет поступать действующих лиц. Иногда приходится удивляться нашему зрителю, который умеет в подобных пьесах находить зерно подлинной жизни, которую он любит, которую творит»(Вашенцев С.За настоящие пьесы! //Сов. искусство.1937. 11 марта. С. 4).

С. 193.Быть или не быть — может быть причиной драмы. — Быть или не быть —слова из известного монолога Гамлета (акт III сцена I), героя одноименной трагедии У. Шекспира.

Образы зарубежных людей показаны иногда даже ярко. Особенно это относится к Марте, жене лесника, сочувствующей социалистической стране. В судьбе Марты действительно есть зародыш драмы… —Марта — один из второстепенных персонажей пьесы, действие которой ближе к финалу переносится на территорию некоей враждебной СССР страны. Это терпеливая жена грубого к ней и жестокого к простым людям лесника. Потеряв когда–то сына, она втайне от мужа с материнской нежностью заботится о советской летчице — Светлане, после ранения в воздушном бою попавшей в дом лесника.

С. 194.…«Извольте, мол, видеть, какой приятственный вечер», «Ночь длинна. Ночь, как жизнь — неизвестна»; «Счастье? А ты лови! Беги за ним. Хватай за фалды». —Цитируются фрагменты пьесы (с. 17, 21).

…усилия автора направлены к тому, чтобы хоть немного, на малое время искусственно отодвинуть давно готовое счастье от своих героев, и тем создать хотя бы подобие драмы, иначе вовсе нечего будет делать ни автору, ни его героям. —О бесконфликтности и искусственном оптимизме многих современных пьес, в том числе пьесы Вашенцева, писал автор статьи в «Литературном критике»: «Драматурги намеренно избегают создания острых драматических положений, всего того, что может сильно потрясти и взволновать зрителя, а более всего — сильного страдания или глубокого горя. <…> Слово «драма» совершенно не употребляется в современной драматургии последних лет… <…> Сентиментальность в искусстве — это раздувание ничтожных происшествий до размеров значительных событий, это изображение маленьких чувств, выдаваемых за большие, и низведение крупного, значительного, великого до уровня малого, ничтожного»(Емельянов Б.«Симфония будней» или какофония чувств //ЛК.1938. № 6. С. 186).

…Светлана еще долго говорит, что она «мечтательная девочка», что «там есть незаметные герои, которые верят вам (конструктору Румше), вашей мечте……. —Цитируется пьеса (с. 20). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

…и прочую пошлость, и просто ложь; именно ложь — неужели невеста авиационного инженера полагает, что летчики–испытатели у нас лишь «незаметные герои»? —Представления Светланы о героизме вызвали резкую критику и в журнале «Октябрь»: «Светлана героическим считает не напряженный творческий труд, создающий большие материальные и культурные ценности, без которых вообще не может быть никакого продвижения вперед, а непосредственное проявление храбрости, доблести. Герой только летчик, а никак не конструктор самолетов. Только — военный и, конечно же, не рабочий. Само противопоставление героизма гражданского героизму военному могло возникнуть только в мозгу мещаночки, какой, по сути, является Светлана. <…> …С. Вашенцев, слабо разобравшись в содержании советского героизма, вывел на сцену не подлинных, а поддельных людей, сентиментально болтающих о мужестве…»(Варт Р.О героизме и литературе // Октябрь. 1938. № 6. С. 232, 234).

…«Сначала будто бы гром, а потом все тише, тише, а потом как бы опять гром»; «Значит, предчувствие насчет войны имеет»; «Великий! Великий! Великий!»… —Цитируются фрагменты пьесы (с. 25).

С. 195.…«За руку он (субъект музыкального произведения) ведет свою маленькую дочку — какая там за этой горой хорошая жизнь…» —Цитируется пьеса (с. 28). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Читатель сразу видит этого Ласса и решает его судьбу за автора: ну, юрист, значит, какой–нибудь дурак своей жизни, вроде бухгалтера из эстрадного репертуара… —О бухгалтере из репертуара известного эстрадного артиста, актера Театра сатиры В. Я. Хенкина Платонов вспоминает и в рецензии на роман Л. Соловьева «Высокое давление»: «Ведь это в точности по Хенкину: в его репертуаре была такая фраза–характеристика: «Ну он же бухгалтер, ну — дурак, вы понимаете?»» (наст. изд., с. 177).

После того как нападение агрессора отбито и он сокрушен на его же территории… —В пьесе нашел отражение «основной принцип социалистической обороны — бить врага на той территории, откуда он попытается напасть на нас» (Правда. 1938. 3 авг. С. 2). Впервые был сформулирован наркомом обороны СССР маршалом К. Е. Ворошиловым при выступлении на митинге в Киеве 16 сентября 1936 г.; вошел во «Временный полевой устав РККА» 1936 г. См. упоминание в статье «Электрик Павел Корчагин»: «Этот эпизод из романа напоминает по духу некоторые пункты из нового устава Красной Армии — об уничтожении врага в том месте, откуда он явился, чтобы сберечь советскую землю неприкосновенной» (наст. изд., с. 512; см. также примеч. к статье, с. 675 наст. изд.).

Все эти обстоятельства можно бы посчитать пустяками и пройти мимо них — пусть человек пишет для собственного чтения. Однако пьеса Вашенцева «В наши дни» читается и ставится на сцене… —Сообщая о завершении работы над пьесой, Вашенцев упомянул, что написана она по договору с Театром Красной армии (см.:Сов. искусство.1937. 23 февр. С. 6). Публикация пьесы в журнале «Знамя» сопровождалась примечанием: «Литературный вариант. Исключительное право первой постановки в Москве принадлежит Государственному Московскому Камерному театру» (Знамя. 1937. № 7. С. 30). Весной 1937 г. пьеса была принята к постановке в Камерном театре (Дневник искусств //ВМ.1937. 11 апр. С. 3), который после крупного политического провала «Богатырей» Д. Бедного оказался «совершенно без репертуара»(РГАЛИ.Ф. 962. Оп. 7. Ед. хр. 268. Л. 5). Спектакль по пьесе Вашенцева должен был стать одной из юбилейных постановок, приуроченных к 20–летию Октябрьской революции: «Широкие планы… у Камерного театра. Он не хочет ограничиться одной юбилейной пьесой, а предполагает дать цикл пьес о Великой Пролетарской революции. По предложению А. Я. Таирова, этот цикл должен открыться пьесой Вс. Вишневского о рождении Октября. <…> Вторая пьеса — «Дума о Британке» Ю. Яновского… <…> Третья пьеса — «В наши дни» С. Вашенцева, сданная уже автором, завершит цикл юбилейных постановок Камерного театра. Работа над всеми тремя постановками будет идти параллельно, премьеры предполагается показать в течение юбилейного периода»(Кострова Е.В ожидании помощи. О подготовке спектаклей к 20–летию Великой Пролетарской революции //ЛГ.1937. 26 марта. С. 6; см. также:Плоткин Ц.Театры готовятся к двадцатилетию Октября //Сов. искусство.1937. 23 марта. С. 1;Белиловский Н.Накануне двадцатилетия Великой Пролетарской революции //Сов. искусство.1937. 5 авг. С. 1). После авторской доработки текста по замечаниям сотрудников Камерного театра в августе 1937 г. пьеса получила разрешение Главреперткома (Репертуарный бюллетень. 1937. № 10. С. 3). Вашенцев просил художественного руководителя театра, А. Я. Таирова, лично осуществить эту постановку (см. его письмо:РГАЛИ.Ф. 2030. Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 155–155 об.), но режиссером был назначен В. Ганшин (см.:Сов. искусство.1937. 5 окт. С. 6), с его режиссерскими комментариями в это же время отдельным изданием вышел монтаж пьесы для радио. По юбилейным спектаклям в Камерном театре была «проведена большая предварительная работа, изготовляются макеты и костюмы, идут сценические выгородки, и частью продолжается, частью начинается репетиционная работа»(РГАЛИ.Ф. 672. Оп. 1. Ед. хр. 807. Л. 2). Однако осенью 1937 г. в процессе слияния Камерного и Реалистического театров планы подверглись пересмотру, и «было решено пьесу Вашенцева отодвинуть…»(РГАЛИ.Ф. 962. Оп. 7. Ед. хр. 271. Л. 15). В начале 1938 г. произведение Вашенцева упоминалось в числе пьес, по которым «старое руководство» Всесоюзного комитета искусств «задерживало работу» (см.: Записка партгруппы секции драматургов ССП в ЦК ВКП(б) о необходимости коренного изменения в драматургии //Между молотом и наковальней, 1.С. 745).

Несмотря на то что в столице спектакль поставлен не был, пьеса Вашенцева в числе других юбилейных произведений вошла в репертуар провинциальных театров. См.: «Пьесы К. Тренева, Н. Вирта, Ю. Яновского, С. Вашенцева, Н. Никитина и др. широко разошлись по периферийным театрам»(Кострова Е.Юбилейный репертуар //ЛГ.1937. 26 июля. С. 6); «С успехом прошла в Березниковском театре в юбилейные дни постановка новой пьесы Вашенцева «В наши дни». Театр получил многочисленные письма от рабочих, инженеров и служащих, в которых они дают хорошую оценку новой постановке» (Новые постановки в районных театрах //Ур. раб.1937. 17 ноября. С. 4). Финальный фрагмент пьесы (получение Кузнецовым известия о подвиге дочери Светланы) как эстрадное произведение получил разрешение Главреперткома в ноябре 1937 г.(РГАЛИ.Ф. 656. Оп. 3. Ед. хр. 3333. Л. 1 об.) и вошел в «Сборник отрывков из пьес», предназначенный «для самодеятельных театров, домов культуры, рабочих клубов» (Вып. 2. Μ., 1938. С. 2; из этого издания текст был перепечатан и выпущен отдельной брошюрой в Хабаровске в 1939 г.).

РОМАН О ФИНЛЯНДСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ (Геннадий Фиш «Клятва»)(с. 196). —ЛО.1938. № 18. С. 3–9. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Клятва». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

M1 —машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 420. Л. 1–10; с. 129–138. Под заглавием «Роман о финляндской революции (Геннадий Фиш. — «Клятва»)»).

М2 —авторизованная машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 2–10; с. 1–9. Под заглавием «Роман о финляндской революции (Геннадий Фиш. — «Клятва»)»).

М3 —машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 420. Л. 11–20; с. <1>-10. Под заглавием «Роман о финляндской революции»).

Литературное обозрение. 1938. № 18. С. 3–9.

ЛОа —публикация с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 56).

Датируется летом 1937 г., августом 1938 г.

Печатается поМ2.

Рецензируемые издания:

Фиш Г.Клятва //Кр. новь.1937.№ 4. С. 32–198.

Фиш Г.Клятва. История одного отряда. Μ.: Гослитиздат, 1938. 287 с. Тираж 10 000. Цена 5 руб. 25 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этим изданиям.)

Автограф рецензии не выявлен. Самая ранняя из сохранившихся машинописей(M1) снумерацией страниц 129–138 была сделана для одного из первых вариантов сборника литературно–критических статей Платонова, где статья числилась под№ 10(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 2; см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572). Машинопись(M1)содержит карандашные подчеркивания и пометы на полях. Этот текст был написан летом 1937 г., после публикации «Клятвы» в апрельском номере журнала «Красная новь» (подписан к печати 29 мая 1937 г.), до начала критической кампании против романа (подробнее см. ниже). Через год вышло отдельное издание романа, значительно переработанное автором.

С появлением второй редакции романа связаны изменения в тексте платоновской рецензии. Источник, в который соответствующие исправления непосредственно вносились, не выявлен. Машинопись(М2),подготовленная для журнала «Литературное обозрение», сделана уже с учетом этой правки. Ссылка на рецензируемую книгу приведена на последней странице машинописи. В соответствии с новым текстом романа в рецензии изменились имена главных героев: вместо Вернера — Ялмар, вместо Тойни — Айно; скорректированы и цитаты. Так, фрагмент, посвященный Троцкому и его роли в подписании мирного договора («И Тетерь… и все трудящиеся… узнали, кто в те дни оказал незаменимую помощь лахтарям — Этот ультиматум безоговорочно требовал немедленного вывода всех русских войск из Суоми»; наст. изд., с. 196), в первой редакции романа и соответственно в первом варианте рецензии был другим: «Но вот где чертовщина таится, вот кого финские трудящиеся всю свою жизнь клясть должны, — Троцкого. Если бы он подчинился партии, Ленину и подписал мир, тогда в Финляндии русские войска оставались бы до победы рабочей власти. В первых условиях мира о Финляндии ни слова не было. Ну, а Троцкий против Ленина пошел, целый месяц канителил, и тогда по Брестскому похабному миру пришлось другие условия подписывать. И тогда немцы уже ультиматум предъявили, чтобы русские войска в два счета из Суоми (Финляндии) вон. И пришлось, брат… Тут хоть волком вой, а пришлось уходить…» «Троцкий, — вот кто нагадил финскому народу, — повторил еще раз Тетерь и сплюнул за борт… — Вот кто помог лахтарям»(M1.Л. 2).

В журнальной редакции романа цитируемый Платоновым фрагмент «Мария… протянула руку к телу мужа и взяла его руку в свою… Рука была холодна… Мария пожала ее» (наст. изд., с. 198–199) имел продолжение: «Мария пожала руку мужа, тихо сказала: — Прощай, товарищ… Ты пал за правое дело, — и заторопилась к выходу»(Кр. новь.С. 89). Несмотря на то что патетическое обращение героини к мертвому мужу в текст книжной редакции не вошло, Платонов сохранил в рецензии замечание к этому эпизоду, лишь отредактировав формулировку. ВM1вместо «Это написано хорошо, но несколько скупо. — С мертвыми тем более нельзя обращаться равнодушно» (наст. изд., с. 199) было: «Это пишет автор сам по себе. И здесь мы возражаем; мы против того, чтобы экономию художественных средств превращать в скупость, простоту — в пустоту, и истину — в равнодушие. Реплика Марии над мертвым мужем заслуживает этого тройного упрека. Мы не требуем слезного причитания или другого какого–либо способа для усиления нервного раздражения читателя, мы требуем искусства. У нас, и еще где бы то ни было, гражданская война не опустошала и не сжимала человеческое сердце, — она его делала более чувствующим и чувствительным. «Ты пал за правое дело», — это истина, но как равнодушно она выражена. С мертвыми так обращаться нельзя»(M1.Л. 6). Редактор «Литературного обозрения», по–видимому, заметив это несоответствие, вычеркнул в машинописи(М2)фрагмент «Реплика Марии над мертвым мужем — С мертвыми тем более нельзя обращаться равнодушно», и в опубликованный текст рецензии эти слова не вошли.

Часть фрагментов, цитируемых в M1,по каким–то причинам вМ2включены не были, хотя в тексте романа они сохранились с небольшими изменениями. Так, после предложения «И здесь, из общения с Тетерем, Ялмар — начинает понимать, что такое большевик и большевизм…» (наст. изд., с. 198) вM1был фрагмент, не вошедший вМ2:«Вернер возвратил одному барону конфискованную у него лошадь. Тетерь это видел и кое–как объяснил Вернеру его ошибку: «А мы, большевики, никогда никому ничего не отдаем назад. Черта с два они у нас возьмут»»(M1.Л. 4). В книге слова героя звучат резче: «А мы, большевики, никогда никому ничего не отдадим назад. Хрен они с нас возьмут!» (с. 38).

После предложения «Но ведь это не победа писательского усилия» (наст. изд., с. 198) из текста рецензии была исключена цитата с критическим комментарием Платонова: «Вот описание атаки: «Бежали, не оглядываясь, проваливались в снег, выкарабкивались, ложились плашмя, как советовал Симха, снова подымались (при подъеме колени и рука, которой упирались, уходили в снег) и — снова бежали вперед. Шел мохнатый, мокрый снег; он густой сеткой обволакивал весь мир, приглушая шум ветра и выстрелов. Два раза за сегодняшний день ходили в атаку и все–таки остались на месте. Наступление выдыхалось. Обещанные резервы не подходили. Ноги и руки мерзли. Противник проявлял неслыханное до сих пор упорство». Дело в том, что это «неслыханное упорство» неслышно читателю. А писателю должно быть неудобно, когда читатель вдруг ощущает в себе желание написать эпизод заново своим пером»(M1.Л. 5). Некоторые фрагменты романа, напротив, вМ2цитируются более полно.

С машинописью(М2)работал редактор — на страницах остались пометы красным и синим карандашами, исправления синими чернилами. На первой странице поставлена резолюция: «Печатать. Ф. Левин», в заглавии «Роман о финляндской революции / Геннадий Фиш — «Клятва»» зачеркнуто все, кроме слова «Клятва». Вычеркнут фрагмент «Реплика Марии над мертвым мужем…» (см. выше), кое–где вписаны недостающие слова в цитатах. Начало предложения «Но мы должны сказать, что не ставили…» (наст. изд., с. 199) исправлено на «В скобках отметим, что мы не ставили…»; в выражениях «несовпадение идеального с конкретным», «идеальное и конкретное совпадают» слово «конкретное» исправлено на «реальное» и др. Редакторская правка учтена в тексте «Литературного обозрения».

После публикации Платонов вернулся к рецензии — в экземпляр журнала(ЛОа)внес небольшую правку карандашом: зачеркнул название раздела «Советская литература» и выходные данные книги; заголовок «Клятва» и подпись «Ф. Человеков» исправил на «Роман о финляндской революции»; в первое предложение после слов «Тема романа» вписал «Геннадия Фиша «Клятва»», в предложении «Немецких интервентов, прошедших школу большой империалистической войны…» зачеркнул слово «немецких» (исправления, по всей видимости, вносились после подписания в конце сентября 1939 г. «Германо–советского договора о дружбе и границе между СССР и Германией»). Эта правка учтена в машинописи(М3),сделанной с авторского экземпляра журнальной публикации.

Геннадий Семенович Фиш (1903–1971) — писатель, переводчик, сценарист; печатался также под псевдонимами Г. Ф., Геннадий Ф., Геф и др. Родился в Одессе, вскоре семья переехала в Петербург, в 1918–1920 гг. Фиш жил в Херсоне и Новороссийске, затем вернулся в Петроград. В 1924 г. окончил Институт истории искусств, в 1925 г. — отделение языковедения и литературы факультета общественных наук Ленинградского государственного университета. Участник группы молодых пролетарских писателей «Стройка» (1923), вошедшей затем в ЛАПП. В 1924 г. работал в ленинградской «Красной газете», потом перешел в детский журнал «Новый Робинзон». В конце 1920–х — начале 1930–х гг. много ездит по стране, выпускает сборники стихотворных и прозаических произведений: «Разведка» (1927), «Контрольные цифры» (1929), «Алжирское дело: рассказы» (1930), «Дело за мной» (1931), «Уральский блокнот» (1931), «Ребята с тракторного» (1932), «Тетрадь Аркрайта» (1933) и др., а также книги для детей.

В творчестве 1930–х гг. значительное место занимает тема истории и современности Карелии и Финляндии. «Осенью 1931 г. … начал работать в карельской писательской бригаде, организованной ЛенГИХЛом…»(Фиш ГКак я собирал материал для книги «Падение Кимас–озера» // Начало. Петрозаводск. 1935. Кн. 4. С. 47); в 1934 г. принял участие в первой Всекарельской конференции советских писателей (см.:ЛГ.1934. 14 июня. С. 4). Участник нескольких альманахов карельских писателей (Зеленый фронт. Л., 1932; Начало. Петрозаводск, 1935); печатался в газетах «Красная Карелия», «Комсомолец Карелии». Член Союза писателей с 1934 г.

Первое крупное прозаическое произведение «Падение Кимас–озера» (1932) получило одобрительный отзыв Μ. Горького (письмо от 6 мая 1933 г.): «…мы начинаем создавать красноармейскую художественную литературу, какой нигде не было и — нет. В ряде этих книг Ваша — из лучших»(Горький Μ.Письма к рабкорам и писателям. Μ., 1936. С. 31;Горький Μ.Полн. собр. соч. Письма в 24 т. Т. 22. Кн. 1. Μ., 2022. С. 70–71). Горьковская оценка повести приобрела широкую известность, его слова часто цитировались в статьях о творчестве Фиша. Повесть, рассказывающая об историческом лыжном рейде 1922 г. курсантов петроградской военной Интернациональной школы под руководством Тойво Антикайнена, в результате которого из Карелии были изгнаны белофинны, принесла успех автору, заняла особое место в оборонной литературе, многократно переиздавалась в 1930–е и последующие годы (в том числе в переработке для детей), переведена на многие языки; по сценарию Фиша, премированному на конкурсе газеты «Смена» и Ленфильма, в 1937 г. был снят художественный фильм «За Советскую Родину».

Следом публикуются и другие произведения Фиша «о годах ожесточенной гражданской войны, о борьбе за советскую Карелию и советскую Финляндию»(Гоффеншефер В.Творчество Геннадия Фиша //ЛК.1936. № 8. С. 89): «Мы вернемся, Суоми!» (1933–1934), «Третий поезд» (1934), «Ялгуба» (1935), «Клятва» (1937). «Основная тема большинства произведений Геннадия Фиша — гражданская война в Финляндии и Карелии. Здесь у него нет соперников; никто из писателей, кроме него, не коснулся так широко этой темы»(Брайнина Б.Мы победим! (О творчестве Геннадия Фиша) //НМ.1940. № 8. С. 253).

О работе над романом, посвященном финляндской революции, Фиш рассказывал в ленинградской газете: «Уже несколько лет я собираю материал для романа о финляндской революции. В будущем году вплотную приступаю к работе над романом, и это будет моим творческим отчетом к 20–летию Октябрьской революции» (Замыслы будущего года // Вечерняя красная газета. 1935. 27 дек. С. 2). Через год, 16 декабря 1936 г., на общем собрании членов ССП Фиш сообщал: «В ближайшее время я кончаю роман о разгроме финляндской революции»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 109. Л. 34). В это время в «Литературной газете» появляется отрывок из романа(Фиш Г.Встреча //ЛГ.1936. 20 дек. С. 4); в апреле 1937 г. другой отрывок печатает «Красная газета»(Фиш Г.За оружием к Ленину // Красная газета. 1937. 14 апр. С. 2); одновременно полный текст романа публикуется в «Красной нови».

О скором выходе отдельного издания «Литературная газета» информировала читателей в мае 1937 г.: «Отдельными изданиями выходят: новый роман Г. Фиша«Клятва ”,в котором показана героическая борьба пролетариата Финляндии и вскрыты основные причины поражения финляндской революции 1917–18 гг.» (Книжная хроника. Гослитиздат //ЛГ.1937. 26 мая. С. 6). Журнальную публикацию романа «Литературная газета» приветствовала рецензией К. Малахова. Начав с обзора исторических реалий, положенных в основу произведения, критик отметил объективность писателя в изложении трагических событий, простоту и сдержанность художественной манеры автора, сильное эмоциональное воздействие его образов на читателя: «…герои остаются в памяти читателя живыми, родными образами»(Малахов КЛюди, которые пережили свою смерть //ЛГ.1937. 5 авг. С. 3). Слабыми местами романа Малахов назвал растянутость диалогов, замедленность развития действия, некоторую бесцветность женских образов, что не помешало критику дать высокую оценку «Клятве».

За этим доброжелательным откликом последовала серия разоблачительных заметок и статей, подвергших жесткой критике не только Фиша и его роман, но и редакции журнала «Красная новь» и «Литературной газеты». Это происходило на фоне политических процессов, в ходе которых были осуждены многие лидеры финляндской революции, изображенные в романе Фиша. Писатель теперь обвинялся в искажении исторической правды, проявившемся в том, как он изображает революционно настроенную, героическую массу рабочих («стадом баранов… уходящих с фронта в самый напряженный момент») и с какой симпатией и сочувствием пишет о руководителях финляндской социал–демократии (Гюллинге, Маннере и др.), «скатившихся затем в болото контрреволюции» («Клятва» или клевета? // Красная Карелия. 1937. 17 авг. С. 3. Подпись:Ил. КАН).Обвинение в прославлении «предателей рабочего класса» прозвучало со страниц «Правды»: «Врагов рабочего класса автор рисует с большим сочувствием… а подлинных борцов революции — финских рабочих — изображает как недисциплинированную и трусливую толпу»(Солодий Г.Чей голос? // Правда. 1937. 2 сент. С. 6). Ответственность возлагалась и на журнал, напечатавший роман, и на газету, хвалебно о нем отозвавшуюся: «Редакция журнала, печатая исторический роман, не дала себе труда произвести элементарно необходимую проверку описываемых событий и восхваляемых героев. За свою преступную беспечность редакция должна держать ответ перед партийной и советской общественностью. <…> Редакция «Литературной газеты», вслед за редакцией «Красной нови», не попыталась проверить, каких людей превозносит Фиш» (там же). «Литературная газета» поспешно заявила о признании своей ошибки: «Редакция «Литературной газеты» считает грубой ошибкой помещение в № 44 газеты статьи К. Малахова, положительно оценивавшей роман Г. Фиша «Клятва», без проверки того, каких людей выводит Г. Фиш в качестве героев своего романа» (Исправление ошибки //ЛГ.1937. 5 сент. С. 6). Вскоре с «письмом в редакцию» выступил и автор романа: «Презренные предатели буржуазные националисты обманывали карельский, русский и финский народы; они обманывали советскую власть и коммунистическую партию. К моему величайшему сожалению, в моих работах на нескольких страницах упоминаются имена этих людишек, ныне скатившихся в лагерь контрреволюции.

Мне это особенно больно потому, что мои книги всем своим существом направлены против врагов рабочего класса. В своей дальнейшей литературной работе я приложу все усилия к тому, чтобы быть политически более бдительным»(Фиш Г.Письмо в редакцию // Правда. 1937. 22 сент. С. 6; Красная Карелия. 1937. 24 сент. С. 4).

В сложившейся ситуации «Гослитиздат», готовивший отдельное издание романа, потребовал от Фиша переработки текста. Фиш меняет имена главных героев, которые могли указать на их прототипы: «Биография Вернера–Ялмара в основном соответствует тому, что известно об одном из деятелей финской революции Вернере Лехтимяки»(Жак Л.Геннадий Фиш. Очерк жизни и творчества. Μ., 1976. С. 155); «…Тойни — истинное имя девушки, командовавшей женским батальоном… Это Тойни Мяккеля, ставшая потом женой героя кимасозерского рейда — Тойво Антикайнена» (там же). Фиш добавляет новые главы, сокращает эпизоды, посвященные видным деятелям финляндской революции: братьям Рахья, Э. Гюллингу, К. Маннеру, О. Куусинену; ссылками на источники дополняет примечания к роману, вносит другую правку.

Книга вышла в августе 1938 г. (см. сообщение:ЛГ.1938. 10 авг. С. 6) и получила в целом благосклонные отзывы, первый из которых принадлежал Платонову (журнал с его рецензией сдан в производство 25 августа 1938 г.). Другой рецензент в захватывающей по материалу «истории одного отряда» увидел досадную незавершенность образов и некоторую искусственность стиля, излишнюю торжественность, «красивость» и претенциозность(Нейман Ю.«История одного отряда» //ЛГ.1938. 26 дек. С. 3). Критик «Знамени» достоинством романа назвал его познавательное значение: «Г. Фиш рисует живых людей, с их человеческими качествами и присущими каждому из них чертами характера, но в то же время подсказывает читателю общие выводы, раскрывает общие — положительные и отрицательные — тенденции исторических событий»(Волков А.О «Клятве» Геннадия Фиша // Знамя. 1939. № 2. С. 276). И вновь положительно оценил позицию автора, не скрывающего противоречий изображаемой действительности: «Г. Фиш твердо придерживается правды, даже тогда, когда она, казалось бы, говорит не в пользу революционеров» (там же). Волков вступает в полемику с Платоновым, оспаривая его утверждение о недостоверности одного из эпизодов романа (подробнее см. примеч. ниже). Сочетание в «Клятве» документальной точности исторической хроники и яркой образности романтической повести отметил в своем отзыве А. Тарасенков(РГАЛИ.Ф. 2587. Оп. 1. Ед. хр. 27); оптимистический пафос подчеркнула литературовед Б. Брайнина (см.:Брайнина Б.Мы победим! (О творчестве Геннадия Фиша) //НМ.1940. № 8. С. 253). Следующее издание романа вышло в 1941 г.

С. 196.Тема романа — пролетарская революция и гражданская война в Финляндии в 1918 году. —В романе нашли отражение основные этапы гражданской войны в Финляндии: всеобщая забастовка (ноябрь 1917 г.), начало революции и военного противостояния (конец января 1918 г.), битвы за Таммерфорс (Тампере; взят белыми 6 апреля 1918 г.), Гельсингфорс (Хельсинки; взят белыми 12 апреля), Выборг (взят белыми 29 апреля), окончание гражданской войны (начало мая 1918 г.).

«Красногвардейцы не пришли нам на помощь, — тихо, с укором сказал Ивар. Ольга перевела эти горькие слова Тетерю»; «- Это я–то не пришел к тебе на помощь?!»… —Неточно цитируется глава «Шлюпка в Финском заливе» (с. 266); в источнике: «Русские не пришли нам на помощь…»

Однако что могут сделать, если говорить о серьезной помощи, несколько десятков или сотен рабочих–добровольцев, дерущихся в финской Красной гвардии против лахтарей (белогвардейцев) и шведско–немецких интервентов? —После подписания Брестского мира (см. примеч. ниже), по которому находящиеся в Финляндии русские войска и флот должны были покинуть страну, на ее территории остались немногочисленные добровольцы: «В рядах финской Красной армии остались лишь очень немногие из добровольцев»(Смирнов В.Из революционной истории Финляндии 1905, 1917, 1918 гг. Л., 1933. С. 175); «Число русских добровольцев к апрелю 1918 года не превышало 1000 человек»(Сирола Ю.Послесловие //Майзель Μ.Страницы из революционной истории финляндского пролетариата. [Л.], 1928. С. 114).

…против лахтарей (белогвардейцев)… Лахтари —буквально: мясники. См. в примечаниях к тексту романа: «Так называли красные белогвардейцев; лахтарь — мясник–резник» (с. 285).

…и шведско–немецких интервентов? —Из Швеции, официально остававшейся нейтральной, в Финляндию для участия в гражданской войне на стороне белых приехали добровольцы, общее число которых «составляло до 1500 чел.»(Смирнов В.Из революционной истории Финляндии 1905, 1917, 1918 гг. Л., 1933. С. 169). Значительную помощь финской белой армии оказала Германия: «22 февраля германский кайзер дал приказ снарядить на помощь Финляндии экспедицию. 15 марта германские войска высадились на Аландских островах, а 3 апреля высадили десант в Ганге» (Тезисы ЦК Коммунистической партии Финляндии // Пролетарская революция. 1928. № 8. С. 186).

«И Тетерь… и все трудящиеся… узнали, кто в те дни оказал незаменимую помощь лахтарям, кто помог финским помещикам больше, чем Маннергейм и Свиноголовый. Иуда Троцкий. — Этот ультиматум безоговорочно требовал немедленного вывода всех русских войск из Суоми». —Цитируется глава «Шлюпка в Финском заливе» (с. 266–267).

МаннергеймКарл Густав Эмиль (1867–1951) — государственный и военный деятель Финляндии; в начале января 1918 г. назначен главнокомандующим финской армией. См. о нем в примечаниях к роману: «В 1918 году во главе финских белогвардейцев и с помощью Швеции и германского оккупационного корпуса подавил пролетарскую революцию в Финляндии. В 1918–1919 году был регентом Финляндии и с тех пор состоит почетным членом финского фашистского корпуса в Гельсингфорсе» (с. 287).

Свиноголовый —имеется в виду Пер Эвинд Свинхувуд (1861–1944; в переводе со шведского фамилия означает «свиноголовый»), финский политический деятель, президент Финляндии (1931–1937). В конце декабря 1917 г. из рук Ленина получил Акт признания независимости Финляндии, см. об этом слова Ленина: «Я очень хорошо помню сцену, когда мне пришлось в Смольном давать грамоту Свинхувуду, — что значит в переводе на русский язык «свиноголовый», — представителю финляндской буржуазии, который сыграл роль палача»(Ленин В. И.Полн. собр. соч. Т. 38. Μ., 1974. С. 158). В 1917–1918 гг. был во главе правительства белых, возглавил борьбу с финскими красногвардейцами.

Брест–Литовский мирный договор —мирный договор, подписанный 3 марта 1918 г. в городе Брест–Литовск между РСФСР и Австро–Германским блоком (в него входили также Турция и Болгария), ознаменовавший выход РСФСР из Первой мировой войны. Переговоры шли с декабря 1917 г., Ленин выступал за немедленное подписание договора на выдвинутых Германией условиях. Троцкий, с января 1918 г. председательствовавший в советской делегации, «10 февраля… от имени советского правительства огласил «эффектное» заявление: мира не подписываем, войны не ведем и армию демобилизуем»(Сорин Вл.Ленин в дни Бреста. Μ., 1936. С. 21). В ответ немецкое командование объявило об окончании перемирия и возобновлении военных действий. «Продолжая наступать, правительство Вильгельма предъявило нам 21(8) февраля еще более тяжелые условия, чем те, которые наша делегация отказалась подписать 19 февраля. Советская Россия дополнительно обязывалась немедленно очистить всю Латвию, Эстонию, Финляндию, где победила рабочая революция, Украину и отказаться от всяких притязаний на их территории, демобилизовать всю армию…» (там же, с. 28).

Суоми —местное название Финляндии, употребляемое финской частью населения страны(ЭСБЕ, 32).

Матрос Тетерь, русский большевик, понимает или, во всяком случае, чувствует положение в Финляндии лучше многих тогдашних «руководителей» — социал–демократов. —См. признания финских социал–демократов в нерешительности и бездействии: «Мы не верили в революцию, мы не возлагали на нее никаких надежд и не стремились к ней. В этом отношении мы были типичными социал–демократами»(Куусинен В. О.Революция в Финляндии (самокритика). Пг., 1919. С. 15); «Бесспорно, что цели революции до самого поражения не были ясны большинству руководителей…»(Торниайнен Э.Рабочая революция в Финляндии. Краткий очерк развития революции и взгляд на причины ее крушения. Μ., 1919. С. 21). При переработке романа Фиш усилил критику позиции финских социал–демократов.

Например, тот же Тетерь предлагает организовать партийные ячейки в боевых частях, но это предложение отвергается. —Речь идет о следующем фрагменте романа: на «решительный совет» Тетеря — «Необходимо сейчас же, немедленно во всех частях организовать партийные ячейки. <…> Необходимо партийное руководство» (с. 87) — командир Красной гвардии отвечает: «Нам–то этого не надо, у нас вся Красная гвардия сплошь социал–демократическая, никаких особых партийных организаций не требуется» (там же). Отсутствие большевистской партии, «которая могла бы подготовить финляндский пролетариат идеологически и организационно к борьбе за пролетарскую революцию», называлось одной из причин ее поражения(Сирола Ю.Рабочая революция в Финляндии // Пролетарская революция. 1928. № 8. С. 167–168).

С. 197.…победа рабочего класса и торпарей (крестьян–арендаторов, по существу — крепостных людей) отодвинута в историческое будущее… — Торпари —арендаторы, которые за право обрабатывать земельные наделы отдавали свой труд и продукцию землевладельцу. См. в примечаниях к роману: «Торпари — мелкие крестьяне–арендаторы (полуфеодального типа натуральные отработки, отсутствие писаных договоров) земельных участков. Торпари участвовали в финской революции на стороне пролетариата. Революционное правительство объявило их самостоятельными, и буржуазия даже после подавления революции не посмела лишить их земли, но заставила их платить выкуп бывшим хозяевам. Политические симпатии основной массы бывших торпарей и сейчас на стороне пролетариата» (с. 285).

…потому что даже мертвые красногвардейцы (например, горбатый Симха) остаются бессмертными в памяти читателя… — Горбатый Симха —один из героев романа, неунывающий, сильный духом красногвардеец, остроумный рассказчик; был захвачен в плен и расстрелян.

…закономерным является то сражение, когда женский красногвардейский батальон под командой кельнерши Айно громит наголову немецкие войска фон дер Гольца. — Кельнерша —горничная. В главе «Атака женского батальона» (с. 181) описывается сражение, в котором «с винтовками наперевес устремлялись на неприятеля текстильщицы и бумажницы» (с. 184) — в результате «немцы бежали» (с. 189).ГольцРюдигер фон дер (1865–1946) — немецкий генерал, граф; руководил германской интервенцией в Финляндии.

Генерал фон дер Гольц в своих мемуарах пишет про финских пролетарских женщин: «Много женщин в передовых рядах… Положение чрезвычайно трудное. Пожалуй, даже французы не наступали так яростно…» —Цитируется глава «Немцев можно бить» (с. 189), в которой приводятся слова фон дер Гольца. Воспоминания генерала «Моя миссия в Финляндии и в Прибалтике» (Meine Sendung in Finnland und Baltikum) вышли на немецком языке в 1920 г., переработанное издание (под другим названием) появилось в 1936 г.; на русском языке мемуары в советское время не издавались. В своих воспоминаниях фон дер Гольц неоднократно упоминал о «неистовых вооруженных женщинах»: «Женщины в брюках в первых рядах, многие в русской форме. Положение было чрезвычайно серьезным. Едва ли французы могли столь же молодцевато идти в атаку, как эти фанатичные приверженцы нового Евангелия от бескультурья» (цит. по:Гольц Р., фон дер.Моя миссия в Финляндии и в Прибалтике. СПб., 2015. С. 70, 79).

Немецких интервентов, прошедших школу большой империалистической войны, оказалось, можно было бить даже руками женщин. —Одна из глав романа так и называется: «Немцев можно бить» (с. 186). О «немцебоязни» в рядах финских красногвардейцев см.: «…легко нашло почву такое представление, будто германский империализм и военное могущество вообще непобедимы, что перед немецкой угрозой, направленной против финляндской революции, превратилось в прямой страх»(Маннер К.Классовая война в Финляндии // Финляндская революция. Μ., 1920. С. 48).

Проникновенно, превосходно указана автором первичная причина эмиграции Ялмара в качестве юнги: желание заработать деньги на лечение своей больной матери. —Причина эмиграции раскрывается в монологе Ялмара, обращающегося к раненой возлюбленной перед расставанием: «Больше всего, что было у меня на свете, я любил маму… И вот, когда она заболела и я узнал, что можно ее вылечить, только нужно достать денег, и не так уж много, я решил сделать все, чтобы их заработать, чтоб мама могла лечиться. И тогда я бежал в Америку. Не было на билет, и я нанялся на парусник юнгой…» (с. 200).

С.197–198.…«Он, четко разделяя слова, тоном команды заявил: — Мы решили во что бы то ни стало прекратить братоубийственную войну с красногвардейцами — Ялмар сказал: — Я тоже за мир! — и прострелил офицеру голову». —Цитируется глава «Я тоже за мир!» (с. 146–147).

С. 198.Образ Тетеря, образ Ялмара, Айроксинена, Ярви, Симхи, Ивара, Рагнара, Ганнеса, Айно, Марты, Сигрид (последние три — девушки–красногвардейки) удались автору, по нашему мнению. —Помимо Тетеря, Ялмара и Айно центральными персонажами романа являютсяАйроксинен —командир одного из отрядов красногвардейцев,Ярви —ученый–ориентолог, заключенный белогвардейцами в концлагерь,ИвариРагнар —рабочие–красногвардейцы,Ганнес —юноша–красногвардеец,Марта —ординарец Ялмара, его возлюбленная,Сигрид —бывшая проститутка, вступившая в женский батальон и принявшая на себя командование им после Айно.

…к той «силе действительности», которую автор, очевидно, хорошо знает… —При работе над романом «Клятва» Фиш обращался к документам и историческим источникам (указаны в примечаниях к тексту), а также к устным свидетельствам участников тех событий, см.: «Работая над романом о финляндской революции 1918 года, сейчас мне приходится много разговаривать с деятелями финляндской революции, ее руководителями и рядовыми участниками»(Фиш Г.Партия ведет //ЛГ.1936. 5 июля. С. 3).

…надо было больше, обильнее прибавлять авторской силы — И так как действительность, излагаемая автором, прекрасна (она ведь — революция), той в сокращенном, а иногда даже равнодушном изображении автора она привлекает читателя и очаровывает его. Но ведь это не победа писательского усилия. —Похожее суждение высказал Л. Левин в статье о повести Фиша «Падение Кимас–озера»: «Действительно, «Падение Кимас–озера» весьма интересно по материалу. История революционного движения изобилует эпизодами, полными истинного мужества и героизма. Эти эпизоды представляют собой поистине замечательный и благородный материал для искусства. Достаточно просто изложить этот материал, чтобы произведение приобрело чрезвычайную силу воздействия. Как плохо ни было бы написано это произведение, ему обеспечен успех. Героическая действительность, хотя бы и плохо описанная в книге, безраздельно захватывает читателя»(Левин Л.Это произведение интересно по материалу //ЛГ.1935. 15 мая. С. 2). Подобное же замечание, вслед за Платоновым, сделал и другой рецензент «Клятвы»: «Казалось бы, сам «материал» действительности, которым располагает Фиш, настолько захватывающ, что даже без посредства художника способен увлечь и захватить читателя. В романе есть места, в которых как бы «посредства» художника не чувствуется. Автор ограничивается объективным протокольным описанием. <…> В них не чувствуется прикосновения руки художника»(Волков А.О «Клятве» Геннадия Фиша // Знамя. 1939. №2. С. 278).

С. 198–199.«В город были доставлены тела тридцати семи погибших на фронте красногвардейцев». «Сегодня Мария — подошла к Айно — Народ проходил, внимательно всматриваясь в лица»; «Мария… протянула руку к телу мужа — Мария пожала ее». —Цитируются фрагменты главы «Айно получает фотографию» (с. 99–100).

С. 199.Нам кажется нереальным тот идеальный подвиг, который совершают рабочие и батраки, мобилизованные Маннергеймом. В бою с красногвардейцами эти рабочие и батраки стреляли в красногвардейцев соленым творогом, а красногвардейцы, не понимая, в чем дело, на выбор били бегущих на них «врагов». —С этим замечанием Платонова не согласился другой рецензент романа, А. Волков: «Между тем Фиш описал вполне реальный факт, имевший место в действительности. И в этом факте, между прочим, сказалась слабая черта и неопытность революционных бойцов, не имеющих опыта войны. <…> И если бы автор показывал только положительные факты, то непонятно было бы, почему революция, на которую поднялся трудовой народ, потерпела поражение»(Волков А.О «Клятве» Геннадия Фиша // Знамя. 1939. № 2. С. 277).

«У некоторых убитых за плечами были берестяные плетеные корзинки, батрацкие торбы»; «Товарищи! Держитесь изо всех сил… Привет, товарищи!» —Цитируются фрагменты главы «О тех, кто не продал своей шпаги» (с. 122). В источнике: «…батрацкие торбы–коннти».

С. 200.…горит родной город Ялмара, и «ему стало жалко этих небогатых домов, — сколько воспоминаний детства связано с проходными дворами, таинственными подворотнями, подвалами, казавшимися подземельями разбойников». —Цитируется глава «Последний вечер в городе» (с. 156).

…«на углу стоял, опершись на винтовку, одинокий человек. Ялмар остановил автомобиль. — ему было тяжело видеть пожилого человека с винтовкой, который знал, что, оставаясь, он рискует жизнью». —Цитируется глава «Последний вечер в городе» (с. 157).

С. 200–201.Их характеристика, когда она идеализируется автором, перестает быть правдой. —Нарушение простоты и правдивости в авторском изложении отметил и другой рецензент романа: «Великое производит на нас особенно сильное впечатление, когда оно просто. Читателя зачастую отделяет от героев «Клятвы» излишне торжественный тон повествования, отсутствие простоты. <…> А ведь стоит только автору заговорить простым языком… и повесть приобретает живой и непосредственный интерес»(Нейман Ю.«История одного отряда» //ЛГ.1938. 26 дек. С. 3).

С. 201.Произведение это, по существу, историческое — все главные герои романа действуют и посейчас: Айроксинен строил в Советском Союзе завод и был директором его, Айно дралась против Юденича, потом училась. Историческое превратилось в современное, одно и то же бессмертное дело продолжается и побеждает. —О дальнейшей судьбе главных героев кратко сообщается в «Постскриптуме» к роману: «О том же, как Ялмар бежал из тюрьмы и потом работал в тылу интервентов, как он встретился с Мартой и снова расстался с ней; о том, как Айно организовала женский отряд шестого Финского полка Рабоче–крестьянской Красной Армии и с этим полком дралась против Юденича и прошла всю Карелию, а потом училась в Интернациональной военной школе… …О том, как Айроксинен в Советской республике строил завод и директорствовал на нем… <…>О том, как Ганнес работал среди финской молодежи, кончал командные курсы, а сегодня, когда я пишу эти строки, дерется под Мадридом в Интернациональной бригаде… О том, как все эти товарищи выполняют клятву, данную Ленину… обо всем этом надо написать новую книгу» (с. 284–285).

На связь романа Фиша с современностью обратили внимание многие рецензенты: «Он звучит не как история прошлого. В той борьбе, которую вели финские рабочие, много общего с героической стойкостью испанцев, отбивающих немецкую и итальянскую интервенцию»(Малахов К.Люди, которые пережили свою смерть //ЛГ.1937. 5 авг. С. 3); «Все время чувствуется внутренняя связь истории, изображенной Г. Фишем, с сегодняшним днем. <…> Дыхание сегодняшней борьбы присутствует в романе Г. Фиша. Это свидетельство того, что Г. Фиш правильно уловил смысл событий»(Волков А.О «Клятве» Геннадия Фиша // Знамя. 1939. № 2. С. 277).

Геннадий Фиш дал свое решение проблеме исторического романа. —Дискуссии об историческом романе велись с мая 1934 г.; активное участие в обсуждении проблемы исторического романа принимал журнал «Литературный критик».

СЕДЬМОЙ НОМЕР ЖУРНАЛА «ЗНАМЯ»(с. 202). —ЛО.1938. № 20. С. 22–25. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Рассказы в журнале «Знамя»». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 52–77. Подпись:А. Лобочихин).

Машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. И. Л. 78–88. Под заглавием «О некоторых рассказах». Подпись:Ф. Человеков).

Литературное обозрение. 1938. № 20. С. 22–25.

Датируется началом сентября 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 25 сентября 1938 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Знамя. 1938. № 7. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

В машинописи заглавие, первоначально приведенное по автографу, исправлено на «О некоторых рассказах»; при этом подпись «Ф. Человеков», отличная от подписи в автографе, напечатана изначально. На левом поле вверху проставлена резолюция чернилами: «Печатать. Ф. Левин». Судя по почерку, редакторские исправления в машинописи, включая заглавие, были также сделаны Левиным.

Смысловые исправления, внесенные редактором в машинопись и учтенные затем вЛО,немногочисленны. Основной их целью являлось смягчение высказываний, относящихся к членам редакции журнала «Знамя». Так, уже в машинописи предложение «Но никакое стремление не должно быть безудержным…» (наст. изд., с. 202) заменено нейтральным: «Но одних благих намерений для успеха недостаточно» и начало следующего предложения «Редакция «Знамени» в некоторой степени обладает такой безудержностью, потому что она желает напечатать» исправлено на «Редакция старается напечатать». Вместе с тем редактор предложил усилить критическое звучание финала статьи, заменив персональное обращение Платонова к одному из авторов («Сообщаем свой совет автору рассказа — прибегать к помощи любого повара»; наст. изд., с. 206) на высказывание более общего характера, затрагивающее редакцию журнала: «За исключением одного, все разобранные нами рассказы еще раз показывают, к чему приводит небрежное отношение авторов и редакции к серьезным, важным темам»(ЛО.С. 25).

Отдельные, незначительные изменения стилистического характера, а также правка пунктуации были произведены затем и в ходе версткиЛО.Самым существенным вмешательством в текст на этом этапе можно считать исключение абзаца «Но кок, судя по автору, продолжает рассказ — дал с самого начала слово рассказать кое о чем» (наст. изд., с. 204). Возможно, это сокращение являлось чисто техническим и было связано с намерением завершить верстку корпуса статьи в пределах 25–й страницы номера.

Публикация сопровождалась перечнем рецензируемых произведений внизу страницы: «Евг. Колесников. —Среднеазиатские новеллы.Μ. Слонимский. —Летним утром.В. Курочкин. —Именной торт.«Знамя». 1938. № 7»(ЛО.С. 22).

В № 7 «Знамени» произведения Колесникова, Слонимского и Курочкина были помещены практически в самом начале (с. 17–79), после открывающих номер стихов Е. Долматовского. В номере имелись и другие прозаические тексты (рассказ С. Нагорного «Смерть Седова», повесть И. Кратта «Моя земля», рассказы Б. Леонидова, И. Войтюка, С. Шульмана), но они были оставлены Платоновым без внимания.

Подготовка этого выпуска «Знамени» к печати завершалась на фоне дискуссии о повышении качества оборонной литературы. Начало обсуждения этой проблемы было положено открытым письмом к советским писателям от лица командиров, слушателей Военно–инженерной академии им. Куйбышева (Товарищи писатели, держите народ в мобилизационной готовности! //ЛГ.1938. 10 апр. С. 1). В письме отмечался «схематизм, трафарет у некоторых авторов в изображении людей Красной Армии», указывалось, что произведения об армии, флоте и пограничниках проникнуты «чрезмерным, фальшивым оптимизмом с обязательной примесью дешевого юмора и балагурства». Завершалось письмо призывом: «Товарищи писатели, поэты, драматурги! Покажите нашу жизнь, как она есть! Наша большевистская действительность не требует прикрас».

Через полтора месяца, 25 мая, в редакции «Литературной газеты» было проведено совещание редколлегии совместно с литературным активом военных академий(ЛГ.1938. С. 3). Журналу «Знамя» на этом совещании был посвящен отдельный доклад профессора Военно–инженерной академии им. Куйбышева А. Н. Ахутина, который, в частности, констатировал, что «лучшие оборонные произведения идут мимо журнала «Знамя»», редакция «мало работает с молодыми писателями», а последние «излишне смело берутся описывать жизнь и работу Красной Армии, ее командиров и бойцов, не изучив ее глубоко и основательно». Также Ахутин отметил, что, хотя количество небольших рассказов на военные темы растет, большинство из них «не свободны от схематизма и, что еще хуже, от шаблона».

От лица редакции журнала на совещании выступил А. Исбах, но его речь произвела на собравшихся не слишком обнадеживающее впечатление: «Казалось бы, что представитель журнала «Знамя» обязан хотя бы на этом совещании, наконец, понять серьезность требований, предъявленных читателем к журналу. Но тов. Исбах с удивительным легкомыслием попытался отделаться ничего не говорящими обещаниями и обошел все острые вопросы, поставленные на совещании». Как бы то ни было, исходя из временного промежутка между сдачей в производство и подписанием к печати «Знамени» № 7 (8 июня — 16 июля), у редакции имелось какое–то время для доработки выпуска в соответствии с предъявленными требованиями.

В контексте обсуждения текущего состояния литературы оборонной тематики была отмечена также уязвимая позиция критиков по отношению к писателям–оборонникам: «…получить такой титул довольно легко — стоит написать рассказ о летчиках, одеть своих героев в военную форму, и звание писателя–оборонника обеспечено. Между тем это очень высокое звание и оно создает ореол: «это писатель оборонный!» <…> Журнал «Знамя» очень культивирует этот термин «писатель–оборонник». Не потому ли, что некоторым писателям хочется быть неприкосновенными? Не секрет, что критики остерегаются «трогать» писателя, имеющего титул оборонника»(Погодин Н.Драться за современную тему //ЛГ.1938. 30 мая. С. 4). Огласка этой проблемы, надо полагать, несколько облегчила задачу критикам, бравшимся анализировать оборонную литературу.

Хотя «Литературное обозрение» среагировало на выход «Знамени» № 7 почти без промедления, рецензия Платонова в силу специфики издания стала доступна читателям не ранее ноября (номер подписан к печати лишь 27 октября). В плане оперативности более удачной оказалась аналогичная публикация Г. Воронова в «Литературной газете», опубликованная уже 15 августа (Знамя //ЛГ.1938. 15 авг. С. 3; в рубрике «Июльские книжки журналов»). В отличие от Платонова, этот автор уделил внимание не только рассказам Колесникова, Слонимского и Курочкина, но в отношении указанных писателей мнения обоих критиков, по существу, совпали.

С. 202.КолесниковЕвгений Анатольевич (1906–1984) — писатель, известен также под псевдонимами Е. Руднев, Е. Таганкур; в 1925–1926 гг. проживал в Коканде; в 1928–1931 гг. — в Ташкенте, Термезе (курсант 9–го горно–стрелкового полка РККА) и вновь в Ташкенте (литредактор, ответственный редактор отдела промышленности и техпропаганды Гослитиздата УзССР); с 1932 г. в Москве, в 1937–1938 гг. инспектор ПВО Сокольнического райздрава, старший инспектор отдела горздрава. Эпизодически публиковался с 1931 г.; в 1933 г. получил третью премию на Всесоюзном конкурсе на лучший рассказ при Гослитиздате, в 1937 г. печатался в журналах «Октябрь» и «Колхозник». Полностью перешел на литературную работу в 1959 г., принят в Союз писателей в 1969 г.

СлонимскийМихаил Леонидович (1897–1972) — писатель; начал разрабатывать тему пограничников с 1935 г., в связи с возрастающим вниманием к этой теме на государственном уровне. Одна из первых его публикаций о пограничниках («Пограничные новеллы») состоялась 3 ноября 1935 г. в газете «Правда». В 1937 г. сборник рассказов Слонимского «Пограничники» был издан московским («Советский писатель») и ленинградским («Ленгослитиздат») издательствами. Книга позиционировалась как подготовленная к 20–летию Октябрьской революции (см.: Что готовят советские писатели к 20–летию Великой Пролетарской революции //ЛГ.1937. 5 янв. С. 3; Что готовят ленинградские писатели //ЛГ.1937. 30 сент. С. 1; в рубрике «Навстречу 20–летию Великой Социалистической революции»). Вошедшая в сборник повесть «Пограничники», посвященная подвигу Андрея Коробицына, впервые была напечатана в журнале «Знамя» (1937. № 5; в том же номере, где и рассказ Платонова «Старик и старуха»), а также выходила отдельными изданиями в переработке для детей (под заглавием «Подвиг Андрея Коробицына»). Как подчеркивал один из рецензентов сборника «Пограничники», писатель создал его «на материале фактическом, с действующими лицами, перенесенными на страницы художественного произведения непосредственно из жизни. Известно: автор провел на заставах много дней, он сжился здесь с бойцами и командирами, он обстоятельно изучил их быт, их дух, условия их политического роста и совершенствования. Жизнь заставы познал он глубоко, с той необходимой полнотой и органичностью, которые позволяют художнику уверенно творить произведение»(Эрлих А.Книга, вдохновленная героями: новые рассказы Мих. Слонимского //ЛГ.1937. 26 дек. С. 5). Значимость темы сама по себе априори настраивала некоторых рецензентов на комплиментарный лад: «До рассказов о пограничниках Мих. Слонимский — автор культурный и опытный — мог казаться несколько однотонным. Не было особой яркости и многообразия в его диалоге, не хватало убедительной краткости и красочности в его описаниях… пишет он теперь, научившись в длительном общении с природой на заставах особой выразительности в пейзаже. Действующие лица в книге говорят каждый на своем, ему одному присущем языке… Автор отлично дает почувствовать, как все опытнее, надежней и крепче становятся наши дозоры, как все труднее приходится врагу» (там же). Однако в начале 1938 г. «Литературное обозрение» уже посвятило Слонимскому отдельную рецензию, написанную И. Сацем (№ 5. С. 16–24), в которой «Пограничники» анализировались более объективно. Рассказ «Летним утром» не входил в первое издание сборника, но по своим художественным достоинствам не отличался от включенных в него рассказов.

КурочкинВладимир Сергеевич (1910–1980) — журналист, писатель; в 1936–1938 гг. пользовался активной поддержкой журнала «Знамя». В начале 1937 г. в «Знамени» (№ 1) был напечатан роман Курочкина «Мои товарищи», принесший молодому автору широкую известность благодаря развернувшейся вслед за этим полемике. Уже в преддверии публикации члены редколлегии журнала (в частности, С. Рейзин и Вс. Вишневский) публично давали этому произведению весьма высокую оценку (см.: На вечере журнала «Знамя» в Доме печати //ЛГ.1937. 21 янв. С. 6). В ходе обсуждения вопросов перестройки ССП С. Вашенцев назвал Курочкина среди «выдвинувшихся» писателей, которые, по его мнению, были «на много голов выше некоторых незаслуженно «маститых» писателей»(Вашенцев С.Хорошие книги — мерило оценок писателя //ЛГ.1937. 17 марта. С. 5). После напечатания критической статьи о романе Курочкина в «Комсомольской правде»(Бачелис И., Трегуб С.Чьи это товарищи? //К. пр.1937. 3 апр. С. 4) фамилия молодого автора прозвучала и на общемосковском собрании писателей. В частности, отвечая на обличения комсомольской газеты («Задолго до появления романа в печати мы уже знали, что редакция журнала «открыла» нового талантливого писателя, что его первое произведение — выдающееся явление советской литературы… Об этом, пользуясь любым поводом, говорили тт. Рейзин, Вишневский, Вашенцев. <…> Роман «Мои товарищи» прежде всего глубоко и нестерпимо фальшив»), Рейзин отстаивал позицию журнала: «Редакция «Знамени» считает своей заслугой то, что ей удается выявлять новые кадры, с которыми она проводит большую работу» (Общемосковское собрание писателей //ЛГ.1937. 6 апр. С. 4). Однако этого оказалось недостаточно для исчерпания вопроса. 13 апреля ушел в производство № 8 «Литературного обозрения» со статьей о романе В. Гоффеншефера; 15 апреля вЛГна ту же тему вышла статья А. Котляра «Благодушные спортсмены». Наконец, 16 апреля в Доме советского писателя состоялась дискуссия о романе. В ходе ее со стороны «Знамени» сплоченно выступили Вс. Вишневский, Н. Вирта, С. Вашенцев и С. Рейзин, взявший на себя основной доклад (см.: Извещение //ЛГ.1937. 15 апр. С. 6;Эйдельман Я.«Мои товарищи» В. Курочкина: на дискуссии в ДСП //ЛГ.1937. 20 апр. С. 2). Несмотря на недостатки романа, которые не могли отрицать даже защитники Курочкина (см. в статье Эйдельмана: «Все ораторы, словно сговорившись, отмечали интеллектуальную ограниченность, узость кругозора у героев Курочкина»), он был напечатан в 1937 г. на английском и французском языках в журнале «Интернациональная литература» (№ 6, англ, выпуск; № 8, франц, выпуск). В начале 1938 г. в русском выпуске журнала читатели могли прочитать благосклонный отзыв Р. Роллана об этом произведении: «Я с радостью отметил в рассказах и отрывках, напечатанных в ваших предыдущих номерах, а именно в произведениях Курочкина и Вишневского новый тон в современной советской литературе — тон радостного героизма, непобедимого оптимизма. Это искусство еще несколько молодое, еще немного незрелое, не без некоторой угловатости. Но ценность его в радостном порыве мужественной молодости. Это напоминает веселый дух персонажей Дюма–отца и эпический тон Виктора Гюго в его романе «93–й год»» (Письма в редакцию //ИЛ.1938. № 2–3. С. 393).

На протяжении 1938 г. редакция «Знамени» продолжила поддерживать своего автора. Еще до выхода из печати рецензии Платонова о рассказах 7–го номера журналом была опубликована повесть Курочкина «Красные листья» (в № 9), а также принята к печати повесть «Сложная история» (опубликована в№ 11); на 1939 г. редакцией была заявлена публикация романа «Юноши в пилотках». «Сложная история» уже предсказуемо не вызвала у сторонних критиков восхищения, более того — была упомянута как один из примеров «книг–суррогатов» в статье А. Рогозина «Против фальши в литературе»: «Чувство досады и раздражения охватывает читателя, когда он берет в руки очередную «новинку» такой суррогатной литературы. Вместо живых образов, правдивых или хотя бы правдоподобных положений — убогий и беспомощный вымысел, нагромождение нелепостей, вопиющая художественная безвкусица» (Правда. 1939. 8 июля. С. 4).

Редакция стремится оправдать… —В редколлегию «Знамени» № 7 входили Вс. Вишневский, А. Исбах, А. Косарев, В. Луговской, А. Новиков–Прибой.

…«похлопывание их по голенищу» (фраза летчицы В. С. Гризодубовой)… —То есть подхалимство. Это выражение в качестве характеристики штампов в художественном изображении летчиков употребляется в статье Е. Кригера «Советская летчица»: «Не рассказ, а сплошное, как говорит Гризодубова, хлопанье по голенищу» (Известия. 1938. 24 сент. С. 3).

ГризодубоваВалентина Степановна (1909–1993) — летчица, Герой Советского Союза (ноябрь 1938 г.); в октябре 1937 г. установила пять мировых авиационных рекордов для женщин на легкомоторных самолетах; 24–25 сентября 1938 г. в качестве командира экипажа совершила беспересадочный полет из Москвы на Дальний Восток, установив международный женский рекорд дальности полета.

В первом рассказе — который называется «Закир–музыкант»… —В подборку входило шесть рассказов Колесникова («Закир–музыкант», «В горах», «На границе», «Ветер», «Ульмас», «До прихода поезда»), три из которых Платонов не счел нужным упомянуть.

…«Боюсь я за тебя. Что хочешь — боюсь. — Посмотри. Эх, тоже боец!..» —Цитируется рассказ «Закир–музыкант» (с. 17).

…«Вот это да! Это я понимаю…» —Цитируется рассказ «Закир–музыкант» (с. 23).

…«И если следовала команда «ложись», то он быстро ложился, понимая, что эту команду, вероятно, выдумал кто–то умнее его, раз ей подчиняется сразу так много людей». —Цитируется рассказ «Закир–музыкант» (с. 19).

…«Плавный нажим на спуск курка и страшная мысль, что выстрела нет… И вспышка памяти: он не дослал патрона!» —Цитируется рассказ «Закир–музыкант» (с. 21).

С. 203.«Около спали джигиты (басмачи), приставленные караулить его. — Небо было черно, как халат, которым закрывали его в детстве, чтобы свет не мешал уснуть». —Цитируется рассказ «Ульмас» (с. 43). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

…«Ну что ж, поздравляю… Дело в том, — он смотрит на меня (на него, на Петра. — А. П.) очень серьезно, — что я решил остаться в Красной Армии на сверхсрочной службе». —Цитируется рассказ «До прихода поезда» (с. 50).

…«комиссар отряда… маленький, худощавый, казался слабеньким и болезненным человеком». —Цитируется рассказ «Летним утром» (с. 51).

С. 204.Через границу ведут арестованного, обреченного на смерть революционера. — замаскированный шпион проползает целым. —Предыстория основных событий рассказа, не вполне удачно отраженная в пересказе, состояла в том, что иностранец, репортер, проникшийся идеями социальной справедливости и оказавшийся по этой причине в тюрьме у себя на родине, совершал побег и, пытаясь затем найти убежище в СССР, оказывался задержанным накануне попытки перейти границу. После допроса беглец направился к границе уже под стражей, в паре с подготовленным диверсантом. Смерть беглеца, застреленного конвоем на границе, становилась прикрытием, позволяющим диверсанту представиться советским пограничникам батраком, ищущим убежища в СССР. При проработке статьи редактор попытался добиться большей точности пересказа, заменив предложение «Через границу ведут арестованного, обреченного на смерть революционера» на «На границе фашисты задерживают агитатора, бежавшего из тюрьмы и собиравшегося перейти границу». Редакторский вариант вошел в публикациюЛО.

…«убедительно подтверждал правдивость своего рассказа. — почему он не верит ни одному слову этого оборванца». —Цитируется рассказ «Летним утром» (с. 61).

В. Курочкин в рассказе «Именной торт» — впал в ложный, деланый, фальшивый тон. —Специфическая повествовательная манера Курочкина практически не позволяла непредвзятым критикам оставаться равнодушными. Г. Воронов, опередивший Платонова со своим отзывом, также высказался по этому поводу весьма красноречиво: «Ведя рассказ от имени одного из персонажей и начиная его «простонародным» говорком, автор уже на второй странице заставляет своего рассказчика произносить длинные литературные периоды, которые в устах краснофлотца да и вообще в устной речи немыслимы. Кроме того, сделав рассказчика болтливым и сообщив об этом читателю, Курочкин заставляет читателя от этой болтливости пострадать, растягивая рассказ втрое против размера, какой ему бы приличествовал»(Воронов Г.Знамя //ЛГ.1938. 15 авг. С. 3). Рискованность подобного приема в творчестве Курочкина косвенно признавали даже его защитники из лагеря «Знамени»: «Большинство рассказов Курочкина написано либо в форме монолога, либо является пространной и подробной записью духовных переживания одного или двух героев. Ясно, что если хоть на минуту автор допустит неправильную интонацию, если хотя бы одна его фраза не будет соответствовать психологической правде задуманного им образа, то читатель это сразу заметит и работа писателя пойдет насмарку»(Севрук Ю.Владимир Курочкин //ЛГ.1938. 30 окт. С. 4). В качестве оправдания автора, впрочем, указывалось, что все рассказы Курочкина «свидетельствуют об упорной и принципиально–целеустремленной учебе молодого писателя» (там же).

…«Коли разговор, ребята, будет между нами — никогда не любил излишней болтовни, особенно там, на флоте». —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 63).

…излишне начитался Н. В. Гоголя — про Рудого Панько из «Вечеров на хуторе близ Диканьки») и Всеволода Вишневского. — Рудый Панько —вымышленный издатель «Вечеров на хуторе близ Диканьки» (1829–1832) и автор предисловия к книге. Поскольку «Вечера на хуторе…» не содержали рассказа собственно «про Рудого Панько», фраза Платонова при подготовке публикацииЛОподверглась редакторской правке: «читал он, правда, немного — преимущественно или исключительно лишь «Предисловие» Рудого Панько».

ВишневскийВсеволод Витальевич (1900–1951) — писатель, драматург, журналист; в годы Гражданской войны — краснофлотец. В конце 1930–х гг. Вишневский являлся одной из центральных фигур оборонного направления русской советской литературы и кинематографа; в конце 1936 г. был награжден орденом Ленина «за заслуги в деле развития кинематографического искусства» при создании кинофильма «Мы из Кронштадта» (1936), основанного на собственной пьесе. Одним из центральных образов творчества Вишневского являлся образ моряка.

…«Стыдно признаваться, ребята — дал с самого начала слово рассказать кое о чем». —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 66).

С. 205.«Как увидишь, что командир ходит, словно у себя в квартире — Уж коли говорю тебе я, так знай, что это правда!» —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 67).

«Лодку подбросило и снова завалило набок. — к рубке быстро–быстро засеменил, не выпуская из рук веревки». —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 68–69).

«Вижу, не выдержал Калашников мужской марки так, как это полагалось бы. Случилось с ним, ребята, непредвиденное несчастье». —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 69).

…«А еще позднее произошло, братки — Это было бы сущим пустяком…» —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 75).

С. 206.«Так вот он каков, этот мой приятель Ваня Калашников — А что, не вышла здесь еще замуж эта рыженькая, Анюта, кажется?» —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 79).

РАЗРУШЕНИЕ ХИЖИНЫ ОДИНОКОГО ЧЕЛОВЕКА (По поводу романов Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!» и «Иметь и не иметь»)(с. 207). —ЛГ.1938. 30 июня. С. 2. Под заглавием «Горе безоружным!» (неполная, в сокращении);ЛК.1938. № 11. С. 158–171. В разделе «Критика». Под заглавием «Навстречу людям (По поводу романов Эрнеста Хэмингуэя «Прощай оружие» и «Иметь и не иметь»)».

Источники текста:

А1 —автограф первой части статьи(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 423. Л. 1–17. Под заглавием «Горе безоружным! (По поводу романа «Прощай оружие» и др. произведений Эрнста Хэмингуэя)»).

А2 —автограф второй части статьи, в составеСР(см. ниже)(ГЛМ.Ф. 335. Ед. хр. 35. Л. 12–38. Под заглавием «Неимущий Гарри Морган (По поводу романа Э. Хемингуэя «Иметь и не иметь»)»).

M1 —машинопись первой части статьи, в составеСР(см. ниже)(ГЛМ.Ф. 335. Ед. хр. 35. Л. 1–11; с. 149–159. Под заглавием «Горе безоружным! (По поводу романа «Прощай оружие» и др. произведений Эрнста Хэмингуэя)»).

М2 —машинопись второй части статьи, с оценками рецензентаЛГ (РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 159. Л. 9–21. Под заглавием «Неимущий Гарри Морган»).

СР —составная рукопись полной статьи, в которую вошлиM1иА2(см. выше), с исправленной от руки нумерацией страниц и несколько раз исправленным заглавием(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 35. Л. 1–38. Под заглавием «Горе безоружным! (По поводу романов Эрнста Хэмингуэя «Прощай оружие» и «Иметь и не иметь»)»).

М3 —неполная машинопись статьи с авторской правкой и рукописной вставкой нового финала(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 1–21;ИРЛИ.Ф. 780. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 1; с. 24. Под заглавием «Разрушение хижины одинокого человека (По поводу романов Хэмингуэя «Прощай, оружие» и «Иметь и не иметь»)»).

Литературная газета. 1938. 30 июня. С. 2. Под заглавием «Горе безоружным!».

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 11. С. 107–114. Под заглавием «Разрушение хижины одинокого человека (По поводу романа «Прощай, оружие» и других произведений Эрнеста Хэмингуэя)», неполная).

Литературный критик. 1938. № 11. С. 158–171. Под заглавием «Навстречу людям (По поводу романов Эрнеста Хэмингуэя «Прощай оружие» и «Иметь и не иметь»)».

Датируется июнем, началом октября 1938 г. (первая часть статьи опубликована 30 июня 1938 г.; журнал с полной статьей сдан в производство 27 октября 1938).

Печатается поСРс исправлением заглавия поМ3.

В советской критике, а также на обложках изданий произведений Хемингуэя на русском языке в 1930–е гг. встречается разное написание фамилии Hemingway: Хемингуэй, Хэмингуэй и Хэмингуей; в тексте Платонова — разные написания имени писателя: Эрнст и Эрнест; с разной пунктуацией давалось и название романа о Первой мировой войне «А Farewell to Arms»: «Прощай оружие», «Прощай, оружие» и «Прощай, оружие!» В настоящем издании в дальнейшем унифицированы и то и другое — в соответствии с современной общепринятой нормой.

Цитируемые издания:

Хемингуэй Э.Прощай, оружие! / пер. с англ. Евг. Калашниковой. Μ.: Жургазобъединение, 1937.

Хемингуэй Э.Иметь и не иметь / пер. с англ. Евг. Калашниковой //ИЛ.1938. № 4. С. 25–100. (Ссылки в примечаниях даются по этим изданиям.)

Статья Платонова о Хемингуэе, опубликованная в «Литературном критике» под заглавием «Навстречу людям (По поводу романов Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!» и «Иметь и не иметь»)», была написана в два этапа. Сначала появилась ее первая часть, посвященная изданному на русском языке еще в 1936 г. роману «Прощай, оружие!»: статья имела название «Горе безоружным!» и подзаголовок «По поводу романа «Прощай, оружие!» и др. произведений Эрнеста Хемингуэя»(А1).О других произведениях в ней ничего не говорилось, однако данный подзаголовок может свидетельствовать о том, что Платонов с самого начала планировал расширить статью — вероятно, обращением к другому большому произведению Хемингуэя, переведенному на русский язык в 1938 г. роману «Иметь и не иметь»(ИЛ.1938. № 4). Первая часть статьи о романе «Прощай, оружие!» могла быть написана в июне 1938 г., уже после публикации романа «Иметь и не иметь»: в сокращенном виде и без подзаголовка она была напечатана в «Литературной газете» 30 июня 1938 г. В июле — августе 1938 г., когда Платонов составлял сборник своих литературно–критических статей «Размышления читателя» (см. об этом:Корниенко Н.История одной «погибшей книги» //Архив, 1. С. 661),посвященной роману «Иметь и не иметь» части еще не было — статья о Хемингуэе вошла в него только своей первой половиной, связанной с романом «Прощай, оружие!».

При подготовке статьи для сборника Платонов сделал с автографа(А 1)машинопись: на первой страницеА1есть помета для машинистки: «3 экз<емпляра>»; один из экземпляров этой машинописи(M1)сохранился в архиве писателя. Эта машинопись для «Размышлений читателя» в точности воспроизводитА1и имеет нумерацию страниц: 149–159. Текст статьи о Хемингуэе, как и другие в сборнике, правился редактором и корректором, о чем свидетельствует ряд отличий ее вРЧсотM1: в пунктуации, разбивке на абзацы и написании некоторых слов, например, вместо «оглуплением»(A1, M1) —«оглупением» (РЧс); исправлена также фактическая ошибка, о времени пребывания Хемингуэя в Испании (см. об этом ниже, с. 826) и др., — ни одно из этих исправлений Платонов не учтет при повторном обращении к статье. Изначально статья для сборника имела то же название, которое было в автографе(А1):«Горе безоружным!», и тот же подзаголовок со ссылкой на другие произведения Хемингуэя, хотя их в статье по–прежнему не было. Однако затем Платонов меняет основное заглавие статьи — вРЧсона называется уже «Разрушение хижины одинокого человека».

Вероятно, вскоре после завершения работы над сборником, предположительно в сентябре 1938 г., писатель осуществляет свое намерение «по поводу других произведений Эрнеста Хемингуэя» — на базе той же машинописи для «Размышлений читателя»(M1),к которой он приписывает продолжение статьи(А2) оромане Хемингуэя «Иметь и не иметь» (см.СРв списке источников текста), исправив пагинацию машинописной части: 149–159(M1)на 1–11, — и продолжив ее в рукописной части: 12–38(А2). Этачасть статьи была написана именно как продолжение предыдущей и никакого самостоятельного названия не имела. Однако автограф(А2)сохранил попытку оформить ее как самостоятельную статью: в самом верху первой страницыА2к тексту приписаны имя автора и название «Неимущий Гарри Морган (По поводу романа Эрнеста Хемингуэя «Иметь и не иметь»)»; зачеркнут первый абзац, соединяющий часть о Гарри Моргане с исходным текстом статьи о романе «Прощай, оружие!» («На этот последний вопрос дает ответ сам Хемингуэй — не надо было прощаться с оружием, надо только его хорошо и по адресу употреблять»); зачеркнута предыдущая нумерация страниц (12–38) и проставлена новая (1–27). Статью под названием «Неимущий Гарри Морган (По поводу романа Эрнеста Хемингуэя «Иметь и не иметь»)» Платонов действительно пытался опубликовать в «Литературной газете»; в ее фондах сохранилась машинопись с таким названием и пометами рецензента(РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 159. Л. 9–21) напротив большей части рассуждений Платонова о романе Хемингуэя: «Нет» (л. 9); «Что за нелепое и неверное противопоставление»; «Бред, этого в романе Хемингуэя нет» (л. 11); «Неверно» (л. 12); «Не так» (л. 13); «Бред» (л. 14); «Передергивание, у Хемингуэя совсем не то», «Какой вздор» (л. 15); «Какое право имеет Платонов преподносить рецепты Хемингуэю. Чистый РАПП» (л. 16); «Какой проповедник» (л. 18); «Опять рецепт» (л. 20) и т. п.

Поправки, превращающие статью о романе «Иметь и не иметь» в самостоятельный текст, Платонов затем убрал, а напротив вычеркнутого абзаца написал: «Это все нужно»(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 35. Л. 12); восстановил изначальную пагинацию фрагмента: 12–38; внес изменение в подзаголовок, который был в M1:«(По поводу романа «Прощай, оружие!» и других произведений Эрнеста Хемингуэя)» исправил: «(По поводу романов Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!» и «Иметь и не иметь»)». Составная рукопись(СР)полной статьи о двух романах Эрнеста Хемингуэя предназначалась для журнала «Литературный критик», но с основным названием ее Платонов, вероятно, не мог определиться — колебания писателя сохранила первая страницаСР:исходный машинописный заголовок «Горе безоружным!» зачеркнут и сбоку от руки вписан тот, который былв РЧ:«Разрушение хижины одинокого человека»; этот заголовок, однако, тоже зачеркнут и снова набело вписан первый вариант, вместе с исправленным подзаголовком: «Горе безоружным! (По поводу романов Эрнеста Хемингуэя: «Прощай, оружие!» и «Иметь и не иметь»)»(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 35. Л. 1).

С составной рукописи (СР) была сделана машинопись (одним из экземпляров которой являетсяМ3),предназначенная уже для «Литературного критика», о чем свидетельствуют несколько характерных опечаток, попавших вЛКименно из этой машинописи, например: «…пробить брешь в крепости счастья»(М3,с. 21;ЛК,с. 170) вместо «…в крепость счастья»(СР,с. 33). Любопытно, однако, что название статьи вМ3 —не то, которое написано вСРнабело, а то, которое было вРЧи которое зачеркнуто в СР: «Разрушение хижины одинокого человека»: в журнал «Литературный критик» Платонов отнес статью именно с таким названием.

В «Литературном критике» статья подверглась значительной правке, которая коснулась в первую очередь ее названия (неизвестно, кому принадлежит инициатива этой замены) — она была опубликована под заголовком «Навстречу людям». Первый абзац («Очень важно открыть, в чем состоит истинное достоинство современного человека — и укрепить его в себе»), с некоторыми купюрами (о выпивке как одной из возможностей придать жизни увлекательность) перенесен ниже; исчезли некоторые фразы и фрагменты, например: «Мы хотим сказать, что не всякая, не «любая» цена подходяща для писателя и для читателя, а только недорогая» (наст. изд., с. 210); «Иногда, чтобы сдержаться после очередной, обычной трагедии, человек неожиданно говорит своему собеседнику: ««Давай выпьем!»» (наст. изд., с. 213); «Если социалистическое творчество может ограничиться одной страной, то…» (наст. изд., с. 215); «Предсмертные слова Гарри — вырваться из империализма» (наст. изд., с. 216); «Если же это преимущество идет в дополнение к другим, специфически человеческим, достоинствам Гарри и его жены, то оно вполне терпимо и приемлемо» (наст. изд., с. 218); «В частности, Эрнест Хемингуэй его мог наблюдать в республиканской Испании — наша задача окончена» (наст. изд., с. 222) и др.

Некоторые слова и выражения исправлены: например, «любовь… замкнутая сама на себя…» (наст. изд., с. 211) на «…замкнутая сама в себе»; «…представляла из себя» (наст. изд., с. 212) на «…представляла собой»; «…превратилась бы в ход на месте» (наст. изд., с. 212) на «…в бег на месте»; «вынужденный империалистическими обстоятельствами войны…» (наст. изд., с. 213) на «…обстоятельствами империалистической войны»; «родственными по рабскому состоянию» (наст. изд., с. 215) на «…по социальному состоянию»; «Хижины дяди Тома» (наст. изд., с. 215) на «Идиллической хижины…»; «нервоз» (наст. изд., с. 214) на «невроз» и др. Много мелких поправок касается деления на абзацы, порядка слов и др.

В статье «Навстречу людям»(ЛК)есть фрагмент, которого не было вСРиМ3, —Платонов вписал его уже, вероятно, в верстке: после предполагаемого возражения Генри из «Прощай, оружие!» своему литературному собрату из другого произведения, Гарри Моргану: «Ни черта подобного. — Иначе бы я погиб» (наст. изд., с. 215) появился фрагмент, акцентирующий новое название статьи «Навстречу людям»: «Однако нужно понять и другую сторону дела: то, что, умирая, Гарри протянул свои руки к людям, и то, что он произнес свои слова как завет для оставшихся в живых. Не важно, что эти слова противоречат жизни, прожитой Гарри, — важно, что они являются правдой умирающего человека, правдой, выведенной из долгого житейского опыта»(ЛК,с. 164).

Уже после появления статьи о Хемингуэе в «Литературном критике» Платонов опять к ней возвращается — следы правки карандашом, не относящейся к публикации в журнале и более поздней, сохранилаМ3(вероятно, из той же закладки, что и машинопись дляЛК):вычеркнут подзаголовок «(По поводу романов Хемингуэя: «Прощай, оружие!» и «Иметь и не иметь»)», но оставлен без изменения заголовок «Разрушение хижины одинокого человека»; после слов о народах, борющихся за свою независимость: «…полуистребленных, отчаявшихся…» (наст. изд., с. 212) вставлено: «но все еще живых и воодушевленных»; «она [молитва] потрясла и нарушила его «мужественную», животную натуру» (наст. изд., с. 210–211) исправлено: «горе потрясло и нарушило…»; исправлена фраза о времени пребывания Хемингуэя в Испании: «…где сейчас находится Эрнест Хемингуэй» на «… недавно находился»; выделены (подчеркнуты) новые слова для печати в разрядку: «оторваться от рабочего класса»; вписаны мелкие уточнения, вроде «по крайней мере» и «см.». Эта машинопись сохранилась не полностью (с. 1–21) — судя по объему несохранившейся части, в ней было 23 страницы. Сохранился также сделанный карандашом набросок, имеющий пагинацию «24», — вероятно, он был приписан кМ3одновременно с ее поздней правкой: «И Хемингуэй пишет новое художественное произведение, большое по замыслу и материалу, — пьесу «Пятая колонна». Посмотрим, нет ли в этом произведении нового усилия автора, направленного к тому, чтобы изобразить человека, столь необходимого и для нас, читателей, и для автора, — человека, способного преодолеть империалистическую, фашистскую действительность и выйти из нее свободным»(ИРЛИ.Ф. 780. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 1). Неизвестно, был ли это новый финал статьи или начало ее предполагаемой третьей части. Пьеса Хемингуэя «Пятая колонна» опубликована в журнале «Интернациональная литература» (1939. № 1) — к 1939 г. относится, вероятно, и данная правка; предназначение ее неизвестно, но при переверстке сборника «Размышления читателя» в 1939 г. (см. об этом вступ. статью к коммент. книги, с. 594) Платонов мог подумать и о замене статьи о Хемингуэе, которая изначально в сборнике была представлена неполной статьей и посвящена только одному произведению — роману «Прощай, оружие!».

Эрнест Хемингуэй (1899–1961) — американский писатель, участник Первой мировой войны, вошедший в литературу как художник так называемого «погибшего поколения» (людей, прошедших через эту войну), — термин, впервые появившийся в американской литературе: «Из американской литературы вышел термин «погибшее поколение». Эрнест Хемингуэй — художник этого поколения. <…> За этим литературным термином кроется драма сотен тысяч людей… которых война и послевоенный кризис выбили из колеи, выжали из них творческие силы, разрушили старые «ценности»…»(Динамов С.Роман Хемингуэя о войне //ИЛ.1936. № 7. С. 165). Хемингуэй получает известность прежде всего как «крупнейший мастер жанра — автобиографии погибшего поколения»(Миллер–Будницкая Р.Эрнест Хемингуэй //ИЛ.1937. № 6. С. 209). С середины 1930–х гг. различные журналы («30 дней», «Интернациональная литература» и др.) публикуют его новеллы и документальную прозу, затем романы «Прощай, оружие!» (A Farewell to Arms, написан в 1929 г., в русском переводе вышел в 1936 г.) и «Иметь и не иметь» (То Have and Have Not, написан в 1937 г., в русском переводе вышел в 1938 г.). Обращаясь к творчеству Хемингуэя, критика делает особый акцент на его антивоенной направленности: «Бессмысленность империалистической войны — вот по существу то главное, что видит в ней Хемингуэй»(Динамов С.Роман Хемингуэя о войне //ИЛ.1936. № 7. С. 166); а также — на антифашистских взглядах и деятельности писателя: ореол героя и борца придают Хемингуэю поездка в 1937 г. в Испанию, где шла гражданская война, ставшая символом борьбы за свободу и независимость, а затем — выступление на антифашистском конгрессе в Нью–Йорке. Мастерство Хемингуэя–художника — другая черта, на которую обращают внимание критики: «Замечательный мастер детали, тонкий наблюдатель частностей…» (там же, с. 170). Стиль Хемингуэя приводит к появлению у него большого количества поклонников и подражателей(Каули Μ.Творческий рост Хемингуэя //ИЛ.1938. № 4. С. 146). Все это делает Хемингуэя одним из наиболее популярных в СССР представителей зарубежной литературы: «У нас в Союзе любят его и читатели, и мастера литературы»(Олеша Ю.Эрнест Хемингуэй //ИЛ.1937. № 11. С. 209).

Популярность Хемингуэя, а также яркость его жизни, охватывающей все ключевые исторические события времени, приводят к тому, что биография писателя становится частью критических статей о нем. Сын бедного врача, Эрнест Хемингуэй вырос в штате Иллинойс, в деревне. Когда началась мировая война, отправился на нее добровольцем. «Волонтер в войсках, посланных в Европу еще до вступления Америки в мировую войну, Хемингуэй нес тяготы военной службы на фронтах Франции и Италии… получил серьезные ранения… Вместе с итальянской армией… проделал знаменитое отступление 1917–1918 гг. <…> …В нем росла и крепла ненависть к войне… <…> В послевоенные годы Хемингуэй проделывает весь путь скитаний погибшего поколения. После перемирия он возвращается в Америку, затем путешествует на юге Европы, на короткое время задерживается в Греции, поселяется в Париже, посещает Францию, Швейцарию, Италию, объезжает вдоль и поперек Испанию. Наконец, покидая цивилизованный мир, он направляется в Центральную Африку, затем возвращается во Флориду, и снова — в Европу Хемингуэй мечется по всему свету»(Миллер–Будницкая Р.Эрнест Хемингуэй //ИЛ.1937. № 6. С. 211–212). В Париже Хемингуэй знакомится с писателями Джеймсом Джонсом и Гертрудой Стайн, которые становятся его друзьями. Здесь же, в Париже, и появляется термин «погибшее поколение» как «боевая кличка школы американских писателей–модернистов», который «привился в современной западной литературе, расширился и обогатился новым содержанием. Он стал обозначать слои западной интеллигенции, преимущественно американской… которые потерпели кризис во время империалистической войны»(Миллер–Будницкая Р.Эрнест Хемингуэй. С. 209). «Погибшим поколением» (lost generation) это поколение интеллигентов, переживших в окопах мировой войны глубокий душевный кризис, назвала Гертруда Стайн: «That’s what you all are. All of you young people who served in the war. You are a lost generation». В советской критике 1930–х гг. получил распространение перевод последних слов как «погибшее поколение», но иногда (вероятно, в том случае, когда автор статьи переводит этот термин сам) употреблялся и другой — «потерянное поколение»: слово допускает оба эти перевода. Уже в годы скитаний Хемингуэя «намечается его разрыв с людьми погибшего поколения, с которыми он еще чувствовал себя неразрывно связанным. <…> Он не мог не видеть все углубляющегося разложения их политического и морального облика»(Миллер–Будницкая Р.Эрнест Хемингуэй. С. 212). При всем том критики подчеркивают и ограниченность антивоенной и антифашистской позиции Хемингуэя: «Писатель, поднявший свой голос против империалистической войны… до самого последнего времени остается в стороне от движения, направленного против военной опасности и фашистского террора. <…> Его творчество… проникнутое идеями бегства, отшельничества и возвращения к первобытным временам, повисает в пустоте» (там же, с. 218–219). Однако весной 1937 г. произошло знаковое событие в жизни писателя — в качестве корреспондента Северо–Американского газетного объединения он отправляется в Испанию, где шла гражданская война. Для такой поездки было много дополнительных причин: Хемингуэй знал испанский язык, любил испанские обычаи. Оказавшись в Испании, он «отдался борьбе испанского народа против Франко, Гитлера и Муссолини»(Таггард Ж.Эрнест Хемингуэй //ЛГ.1938. 15 февр. С. 5). В воюющую Испанию Хемингуэй поехал вместе с режиссером–документалистом голландцем Джорджем Ивенсом; журнал «Интернациональная литература» публикует их фотографии. Из Испании Хемингуэй и Ивенс возвращаются в июне 1937 г. с фильмом «Испанская земля». Сразу по приезде в Америку Хемингуэй выступает на Втором конгрессе писателей в Нью–Йорке с антифашистской речью, и это выступление становится знаменательным, особенно на фоне прежней позиции писателя — все знали, что он всегда «отстаивал свое право быть одиноким и стоять в стороне от всякого рода организаций» (там же). Фрагменты речи Хемингуэя часто цитируются: «Лишь одна форма правления не может порождать хороших писателей, и эта система — фашизм. <…> Фашизм — это ложь, и поэтому он обречен на литературное бесплодие» (там же).

Роман «Прощай, оружие!» в советской литературной критике — ключевое произведение при освещении таких тем, как литература о «погибшем поколении» и правда об империалистической войне. Значение романа определялось прежде всего его антивоенной направленностью и вниманием к трагедии поколения: «…во всех капиталистических странах… начали появляться новые книги о мировой войне, в которых рассказывалось о варварской бесчеловечности и жестокости этой войны. Человек на войне… был жертвой. <…> Именно так… изображена война… в романе американского писателя Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!»» (Война в современной западной литературе //ЛО.1938. № 13–14. С. 48); «В чем заслуга Хемингуэя, в чем значение его книги? В том, что… страшная правда об империалистической войне… встает перед глазами читателя»(Новоселов Н.«Прощай, оружие!» //ЛО.1936. № 20. С. 11); «Историческое значение этой книги было немалым в момент ее появления на гребне волны антивоенных романов, которая прокатилась по Европе и Америке в первое десятилетие после войны. …Хемингуэй показывает крушение патриотических и демократических иллюзий, разоблачение войны, обнажение ее постыдных и мерзостных будней. Яркими красками изображена смерть прежнего «я» на войне…»(Миллер–Будницкая Р.Эрнест Хемингуэй. С. 212). Авторы статей о романе «Прощай, оружие!» также обращают внимание на его автобиографический элемент: «В окопах, в ночных разведках, на санитарном грузовике, в погребе бомбардируемого дома… в госпитале, в лихорадочном бреду и жару… Хемингуэй вынашивал и записывал первые наброски романа «Прощай, оружие!»» (там же) и др. Такие вопросы, как одиночество героев и образ их жизни, безысходность романа и особенности стиля его автора — основные темы этих статей; фоном для этих рассуждений являлось сравнение буржуазного мира с миром социализма (см. примеч. к статье ниже).

Если в романе «Прощай, оружие!» критика подчеркивала прежде всего его автобиографический элемент, антивоенный пафос и трагическую безысходность жизни героев, то после появления другого произведения Хемингуэя, романа (иногда называли повестью) «Иметь и не иметь», она обращала внимание на такое обстоятельство его творческой истории, как появление сразу после поездки Хемингуэя в Испанию, с чем и связывала изменение проблематики: «Хемингуэй работал над этой книгой несколько лет… с 1933 г. Она была фактически закончена год назад, до его отъезда в Испанию. Тогда роман был длиннее… и кончался нотой полной безнадежности. Когда он, восхищенный героизмом испанской республиканской армии, вернулся на родину, он, по–видимому, почувствовал внутреннюю неудовлетворенность написанным им; во всяком случае он уничтожил значительную часть книги»(Каули Μ.Творческий рост Хемингуэя //ИЛ.1938. № 4. С. 148). То новое, что, по оценке критики, появилось у Хемингуэя после поездки в Испанию, — это преодоление им аполитичности, социальная проблематика и резкая социальная критика: «Новый роман Хемингуэя прежде всего свидетельствует о том, что Хемингуэй окончательно преодолел аполитичность, так мешавшую ему в первых его произведениях. В «Иметь и не иметь» Хемингуэй впервые изображает противоречия капитализма как социальный конфликт между эксплуататорами и эксплуатируемыми… отдавая все свои симпатии беднякам. <…> …Писатель подсказывает выход тысячам бедняков–Морганов. Этот выход он видит на путях коллективной борьбы за свои человеческие права»(Александров О.Новый роман Э. Хемингуэя // Книжные новости. 1938. № 22. С. 28, 29); «…Хемингуэй, наконец, стал задумываться над основными социальными противоречиями» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 216. Подпись:О. Н.).Критики подчеркивают это изменение авторской позиции — в авторе видят уже сторонника коллективной борьбы «неимущих» за свои права: «Искусство борьбы, нападения, защиты — излюбленная тема Хемингуэя. Раньше сферой борьбы для него были только спорт и война. В книге «Иметь и не иметь» речь идет о борьбе за человеческое счастье, за хлеб, за право честно трудиться. Хемингуэй делает пока первый вывод…«человек один не может»…»(Песис Б.«Иметь и не иметь» //ЛО.1938. № 19. С. 38). Однако новая социальная позиция автора имела, по мнению критики, и свои ограничения: «Это пока еще очень смутный и туманный призыв к объединению «неимущих» для борьбы против социального неравенства… <…> И хотя писатель уже понял сущность социального конфликта и причину страданий «неимущих», он еще не показывает широко классовой борьбы в капиталистической Америке»(Александров О.Новый роман Э. Хемингуэя // Книжные новости. 1938. № 22. С. 29). Тема борьбы — и одновременно ограниченности, ущербности ее — связана с главным героем романа Гарри Морганом: протестующий против социальной несправедливости Гарри становится контрабандистом — и гибнет от рук контрабандистов: «Так кончается борьба за «кусок хлеба» для Гарри, который в условиях буржуазного общества обреченне иметьхлеба. <…> Американская критика указывает, что это новое понимание борьбы, подсказанное Хемингуэю великим опытом борьбы испанского народа, не по плечу такому герою, как Гарри Морган, не подготовлено его судьбой»(Песис Б.«Иметь и не иметь» //ЛО.1938. № 19. С. 40). В критике высказывается также надежда на дальнейшее движение Хемингуэя в этом направлении: скорое появление у него нового героя — настоящего борца: «Книга Хемингуэя гуманистична в лучшем смысле этого слова: писатель… поднимает голос за настоящего человека, который пока еще не стал, но который безусловно станет героем его будущих произведений»(Анисимов И.Новая книга Эрнеста Хемингуэя //ЛГ.1938. 15 мая. С. 4). Социальная проблематика романа, характеристика двух миров, имеющих и неимеющих, на фоне строящей социализм страны, — тема литературно–критических статей о романе «Иметь и не иметь». Особую манеру письма Хемингуэя — лаконизм стиля, поэтику умолчания — связывают теперь с изображением в романе социальных противоречий(Песис Б.«Иметь и не иметь» //ЛО.1938. № 19. С. 43).

С. 207.Из чтения нескольких произведений американского писателя Эрнеста Хемингуэя мы убедились… —В 1930–е гг. в советских журналах было опубликовано несколько новелл и отрывков из прозы Э. Хемингуэя: «О Швейцарии» (30 дней. 1934. № 9); «Чисто и светло» (30 дней. 1934. № 10); «Рога быка» (30 дней. 1937. № 3); отрывок из романа «Фиеста»(ИЛ.1935. № 1) и др. Роман «Прощай, оружие!» (в переводе Е. Д. Калашниковой) напечатан сначала журналом «Интернациональная литература» (1936. № 7), затем несколько раз выходил отдельным изданием; роман «Иметь и не иметь», также в переводе Е. Д. Калашниковой, появился в «Интернациональной литературе» (1938. № 4) и в том же году был издан отдельной книгой.

…инстинктивный страх Хемингуэя впасть в пошлость, в бестактность характеристики любого своего героя, что принимается большинством его читателей за высокое литературно–формальное качество его работы. —О внутренней связи стиля Хемингуэя с его «страхом» писали и другие — в словах Платонова о страхе «впасть в пошлость» возможна легкая полемическая направленность по отношению к мысли о страхе Хемингуэя перед жизнью; ср., например: «Хемингуэй, который боится страшной жизни, сделал «умолчание» своим излюбленным приемом. Он не говорит о главном, он молчит о войне…»(Новоселов Н.«Прощай, оружие!» //ЛО.1936. № 20. С. 10).

С. 207, 209.…литературное мастерство Хемингуэя стоит на высоком уровне. Но объяснение этому мастерству должно искать в обостренном чувстве такта у писателя — Хемингуэй — «охлаждает», «облагораживает» свои темы и свой стиль лаконичностью, цинизмом, иногда грубоватостью… —Ср. с темой мастерства писателя и мотивировкой его стилистического лаконизма в других статьях о Хемингуэе: «Писатель опускает даже психологические мотивировки, движущие поступками героев… <…> Удивительно скупыми художественными средствами, избегая психологического анализа, отказываясь от авторских комментариев, передает Хемингуэй психологию предельного одиночества этих затравленных людей. Не прибегая к «поэтике ужасов», он умеет дать почувствовать ужас войны. Это полное недоговоренности повествование производит страшное впечатление»(Новоселов Н.«Прощай, оружие!» //ЛО.1936. №20. С. 10).

С. 209.«Мы посмотрели друг на друга — Она плакала». —Цитируется книга первая, глава V романа «Прощай, оружие!» (с. 30–31).

С. 210. …«-Не нужно — Иди сюда»; «Кэтрин сидела в кресле — хорошо, как ни разу в жизни». —Цитируются фрагменты книги второй, главы XIV романа «Прощай, оружие!» (с. 104–105).

«Я сидел у дверей в коридоре (больницы). — чтоб она не умерла». —Цитируется книга пятая, глава XLI романа «Прощай, оружие!» (с. 362). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 211.…причиной такого снижения человека явилась империалистическая война. Война и ее современное последствие — фашизм — начали и пока еще продолжают на Западе дело ликвидации человека во всех отношениях, вплоть до физического. —Ликвидация фашизмомчеловека во всех отношениях, вплоть до физического, —тема рассказа А. Платонова «Мусорный ветер» (1933); статьи о романе К. Чапека «Война с саламандрами», которая так и называется: «О «ликвидации» человечества» (1938; см. с. 154–174 наст. изд.).

Трагедия романа «Прощай, оружие!» заключается в следующем. Любовь быстро поедает самое себя и прекращается, если — будет невозможно — совместить свою страсть с участием в каком–либо деле, выполняемом из необходимости большинством людей. —Ср. с рассуждением Платонова в статье «Пушкин — наш товарищ» о двух источниках жизни человека, любви к одному и устремленности ко всем, что персонифицировалось в образах двух героев поэмы «Медный всадник», Евгения и царя Петра, и о необходимости их объединения (наст. изд., с. 13). О трагичном в романе и тупике в мировоззрении автора см. в других статьях: «Финал книги безнадежно тосклив. Человек изначально, от века, обречен на одиночество, муки и смерть, — такова идея романа. <…> Тема судьбы — слепой, бессмысленной и жестокой — вот тема этого романа. …Не умея понять это зло как явление, порожденное капитализмом, Хемингуэй переносит вопрос в сферу «вечного», метафизического. В этом слабость художественно–философской концепции романа»(Новоселов Н.«Прощай, оружие!» // ЛО. 1936. №20. С. 11).

С. 212–213.…миллионы людей — понимали сущность империализма, — они сознали себя его врагами и решили преобразовать действительность. — Включение Генри и Кэтрин в такую общую жизнь дало бы их счастью глубину — потому что их питал и поддерживал бы тогда целый мир — Позже и сам Хемингуэй вплотную приблизится к пониманию превосходства революционной действительности над всякой другой. —«Мост» из мира капитализма и империалистической войны в мир социализма и революционной действительности, оценка героев и позиции автора критерием участия в социальной жизни — черта литературно–критических статей о западной литературе (см. об этом выше, с. 823–824).

С. 213.Нынешний капиталистический мир по примитивизму и жестокости — труднее, чем ледяные арктические области Джека Лондона… — Джек Лондон(1876–1916) — американский писатель и журналист, социалист; больше года провел на Аляске, куда, поддавшись «золотой лихорадке», уехал весной 1897 г., после чего появились его «северные рассказы», составившие сборники «Сын волка» (1900), «Дети мороза» (1902); романы «Дочь снегов» (1902), «Морской волк» (1904) и др.; жестокая примитивная жизнь местных индейцев — основа сюжетов этих произведений.

С. 214.Истинный выход из империализма там, где сейчас находится Хемингуэй, — на фронте республиканской Испании. —Хемингуэй уехал в Испанию корреспондентом Северо–Американского газетного объединения весной 1937 г., вернулся в Америку в июне 1937 г. (см. об этом выше, с. 822). Однако освещение в прессе этой поездки не всегда сопровождалось уточнением ее сроков, так что создавалось впечатление, что Хемингуэй был в Испании дольше; см., например: «Мы добавим про автора: потребовалось разнузданное наступление мирового фашизма и кровавые события в Испании, где он провел целый год до окончания романа, чтобы он это написал» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 216. Подпись:О. Н.).Редактор «Размышлений читателя» исправил это место так: «Истинный выход из империализма там, где однажды находился Хемингуэй, — на фронте республиканской Испании»(РЧс.С. 114), — однако Платонов не придал значения исправлению и не перенес поправку в статью дляЛК.

Там же, вероятно, Хемингуэй найдет более глубокое решение своей темы — чем то решение, которое дано в романе «Прощай, оружие!». Может быть, вовсе и не надо было прощаться с оружием, чтобы не оставлять лучших людей безоружными… —Такую же увязку поездки Хемингуэя в Испанию и надежд прогрессивной общественности на изменение его социальной позиции с названием романа о «погибшем поколении» см.: «Он самого себя описывает в книге «Прощай, оружие!». <…> Испания! <…> Здравствуй, оружие!»(Олеша Ю.Эрнест Хемингуэй //ИЛ.1937. № 11. С. 209).

Глубокая тревога и размышление овладели Хемингуэем еще и до того, как фашизм начал военные действия против демократии. —Фашистский мятеж во главе с генералом Франко против республиканской Испании начался 18 июля 1936 г.; Франко поддержали Гитлер и Муссолини. Хемингуэй работал над романом «Иметь и не иметь» с 1933 г., закончил после возвращения из Испании летом 1937 г. — это обстоятельство в статьях о романе особо подчеркивалось.

…в его произведении «Иметь и не иметь» — есть попытка уйти — от одинокой возлюбленной ко всем людям нужды, работы и бедствия. —Положительно оценивая роман «Иметь и не иметь» и новое в социальной позиции его автора, критики подчеркивали, что Хемингуэй «рассчитывается со своими старыми, опустошенными жизнью героями» (Интернациональная литература, № 4 //ЛГ.1938. 10 июня. С. 2) — и обращается к «обездоленному «неимущему» человечеству» и социальной проблематике: «Героем романа является рыбак Гарри Морган, один из тех бедняков, которых так много в приморских городах и поселках» (Новый роман Хемингуэя //ИЛ.1937. № 12. С. 203); «Многомиллионная масса обездоленного «неимущего» человечества долго оставалась вне поля его зрения. Впервые Хемингуэй обратил на нее внимание в своем последнем романе «Иметь и не иметь»…» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 215. Подпись:О. Н.);«Из многих замыслов, породивших эту повесть, лучше всего осуществлен основной, тот, который выражен в названии «Иметь и не иметь»: противопоставление страшного и вместе с тем глубоко человеческого мира бедняков и мира имущих, который утратил человеческий облик…»(Песис Б.«Иметь и не иметь» //ЛО.1938. № 19. С. 41).

…«От ликующих, праздно болтающих, умывающих руки в крови, уведи меня в стан погибающих……. —Неточно цитируется стихотворение Н. А. Некрасова «Рыцарь на час» (1862); в источнике: «…обагряющих руки в крови…»

В конце романа «Иметь и не иметь» есть место, ставшее общеизвестным от частого цитирования его критиками. Гарри Морган, главный герой романа, близок к смерти. «Человек, — сказал Гарри Морган. — Человек один не может. — потребовалась вся его жизнь, чтобы он понял это». —Цитируется конец главы 23 романа «Иметь и не иметь» (с. 89). Последние слова Гарри Моргана были процитированы уже в первой заметке о новом произведении Хемингуэя, еще до перевода его на русский язык, — в разделе «Хроника» журнала «Интернациональная литература», со ссылкой на американского писателя и критика Эдвина Сивера: «Тема романа Хемингуэя… не пораженческие настроения послевоенного поколения, а борьба за существование и сознание того, что даже сильный боец — один в поле не воин» (Новый роман Эрнеста Хемингуэя //ИЛ.1937. № 12. С. 203). Эти слова неизменно цитировались и в последующих статьях о романе, как перепечатанных из западной прессы, так и оригинальных, например: «Гарри Морган произносит, умирая, слова, которые идут вразрез с индивидуализмом Хемингуэя… Испания научила его всему этому… и он выражает эти новые мысли устами умирающего Гарри. <…> Борьба против фашизма в Испании убедила Эрнеста Хемингуэя в силе коллективных выступлений»(Таггард Ж.Творческий путь Э. Хемингуэя //ЛГ.1938. 1 марта. С. 2); «Возможно, что именно тогда [вернувшись из Испании] он и написал сцену смерти Гарри Моргана, — сцену, в которой тот произносит вместе с последним вздохом: «Человек один не может. Нельзя теперь чтобы человек один…» <…> …В этих словах — то новое, что Хемингуэй привез с собой из Испании»(Каули Μ.Творческий рост Хемингуэя //ИЛ.1938. № 4. С. 148); «Смертельно раненный, Гарри произносит слова, в которых выражена вся трагедия его жизни… <…> И то, что Гарри Морган понял лишь в последний час, поймет и запомнит каждый читатель повести»(Анисимов И.Новая книга Эрнеста Хемингуэя //ЛГ.1938. 15 мая. С. 4); «…знаменательны его предсмертные слова, произнесенные уже в полубессознательном состоянии: «Человек один не может. <…> …Человек один не может ни черта». Эти слова знаменательны не только для Гарри Моргана. Еще более знаменательны они для Эрнеста Хемингуэя» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 215. Подпись:О. Н.)и др.

С. 215.…речь у Хемингуэя идет о жизни в империалистических условиях. А при империализме жизнь человека — внешне проста: сначала человека мучают каторжной работой, потом он умирает от этой работы или его убивают на войне, — если он не сумеет объединиться с подобными себе и не уничтожит империалистов и империализм. В этом смысле, действительно, «человек один не может», но он «может» построить целый новый мир с родственными себе людьми… —Вопрос о жизни в капиталистическом обществе и трагедии «одиночек» — общая тема статей о романе Хемингуэя: «Идея обреченности всегда была центральной в творчестве Хемингуэя. Контрабандист Гарри Морган… тоже обречен на гибель. <…> Но гибнет этот мужественный… человек… не как жертва извечной трагедии жизни, а потому что остается одиночкой и вынужден по–волчьи жить в волчьем капиталистическом обществе» (Интернациональная литература, № 4 //ЛГ.1938. 10 июня. С. 2); «…Хемингуэй… заговорил о той великой, вопиющей лжи классового общества, по которой незначительному меньшинству разрешено растрачивать огромные деньги на пошлые, бесцельные развлечения, а подавляющее большинство обречено на нужду и безработицу и вынуждено искать средства к существованию в тяжком труде и даже преступлении» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 215. Подпись:О. Н.).

«Хижины дяди Тома» сейчас не может быть… —«Хижина дяди Тома» (1852) — роман американской писательницы Гарриет Бичер–Стоу о рабовладении в Америке. Заглавный образ романа стал символом рабства.

С. 216.…а потом, после Капоретто… — Капоретто —итальянский город, где произошло вошедшее в сюжет романа Хемингуэя крупнейшее сражение (1917) Первой мировой войны — наступление австро–германских войск на позиции итальянской армии и разгром последней.

Гарри Морган — это представитель неимущего класса, пришедший в неистовство от вида чужой, роскошной — жизни — И Гарри пожелал иметь свою долю в стане богатых и ликующих… —О противоречиях в характере Гарри Моргана см.: «Аморальны все герои Хемингуэя… Но… «аморальный» Гарри Морган… остается при этом первым «положительным героем» в его творчестве» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 215. Подпись:О. Н.).

…умирая, он покаялся, как разбойник на кресте. —Имеется в виду евангельский «благоразумный разбойник», распятый вместе со Христом и сказавший другому распятому разбойнику: «…мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал» (Лк. 23:41).

С. 217.«Шестидесятилетний хлебный маклер — хорошего игрока». —Цитируется глава 24 романа «Иметь и не иметь» (с. 92).

…«зятя богатого семейства»… —Цитируется глава 24 романа «Иметь и не иметь» (с. 94).

…«Мне просто нужно — чувствовать себя отвратительно». —Цитируется глава 24 романа «Иметь и не иметь» (с. 95–96).

…«- Правда, что эти (черепахи) — целых три дня? — Поедем в Миами и остановимся в гостинице — Или может быть самке это больно?» —Цитируется глава 12 романа «Иметь и не иметь» (с. 57–58). Пояснения в скобках принадлежат Платонову.Миами —принятая в 1930–е гг. транслитерация названия города Майями (Miami) в США, штат Флорида.

С. 218.…«- Теперь нет работы, — пока другие едят». —Цитируется глава 9 романа «Иметь и не иметь» (с. 52).

С. 219.«- На какие же шиши — не угостил меня»; «Я не допущу — нет такого закона, чтоб человек голодал». —Цитируются фрагменты главы 9 романа «Иметь и не иметь» (с. 52).

…империалистическому ходу вещей необходимо было бы противопоставить пролетарский, революционный ход вещей. —Признание ограниченной революционности в романе — общая черта статей о нем: «Говорить о революционности этого романа не приходится. Революционные «кадры», изображаемые Хемингуэем, — это кубинские авантюристы» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 215. Подпись:О. Н.);«В книге только мельком, хотя и с большим уважением, говорится о коммунистах»(Песис Б.«Иметь и не иметь» //ЛО.1938. № 19. С. 40).

…перевезти на Кубу четверых кубинцев, которые должны сделать налет на местный банк. —Имеется в виду, что в ближайшее время кубинцы сделают налет на один из местных, американских, банков, после чего их нужно перевезти на Кубу.

С. 219–220.«Я могу просто остаться здесь (в баре) — Будет уже слишком поздно». —Цитируется глава 17 романа «Иметь и не иметь» (с. 67). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 220.«- Стой, Гарри — они ограбили банк». —Цитируется глава 18 романа «Иметь и не иметь» (с. 68).

«- Да, — сказал доктор. — О господи, — сказала она (Мария). — Что за проклятое лицо». —Цитируется глава 25 романа «Иметь и не иметь» (с. 99). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

…«Такой он был задорный — Тому, кто убит, гораздо легче». —Цитируется глава 26 романа «Иметь и не иметь» (с. 99–100).

…видно, насколько хорошо пишет Эрнест Хемингуэй. — хорошо и красиво писать это еще не все, нужно еще писать истинно, то есть открывать для людей реальную возможность более достойной — жизни. —О том, как пишет Хемингуэй, и о слабости идейной стороны романа см. также: «В нем [романе «Иметь и не иметь»] есть сцены великолепной технической законченности… В целом же роману не хватает единства и уверенной силы воздействия»(Каули Μ.Творческий рост Хемингуэя //ИЛ.1938. № 4. С. 147).

С. 221.…пробить брешь в крепость счастья, богатства и жизненного успеха — эту крепость охраняют — не люди «доброй воли», а решительные, отважные хищники. — Люди доброй воли —евангельская цитата, слова из славословия Ангелов в адрес родившегося Младенца; буквальный перевод с латинского слов: «…in terra pax hominibus bonae voluntatis» («…на земле мир людям доброй воли»); в синодальном переводе на русский язык: «…на земле мир, в человеках благоволение!» (Лк. 2: 14). Западная форма цитаты была известна благодаря поэтам и философам Серебряного века, а также западной литературе — например, многотомному роману Жюля Ромэна «Люди доброй воли», первые четыре тома которого на русском языке вышли в 1933 г., а 12–й опубликован в журнале «Интернациональная литература» в 1937 г. (№ 4).

В натуре Гарри не было качеств современного пролетарского человека — понимания, что нужно идти со всеми трудящимися… —Об отсутствии у Гарри интереса к революционным процессам также см.: «…у Гарри нет никаких убеждений… он не имеет никакого представления о коллективной классовой борьбе и очень мало интересуется происходящими в мире революциями» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 215. Подпись:О. Н.).

ХУДОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ (По поводу сборника произведений начинающих писателей Красноярского края)(с. 223). —ЛО.1938. № 23. С. 15–19. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Сборник молодых писателей Красноярского края». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 37–50. Подпись:Н. Щапов).

Машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 51–58).

Литературное обозрение. 1938. № 23. С. 15–19.

Датируется октябрем 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 4 ноября 1938 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Сборник произведений начинающих писателей Красноярского края. Красноярск: Красноярское государственное издательство, 1938. 140 с. Тираж 3000. Цена 2 руб. 85 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Сделанная с автографа машинопись содержит редакторскую правку и пометы; в левом верхнем углу первой страницы стоит подпись Ф. Левина с резолюцией: «Печатать». Красными чернилами авторское заглавие исправлено на «Сборник молодых писателей Красноярского края». Синими чернилами проведена редакторская правка: замена знаков препинания, исправление слов и выражений, сокращение отдельных слов и небольших фрагментов. Так, в предложении «И хотя Каверина никто не давит, женщины сами к нему сбегаются, живет он богато…» (наст. изд., с. 225) редактор вычеркнул слова «женщины сами к нему сбегаются»; в предложении «Каверин меж тем уговаривает Тарасова, чтобы он через посредство дочери отравил Бодрова в больнице, но это дело, конечно, выйти не может» (там же) изменил концовку: вместо «это дело, конечно, выйти не может» вписал «как мы уже знаем, этот замысел обречен на провал». При публикации рецензии в «Литературном обозрении» почти вся редакторская правка была учтена. И в машинописи, и в журнальном тексте приведены библиографические сведения о рецензируемой книге.

В «Сборник произведений начинающих писателей Красноярского края» вошли пьеса «На перегоне» А. Сысоева, глава из романа «Глубокий след» и рассказ «Шутите, братцы!» Μ. Губина; отрывок «Шалоумовские мочаги» из повести «В степях» В. Гурницкого; рассказ «Две встречи» Е. Эссензона; рассказы «Страшная ночь», «Ямщик» Μ. Минокина; рассказ «Алексей Худоногов» С. Сартакова; стихотворения: «Песня о комбайнере», «На комбайне», «Таежная быль», «Хитрость», «Мой вороной» А. Керн; «Бабушка и внуки» Г. Каратаева; «Кремлевские звезды» К. Лисовского; «Песня Кагая», «Песня чабана» А. Шадрина; «Расставанье», «Сыны трудового народа» И. Рожина; «Чудные колосья», «Молодость», «На катке» Г. Дубинина; «Соперники», «Девушка из Испании», «Метро», «Тбилисские фиалки» И. Рождественского; «Выходной» А. Староватова; «Стихи о Енисейском Севере» П. Казачкина.

Издание сборника планировалось еще в 1937 г.: «Оргбюро союза советских писателей Красноярского края заслушало план издания художественной литературы краевым государственным издательством в 1937 г. Среди намеченных к изданию книг… сборник рассказов и стихов начинающих писателей и поэтов» (Новые книги //Сиб. огни.1937. № 1. С. 152). Сборник вышел летом 1938 г. (подписан к печати 25 мая) и вскоре появился в списке новых книг в журнале «Литературное обозрение» (1938. № 19. С. 79; сдан в производство 10 сентября 1938 г.). Тематика сборника так характеризовалась в одном из обзоров книжных новинок: «Большая часть произведений изображает зажиточную, культурную жизнь рабочих и колхозников, дает образы знатных людей, стахановцев. Ряд произведений показывает могущество страны Советов, революционную бдительность трудящихся» (Новые книги, выпущенные сибирскими издательствами //Сиб. огни.1939. № 2. С. 166).

Выход сборника приветствовала газета «Красноярский рабочий», в которой издание назвали долгожданным событием, важным этапом в развитии литературных сил края. Вместе с тем многие произведения получили в рецензии отрицательную оценку за низкий художественный уровень, схематичность и ходульность образов, безграмотность и вычурность языка — критике подверглись пьеса А. Сысоева «На перегоне» (включение которой в сборник названо крупнейшей ошибкой), а также стихи начинающих поэтов (особенно произведения П. Казачкина, подробнее см. ниже). Из поэтов похвалы удостоился И. Рождественский за разнообразие тематики, «сердечную мягкость и лирическую теплоту» «зрелых произведений, свидетельствующих о росте автора и о его больших возможностях»(Шевцов А.На переломе // Красноярский рабочий. 1938. 18 сент. С. 3). Из прозы сборника, которая, по мнению рецензента, в целом «значительно сильнее» поэзии, особо отмечены отрывок из романа «Глубокий след» Μ. Губина и рассказ С. Сартакова «Алексей Худоногов». Остальные рассказы имеют значительные «языковые погрешности» (художественно не оправданная речь персонажей, «ложнокрасивые слова» самих авторов), что ставит перед писателями в качестве ближайшей творческой задачи тщательную работу над языком. Еще одна рецензия появилась в «Литературной газете» примерно в то время, когда готовилась к печати статья Платонова. А. Дроздов высказывает близкие платоновским суждения об искусственности и подражательности произведений молодых авторов, о нарушении ими законов психологической, житейской и художественной правды. Наличие единичных исключений (например, рассказ С. Сартакова «Алексей Худоногов»), а также важность поддержки молодых литературных кадров не оправдывает, по мнению критика, поспешное издание подобных книг(см.: Дроздов А.Условные герои //ЛГ.1938. 20 окт. С. 3).

О том, как восприняли рецензию Платонова красноярские писатели, рассказал С. Сартаков во время встречи областных писателей с критиками «Литературного обозрения» в декабре 1939 г.: «У нас был один альманах, который крепко поругали, хотя меня лично там не ругали. И мы все согласились с тем, что эта статья была справедливая. Она была очень резкая, но все, кому в этой статье досталось, прочитав ее, сказали, что это правильно. У нас никто не обиделся. Это было в номере 23 «Литературного обозрения» за прошлый год. Эта статья не оскорбительна, но в то же время она основательно отчитала людей, и все с ней согласились. В этой статье есть чему научиться»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 163. Л. 12–12 об.).

С. 223.В предисловии от издательства сказано, что «настоящий сборник является первой попыткой отображения жизни края и показа его литературных сил». —Цитируется предисловие «От издательства» (с. 4). Книга стала первым коллективным художественным сборником, выпущенным местным отделением ОГИЗа — Красноярским краевым государственным издательством (образовано в марте 1936 г.). В красноярской рецензии на сборник подчеркивался статус первого издания как важного этапа в развитии литературных сил края: «В литературной жизни Красноярского края произошло значительное событие — впервые за долгие годы вышел в свет сборник произведений начинающих писателей края. До сего времени произведения многих начинающих писателей–красноярцев чаще всего не печатались нигде или, в лучшем случае, изредка появлялись в отдельных периодических изданиях. Следовательно, настоящий сборник нужно рассматривать как попытку подведения итогов творчества начинающих писателей края, как определенный и весьма серьезный этап в их творческой жизни»(Шевцов А.На переломе // Красноярский рабочий. 1938. 18 сент. С. 3).

Первым произведением в сборнике напечатана пьеса Алексея Сысоева «На перегоне». — СысоевАлексей — сведения об авторе не выявлены. Действие пьесы «На перегоне» (1937) происходит «на одной из узловых железнодорожных станций Сибирской магистрали» (с. 5). В одном из писательских отчетов о поездке в Красноярск (от 8 июня 1938 г.) о Сысоеве и его пьесе сообщалось: «…Сысоев — начинающий драматург, пьеса которого «На перегоне» (вредительство на жел<езно>дор<ожном> транспорте) готовится сейчас к постановке Красноярским жел<езно>дор<ожным> клубом»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 119. Л. 47).

Старый путевой обходчик Захар Петрович Бодров — аккуратный, хорошо одетый… —Об одежде героя говорится в ремарке: «На ногах у него хорошие сапоги. Одет он в форменную тужурку и хороший брезентовый плащ» (с. 6).

Увидев на железнодорожном полотне разросшийся осот, он сейчас же его уничтожает прочь, как и полагается по инструкции. —Согласно «Правилам технической эксплуатации железных дорог СССР» (1936), «путевой обходчик, регулярно осматривая путь по графику обхода… обязан обнаруживать все расстройства пути, немедленно устранять те из них, которые не требуют, согласно правилам производства работ, участия более одного человека…» (Правила технической эксплуатации железных дорог СССР. Μ., 1936. С. 20).

…«Ишь ведь прет–то!.. Вот ведь — вредное существо — Сорную траву — прочь с дороги!» —Цитируется пьеса «На перегоне» (с. 6).

…«Вот подожди, старость придет. — держать не станут»; «Зачем ты меня старостью пугаешь?.. — Нет, ты, я вижу, гордости не чувствуешь». —Цитируется пьеса «На перегоне» (с. 7–8).

С. 223–224.…«Руководить народом нужно… воспитывать… почаще сюда на перегон заглядывать… Здесь (подчеркнуто), на перегоне, должна быть вся работа сконцентрирована… Здесь люди, здесь поезда…» —Цитируется пьеса «На перегоне» (с. 8–9).