Пять статей в журнале «Новый Град»

Цель моего доклада — наметить пути борьбы за освобож­дение России. Обычно эта задача ограничивается формулирова­нием политической программы и тактики. Но я считаю это недо­статочным. Наша борьба направлена на свержение государственного строя, основанного на целостной вере и целостном миросозерцании. Победить в такой борьбе одними политическими средствами невозможно. Нужно господствующему миросозерцанию противопоставить свое миросозерцание, вере, воодушевляющей современных властителей России, противопоставить спою веру и человеку, несущему власть, — нового человека. Только тогда наша политическая борьба станет подлинно освободитель­ной и действенной. Я мог бы доказывать этот тезис логикой и фактами современности. Но я хочу применить другой метод:показать,как велась освободительная борьба с самодержавием — строем, также основанным на целостном миросозерцании. И из этого исторического опыта сделать выводы для современ­ности.

Обычно наша левая общественность определяет русское самодержавие, как власть тираническую, основанную на насилии и на угнетении народа, и разрушавшую хозяйственную и поли­тическую мощь России. Такое определение неверно. Монархия умерла навеки;былой пафос ненависти к ней теперь неуместен теперь можно и должно говорить о прошлом спокойно. И, ес­ли спокойно обратиться к прошлому, достаточно будет пере­листать «Очерки по истории русской культуры» Милюкова, что­бы убедиться, насколько русская империя была жизненной и ка­кой громадный прогресс был осуществлен Россией за двухсот­летнийимператорский период. В начале императорского периода, при Петре, Россия насчитывала 13 миллионов населения; в нача­ле20-го века— 150 миллионов. Территория увеличилась в пол­тора раза. Города поднялись с 3 проц. населения до 17 проц. Бы-

31

ли проложены десятки тысяч верст железнодорожных линий. Были созданы отрасли промышленности, которые в мировой иерархии шли непосредственно за Англией, Америкой и Герма­нией.И нельзя сказать, чтобы линия хозяйственного прогресса была ниспадающей. Наоборот — чем ближе к современности, тем хозяйственный подъем резче и определеннее. Царствование Николая II — эпоха развала Империи, — вместе с тем, эпоха наибольшего хозяйственного роста и расцвета. Неправильно было бы сказать и другое: хозяйственное развитие шло вопреки императорской власти или против нее. Это было бы историче­ской неправдой. Императорская власть долгие годы была двига­телем хозяйственного прогресса, шла впереди хозяйственного развития страны. И только про последние десятилетия можно сказать, что хозяйственное развитие переросло государственные формы и не укладывалось в них. Не отвечая растущим хозяй­ственным нуждам страны, государственная власть из двигателя хозяйственного развития становилась его тормозом. При дру­гих государственных формах хозяйственное развитие России в последние десятилетия шло бы быстрее. — То же надо сказать про внешнюю государственную мощь. В императорский период Россия была громадной мировой силой. Про царствование Екате­рины II Безбородко впоследствии говорил: это было время, ког­да «ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела». Александр I был «Императором Европы». И Николай I долгие годы управлял ее судьбами. Про Александра III рассказывают анекдот: государь удил рыбу, когда ему доложили, что один европейский посланник хочет его видеть. Александр III от­ветил: «Европа может подождать, пока русский император удит рыбу». И еще в начале мировой войны Европа трепетала перед русским «катком», который все сметет и раздавить. И здесь надо сказать то же: императорская власть долгие годы была творцом и носителем русской государственной мощи; в последний период, не отвечая растущим нуждам страны, она ее ослабляла. — Не­правильно и утверждение, что русская императорская власть бы­ла властью тираническою и основанной на насилии и угнетения народа. Императорская власть была суровой и нередко жесто­кой. Но не надо забывать, что императорская Россия вплоть до второй половины 19 века — а, вернее, вплоть до его конца —

32

была Россией «средневековой». Вся жизнь снизу и доверху бы­ла суровой и мрачной. Императорская власть была не более жестокой, чем власть крестьянина в его семье. Под тираниче­ской, основанной на насилии властью мы понимаем другое: власть, ненавистную народу, утверждающую себя против его воли. Но этого не было в императорской России. Было обратное — импе­раторская власть управляла с молчаливого согласия народа, ок­руженная его любовью и благоговением. Для народа Император оставался тем же, чем был московский царь — Помазанником Божиим, его наместником на земле. Когда читаешь отчеты о за­седаниях Екатерининской Комиссии и наказы избирателей, по­ражаешься неподдельному рабскому чувству любви и предан­ности монарху. Ни тени протеста или требований к власти — только униженные жалобы и просьбы. Когда Екатерина путе­шествовала по Волге, крестьяне просили генералов ставить перед ней свечи. То же и в 19 веке, почти до его конца. Когда Александр I ехал по Москве, крестьяне прикладывались к его ноге. Перед портретом Александра II во многих избах висели лампадки.Идаже, когда начались в 1902 году аграрные волнения в Полтавской и Харьковской губерниях, местные крестьяне были уверены, что по губернии ездит наследник-цесаревич и раздает земли, и что вокруг него «сияние». Преданность монар­хиистала разрушаться во время русско-японской войны и пер­вой революции и окончательно исчезла только в Великой вой­не.—Чемже объяснить бунты и восстания, непрекращавшиеся во весь императорский период? — Исторический анализ этих со­бытий только подтверждает вышесказанное. Конечно, положение народа было тяжкое, и тяжесть положения вызывала недоволь­ство. Но это недовольство никогда не было направлено против самодержавной власти, и в особенности, против ее носи­теля. Напротив, когда народ восставал, он восставал в защиту законной власти против ее врагов или в защиту подлинного царя против подменного. Государственная идеология восставших и подавлявших восстание была всегда тождественной. Против кого восставали сторонники Пугачева? В чье имя? — Против узурпировавшей императорскую власть Екатерины II — во имя законного императора Петра III. Когда Пушкин, собирая на местах материалы для Пугачевского бунта, стал рас-

32

спрашивать старого крестьянина, помнит ли он Емельку Пугача, крестьянин ему ответил: «Для кого Пугач, ваша милость, а для меня царь-батюшка Петр Федорович». Законный император, Петр Федорович уничтожит дворян и помещиков, ибо они враги его и его верных крестьян. Но освобождая крестьян от помещи­ков, он жалует их «быть верноподданными рабами собственной нашей короны». Ни тени умаления самодержавной власти — ни тени прав для верноподданных рабов. — Тот же характер име­ло восстание Декабристов. Для нашей левой общественности, декабрьское восстание — начало открытой борьбы русского на­рода с самодержавием. Но это историческая иллюзия. На самом деле было иное. Несколько сот гвардейских офицеров, увле­ченных свободолюбивыми идеями Запада, охваченных во­споминаниями о греческой и римской республиканской доблести, решили сделать попытку захватить власть, чтобы ус­тановить в России свободный государственный строй. Ни народ, ни армия не слышали об этом и намека. Чтобы увлечь за собой народ и армию, заговорщики воспользовались междуцарствием. Никто не знал точно, кто законный царь: Константин, которому уже присягали, или Николай, которому надо снова присягать. На святости присяги и построена была вся стратегия заговора. «Ура, Константин!» — кричали выведенные заговорщиками на Сенатскую площадь гвардейские полки. «Ура, Николай!» — кричали полки, выведенные для подавления восстания. Два царя, две присяги — трагедия верности царю и присяге, и ни тени протеста и возмущения против власти: вот что такое в глазах русского народа декабрьское восстание. — И, наконец, послед­ний, самый убедительный пример — уже во второй половине 19 века. Народники-революционеры идут в народ, чтобы под­нять его против самодержавной власти. Народ видит в них вра­гов царя — дворян, вставших на царя за крестьянское освобож­дение; и выдает их власти. И только один раз народники имеют успех — в Чигиринском деле — когда, отчаявшись поднять на­род на царя, они зовут его встать за царя — против его врагов и бунтовщиков — дворян. На этот раз успех был громадный: сотни крестьян вступили в дружины и готовы были к восстанию. Но это они делали во имя царя и по его «указу». — Какие аз всего этого должны быть сделаны выводы? Империя ширилась,

34

хозяйственно крепла, имела большой международный престиж, опиралась на любовь и преданность народа и... тем не менее, рассыпалась в прах. Почему? — Потому что «сознание разо­шлось с бытием». Потому что душа народа ушла от нее. — Что­бы понять это, надо вглядеться в подлинный лик империи.Империя напоминает многие церкви Западной Европы: фронтон и купол — ренессанса; алтари — барокко; живопись — совре­менная. Несомненно, церковь — Нового времени. Но это толь­ко первое обманчивое впечатление. Вглядевшись, вы видите иное: план церкви — крестовый, устои — столбы и стены — готические, своды — стрельчатые. Церковь — средневековая, только внешне окрашенная Новым временем. То же и Россий­ская Империя. Фронтон и внешние украшения — западный: двор, армия, высшие классы, столицы, города и помещичьи усадьбы. Но весь план строения, устои и покрытия — все старомосков­ское, восточное. Во главе Империи — самодержавный царь, в глазах народа — подобие Бога на земле. Под ним тяглые клас­сы. Все здание построено на «крепости». Нет ни тени личных прав и свободы. «Освобождение» высших сословий — дворян­ского и городского — мало меняет облик здания. Оно косну­лось ничтожной группы людей и, сняв с них тягло, не сделало их свободными. Городское сословие остается униженным и «под­лым». Дворянское становится «благородным», но на деле боль­ше напоминает римских вольноотпущенных рабов, чем свобод­ных западных аристократов. «Не говоря о других учреждениях — писал Сперанский— что такое само русское дворянство, ког­да личность всякого дворянина, его собственность, его честь, все, наконец, зависит не от закона, но только от воли абсолютного властителя?»  «Я желал бы, чтобы кто-нибудь показал мне, какая есть разница между отношениями крепостных к их господам и отношением дворян к верховной вла­сти. Разве последняя не имеет над дворянами той же самой власти, как дворяне над крепостными? И так вместо этой пыш­ной классификации русского народа на различные сословия, на дворян, купцов, мещан, я нахожу в России только два сословия: это — рабы верховной власти и рабы землевладельцев. Первые свободны только относительно последних; в действительности, в России нет свободных людей, кроме нищих и философов». Та­-

35

кова императорская Россия вплоть до освободительных реформ второй половины 19 века. Величественное и цельное, несмотря на равносильность, здание, но холодное мрачное. Только с освободительных реформ начинается подлинная европеизация России, Европейская культура медленно спускается в низы на­рода. И, все-таки, почти до конца 19 века план и устои здания мало поддаются перестройке. Императорская Россия остается полукрепостной и тяглой.

В царствование Екатерины, в эпоху величайшего расцвета императорской России, случилось событие, почти незаметное по внешности, но определившее конечный судьбы Империи. В Ев­ропу — Лейпциг — была послана группа молодых дворян учить­ся западной науке. В группе были талантливые и открытые исти­нелюди — Ушаков и Радищев. Ушаков умер заграницей. Ра­дищев вернулся в Россию, зажженный идеями западного Про­свещения — права, личности и свободы. И все, в блестящей Российской Империи, показалось ему ненавистным и мрачным — императорское самовластие, крепостное право, нищета и унижение народа. «Душа моя страданиями человечества уязвлена стала». И зажженная светом новой истины душа Радищева ушла от Империи. Отблеском этого света и была его знаменитая книга «Путешествие из Петербурга в Москву». Книга Радищева про­извела на Екатерину громадное впечатление. Она была умной женщиной и поняла истинные размеры происшествия. «Говорено о книге Путешествие от Петербурга до Москвы — запи­сывает в своем дневнике беседу с Екатериной ее секретарь Храповицкий — тут рассеяние французской заразы: отвращение от начальства; автор Мартинист... он бунтовщик хуже Пугаче­ва». И Екатерина была права: Радищев был опаснее для Империи, чем Пугачев. Пугачев поднял бунт «бессмысленный и беспощадный» и потому бесплодный; Радищев положил начало осво­бодительному движению, закончившемуся взрывом Империи: его книга — первая трещина в грандиозном здании император­ской России. С Радищева освободительное движение ширится не­удержимо. Душа от души, точно свеча от свечи, зажигаетсясве­том новой истины и уходит от Империи. Сначала это одинокие души, бродящие в грандиозной Империи, каквпустыне. Потом они сходятсявнебольшие группки, кружки и, наконец, объединя-

36

ются в духовный орден русской интеллигенции, наружно незри­мый и даже тайно не оформленный. По внешнему виду в Империи ничего не меняется. Рыцари ордена ведут мирный образ жизни, как будто ничем не отличный от окружающего; только немногие и не всегда самые доблестные становятся заговорщи­ками и революционерами. В громадном большинстве, члены ор­дена — люди высших классов, почти без исключения — военные и чиновники. И, тем не менее, перемена громадная: в теле Империи родилось новое чужеродное ей тело; в теократическом крепостном царстве создался духовный круг свободы. Порази­тельно преображающее влияние зараженной новой истиной души орденского человека. Вглядитесь в портреты русских, интелли­гентов первой половины 19 века. Перед вами люди с породисты­ми дворянскими лицами, одетые в офицерские или чиновничьи мундиры — родные братья тех, на которых стоит Империя. И, вместе с тем, это — новые люди, совсем не похожиенасвоих братьев: тонкие, одухотворенные лица, светящиеся, часто груст­но-задумчивые глаза, поэтическая слегка небрежная прическа.Ивокруг них тоже все меняется — рождается новая любовь, новая семья, новые отношения к крепостным и службе, новая мораль, наука и литература. Императорский крепостной строй тает там, где появляются эти люди. И Империя чувствует гро­зящую ей опасность и ведет с ними беспощадную борьбу. Но борьба эта почти безнадежна. Каждый новый удар Империи по Ордену — новая победа Ордена. Сковывая свободное выраже­ниеслова, Империя подымает творческое духовное напряжение на такую высоту, которая при иных условиях была бы невоз­можной. Преследуя орденских людей, она создает из них геро­ев и мучеников. Отправляя их в изгнание, она разносит духовную заразу по стране. Посылая на виселицу, наносит себе непопра­вимые удары: 5 повешенных декабристов растапливают лед Империи так, как этого не могли бы сделать тысячи оставленных на свободе заговорщиков. В царствование Николая I, когда вся Империя представляла собою «гранитный лагерь», когда всякое свободное дыхание беспощадно пресекалось, организация Ор­дена была уже закончена, и победа предопределена: все духовные высоты русского образованного общества были Орденом заняты, все живые талантливые люди были в его рядах. Для

37

полной победы оставался последний подвиг: увести от Империи души людей из народа. На это ушли три последних царствова­ния. К началу Великой войны подвиг окончен: души уведены. Грандиозная Империя обездушена. Это — сухой покров, изнутри пустой. При первом столкновении он рассыпался в прах.

В чем непобедимая сила Ордена? Как могло быть взорва­но грандиозное здание Империи? Наше представление об Ордене неправильно. Мы знали его в эпоху, когда — внешне победо­носный — он уже духовно увял. Неудачная победа бросила на него черную тень. В нашем представлении, Орден — политиче­ская организация, с крайней программой и крайними методами борьбы. Орденская идеология — революционная, анархическая и бунтарская. Нет ничего не правильнее такого представления. Конечно, люди Ордена насыщены пафосом политической борь­бы. Конечно, политические программы играют большую роль в их идеологии. Но политический пафос — только часть целостной веры. И политические программы — только общественное выра­жение целостного миросозерцания. Неправильно и представление о крайности политического идеала Ордена. В Ордене были раз­ный политические течения — крайние и умеренные. Славянофи­лы были монархистами и консерваторами. Западники, в боль­шинстве, — умеренными либералами. Белинский — глава Ор­дена — был одно время сторонником самодержавия. И Гер­цен писал, обращаясь к Александру II: «Ты победил, Галилеянин»! Сила Ордена — не в политическом пафосе и не в крайно­стях политической программы и политической борьбы. Сила Ор­денавтом, что души его рыцарей горят огнем целостной веры, озарены светом целостного учения. Орденский человек жаждет понять и обнять весь мир, и каждый его жизненный шаг освещен всем его миропониманием. Политическая борьба — только одна из видов жертвенной борьбы за преображение мира. Политический идеал — только часть новой преображенной жизни. Вот почему так неотразимо влияние Ордена на живые души людей. Вот почему так сокрушительна его борьба с Империей. Все его миропонимание противоположно имперскому. Вся его вера — иного духа. И весь он противостоит Империи. И Империя это без­ошибочно чувствует. Так же, как Орден, она знает, что, как вся­кий государственный строй, так и она стоит на душах людей; и

38

что когда души уйдут, она падет. Вот почему так отчаянно она борется с орденом за людские души. Вот почему так беспощадно преследует она все орденские течения, какого бы направления они ни были: умеренные и крайние, политическая и философские. Славянофилы-монархисты так же ненавистны ей, как либералы-западники; и непротивленец злу Лев Толстой так же страшен, как революционер Бакунин. Империя и Орден стоят друг про­тив друга, как непримиримые враги.

Все орденские течения миросозерцательны и целостны. Во всех течениях политическая идеология — только часть целостного жизнепонимания. Это можно показать на любом орденском течении. Я приведу два — славянофильское и народническое.

Славянофильское учение таково. Наши органы чувств вос­принимают внешность явлений; рассудок — их связь. Сущность мира познается только целостным духом — мистической интуицией — верой. Единичное познание всегда неполно и ошибочно. Подлинное познание истины доступно коллективному сознанию — соборности — Церкви. Познанная истина есть Бог. Учение о Боге — Православие. Православное учение — единственное подлинное вселенское христианство. Католичество и вытекаю­щее из него протестантство — откол от Вселенской Церкви — ересь. Русский народ воплотил в своей жизни полноту и чисто­ту вселенского христианства. Потому в основе его жизни сво­бода, любовь и мир. Европа построила свою жизнь на началах католической — отошедшей от Вселенской — церкви. Потому в основе ее жизни насилие, вражда и раздвоение. Русский народ основал свое государство на добровольном призвании власти и жил соборною жизнью — свободными общинами; общины объединялись в областные миры; миры собирались на общенарод­ное вече — Земский Собор. Народу принадлежала свобода жиз­ни и мнения — царь брал на себя грех власти. На союзе лю­бви между народом и царем и построено было государство. На тех же христианских началах была построена и хозяйственная жизнь. Не было частной собственности на землю. Земля при­надлежала общине и распределялась равномерно между ее чле­нами. Торговля и ремесло велись на артельных началах.Тако­вы основания русской жизни. — Европа построила свое госу­дарство на завоевании — насилии победителей над побежден-

39

ными. Отсюда разделение народа на сословия, и вражда сосло­вий между собою. Чтобы примирить сословия — установление до­говорного начала, авторитет внешней правды — закона и пра­ва. Основанное на насилии и договоре европейское государст­во неизбежно развивалось переворотами и революциями. То же и в хозяйственной жизни. Европейское хозяйство построено на частной собственности и на власти капитала. Как следствие этого — анархия и коммунизм. Таковы европейские начала. — Петр произвел переворот в русской жизни, разбил ее целостность, привил ей европейскую культуру. Отсюда раздвоение русской жизни и омертвение ее. Верхи пошли по путям Запада и отор­вались от низов. Но подлинные начала русской жизни на низах сохранились. Надо, чтобы к ним вернулись и верхи. Вернулись не для того, чтобы восстановить старую жизнь, но для того, чтобы создать новую — на началах христианской веры, Христианские начала — свобода, любовь и соборность — должны быть положены в основу всей жизни русского народа. Тогда русский народ станет примером для других народов и поведет их за собой. «Русский народ не есть народ: это человечество». — Славянофилы построили законченную политическую и со­циальную программу. Но эта программа была только частью целостного учения, охватывавшего весь мир. Они приняли кон­сервативные лозунги Империи: самодержавие, православие и на­родность. Но они овеяли их новым духом и положили в основу их новые начала: свободу, соборность и вселенскость. Против­ники Запада, они взяли у него лучшее, что создала западная гуманистическая культура: личность, дух свободы и жажду со­циальной справедливости. Таково славянофильское учение.

Народническое учение. Наши чувства воспринимают внешние качества явлений. Подлинную сущность явлений — их при­чинную связь мы познаем разумом. Возможности познания разума безграничны. Мы не знаем началамира,ибо разум до этого еще не дошел. Но это и не существенно. Ибо смысл бытия не в начале мира, а в его развитии и в вершине этого развития — человечестве. Закон развития мира — прогресс: движение вперед от низшего к высшему. Мир неудержимо идет вперед от звездных туманностей к солнечной системе и земной планете, от зарождения жизни на земле через иерархию растительного и

40

животного мира к человеку, от варварских форм первобытной культуры к высшим формам человеческой цивилизации. Там на вершинах цивилизации человечество построит царство свободы, справедливости и счастья. Европа, прошедшая весь путь про­гресса, близка к этому идеалу. Но этот путь тяжкий. И борьба за конечный идеал — совершенную свободу и социализм — требует жертв. Россия не прошла всего пути человеческого про­гресса. Она юна и только в начале пути. Но перед ней опыт Европы — должна ли она повторить весь европейский крестный путь восхождения? И помимо этого: в основе русской жизни начала, близкие к конечному идеалу Запада: община и артель. Русский народ, построивший свою жизнь на этих началах, смут­но сознает ту правду, к которой стремится передовая Европа. Россия должна понять свое особое положение в мире и своими особыми путями, первой — впереди других народов — взойти на вершину идеала. Этот подвиг должна взять на себя интелли­генция — духовная аристократия русского народа, выросшая на его страданиях. Она должна создать целостное учение, осве­щающее светом разума пути мира и человечества, загореться верой в правду этого учения и идти в народ, чтобы жертвенно слиться с ним и передать ему свет истины. Тогда русский народ выполнит свое великое назначение в человечестве и скажет миру новое слово. — Народники, как и славянофилы, создали законченную политическую и социальную программу. Но, как и славянофилы, они включили ее в целостное учение о мире. Как и славянофилы, они боролись с Империей за политическое и социальное освобождение России. Но, как и для славянофилов, эта борьба была для них только частью борьбы за преображение всей жизни, не только России, но и человечества. В отличие от славянофилов, народники были республиканцами и социалистами. Но в основу своего учения они положили те же начала, что и славянофилы — свободу, братство и всечеловечность. Таково народническое учение.

С эпохи Великих реформ начинается новый период в жизни Ордена. Миросозерцательные учения выработаны, души орден­ских людей горят огнем пламенной веры, рыцари-монахи жаж­дут жертвы и подвига. Орден идет в крестовый поход в народ: уводить души простых людей от Империи — взрывать ее осно­-

41

вы. Под «хождением в народ» мы обычно понимаем поход народников-революционеров в 70-х годах в народный массы для под­нятия вооруженного восстания. Но такое понимание ограничено и неверно. Вся жизнь Ордена с эпохи Великих реформ и до Ве­ликой войны — крестовый поход в народ. Отряд за отрядом и поколение за поколением идут монахи-воины в народные низы — подымать народный массы на Империю. Но, при этом, только немногие передовые отряды ведут против Империи вооруженную борьбу и организуют народные массы на восстание. Основные кадры идут в народ для мирной работы просвещения. Орден знает, что победить Империю, пока она опирается на народные массы, невозможно. И что подымать народные массы на восстание, не уведя души людей, бесцельно. Вот почему, посылая свои передовые отряды на революционную борьбу с властью, свои основные кадры Орден отдает на мирную работу просвещения народа — увода душ. Но увести души людей голой проповедью Учения невозможно. Учение без дел мертво. Нужно жить с на­родом его жизнью, страдать его страданиями и, помогая ему в его ежедневной борьбе за существование, передать ему свет истины. Тогда народ поймет правду Учения и пойдет за Орде­ном. Потому крестовый поход Ордена в народ — грандиозный подвиг культурного строительства. Вся народная культура последнего пятидесятилетия — его творение: школа, книга, меди­цина, агрономия и кооперация. Творя народную культуру, орга­низуя народ в хозяйственные объединения, Орден уводит за со­бой души. И действительно: результаты его мирной работы в народе для Империи смертельны. Класс за классом, русский на­род уходит от Империи и становится на сторону Ордена. Еще в первую половину 19 века в Орден ушли лучшие люди из дво­рянства. То, что осталось, было мертво. Во второй половине 19 века то же происходит с купечеством: живые и талантливые уходят в Орден. Еще деды были коренными имперскими людь­ми; еще отцы крепко держались за традиции. А уже дети ста­новятся в ряды Ордена; или, оставаясь в сословии, наполняют его орденским духом. Этим в значительной мере, объясняется то, что в России так и не образовался класс буржуазии. Буржу­азное сознание и орденский дух несовместимы. В последнее десятилетие 19 века начинается завоевание Орденом городского

42

рабочего класса. Завоевание проходит бурно и стремительно. Орден бросил в рабочий класс свои лучшие силы; городская куль­тура подготовила городских рабочих к легкому восприятию орденского учения. 9 января 1905 года последняя монархически чувства в душах рабочих были расстреляны... В русско-япон­скую войну и в первую революцию происходит революционизирование крестьянства. Крестьянство десятилетия ждало от Империи царской милости — земельного передела. Потеряв веру в Империю, оно отдало душу Ордену. Так класс за классом, рус­ский народ переходит от Империи к Ордену. К началу Великой войны переход закончен: за Империей уже не стоит ни один класс. Неудачи войны уводят от нее последние одинокие души. Вот почему, когда вспыхнула революция, для свержения монар­хиине понадобилось ни вооруженной борьбы, ни крови. Империя не оказала никакого сопротивления: ни один человек не встал на ее защиту. В грандиозной Империи носитель самой мо­гущественен власти на земле — русский Император чувствует себя одиноким, как в пустыне. «Кругом измена и трусость, и позор», —- записывает он в своем дневнике 2 марта 1917 года. Вековая борьба между Империей и Орденом кончена. Империя побеждена, — Империя пала не потому, что она разоряла стра­ну и разрушала ее государственную мощь; и не потому, что она насиловала народ. Она пала потому, что народ­ное сознание разошлось с имперским бытием; потому, что душа народа ушла от нее. В падении Империи политическая и вооруженная борьба сыграла свою роль. Но это — роль ограниченная и подчиненная. В основе великой борьбы между Империей и Орденом — борьба духа. Победил Орден, ибо он увел за собою души. Таковы уроки истории.

Показания прошлого обязательны для понимания настоящего и предвидения будущего. Нельзя Империю сравнивать с со­ветским строем и нельзя Орден считать обязательной формой организации сил для борьбы за новое освобождение России. Но, все-таки исторический анализ борьбы между Империей и Орде­ном должен многому нас научить и удержать от многих ошибоч­ных шагов и оценок. Неправильно наше обычное представление о большевицкой власти, как о власти небольшой группызлыхи корыстных людей, опирающихся на голую силу и ра-

43

­зоряющих хозяйственную и государственную мощь России. Большевики — могущественная секта, обладающая це­лостным миропониманием и фанатически верующая в прав­ду своего учения. Большевицкая власть — новая лжетеократия или, если хотите, «сатанократия». Когда большевики в 1917 году захватили государственную власть, они опирались на широкое сочувствие народных масс. При выборах в Учреди­тельное собрание они получили 25 проц. голосов. В самом Учре­дительном собрании, вместе с левыми С. Р., мало от них отлич­ными, они насчитывали больше трети депутатов. Но и остальные народные массы, голосовавшие за социалистические партии с. р. и с. д., были заражены большевицким духом. Кто имел общение с массами в годы революции, сомневаться в этом не мо­жет. Надо иметь мужество признать, что весь русский народ в 1917-18 году был охвачен революционным безумием. — Непра­вильно также думать, что теперь, когда революционная буря стихла, большевики потеряли всякие корни в народе. Большеви­ки — блудные сыны Ордена и отлично знают, что власть может держаться только на душах людей. Поэтому 12 лет своей вла­сти они употребили больше всего на воспитание душ. Все мо­лодое поколение — застигнутые юными революцией и родившиеся в советском строе — воспитаны большевиками: от люльки — октябрин-крестин — через советскую школу и до вхождения в жизнь. Даже те, которые ненавидят советскую власть, на­сквозь пропитаны ее духом — в быту, привычках и воззре­ниях: на Бога, мораль, семью и любовь. Вглядитесь в лица моло­дых советских граждан, вчитайтесь в советскую художествен­ную литературу — и то, и другое не обманывает — и выубе­дитесь, что это так. Но сила советской власти не только в том, что половина русского народа — более молодая, и потому более живая и сильная — получила большевицкое воспитание. Не бу­дем себя обманывать. Советская власть держится не только на людях, потерявших совесть, и на наемниках. Она опирается на миллионные кадры дисциплинированных и слепо верящих в правду своего учения людей — старых и юных: партийцев, ком­сомольцев и тонеров. На этих устоях стоит советский строй, и, пока эти устои крепки, советская власть несокрушима. Мы утешаем себя: дисциплина в большевицких рядах падает, вера

44

гаснет, учение превращается в мертвую догму. Все это так. Но это процесс медленный и вовсе не обязательно ведущий к гибели строя. Для свержения могущественной большевицкой власти нужны духовно противостоящие ей большие и действенные силы.— И,наконец, последнее: неверно, что большевицкая власть систематически разрушает хозяйственную мощь России. Действительно, в годы революции, гражданской войны и военного коммунизма русское народное хозяйство было разру­шено до основания. Но в последнее десятилетие оно начинает медленно восстанавливаться. Процесс восстановления идет не­ровно: в годы нэпа он шел быстрее, в последние годы как будто остановился в главной отрасли народного хозяйства — земле­делии.Но общая тенденция процесса бесспорна.Иэто неуди­вительно. Русское народное хозяйство примитивно и пла­стично. Его основа — поверхностная вспашка необъятной русской равнины. Все остальное — легкая надстройка. Русский народ жаждет хозяйственного устроения. При лю­бом строе эта жажда дала бы громадный хозяйственный подъем. При большевицкой власти она дает медленное восстановление народного хозяйства, втиснутого в уродливые советские формы. Если это последнее положение недоказуемо, благодаря невозможности проверки советских статистических данных и потому оспариваемо, то вот что бесспорно: 1. Россия, даже ра­зоренная, достаточно богата, чтобы обеспечить материальное существование советской власти и ее аппарата; 2. разорение стра­ны не есть гарантия неизбежности падения власти: революцию делает хозяйственно крепкий и сытый народ — нищий и голод­ный народ легче умирает, чем борется, — Какие отсюда должны быть сделаны выводы? — Большевики — могущественная и фанатическая секта, вынесенная к власти народной стихией и укрепившая свою власть на душах людей; хозяйственное раз­витие само посебене ведет к ее падению. Потому, в основе своей, неверны воззрения антибольшевицких течений на задачи борьбы с советской властью и вырабатываемые на основе этих воззрений тактические методы. Неправы те течения, которые рассчитывают на эволюцию власти и страны — на победу жизни над догмой. Если власть эволюционирует, то только в одну сто­рону: более цельного раскрытия учения и более полного прове­-

45

дения учения в жизнь. И, если эволюционирует страна, то толь­ко в направлении более совершенного охвата всех сторон жиз­ни советской системой. Догма, воодушевляющая секту фана­тиков, держащих в своих руках власть над великой страной, оказывается сильнее обездушенной жизни. Потому тактика, рассчитанная на эволюцию строя и победу жизни, фатально об­речена на бездействие и бесплодие. Действенны, но еще более безлюдны, если не вредны, те течения, которые строят свою тактику на «активизме» — революционной борьбе с властью. Власть, опирающуюся на могущественные кадры воодушевлен­ных верою в свое учение людей, они хотят взорвать бомбами. Народ, молодое поколение которого вылеплено по образу и по­добию власти, они рассчитывают поднять против власти на во­оруженную борьбу. И те, и другие течения — и сторонники эволюции, и активисты — по существу своему, материалистичны: они рассчитывают на материальные (по преимуществу, хозяйственные) сдвиги жизни и материальные (по преимуществу, во­оруженный) формы борьбы; они не учитывают силы идей, хотя бы и фанатически извращенных; они не знают цены духа, хотя бы и злого. Правильная тактика борьбы должна быть иной: она не должна рассчитывать на естественные сдвиги жизни, она должна быть напряженно действенной и не должна от­казываться ни от каких форм борьбы: даже вооружен­ных. Но в основе своей она должна быть борьбой за души. На­до духовно взорвать те устои, на которых держится советское здание: миллионы душ, верующих в святость коммунистического учения. Надо изменить сознание молодого поколения — его воззрения на Бога, правду и совесть, семью и любовь. Надо очи­стить душу народа от соблазна, еще таящегося в ней; соблазна «нашей» трудовой власти, соблазна «нашего» советского цар­ства. Иначе говоря, надо увести от советской власти души лю­дей. Только та власть, которая не опирается на души, колеблет­ся от революционных ударов. Только обездушенный строй ру­шится от народных восстаний, Как увести души людей от вла­сти? Как изменить сознание народа? — Уроки прошлого долж­ны помочь найти ответ. Наивно думать, что политическая плат­форма, даже самая разумная и правильная, может увести души верующих в целостное учение людей. Неправильно предпола-

46

­гать, что изображение ужасов насилия и голода может изменить сознание народа и отвратить его от власти. Политика - толь­ко часть миросозерцания, зажигающего души советских лю­дей огнем веры. И разве можно строить «царство труда и народного счастья» без жертв и страданий? Надо искать иных пу­тей к душам людей: надо господствующему миросозерцанию противопоставить свое миросозерцание, вере, воодушевляющей Современных властителей России, противопоставить свою веру и человеку, несущему власть — нового человека. Надо возоб­новить Орден — Орден воинов-монахов, пламенно верующих в правду Учения и готовых на жертвы и подвиг для освобождения России. И надо, чтобы новые рыцари, как их отцы и деды, шли в народ — жить его жизнью, страдать его страданиями и, осве­щая души людей светом Истины, уводить их за собой от вла­сти. Тогда наступит день, когда устои, на которых стоит властьпадут, строй обездушится, и народ, руководимый Орденом, вста­нет против власти на борьбу. Это путь длинный, но зато един­ственно ведущий к цели. И это путь тяжкий — требующий громадного подъема духа и великой жертвенности. Но может ли быть иначе? Можно ли взять могущественную твердыню большевицкой власти без длительной подготовки и не идя на большие жертвы? И разве совершается что-либо ве­ликое в истории без последнего напряжения человеческих сил и воли? — Должна ли в начинающейся борьбе за освобождение России принять участие эмиграция? Может ли? — Должна и может. Эмиграция — живая часть русского народа; и судьбы их неразрывны. Строители Ордена в России имеют перед нами громадное преимущество: связь с землей и народом. Зато нам дано неоценимое благо — свобода. Этой свободой мы и долж­ны воспользоваться, чтобы сделать ту работу, которая в России невыполнима: создание духовных ценностей — выработка целостного миросозерцания. Говоря о миросозерцании, я не ду­маю, что оно будет единым. В новом Ордене, как и в старом, будут различные миросозерцательные течения; но все они бу­дут иногодуха,чем господствующее, и все будут противосто­ять ему. Так же, говоря оцелостноммиросозерцании, я не пред­полагаю, что оно будет монистичным: выводить все учение о мире из одного начала. Политические и социальные

47

программы должны быть трезвыми и практичными — определяться кон­кретными велениями жизни, а не отвлеченными началами идеа­ла. И, все-таки, только те программы действенны, на которые падает свет целостного понимания мира; и только те програм­мы способны поднять людей на подвиги и жертву, которые со­греты огнем целостной веры. И еще одно можем и должны мы сделать: идти в народ — эмигрантский народ, Эмигрантские политические организаций безжизненны и худосочны, ибо не свя­заны с народными массами. А эмигрантские массы распылены и безпризорны. Надо идти в эмигрантский народ, чтобы организо­вать его экономически и культурно. И надо поднять его на боль­шую духовную высоту, которая обязательна для него, если он хочет быть передовым отрядом в борьбе за освобождение России. Тогда духовное влияние обязательно передастся из эмигра­ции и на родину. И эмиграция станет центром притяжения для всех освободительных течений в России. А, когда чаша духов­ных сил эмиграции переполнится, тогда лучшие из нее перейдут границы: чтобы идти в родную землю — уводить души. — Долог ли путь? Когда будем у цели? — На это я могу отве­тить только так, как ответил Сократ путнику: иди. Путь опре­деляется не только длиною расстояния, но и скоростью дви­жения.

И. Бунаков.

48

Сущность доклада А. Ф. Керенского сводится к следующе­му: капиталистический мир переживает в настоящее время кри­зис, но это не кризис всей капиталистической системы, а хо­зяйственный кризис в рамках капитализма. Капитализм блестя­ще разрешил проблему производства, поднял технику на гро­мадную высоту и накопил такое количество благ, которого до сих пор мир не видал. Но он не разрешил проблемы распреде­ления. Капиталистические формы хозяйства создались в ту эпо­ху, когда капитализм имел национальный характер. Теперь ка­питалистическое хозяйство — мировое. Потому старые формы капиталистического хозяйства должны уступить место новым. На место свободной конкуренции должно создаться организо­ванное плановое хозяйство. Плановое хозяйство будет заинтересовано в росте потребления — увеличении заработной пла­ты. Этим в значительной мере разрешится и проблема распре­деления. Вместе с ростом заработной платы сократится — бла­годаря достижениям техники — рабочее время. Мы на перело­мемирового кризиса. Мир вступает в новую, высшую стадию капитализма — капитализма общественная и планового.

Отношение А. Ф. Керенского к советскому хозяйственному кризису — иное. Советская система не разрешила основной проблемы хозяйства — производственной. Индустриализируя страну без предварительного капиталонакопления, она истощает силы населения и пользуется принудительнымтрудом.В осно­весвоей советская система — не плановое государственное хозяйство, а уродливая форма примитивного капитализма; ча­стно-хозяйственное предприятие партийной фирмы. Не разре­шив производственной проблемы, советское хозяйство обрече-

28

­но на гибель. Оно будет или до основания перестроено или, при сопротивлении, взорвано.

Я должен сразу и твердо сказать, что не согласен с А. Ф. Керенским ни в его оценке мирового кризиса, ни в оценке кри­зиса советского. Я не разделяю оптимизма А. Ф. Керенского по отношению к капитализму и я не разделяю его пессимизма в отношении советского строя.Я думаю, что капиталистический строй в корне подорван, и что нынешний кризис — не кризис в пределах капитализма, а кризис самой системы. Мир стоит перед великими потрясениями. И, с другой стороны, я должен с горестью констатировать, что советская система прочна, и потому уверен: если не будет организована серьезная борьба, ничто, в ближайшем будущем, не угрожает ей крушением.

Как возможно столь большое различие в оценках совре­менности между А. Ф. Керенским и мною? Я думаю, что в осно­венаших разногласий различие подхода, установки в отноше­нииисторических событий. А. Ф. Керенский стоит на старой, материалистической точке зрения, согласно которой обществен­ный строй прочен, если прочно его хозяйство, и хозяйство прочно, если хорошо организовано производство. Но это взгляд устарелый даже с точкизрениямарксизма. Крушение обществен­ного строя далеко не всегда совпадает с хозяйственной разру­хой. Наоборот, великие революции происходят обычно в эпохи хозяйственного подъема. Как утверждал Маркс: рост произ­водственных сил рвет старые общественные формы.

В самом деле. Когда разразилась великая российская ре­волюция? В эпоху величайшего расцвета российского хозяйства. С конца XIX века российское хозяйство развивается с амери­канской быстротой. И, тем не менее, величайшая в мире импе­рия рушилась буквально в один день. А великая французская революция? Разве она не произошла именно в ту эпоху, когда устарелое феодальное хозяйство сменялось высшим — капи­талистическим? А все остальные европейские революции — все они падают на XIX век, век величайшего хозяйственного рас­цвета. Да и вообще правильна ли старая материалистическая концепция, утверждающая, что общественный строй опреде­ляется его хозяйством? Я глубоко убежден, что нет. Обществен­ный строй держится на душах людей. Революции происходят не

29

потому, что хозяйство страны приходит в упадок, а потому, что сознание народа расходится с тем строем,вкотором он живет, потому что души людей уходят от правящейвласти.Прочен не тот строй, который питает тело народа — прочен тот строй, который держит его душу. Когда душа народа ухо­дит от строя, строй обречен. Российская империя в течение сто­летий была нищей и голодной страной, и, однако, строй был прочен. Почему? Потому что душа народа была с властью. И именно в эпоху, когда хозяйство расцветало, когда нищета и голод уходили в прошлое, империя рухнула. Почему? Потому что душа народа ушла от нее. И то же было в Китае, в Индии, во всех странах Востока и всего мира.

Почему мир стоит накануне великих потрясений? Бывают эпохи, когда души народов боятся всего нового, трепещут пе­ред всякой переменой. И бывают эпохи, когда человечество рвется к новому, жаждет перемены, трепещет от творческого волнения. Такую эпоху переживает человечество сейчас. Весь мир жаждет обновления. Надо быть глухим, чтобы не слышать страшных ударов, которые сотрясают мир. Северные путеше­ственники рассказывают: когда теплые течения подтачивают вековые льды, и ледяные горы с грохотом рушатся, человече­ское сознание не может выдержать этого адского шума: люди впадают в мистический ужас. Сейчас рушатся вековые цивили­зации. Обваливаются грандиозные пласты человечества. Разда­ется адский грохот. Но мы глухи, и у нас слабое воображение. Мы читаем в газетах о кровавых столкновениях в Китае, о на­родном движении в Индии и не отдаем тебе отчета в том, что происходит. Китай насчитывает 400 миллионов населения — четвертую часть человечества. 4.000 лет сотни миллионов лю­дей жили в тишине и покое. Но вот явился молодой человек, энтузиаст и мечтатель — Сун-Ят-Сен — увлек за собою души молодого поколения и до глубины всколыхнул весь 400-миллионный народ. Уже 20 лет Китай сотрясается в революционных судорогах. Почему? Потому что народ жаждет обновления. По­тому что миллионы молодых душ почувствовали, что больше жить так, как жили до сих пор, они не могут. Потому что взо­ры миллионов отвратились от прошлого и устремились к буду­щему.

30

Идемте дальше. Вот Индия. 300 миллионов людей — пятая часть человечества. Тысячелетия Индия жила недвижимо и. спо­койно. Но вот пришел голый человек, почти безумный — Ма­хатма Ганди — и увлек души людей мечтою о новой жизни — теперь вся Индия, как на вулкане. Идемте дальше. Насе­веро-запад от Китая и на север от Индии лежит великая стра­на, занимающая шестую часть земного шара и насчитывавшая» перед войной почти 200 миллионов населения. Что с ней случи­лось? — В грандиозном порыве к будущему она совершила ве­личайшую в мировой истории революцию и вот уже 14 лет ме­чется в революционной судороге. Вы думаете, что это не так, что российскую революцию совершила кучка злых людей, что, захватив власть, она держит в рабстве 150-миллионный народ, мирный и разумный. Вы ошибаетесь: российская революция — дело рук самого русского народа. Это он в почти безумном порыве к будущему — к обновленной жизни — идет по пути ошибок, насилия и преступления. За Россией — Германия, еще вчера мещанская, консервативная и благоразумная. Теперь вся: она, как обезумевшая. Почти вся она идет за партиями будущего — коммунистами, национал-социалистами и социал-демократами. Партии прошлого и настоящего тают с почти молниеносной быстротой. Китай, Индия, Россия, Германия — это миллиард лю­дей, большая часть человечества. Но, если вы вглядитесь в еще внешне спокойный страны — Францию, Англию, Америку — вы увидите, что и там — на духовных высотах и в народных низах — идет брожение. А колониальный страны — Египет, Индо-Китай и другие? Весь мир в порыве и волнении; все челове­чество рвется к новой жизни.

И для меня становится понятной и значительной та — для многих непонятная — дуэль, которая происходит на наших гла­зах, в этом зале, между А. Ф. Керенским и представителями пореволюционных течений. Чего хотят все эти молодые тече­ния, выступающие перед нами — все эти утвержденцы, младороссы, народники-мессианисты и фашисты? Они еще сами хорошо не знают этого. И еще менее понимают их слушатели. Но зато одно они знают бесповоротно: так, как люди жили до сих пор, так дальше жить нельзя. Потому все они устремле­ны к будущему. И я должен заявить: в этой дуэли я целиком

31

стою на стороне молодежи. Не потому, что она права, а пото­му, что она обращена к новой жизни. В споре между А. Ф. Ке­ренским, отличным политиком и опытным государственнымде­ятелем, и этой молодежью вся история — ее ритм и трепет — на стороне последней. Она сама несет в своей душе истори­ческий ритм. И когда А. Ф. Керенский, борясь со всем нам ненавистной коммунистической властью, противопоставляет совет­скому строю строй капиталистический, он совершает громад­ную тактическую ошибку. Поступая так, он укрепляет ком­мунизм. Противопоставляя советскому рабству капиталистиче­скую свободу, он укрепляет советский строй. Ибовсознании всей молодежи: советский строй — это ошибка и преступление, но на путях будущего капитализм — быть может, истина, но на путях мертвого прошлого. Между прошлым и будущем мо­лодежь, всегда, выберет будущее. Не соблазняйте ее прелестя­ми и добродетелями капиталистического строя — он умер в ее душе. И если что-нибудь умирает в душах людей, рано или  поздно оно умрет и в жизни.

Почему капитализм, так блестяще разрешивший проблему производства, все-таки уже умер в людских душах? Чтобы от­ветить на этот вопрос, надо раскрыть сущность самого ка­питализма. В чем сущность капитализма? В свободе. Человек создан по образу и подобию Божию. Бог умер, но человек остал­ся божественным существом. Как божественное существо, он от природы свободен и обладает священными неотъемлемыми, правами: говорить, молиться, вступать в договоры, обмени­ваться товарами, владеть собственностью. Дайте человеку сво­боду, и он сотворит чудеса: преобразит скалы в сады, накопит материальные блага, сделает людей богатыми и счастливыми. Свобода — душа капиталистического общества. Люди капита­листической эпохи насыщены пафосом свободы и действитель­но творят чудеса: открывают новые страны, накапливают не­сметный богатства, подымают материальный уровень человече­ства на громадную высоту. Но та самая свобода, которая тво­рит чудеса, в самой себе несет смерть порожденному ею строю. Свободный личности, заряженные хозяйственным пафосом, пу­щены в мир, точно одухотворенные атомы — без плана и водительства. Время от времени они сталкиваются друг с дру­-

32

гом в отчаянной и хаотической схватке. Пока действующие ато­мы, относительно, не многочисленны, и арена борьбы — весь раскрывающийся и еще не охваченный капиталистической лихо­радкой мир, до тех пор схватки не продолжительны, хозяйствен­ный хаос, порожденный ими ограничен в пространстве, и кри­зисы разрешаются быстро и безболезненно. Но по мере того, как хозяйствующие атомы умножаются, по мере того, как все новые и новые страны вовлекаются в капиталистический водо­ворот, когда, наконец, весь мир становится единым капитали­стическим хозяйством, тогда схватки становятся беспощадными, хозяйственный хаос безысходным, и кризисы неразреши­мыми. Взгляните на историческую карту капиталистического хозяйства. Оно возникло на маленьком полуострове земного шара — европейском — и долгое время, в свою классическую эпоху, даже на этом полуострове занимало маленький северо-западный кружок. Потом оно стало распространяться по всему полуострову, перекинулось в Северную Америку и, наконец, охватило весь мир. Мировое хозяйство без плана и организации — подлинное хозяйственное безумие. Оно и бушует в наши дни. После войны в Европе ощущался недостаток продоволь­ственных продуктов. Америка распахала миллионы гектаров под пшеницу и другие злаки. Недостаток был покрыт. Стали де­лать запасы — годовые, двухгодичные. Когда запасы превы­сили всякую меру, поля стали забрасывать и запасы жечь. Гер­мания взялась за переоборудование своей индустрии. Получила громадные кредиты, стянула капиталы со всего мира. Теперь германская индустрия оборудована так, как нигде в мире, гро­мадные капиталы вложены в ее промышленные предприятия, но сбыта нет. Фабрики стоят мертвые — без движения; капиталы иммобилизованы. И вокруг заброшенных полей и мертвых фабрик миллионы праздных людей, жаждущих работы. Может ли человеческая совесть вынести это безумие? Представьте на минуту в своем воображении подлинную хозяйственную карти­ну мира: грандиозные запасы материальных благ; неработающие, оборудованные по последнему слову техники фабрики; зарастающие сорными травами поля; и миллионы голодных и трудоспособных людей, не смеющих прикоснуться к погибающим благам, не смеющих вступить на поля и фабрики для работы.

33

Что же удивительного, если этот строй умирает в душах лю­дей — не только рабочих, но и капиталистов? Даже корова, по блестящему образу Я. М. Меньшикова, которую доят и моло­ко которой спускают в реку, смотрит на него с презрением

И еще другое. Капитализм — это свобода. В капиталисти­ческом строе свобода предоставлена всем — даже последним отбросам человечества. От свободы у человека, попадающего в капиталистический мир, кружится голова. Это и ощущали мы, русские эмигранты, когда, вырвавшись из советского рабства, очутились в Европе. Весь мир открывался перед нами. Мы мо­жем ехать, куда пожелаем: в Париж, в Лондон, Италию; мы мо­жем отдаться любимой работе, науке, искусству, выбрать лю­бую профессию, дать детям соответствующее их склонностям образование. Воистину, есть от чего закружиться голове. Но очарование длилось недолго. Очень скоро выяснилось, что ре­альной свободой могут воспользоваться немногие — те, кото­рые имели капиталы в России и успели перевести их в Евро­пу. Для остальных свобода оказалась призрачной. Вместо Лон­дона и Италии мы очутились в Болгарии и Сербии — на шахтах и рудниках; и даже те, которые попали в Париж, фактически вынуждены были селиться в Бианкуре — на заводах Рено.Мечтыо науке и искусстве, о свободном выборе профессии пришлось оставить. Надо было брать ту работу, которая попада­лась, и вести тяжкую трудовую жизнь. Мы утешали себя тем, что мы — жертвы революции, что мы страдаем за грехи ро­дины; но дети наши будут жить лучше — получат образова­ние и выйдут в люди. Жизнь разбила и эти надежды. Мы не в состоянии дать своим детям образование. Они кончают комму­нальную школу и идут на работу — становятся вечными про­летариями, нередко пастухами. Вот когда подлинное отчаяние вошло в наши души. Мы поняли, что формальная свобода — только призрак, иллюзия свободы. Что реально, в капиталисти­ческом мире, свободою пользуются только немногие — привилегированные, что только одиночки — исключительно счастли­вые и одаренные — могут подняться в эту привилегированную среду из низов жизни. Что и мы, и дети наши, и внуки останутся на этих низах, где свобода — только мечта и иллюзия. И мы почувствовали себя так, как чувствуют себя зве-

34

­ри в новых «свободных» зверинцах. Теперь зверей не запирают в клетки, не приковывают цепями. Звери живут на «свободе». Но эта свобода — на сотне-другой квадратных метров. Вокруг свободного пространства — ров, рассчитанный так, что пере­прыгнуть его зверь не может. Слон свободно ступает несколь­ко шагов, доходит до рва и поворачивает обратно. Доходит до другого конца рва и идет назад.Идаже царь зверей — лев — не решается на безумный прыжок через ров. И, если решается, падает в ров и жалобно стонет — приходит надсмотрщик и без сопротивления, втаскивает его «на свободу». Вы скажете: так чувствуем себя мы — изгнанники в чужой стране. По­верьте: так чувствуют себя девять десятых людей в их собствен­ных родных странах. Современные рабочие люди — такие же «сознательные», как и мы, — как и мы, они жаждут не при­зрачной, а реальной свободы. Вот почему капитализм умирает в душах трудового человечества. И помните: что умирает в душах людей, рано или поздно — и скорее рано, чем поздно — умрет и в жизни.

Что же придет на смену капитализма? Советчина? Ком­мунизм? — Я верю, что нет. В европейском обществе много жизненных сил — оно должно найти в себе мужество и волю взяться за переустройство хозяйственного порядка, уже умершего в душах. Если это будет сделано во время, тогда евро­пейская цивилизация будет спасена. Если нет, европейскому миру грозит величайшая катастрофа —- то, что сейчас происхо­дит в Китае и России. Хочу верить, что этого не случиться, что катастрофа будет предотвращена. И в этом отношении показа­телен пример Англии. То, что там происходит, значительно во всех отношениях. В Англии сотряслось все хозяйство страны. Стал падать фунт. Казалось бы, все англичане пойдут за людьми, которые взяли на себя спасение родины. Но нет, 7 мил­лионов английских рабочих — самых благоразумных и куль­турных в мире — голосовали за Гендерсона, зная, что это гро­зит катастрофой и революцией. Почему? Потому, что националь­ное правительство попробовало сократить тот минимум свобо­ды, который они добыли — несколько шиллингов для безработ­ных. И, с другой стороны: громадное большинство голосова­ло за национальное правительство — нашло в себе волю и

35

жертвенность для спасения целого. Но характерно: во главе национального правительства оно поставило не консерватора — Болдвина, а такого же социалиста, как Гендерсон — Макдональда. Почему? Потому что он символизирует не прошлое, а будущее, потому что он смотрит не назад, а вперед. Я верю, что и все европейское человечество найдет своих вождей, которые смело и мужественно возьмут на себя тяжесть и ответ­ственность за переустройство умершего в душах хозяйствен­ная строя. В каком направлении? На каких началах? — Они уже сложились в наших душах и в нашем разуме. На началах плана и организации; на началах реальной свободы — прав че­ловека на достойное существование; на началах труда. Я не думаю, что в этом новом строе будут уничтожены капитал, ча­стная собственность и свободный обмен. Но не они будут опре­делять жизнь, не они будут руководящими началами народного хозяйства. Как будет называться этот новый строй? По­звольте ограничиться наименованием — трудовой. Молодые те­чения боятся имени социализма. Как герои Мольера, они не зна­ют, что говорят прозой.

Теперь несколько слов о строе советском. Почему я не верю, что этот строй рушится не сегодня-завтра, почему я ду­маю, что он прочен? Разве я расхожусь с А. Ф. Керенским в его оценке? Разве я не знаю, что в России голод, нищета и насилие? Конечно, знаю. Наше расхождение в другом. Несколь­ко лет тому назад я был в Египте. Видел пирамиды и храмы, где гранитные плиты так пригнаны друг к другу,чтоигланеможет войти между ними. Видел замечательную сеть каналов. Как историк, я знал, что все эти удивительные творения были созданы несколько тысяч лет тому назад голыми и нищими ра­бами. Как возможно было этого достигнуть? Если вы ду­маете, что только свобода и капитализм могут творить чуде­са, чем объясняется изумительное творчество Египта? — Исто­рическая наука дает на этоответ.Египтяне верили, что их фараоны — сыны Бога; что их воля священна; и что, строя для них пирамиды-гробницы и исполняя их волю, они служат Божеству. Значит, когда в душах народа есть вера во что-то священное, даже при рабском труде он может создавать грандиозные творения. Думаю, что, в какой-то мере, нечто подоб-

36

­ное происходит и в России. Русский народ строить свои пира­миды. Советская власть — не чужая народу, и не одним наси­лием она правит страной. Сам русский народ в своем безумном порыве к новой жизни поставил ее над собою. Она увлекла его мечтою о мире, хлебе и свободе, и он поверил ей. Я был, дважды выбран в Учредительное Собрание. Один раз от Черноморского флота. За меня было подано 17.000 голосов. Но и за большевицкого кандидата голосовали 11.000 человек. И позвольте сознаться: и те тысячи матросов, которые голосо­вали за меня, в душе уже были большевиками. Они и стали ими на другой день после выборов. Кто видел народные мас­сы — крестьянские, рабочие и солдатские, — в октябрьские дни, тот должен иметь мужество признать: весь русский народ в то страшное время обезумел. С тех пор многое изменилось. Рус­ский народ отрезвел. Старшее поколение отошло от советской власти. Но за эти годы выросло новое поколение, вылепленное властью по своему образу и подобию. Это и есть железо-бетон советского строя. Пусть многие из молодежи ненавидят свою власть — они, как две капли воды, походят на нее: по своим взглядам на Бога, на мораль, на семью и любовь; по всему складу своей души — по своей вере в строительство новой жизни. Взгляните на их лица, — лица не обманывают. И вспомните, что среди этой молодежи есть отборная гвардия, на­считывающая миллионы — партийцы, комсомольцы, тонеры, ударники, выдвиженцы. Не обманывайте себя: это не только карьеристы и шкурники — это и верующие люди, умеющие ра­ботать не за страх, а за совесть, и умирать за свою веру. И неужели вы думаете, что 150 миллионов русских людей, тяжко работающих с утра до ночи — пускай по принуждению — возглавленные миллионами верующих фанатиков и энтузиастов и руководимые лучшими немецкими и американскими инжене­рами не могут ничего создать? Вы смешны в своей слепоте. И как вас убедить? Возьмите советские цифры — они говорят с громадных достижениях. Вы не верите им? Возьмите показа­ния европейских ученых и наблюдателей — социалистов, либе­ралов и реакционеров. Что говорят они? —Всеони говорят, что в России голод и рабство, но что Россия работает и творит. И что говорил здесь А. П. Марков? Что пятилетка провали-

37

вается, ибо план выполняется только на 70-75 процентов. Но ведь по плану производство в 1931 году должно было увели­читься чуть ли не на 40 процентов. Значит, и по Маркову с 1931 году было выработано не меньше, чем в 1930 году, когда производство сильно выросло. Но ведь 1931 год — год страшного мирового кризиса. На самом деле неудача плана в 1931 году понятна и естественна. Для проведения плана большеви­кам необходимы европейские машины и материалы. Для покрытия ввоза необходим вывоз.Цены на вывозимые продукты силь­но упали. Покрывать старые обязательства становится трудно. Большевики вынуждены сокращать ввоз и свертывать производ­ство. Индустриализация же страны продолжается и будет про­должаться.

Какой я отсюда делаю вывод? Думаете ли вы, что я стою за советскую власть? Нет, я ее ненавижу последней нена­вистью. И я зову на борьбу с ней. Но для того, чтобы успешно вести борьбу, надо правильно оценить силы противника и на­до найти оружие против него. А. Ф. Керенский недооценивает силы советской власти. Она очень велика. И, чтобы победить ее, нужна могущественная рать. Как собрать ее? Как увести от власти души молодежи? Как взорвать советский железо-бетон? — Надо советскому идеалу противопоставить свой идеал, советской вере свою веру, советскому энтузиазму свой энту­зиазм.Но для этого не противопоставляйте советскому строю строй капиталистический. В его правду никто больше не верит, ни один человек не пойдет за него умирать. Противопоставляй­те советскому строю свой новый град, построенный на труде и социальной справедливости. Советскому материалистическому миросозерцанию противопоставляйте свое духовное миросозерцание. Их интернационализму — мировой шахматной доске — противопоставляйте лицо живой нации и подлинного братства народов. И больше всего, их рабству противопоставляйте сво­боду, но только не призрачную, капиталистическую, а подлин­ную, реальную. На построение такого града может собраться рать — верующая и готовая на жертвы. Ее первые битвы бу­дут духовные — за души искренних советских энтузиастов. Ее последняя битва будет революционная — за свержение обезду­шенной советской власти. И только такая рать может победить.

И. Бунаков.

38

В прекрасной книге Г. П. Федотова «И есть, и будет» име­ется глава о хозяйственном строе будущей — после большевицкой — России. Содержание ее следующее. Россия жаждет хозяйственного освобождения — разделки государственного со­циализма, восстановления собственности, свободы труда и ка­питала. Раны, нанесенные ей большевицким гнетом, могут быть залечены только хозяйственной свободой. Стихия хозяйствен­ной свободы, несмотря на неизбежные ошибки, создаст эко­номическое возрождение России. Но ошибок нужно по возмож­ности избежать. Для этого необходим хозяйственный план. План таков. Всельском хозяйстве:невоз­можность реставрации помещичьей собственности и необходи­мость прочного закрепления земли за крестьянами; в районах колхозного хозяйства — новый передел земли; формы земельного владения — общинные и индивидуальные — должны быть предоставлены свободному выбору крестьян; должна быть обеспечена свобода мобилизации земли; за государством должно быть сохранено право вмешательства в земельные отношения — возможность установления максимальных норм землевладе­ния, организация переселения; но сохранит ли государство за собой титул верховной собственности на землю — национали­зацию — значения не имеет; на первый план должна быть выдвинута проблема производства, а не распределения. Вин­дустрии:необходима денационализация государственной промышленности; но при этом нельзя разделывать все сделан­ное большевицкой эпохой — раздарить или продать с торгов все государственное достояние России: судьба каждого пред­приятия должна быть тщательно изучена и определена особо; как общий принцип, государство должно отдать лишь то, с

21

чем оно само не в силах справиться — хотя, конечно, это будет львиная доля захваченного. Денационализация предприятий, однако, ни в коем случае, не должна означать их реституции — предприятия должны попасть в годные руки: в большинстве слу­чаев это будут русские предприниматели — смешанные русско-иностранные общества под государственным контролем. И во­обще государство должно сохранить верховный надзор над всей хозяйственной жизнью страны — это определяется не доктринерски-социалистическими мотивами, а слабостью русского промышленного класса в прошлом и его разгромом в револю­ции. Для рабочих должна быть организована охрана труда — освобожденная Россия должна показать рабочему классу, что у нее нет пасынков; если будет возможно, надо сохранить да­же большевицкий трудовой кодекс; задачу воспитания рабочего класса должна взять на себя интеллигенция. Но еще важнее воссоздание и воспитание класса предпринимателей — как в сельском хозяйстве, проблема производства должна и в инду­стрии доминировать над распределением. Россия переживает вре­мя, подобное петровскому: необходимости предельного напря­жения своих производительных сил; большевики чутко отрази­ли переживаемый исторический момент обостренным вниманием к проблемам техникиипланами индустриализации; надо продол­жить эту линию — Россия должна стать не только аграрной, ноипромышленной страной и добиться экономической независи­мости. Но для этого нужна новая хозяйственная психологияисоздание нового класса предпринимателей; недопустимо преж­нее дворянскоеиинтеллигентское презрение к торговле и хо­зяйству; невозможен и старый тип предпринимателя — кулакаимироеда. Для возрождения капитализма в России нужна этизация капиталистического предпринимательства и создание нового духовного типа предпринимателя — европейско-американского склада; задача эта трудна, но разрешима — в порядке творческого усилия нации. Возможности реставрации ка­питализма в России нельзя противопоставлять его закат на За­паде. Духовно обескровленный на Западе, в России капитализм еще далеко не изжил своих творческих возможностей. Ибо исторический день России и Запада различен: Россия отстала от

22

Запада на сто лет. Потому и фазы европейской истории ей приходится переживать столетием позже. Нашему поколению выпало на долю дело Дантонов — почему бы ему не дать и нового издания Адама Смита? — Таков хозяйственный план, предлагаемый Г. П. Федотовым для будущей России,

Трудно многое возразить против конкретных мероприятий предлагаемого плана. Они определены не историософской схе­мой, а неотложной нуждой исторического момента. Потому, в основных чертах, они общи хозяйственным платформам всех прогрессивных русских партий — не только буржуазных, но и социалистических. Но конкретные мероприятия, вызванные нуждой исторического момента — падения большевицкой вла­сти, — еще далеко не определяют всего хозяйственного пла­на, предположенного на десятилетия («пятидесятилетка» — по проекту Федотова). Какую роль будут играть эти меропри­ятия в общем хозяйственном строительстве после большевицкой России? Будут ли они ступенями от крепостного социализ­ма к свободному капиталистическому строю? Или необходи­мой передышкой на пути строительства нового, но тоже планового хозяйства? Предстоит ли России капиталистическая ре­ставрация? Должна ли она дать новое издание Адама Смита? Неизбежно ли для нее — повторить пройденные ступени хозяй­ственного развития Запада?

Удивительное дело: русское сознание вот уже сто лет бьется в тенетах дилеммы: должна ли Россия пройти всюлест­ницу исторического развития Запада? Или свободным порывом она может сразу подняться на ее высшие ступени? Ступени раз­вития Запада — фазы закономерного развития человечества. Может ли Россия в своем развитии нарушить законы мировой истории? Но фазы развития Запада — совсем не законы миро­вой истории. И существуют ли они вообще? Во всяком случае, Восток понятия не имел об этих «законах». Восток выработал свой тип культуры. И все его развитие заключалось в том, что он поднимал этот тип на большую высоту совершенства или ронял его низко. Никакого иного развития, хотя в малой мере напоминающего западное, у него не было. В последние столетия западная цивилизация, в свою очередь, достигла вы-

23

­соких ступеней развития и стала оказывать заражающее влия­ние на другие культуры. Волны западной цивилизации стали рас­пространяться по всему миру. Но, заражая страны другой куль­туры, западная цивилизация ни в одной из них не начинала сво­его развития сначала. Она передавала им не свои старый, омерт­велый формы, а самые живые — современные. Западная религия, расходясь по миру, не проповедовала христианина апо­стольских времени — она распространяла учение Кальвина и Иезуитов. Западная наука не посвящала Восток в тайны средне­вековой алхимии — она сообщала ему теоремы Ньютона и Эйнштейна. Западная государственность не прививала России и Америке феодализма — она передалаимпросвещенный абсо­лютизм и парламентарную демократию. И то же западное хозяйство: распространяясь по миру, оно несло с собой свои последние технические и организационные достижения. Америка и Россия так и не создали у себя западного ремесла, на кото­ром столетия стояла Европа. Екатерининские мануфактуры по размерам превышали французские. Австралия среди пустырей построила громадные города, в которых сосредоточила боль­шую часть своего населения. Соединенные Штаты создали са­мое совершенное капиталистическое хозяйство мира. И совсем не случайно фордовские комбайны бороздят советские заволжские степи, и стальные гиганты коптят серое небо России. Если уже говорить об исторической закономерности, то она иная, чем принятая русским сознанием: страны победоносной цивили­зации, подымаясь на высшую ступень развития, сохраняют в большой доле и старые омертвелые формы своей культуры (монархия, ремесло, крестьянское хозяйство Европы); страны, заражаемые победоносной цивилизацией, принимают новую культуру в ее чистой, «вирулентной» форме. Правда, вирулентная форма победоносной культуры, попадая в чужеродную среду, не всегда дает свои самые совершенные образцы: индусское христианство и китайский парламентаризм мало радуют евро­пейское сознание. Советский хозяйственный строй, — в глав­ных своих чертах, американский «Форд», помноженный на рос­сийскую азиатчину. И, тем не менее, даже такие уродливые об­разования, в какой-то мере, оказываются, жизненными и отве­-

24

чающими темпу истории. Во всяком случае, более жизненными, чем попытки реставрации пройденных ступеней европейской ци­вилизации. Применяя это к проблеме хозяйственного строи­тельства России: даже крепостное плановое советское хозяй­ство более жизненно и исторично, чем свободный капиталисти­ческий строй. Даже «Азбука» Бухарина более современна, чем «Богатство народов» Адама Смита. Капиталистическая рестав­рация в будущей России — утопия. «Капитализм в одной стра­не» так же невозможен, как и социализм.

В самом деле: какую фазу развития переживает европей­ское, а, в отраженном виде, и все мировое хозяйство? Изобра­зим ее в терминах В. Зомбарта. Европейское хозяйство пере­живает фазу «позднего капитализма». Это значит, что, наряду с капиталистическими, в современном хозяйственном строе, все большее место занимают иные — новые формы хозяйства: кооперативные, государственные и смешанные капиталистически-общественные. Но что еще более важно: сами капиталистические формы хозяйства перерождаются в духе вновь возникающих и конкурирующих с ними. Капиталистический дух — дух предпринимательства, риска и наживы — выветривает­ся: рационализация всего хозяйственного процесса убивает его. В предпринимательстве интуиция уступает место расчету. Предприятия принимают вид бюрократических учреждений; ру­ководители предприятий — чиновников. Владельцы капиталов предпочитают верные фиксированные проценты рискованным барышам. Предприниматели, связанные трестами, картелями и акционерными обществами, теряют вкус к инициативе и творче­скому размаху — «жиреют». Даже «воля к власти», столь свой­ственная капиталистическому духу, никнет в атмосфере всеохватывающей опеки государства и конституционного режима фабрик. Властные и талантливые люди уходят из промышлен­ности в политику и государственное строительство. — И весь капиталистический хозяйственный строй перерождается из свободного всвязанный.В современном капиталистиче­ском хозяйстве связано все — и предприятия, и предпринима­тели. Связаны внутренними бюрократическими порядками упра­вления; связаны картелями и другими предпринимательскими

25

объединениями; связаны рабочим классом: фабричными сове­тами, профессиональнымисоюзами,тарифными договорами; связаны государством: охраной труда, контролем над ценами, в последнее время часто непосредственным надзором (над бан­ками). — И, вместе с переходом от свободного к связанному строю, меняется вся механика хозяйственного процесса: свобо­да рынка, игра спроса и предложения исчезают. Цены на това­ры устанавливайся картели или государство; заработную плату — профессиональные союзы. Вся хозяйственная система стано­вится косной и неподвижной. Капитализм перезрел и вырожда­ется. Мир переживает эпоху заката капитализма и рождения нового хозяйственного строя. — На почве вырождения современ­ной хозяйственной системы и разыгрался кризис, по остроте и размаху невиданный человечествомсего появления на земле. Кризис охватил весь мир, и в пределах современной системы до конца изжит быть не может. Капиталистическое мировое хо­зяйство, по своему существу, — экономическая эксплуатация мира Европой или, точнее, цветных рас белой. Европа — 400-миллионный город; остальной мир — деревня. Европа — фабрика; остальной мир — рынок сбыта. Своими капиталами и товарами Европа, пользуясь свободой рынка, господствовала над миром. Но мир больше не хочет господства Европы;цветные расы бунтуют против белой.Всестраны мира индустриа­лизируются и ограждают себя от Европы таможеннымисте­нами. Страны развитой индустрии не находят для себя рынков сбыта и банкротятся. В Англии, Германии и Соединенных Шта­тах каждый третий производитель не имеет работы. Государ­ство вынуждено кормить миллионы рабочих и тратить мил­лиарды на поддержку капиталистических предприятий. И капи­тал, и труд цепляются за государство. Государство без плана и системы вмешивается во все области хозяйственной жизни. — Какой отсюда выход? Длить настоящее положение невозможно - это значило бы увековечить хозяйственной хаос, устано­вить плановое хозяйство без плана, узаконить государствен­ное вмешательство в хозяйственную жизнь — случайное и произвольное. Еще более невозможно идти по пути реакции — вернуться к старому свободному хозяйству; так же невозмож­-

26

но, как восстановить свободное, нерегулируемое, движение в Париже или Лондоне: камионы и автомобили передавят друг друга. Остается один выход, указываемый всем ходом развития современного хозяйства: установление в мире хозяйства планового. Это значит; в пределах каждого хозяйственного округа — государства или союза государств — устанавливается хозяйственный план, охватывающий всю экономическую жизнь округа и проводимый из одного центра. Плановое хо­зяйство совсем не равнозначно хозяйству государственному, как в Советской России, и не должно быть однообразным во всех округах. Хозяйственное состояние округов различно — различны должны быть и хозяйственные планы, вырабатывае­мые для каждого из них. И то же в пределах каждого округа: формы хозяйства различны в различных отраслях — сельском хозяйстве, ремесле, промышленности; потому должны быть различны и методы осуществления хозяйственного плана в при­менении к каждой отрасли. Чем сложнее и многообразнее хо­зяйство данного округа, тем более сложным и многогранным должен быть и вырабатываемый для него план. При таком построении плана снимается противопоставление частного хозяй­ства общественному, частного владения — коллективному. В плановом хозяйстве возможны различные формы хозяйствова­ния и различные формы владения. Превалирование одних или других зависит от конкретных условий округа и от воли хо­зяйствующих в нем. Но не в воле хозяйствующих повернуть назад колесо мировой истории. Мир накануне грандиозного хо­зяйственного перелома, на пороге новой хозяйственной эры. Хозяйственный перелом может произойти на путях революционного взрыва или на путях планомерного, но радикального хо­зяйственного переустройства. От воли и разума людей зависит избрать второй путь. — Такова мировая хозяйственная об­становка, в которую попадет Россия на другой день после па­дения большевицкой власти.

Какова хозяйственная обстановка России, которую, на дру­гой день после падения большевицкой власти, найдет в ней мир? Не будем гадать, когда произойдет это падение, и что к тому времени изменится в хозяйственном строе современной России.

27

Возьмем его в настоящем виде. Еще несколько лет назад — в период нэпа — можно было спорить о том, что такое совет­ское хозяйство, и какова линия его развития: можно было утверждать, что советское хозяйство — то же капиталистическое, только прикрытое революционной фразой, что собственность, ка­питал и индивидуалистическая стихия торжествуют в нем по­всюду; что «частный» сектор вытесняет государственный; что кулак и нэпман — определяющие фигуры народного хозяйства; и что Россия накануне буржуазного «Термидора». Теперь об этом спорить нельзя; и лучше даже об этом не вспоминать: или мы были слепы и не видели жизни, или большевицкая догма оказалась сильнее, чем жизнь. Теперь даже слепым ясна картина современного хозяйственного строения России: большевицкая хозяйственная система победила в нем по всей линии. Все хозяйство страны ведется по одному плану и из одного центра. Пусть части плана не сходятся друг с другом, пусть план не целиком осуществляется в жизни, пусть прорывы уродуют «генеральную линию». Советское хозяйство, тем не ме­нее, плановое хозяйство и интегрально связанное — хозяйственной стихии и свободной игрехозяйственных силне оставлено в нем и малого уголка. И что еще важнее: в этом плановом и связанном хозяйстве, хозяйство государственное и коллектив­ное играет подавляющую роль. Больше нет спора о борьбе общественного и частного сектора, о состязании коллективного и индивидуального владения. В промышленности и торговле государство монополизировало все. В сельском хозяйстве сов­хозы и колхозы владеют большей половиной земли (60%) и посевов (80%). Во всем народном хозяйстве на долю частного сектора приходится только 18%. Но даже последняя цифра не говорит правды: частное крестьянское хозяйство по рукам и ногам связано государственной опекой. На самом деле, в Советской России все хозяйство и владение так же огосудар­ствлены, как в Египте времен фараонов. Частные капиталы не сохранилисьдажепод землей — ГПУ отрывает последние кла­ды. И вместе с частным хозяйством и капиталом исчезают его последние носители. Старые предприниматели и капиталисты вымерли или доживают свои дни в эмиграции. Новые — совет-

28

­ские нэпманы и кулаки — гниют в Соловках. Советская моло­дежь проходит тяжкую школу хозяйствования в городских го­сударственных промышленных и торговых предприятиях и сель­ских колхозах и совхозах. Можно как угодно сурово отзывать­ся о крепостном и бюрократическом духе советских хозяйственных учреждений — с «буржуазным» и «частно-капиталистическим» смешивать его бессмысленно. На самом деле бур­жуазный дух из советского хозяйства вытравлен радикально, Советское хозяйство и капиталистическое — антиподы. — И, вместе с тем, нельзя себя обманывать заключением: что, с иско­ренением буржуазного духа и исчезновением капиталистиче­ских форм хозяйствования, до конца разрушено и все народное хозяйство России; что в хозяйственном отношении после большевицкая Россия — голое поле. Такие заключения больше уже не смешны — они нелепы. Большевицкое хозяйствование в Рос­сии жестоко и бесчеловечно. Большевики без счета расходуют российское народное достояние. Большевики эксплуатируют труд своих подданных так же, как фараоны своих рабов. Больше­вики строят советское хозяйство на крови и костях миллионов русских людей. Но они строят хозяйство, а не только разру­шают его. По утверждениям не только советских, но и эмигрант­ских экономистов, в России происходит громадный хозяйствен­ный переворот: Россия индустриализируется — из страны аграр­ной превращается в аграрно-промышленную. Городское насе­ление с 1517 г. по 1930 поднялось с 18% до 27% всего на­селения. Основной капитал промышленности, по сравнению с довоенным, увеличился в два с половиной раза. Созданы новые отрасли индустрии: электротехническая, химическая, производ­ство моторов, двигателей и автомобилей. Открыты новые зале­жи металла и угля. Выстроены Днепрострой, Волховстрой и новые гигантские заводы. Пусть все это хозяйственно нерента­бельно, пусть хозяйственный эффект всего этого технического строительства ничтожен. И тем не менее после большевицкая Россия в хозяйственном отношении — совсем не голое поле. После большевицкая Россия получит в наследство от большевицкой большое промышленное хозяйство — фабрики, заводы, копи, рудники, электрические станции — частью оборудован­-

29

ное по последнему слову европейской техники, связанное, пусть нелепым, но грандиозным планом и руководимое бесчисленным советским бюрократическим аппаратом. Это наследство надо принять и разумно им распорядиться, — И то же в сель­ском хозяйстве. Мы считаем советскую коллективизацию русского сельского хозяйства безумием и преступлением. Но она уже проведена — русская деревня уже коллективизирована. И, на ряду с гибелью миллионов людей и миллиардов народного до­стояния, коллективизация дала свои хозяйственные плоды — ре­волюцию в технике и формах русского сельского хозяйства; уничтожена многополосица и черезполосица, сокращены пары, распаханы миллионы десятин нови, трехпольные системы замене­ны многопольными, сохи плугами и тракторами. Пусть все это мало отразилось на конечном сборе зерна, пусть зерно это не доходит до голодного населения — переворот в русском сель­ском хозяйстве уже произведен, и после большевицкая Россия будет начинать с него, а не возвращаться к дореволюционным формам хозяйствования. Как в индустрии, так и в сельском хо­зяйстве: после большевицкая Россия получит от большевицкой большое, хотя и обремененное тяжкими долгами, наследство — сотни тысяч совхозов и колхозов, владеющих громадными бло­ками неразмежеванной земли, снабженных парками сельско­хозяйственных орудий и тракторов и ведущих производство по разработанным в государственных учреждениях планам. — Такова хозяйственная обстановка, которую, на другой день после падения большевицкой власти, найдет в ней мир.

Спрашивается: каким образом плановое и до конца огосу­дарствленное русское народное хозяйство, попадающее, на дру­гой день после падения большевицкой власти, в обстановку хо­зяйства мирового, также перестраивающегося на основах пла­на и государственной связанности, может дать, в результате своего освобождения и международного взаимодействия, хозяй­ство капиталистическое — основанное на свободе рынка, соб­ственности и капитала?Гдедля этого исторические предпосыл­ки — хозяйственные и психологические? Если стихия хозяй­ственной свободы — в условиях современного исторического момента — привела Европу и мир к катастрофе и, быть может,

30

к крушению существующего хозяйственного порядка, почему эта стихия даст России расцвет и возрождение? Если Европа и мир от хозяйственной свободы и частного предпринимательства идут к плановости и усилению государственного и общественного сектора, почему Россия должна вернуться к формам хо­зяйства 19-го века? Переход от государственного хозяйства к частному требует наличия в стране частных капиталов и предпринимателей. Но ни тех, ни других в России нет. Кому будет передана русская государственная промышленность, основной капитал которой оценивается в 40-12 миллиардов золотых руб­лей? Где будет найден оборотный капитал для приведения этой промышленности в движение? Хозяйственная свобода, несомнен­но, будет способствовать накоплению частного капитала. Но пройдут годы, а, может быть, и десятилетия, прежде чем это на­копление насытит второстепенные отрасли народного хозяйства — мелкую торговлю, мелкую промышленность, ремесло. Что бу­дет с основными отраслями городского хозяйства — крупной индустрией и оптовой торговлей? Предполагают, что капитал для этих отраслей даст заграница. Но надежды на это преуве­личены. Иностранный капитал с трудом идет в такие неустойчивые страны, какою будет после большевицкая Россия, и, если идет, то на кабальных условиях и на твердом государственном обеспечении. Будущему после большевицкому государству при­дется гарантировать иностранному капиталу заказы, кредиты и другие льготы. Спрашивается: не будет ли более благоразум­ным и более соответствующим современному состоянию миро­вого хозяйства, если будущее русское государство, вместо то­го, чтобы гарантировать иностранному капиталу его вложения в русские частные предприятия, гарантирует ему вложения в предприятия государственные (путем государственных займов или создания государственно-частных смешанных обществ)? Не будет ли это правильнее, чем передача русских государ­ственных предприятий, созданных тяжкими страданиями русского народа, в руки иностранных капиталистов? Прочен ли будет тот государственный строй, в котором хозяйственное деление населения пройдет так: класс частных предпринимателей — иностранцы, класс наемных рабочих — русские? Не даст ли это

31

быстрого рецидива большевизма? — И еще труднее будет за­дача воспитания нового класса русских предпринимателей. Разумеется, для мелкой торговли и промышленности «предпри­ниматели» найдутся. Они будут качеством не выше дорево­люционных, но они лучше справятся со своей задачей, чем справлялось советское государство, и чем, еще долгое время, бу­дет справляться государство после большевицкое. Но дело, ведь, идет не о них. Дело идет о новом духовном типе пред­принимателя — европейско-американского склада, построивше­го капиталистическое хозяйство Запада и способного поднять хозяйство России на соответствующую высоту. Где историче­ские основания для создания такого типа? Европейский тип предпринимателя создавался всей современной ему культурой За­пада, насыщенной верой в творческие силы капиталистического хозяйства и ведомой такими умами, как Адам Смит. Но те­перь вера в капиталистическое творчество угасла. Адама Сми­та больше не читают. Верят в «плановое», «корпоративное» и «социалистическое» хозяйство. Читают Зомбарта, Фрида и Гельфердинга. Возможна лив такихисторических условиях «этизация» капиталистическая предпринимательства и воспитание «духовного типа» предпринимателя-капиталиста? Думаем, что это невозможно. Тип советского хозяйственника для этого не пригоден. И с трудом можно себе представить русскую мо­лодежь, на другой день после падения большевицкой власти, проходящую школу такого перевоспитания. — Хотим мы этого или не хотим, но капиталистическая реставрация в после большевицкой России невозможна. Об этом пожалеют многие искрен­ние русские патриоты. И очень возможно, что лечение больной России хозяйственной свободой было бы самым действенным и плодотворным. Даже для сторонников социалистического идеала путь от советского крепостного строя к строю трудовому через свободное капиталистическое хозяйство может показаться наи­болеепростым и легким. Но эта возможность России не дана. Капиталистическая система хозяйства выродилась во всем ми­ре.Стихия хозяйственной свободы больше не «несет». Оплодотворявшие ее бациллы убиты. Капиталистический «дух» вызы­вает в душах современных людей ненависть и отвращение.

32

Мечтать в таких условиях о лечении России этим духом значит не чувствовать исторического момента, не слышать ритма ми­ровой истории. Разумеется, после большевицкое государство раскрепостит русское народное хозяйство и труд. Разумеется, оно восстановит рынок, собственность и даст возможность на­копления частного капитала. Но все это в рамках охватываю­щего все народное хозяйство плана и под твердым своим ру­ководством. Разумеется, после большевицкое государство раз­решит свободу торговли, ремесла и промышленного предпри­нимательства. И более, чем вероятно, что розничная торговля, ремесло и мелкая промышленность очень скоро перейдут в ча­стный руки. Но оно сохранит за собой основные отрасли круп­ной промышленности и оптовой торговли. И, если будет пере­давать их, то только общественным предприятиям или смешан­ным государственно-частным обществам. Словом, после большевицкое хозяйство не будет советско-крепостным, но и не станет свободно-капиталистическим. Это будет плановое хозяй­ство с преобладающим государственным и общественным сек­тором. — Такова хозяйственная программа на ближайший, по­слепадения большевицкой власти, исторический период — на­ша «пятидесятилетка».

Отсюда поправки к конкретным мероприятиям предложенного Г. П. Федотовым хозяйственного плана. Всельском хозяйстве.Государство укрепит за крестьянами их земли. Предоставит крестьянам свободный выбор форм земле­владения — общинных и индивидуальных. Разрешит крестья­нам выход из колхозов и раздел их. Но оно сохранит за собой все жизнеспособные совхозы (государственные имения). И оно будет способствовать тому, чтобы распадающиеся колхозы не делили пахотной земли на миллионы мелких участков. Большевицкое государство совершило безумие, уничтожив миллионы старых межей. После большевицкое государство не должно по­вторить этого безумия созданием миллионов новых межей. Для обработки пахотных полей могут создаться крестьянские кооперативы, артели и тракторные ассоциации, и государство дол­жно всячески этому содействовать. — После большевицкое го­сударство разрешит перевод крестьянской земли из рук в ру-

33

­ки. Но оно допустит этот переход только под своим руковод­ством, и оно сохранит для этого за собой верховную собствен­ность на землю — национализацию. Большевицкое государство совершило безумие, экспроприировав сотни тысяч «кулацких» дворов. После большевицкое государство не должно повторить этого безумия, допустив экспроприацию миллионов «бедняцких» хозяйств, а между тем рыночный оборот земли в потрясенной после большевицкой деревне приведет к этому неизбежно. То­гда большевицкий рецидив будет неотвратим. И бессмысленно утешать себя тем, что оплотом против такого рецидива может быть рост «крепких» хозяйственных дворов. Так же бессмысленно, как рассчитывать на возведение плотины во время поло­водья. Опыт Столыпина был в этом отношении роковым, И еще трагичнее может кончиться попытка — после десятилетий «ра­боче-крестьянской» власти — построить русское деревенское хозяйство на «кулацком» меньшинстве против «бедняцкой» массы. Установление в после большевицкой России полной соб­ственности на землю может быть оправдано только одним:ве­рой в целительную силу «стихии хозяйственной свободы». Но, если эта вера подорвана, отказ от национализации земли будет тяжкой политической ошибкой. — Вторговле и ин­дустрии.После большевицкое государство даст свободу частной инициативе в розничной торговле, ремесле и мелкой промышленности, и оно будет денационализировать свои пред­приятия в этих отраслях по мере того, как будут укрепляться в них предприятия частные и общественно-кооперативные. Охват всего народного хозяйства хозяйством государственным вреден и утопичен. Но оно не будет денационализировать основные отрасли городского хозяйства — крупную промышленность и оптовую торговлю. Возможно, что некоторые предприятия в этих отраслях, как явно нехозяйственные, придется просто ли­квидировать. И нет сомнения, что многие предприятия надо будет поставить на консервацию. Но большинство предприятий при­дется вести на государственный средства даже в том случае, если они будут убыточны. За большевицкое хозяйствование России еще долгие годы придется расплачиваться. Но было бы преступным бросить на произвол судьбы то, что создано неис-

34

­числимыми страданиями народа. Капиталистические государст­ва Запада тратят миллиарды для поддержки частных предприя­тий. После большевицкое русское государство не может отказаться от жертв для спасения собственного и народного до­стояния, разумеется, стихийная ярость народа может смести все, что оставлено ненавистной большевицкой властью — и в том числе пирамиду государственной индустрии. Но это будет та­ким же несчастием, как уничтожение русской промышленно­сти в октябрьскую революцию.

Как будет именоваться будущий, после большевицкий, рус­ский хозяйственный строй — государственно-капиталистиче­ским? трудовым? социалистическим? — Не будем спорить об именовании. Но и не будем себя обманывать: после большевиц­кий хозяйственный строй будет далек от того идеала, который ставит себе мировая и российская демократия. Строй хозяйствен­ной демократии — идеал нелегко достижимый не только для России, но и для Европы. Только медленно и с трудом, а может быть, и с большими потрясениями — будет приближаться к нему насыщенная культурой Европа. Еще с большим трудом — в особенности после опыта крепостного большевицкого хо­зяйствования — будет приближаться к нему отсталая Россия. Но ясно, что путь приближения к этому строю для Европы и России будет различным. Европа будет идти к нему путем свя­зывания и включения в общий хозяйственный план частно-капиталистического сектора и путем усиления сектора государствен­ного и общественного Россия будет идти к нему путем развя­зывания крепостного хозяйствования, усложнения и индивидуа­лизации частей обще-хозяйственного плана и сокращения государственного сектора в пользу общественного и частного. На какой-то точке эти пути должны встретиться. От воли и разу­ма людей зависит, чтобы эта встреча произошла скорее.

И. Бунаков.

35

В № 5 «Нового Града» была напечатана моя статья «Хозяйственный строй будущей России». Содержание ее следующее. В России происходит громадный хозяйственный переворот. Старое капиталистическое хозяйство снесено начисто. Носители его уничтожены. Все хозяйство страны коллективизировано и этатизировано, как во времена фараонов. Все оно ведется по плану и из одного центра — свободной хозяйственной стихии не оставлено и малого уголка. И, вместе с тем, — ценою неимоверных страданий народа, на крови и костях русских людей — произведен громадный технический переворот. В земледелии уничтожены миллионы межей и земля сбита в хозяйственные блоки, с новыми севооборотами, с парками с. -х. орудий и тракторов. В промышленности созданы новые отрасли производства, открыты новые залежи, выстроены «Днепрострой» и гигантские заводы. Городское население охватило почти треть жителей страны, и миллионы крестьян превратились в городских рабочих. Россия становится индустриальным государством и быстро приближается к тому хозяйственному типу, который представляют собой С. Ш. Северной Америки. Таково хозяйственное наследство, которое получит будущая Россия на другой день после падения большевицкой власти. Как этим наследством она должна распорядиться? Если бы советское хозяйство было только продуктом больного творчества отвлеченных фанатиков, если бы остальной мир продолжал хозяйствовать в старых формах капиталистического строя, если бы хозяйственная свобода по-прежнему вдохновляла людей на строительство, самое простое и разумное для России было бы вернуться на старые пути: денационализировать землю и промышленные предприятия, передать хозяйство в частные руки, дать простор игре хозяйственных сил. Стихия хозяйственной свободы скорее всего другого залечила бы раны, нанесенные России большевицким безумием. Но, в действительности, дело обстоит не так.

26

Советское хозяйство не просто плод больного творчества фанатиков — несмотря на свою дикость и крайности, оно строится на путях, по которым движется хозяйство всего мира. Все мировое хозяйство переживает громадный переворот. Капиталистическая система хозяйствования выродилась и разложилась. Стихия хозяйственной свободы больше не «несет». Капиталистический строй — предмет ненависти всего молодого поколения. Мировое хозяйство перестраивается на новых основах — плана и управления; коллективные и государственные формы хозяйствования занимают свое место наряду с индивидуальными. Мир переживает грандиозную хозяйственную революцию — стоит на пороге новой хозяйственной эры. При этих условиях предполагать возможность возвращения России на старые хозяйственные пути — нелепость. Капиталистическая реставрация России не дана — для этого она не найдет ни капиталов, ни кадров. Попытка такой реставрации грозит новой хозяйственной катастрофой. Капитализм в одной стране так же невозможен, как и социализм. Отсюда хозяйственная программа будущей России — «50-летка» Нового Града. Послебольшевицкое государство раскрепостит русское народное хозяйство и труд — восстановит рынок и собственность, даст свободу торговли, ремесла и промышленного предпринимательства. Но все это в рамках охватывающего народное хозяйство плана и под твердым своим руководством. И оно сохранит за собой основные отрасли крупной промышленности, оптовую торговлю и верховное право на землю. Словом, послебольшевицкое хозяйство не будет советски-крепостным, но и не станет свободно-капиталистическим. Это будет плановое хозяйство с преобладающим государственным и общественным сектором. В какой-то исторической перспективе оно сойдется с мировым хозяйством на путях хозяйственной демократии. — Таковы основные положения моей статьи.

На эти положения представил свои возражения П. Михайлов в статье «Размышления у врат Нового Града», напечатанной в № 6 нашего журнала. Возражения его сводятся к следующему. Мое предвидение хозяйственного строя будущей России было бы правильным при одном условии: если бы, после падении большевицкой власти, сразу же наступило полное от-

27

резвление народа, готовность его приступить к восстановлению государства по самому рациональному плану. Но этого не дано. Я не предвидел психического явления, которое можно возвести на степень исторического закона. У общества нет собственной ритмики развития. Но общество состоит из людей. Человеческая же природа неизменна. Жизнь людей подчинена своей особой ритмике — ритмике «подъемов» и «депрессий». Революция и есть такой психический «подъем» масс. И русская революция в значительной степени была обусловлена накопившимся в военное время нервным подъемом народа. Но никакой подъем не может длиться бесконечно. В какой-то момент подъем сменяется «депрессией». Депрессия выражается: в усталости от революционного «строительства», в нежелании чего-то добиваться, куда-то и к чему-то стремиться, за что бы то ни было бороться. Период депрессии и есть период послереволюционной реакции. Послереволюционный режим — режим передышки, санаторного лечения, победы «обывательщины» над гражданственностью и государственностью, торжества индивидуального начала над началом коллективности. Everyman хочет, чтобы его оставили в покое, никуда не звали, не тащили, и никакой новой общественной нагрузки на него не наваливали. Такой же будет послереволюционная реакция и в России. Это будет эпоха усталости и жажды покоя. Ни о каком строительстве Нового Града русский народ не захочет и думать. Русская революция была коллективистична и строила жизнь по «плану». Реакция выразится в недоверии ко всяким «планам», к коллективным отношениям, к всему, что предполагает подчинение общественному руководительству. Обывательский либерализм и индивидуализм будут торжествовать по всей линии. В силу психических законов, управляющих душевной жизнью людей, русское восстановление будет происходить анархично, вразброд, ощупью, образуя то, что зовется «периодами первоначального накопления». Ибо для русских людей, переживших большевицкую тиранию, минимальная гарантия личной неприкосновенности и свободы личной инициативы в хозяйствовании будет единственно желанным и жизненно-необходимым. Адам Смит и Иеремия Бентам, отжившие на Западе, как раз придутся по вкусу пореволюционного русского «нового человека» и будут его идеологами.

28

— Что же будет с эмигрантскими пореволюционными течениями и идеологами «Нового Града»? То же, что стало с пореволюционными идеологами Франции (Сен-Симон, Фурье, О. Конт): они составили не «Орден», а небольшую и поначалу весьма маловлиятельную секту, оплодотворившую впоследствии французскую политическую мысль XIX века. Так же будет и с русскими пореволюционными течениями: они планируют Новый Град, рисующийся им чем-то вроде Чикаго или Нью-Йорка, — и скажут спасибо, если им будет позволено спасаться в захолустном скиту. На худой конец — и это ничего. Рано или поздно жизнь проложит к скиту тропинку. — Таковы основные возражения П. Михайлова.

Кто из нас прав? — Этот вопрос не заслуживал бы обсуждения, если бы дело шло о научном историческом анализе: историческое предвидение наиболее спорная дисциплина в науке. Но дело идет не о теоретическом анализе. И «Новый Град» — не научный журнал. «Новый Град» — лаборатория общественного творчества, чертежная архитектора, в которой вырабатываются планы и проекты нового общественного строя. Работа в этих условиях, без интуиции эпохи, без прозрения будущего, так же бесплодна, как чертеж здания, без указания, где оно будет строиться и из каких материалов. Нелепо чертить план величественного «Града» для людей, требующих покоя и санаторного лечения. Но так же нелепо укрываться в захолустном скиту перед поколением, полным энергии, веры в свои творческие силы и жаждущим «переделать мир».

Почему П. Михайлов думает, что в человеческой истории эпохи подъема сменяются эпохами депрессии, революции — реакциями? Ведь, он знает, что никаких «исторических законов» не существует, что у общества нет собственной ритмики разных людей, из которых и слагается общество? Но, если она существует, она действует в пределах одного и того же поколения и не распространяется на другие. Российскую революцию сделали люди, родившиеся в последние десятилетия XIX века. Многое указывает, что они устали и хотят покоя. Потому в их среде так и развиты «реакционные» настроения. Но в настоящее время в России живут 100 миллионов людей, родившихся

29

после 1905 года. Они революции не делали и даже не пережили ее сознательно. Можно быть какого угодно мнения о современной русской молодежи, но одно несомненно: она крепка и упорна — полна энергии и бодрости. И, однако, именно она определяет жизнь современной России. И тоже можно сказать о молодежи других стран — Германии, Италии, а в последнее время, пожалуй, и всей Европы. Поколение, пережившее «подъем» Великой войны, устало и сходит со сцены. Историческую авансцену занимает новое поколение не участвовавшее в войне и снова рвущееся к подвигу и драке. Ясно, что ритмика жизни отдельных людей далеко не определяет ритмики развития всего общества. Да и существует ли она вообще? Разве мы не знаем эпох, когда целые поколения жили в «подъеме» — эпох великих переселений, арабских завоеваний, Ренессанса? И, с другой стороны, разве мы не знаем народов, которые веками жили в «депрессии»? Не является ли вся эта ритмика подъемов и упадков, революций и реакций простым описанием однократного исторического события, определившего и подавившего наше современное историческое сознание: «подъема» Великой французской Революции и наступившей за ним «депрессии» эпохи реакции?

Но допустим, что П. Михайлов прав, что в человеческой истории эпохи подъема сменяются эпохами депрессии, революции — реакциями. Каков темп этой исторической ритмики? Какова длина «кривой», описывающей исторический цикл подъема и упадка? Попробуем определить их на примере вышеуказанного цикла — Великой Французской Революции и сменившей его реакции. Что такое «Великая» Французская Революция, в свете современных событий? — Вулканический взрыв местного характера — небольшой глубины и ничтожного района действия. Он сменил одну правящую верхушку другой, не нарушив пирамидального строения общества и почти не затронув имущественных отношений между классами: перемещение земельной собственности из рук в руки было незначительно по размерам и коснулось только нескольких сот тысяч владельцев. И еще более ничтожен был район действия этого взрыва. Он захватил только одну «часть» земного шара — географически, маленький западный полуостров великого Северного ма-

30

терика — и в этой части одну европейскую провинцию — Францию с ее окраинами. Остальные провинции, если и реагировали на революционный взрыв, то обратным действием — «реакционно». По существу, исторический «цикл» Французской Революции и наступившей за ней реакции надо рассматривать не как смену одной эпохи «подъема» другой — «упадка», а как борьбу революционной Франции с остальной реакционной Европой. Реакционная Европа победила. Французская революция была удушена. Не будь это так, ритмика развития французской нации в эту эпоху могла быть иной: революционный хаос сменился бы революционной диктатурой, революционная диктатура — буржуазной республикой, т. е. тем строем, к которому революция и шла. Ни «депрессии», ни «реакции» могло и не быть. И, тем не менее, несмотря на далеко не имманентную ритмику развития революционных событий Франции, кривая подъема Великой революции охватила целую четверть века — от 1789 г. до 1814 г. Реакция эпохи Директории была поверхностна и не коснулась народных масс. «Удовлетворенные» хотели порядка и закрепления «завоеваний», но не допускали и мысли о возвращении назад. Победные марши Наполеона еще питались революционным пафосом «сынов отечества». И только свержение Наполеона Европой положило конец национальному возбуждению Франции. — Такова длина «кривой» подъема малой французской революции.

Что такое Великая Российская Революция 17-го года? — Вулканический взрыв грандиозной силы и мирового района действия. Он снес все правящие слои нации, разрушил до основания пирамидальное строение русского общества и переместил имущественные отношения десятков миллионов людей. Человеческая история, на всем своем протяжении, не знала переворота такой глубины и размаха. И еще грандиознее район его действия. Он захватил шестую часть земного шара и быстро распространяется на весь мир. Российская революция — начало мировой. Не видеть этого значит не видеть определяющего явления современности. Случилось это так.

Европейская цивилизация до эпохи Возрождения — цивилизация «материковая». Она замкнута в рамки западноевропейского полуострова и за его пределы не выходит. С эпохой «Ве-

31

ликих открытий» она разливается по всему миру. Но первые три века ее распространение «точечное». «Точки» западной культуры — поселенческие колонии, торговые фактории, военные укрепления — рассыпались по всем частям света, лишь медленно и постепенно расползаясь по вновь открытым материкам и почти не оказывая влияния на туземные народы. И только в XIX веке европейская цивилизация покрывает весь земной шар. Какие идеи несет она с собою в мир? Те же, которые господствовали и в Европе XIX века — идеи Французской революции. Французская революция, по глубине социального взрыва и по району действия, — революция малая и местная. Но, по глубине идейного переворота, произведенного ею в сознании человечества, воистину, Великая и мировая. В сознании европейских людей дореволюционной эпохи, мир устойчив и недвижим. В нем ничего не происходит и не меняется. Много веков назад, когда исполнились сроки, на землю пришел Спаситель. С тех пор история завершена. Теперь мир ждет своего конца и последнего Суда. Это средневековое европейское миросозерцание было поколеблено веками Ренессанса и Просвещения. В эту эпоху земля ожила. Про век Возрождения Гуттен писал: «Души пробуждаются — хочется жить». Нет, земной мир не неподвижен. Он движется неустанно и все в одном направлении — вперед. Человеческий разум покоряет природу и преображает общественную жизнь людей на новых началах — свободы и справедливости. Цель движения вперед — человеческое счастье на земле. Таково новое европейское миросозерцание. Но в течение долгого времени это было идейное миросозерцание элиты. И лишь Французская революция сгустила его в религиозную веру, и сделала достоянием масс. Впечатление, произведенное Французской революцией на современников и на европейцев XIX века было громадно. Впервые в мировой истории великий народ взял на себя ответственность за свою судьбу и стал перестраивать свою жизнь наново и на чисто разумных основаниях. Пусть эта перестройка непосредственно окончилась неудачей. В сознании европейских людей родилась новая вера — вера в прогресс, в человеческое счастье на земле, в возможность устроения жизни народов по разумному плану. В начале XIX века русская крепостная кре-

32

стьянка сказала про своих господ, воспитанных по европейски: «Да они не нашей, они Вольтеровой веры». И, действительно, это была подлинно религиозная вера, со своей мистикой и аскетикой, со своими мучениками и пророками. Эта «Вольтерова вера» — вера Французской революции — в несколько десятилетий захватила всю Европу и перестроила ее наново: освободила нации, передала власть из рук царей в руки народов и создала грандиозный расцвет материальной культуры. Перекинувшись в Россию, она зажгла революционным пламенем орден русской интеллигенции и разрушила величайшую Империю мира. Теперь, обойдя весь круг земель, она бушует на Востоке. Так европейская цивилизация, покорив мир, передала ему свое последнее вероучение. «Вольтерова» вера стала мировой. Правда, за полтора века странствований, она пережила реформацию и густо окрасилась в красные — социальные цвета. Но, по существу своему, это все та же вера Французской революции — вера в прогресс и человеческое счастье на земле.

Какое действие произвел взрыв Российской революции в этом насыщенном Вольтеровой верой мире? Действие грандиозного разряда. Российская революция не создала новых идей: ее идеи — идеи Европы XIX века, доведенные до крайности и потому искаженные. Но она сделала большее, — во всяком случае, то, что больше поражает воображение людей: она претворила идеи в жизнь. Пусть это претворение кончается неудачей, пусть оно стоит миллионов жертв. Человечество этого не замечает. Оно видит в Российской революции то, к чему неудержимо влекла его его собственная вера: героическую попытку построения новой жизни, грандиозный опыт осуществления счастья на земле. Вот почему мир находится в таком волнении. Вот почему революционная Россия стала центром мирового революционного землетрясения.

Особенное впечатление произвела Российская революция на Востоке, где живет большая половина человечества. Вольтерова вера проникла в сознание восточных людей не так глубоко, как в сознание европейцев. Но зато проникнув, произвела в нем действие духовного динамита. В дореволюционном сознании Востока мир не только устойчив и неподвижен, как в средневековом сознании Запада, — он и не ценен сам по себе и не

33

заслуживает подлинно-духовного внимания людей. Европейская цивилизация, даже средневековая, обращена к посюстороннему, временному, земному. Свою энергию она направляет на формирование «явлений». Европейцы — по выражению Кайзерлинга — «Божьи руки»: соучаствуют в творении мира Богом. Восток обращен к потустороннему «сущему», вечному — к «явлениям» он глубоко равнодушен. Отсюда пассивность восточных людей в жизни и их небрежение земными делами. Вольтерова вера произвела в этом традиционном сознании Востока глубокую перемену. Мир не только ожил и задвигался — он стал ценным для людей, если не сам по себе, то как путь и орудие достижения ценностей вечных. Характерен в этом отношении величайший вождь современной Азии — Ганди. Ганди не порвал с традиционным восточным миросозерцанием. Он мистик и аскет, его цель — Истина и личное спасение в ней. Но путь к этой вечной цели — политическая борьба за освобождение Индии. «Чтобы увидать в лицо… Истину, — пишет он в своей автобиографии, — надо уметь любить самую малую сотворенную вещь, как самого себя. Человек, который хочет достигнуть такого состояния, не может держаться вне жизни. Вот почему моя преданность Истине привела меня к политике… Те, кто утверждают, что религия и политика не имеют ничего общего, не понимают смысла религии». И еще в письме от 1924 года: «Я только смиренный искатель Истины, нетерпеливо стремящийся к духовному освобождению еще в этой жизни. Мое национальное дело — только часть того опыта, который я предпринял, чтобы освободить мою душу от рабства плоти. У меня нет никакого влечения к преходящему земному царству. Я борюсь за царство небесное… Потому патриотизм для меня только этан в моем путешествии к вечной земле свободы и мира». Так, на путях к Небу, борется Ганди за освобождение своей родины. Satyâgraha и Ahimsâ (не насилие) — не только орудия политической борьбы, они и орудия личного спасения. Отсюда громадная сила революционного действия Ганди. Отсюда неизмеримость его влияния на народные массы Востока. Рычагом вечности он переворачивает земные глыбы.

В этом перевороченном Востоке, впечатление, произведенное Российской революцией, было громадно. Ленин был перво-

34

классным революционным стратегом. Он понял, что пробужденная европейской революционной верой Азия — более подходящее поле для взрыва, чем пережившая сто лет революций Европа. Идя к революции мировой, он начал ее с Востока. «Повернемся к Азии, — писал он, — мы возьмем Запад через Восток». И, действительно, эта революционная стратегия дала блестящие результаты: вся Азия в огне. Противники советской власти с удивлением говорят об «удачливости» ее мировой политики. «Мир глуп — большевикам везет». Но это не так. Трудно представить себе большее количество ошибок и преступлений, чем то, которое совершили большевики в сношении с окружающим миром. Но они идут в линии мировой истории. Отсюда их «удачи». — Три идеи Российской революции больше всего поражают воображение восточных народов: освобождение угнетенных наций Азии от господства Европы; освобождение бедных от власти богатых; покорение природы техникой, от чего жизнь трудящихся станет более легкой и счастливой. В особенности, велико влияние первой идеи. По существу своему, азиатские революции — национальные. Один из Трех Принципов Народа («Сань-мин») китайской революции — принцип нации («минцзу»). Последние слова умирающего Сун-Ят-Сена были: «Любите родину», «Работайте на ее спасение».1)На допросах индо-китайских революционеров европейскими властями, они отвечают с фанатической верой: «Я хочу спасти мою страну», «Я хочу пролить свою кровь за мою родину». И так же далеки от большевизма две другие идеи, поразившие Восток — социальной справедливости и покорения природы техникой. Все они рождены Европой. Но на Восток они идут из России. Центр революционной Азии — Москва. — Но не только идеи Российской революции, но и люди привлекают сердца восточных народов. Помимо культа ее вождей, самый тип восточного революционера взят из России. Европейских наблюдателей поражает сходство — даже внешнее — азиатских революционеров с русскими. И это неудивительно. Громадное большинство восточных революционеров интеллигенты — учащаяся молодежь. Гоминдан, управляющий революционным Ки-

1) Л. В. Арнольдов. Китай, как он есть. Шанхай, 1933.

35

таем, — «Орден китайской интеллигенции». Многие из этих интеллигентов побывали в России и прошли ее революционные школы. Все исторические типы, даже революционеров, строящих новую жизнь, создаются по каким-нибудь старым, уже готовым образцам. Восточные революционеры берут свои образцы там, где светит «солнце мировой революции». Так орден русской интеллигенции, одержав победу над великой Империей, через своих «блудных сынов» распространяет свое влияние на весь азиатский материк.

Еще удивительнее влияние, которое оказала Российская революция на Европу. Всего два десятилетия назад, Западная Европа казалась спокойной и в устойчивом равновесии. Вольтерова вера, распространившаяся к этому времени на весь мир, еще продолжала завоевывать нетронутые низы европейского общества. Но на верхах ее обаяние падало. Ничто не предвещало перемены и революционных бурь. Даже крайние партии откладывали социальный переворот на дальние сроки. Теперь вся Европа, так же как Азия, — в огне. И даже старую, утомленную Францию бьет революционная лихорадка. Почему? Мировая война, несомненно, нанесла удар душевному спокойствию европейцев. Порядок, допустивший такую бойню, перестал внушать доверие. Еще больше поколебал доверие мировой хозяйственный кризис. Тысячелетия человечество жило с сознанием, что оно несет на себе Божие проклятие: в поте лица своего должно оно есть хлеб свой. Потому так покорно несло оно и свою судьбу. Недостатки общественного строя могли увеличивать тяжесть жизни, но не они были ее причиной. Мировой кризис принес с собою благую весть: Божье проклятие с человечества снято. Человечество не должно в поте лица своего есть хлеб свой — хлеба столько, что его жгут, топят и не знают, что с ним делать. Отчего же тяжесть жизни не исчезла, а стала еще непереноснее? Народному доверию к европейскому строю мировой кризис нанес смертельный удар. Все это так. И тем не менее ни война, ни кризис европейской революционной бури объяснить не могут. Общественный строй Европы так крепок и добротен, что еще долгие годы мог бы существовать и при поколебленном доверии ее народов. Нельзя объяснить европейскую революционную бурю и рождением новой веры. Две

36

идеи захватили современное сознание европейцев: идея организованного хозяйства, где каждый будет иметь труд и пропитание; и идея сильной власти, которая будет руководить этим хозяйством и сохранять порядок в обществе. Однако, обе эти идеи сами по себе революционного возбуждения вызвать не могут. Другие идеи — расы, нации, государства — явно случайны и преходящи. Но там, где нет революции идей, там не может быть и внутреннего революционного взрыва. Причины европейской революционной бури надо искать в ином. 150 лет Европа жила Вольтеровой верой — в прогресс, движение вперед, неустанное обновление жизни. Все, что ново — хорошо; что старо плохо. Все, что движется, имеет право на опытное поле; все, что стоит на месте, должно уйти. Пока остальной мир был недвижим, Европа ограничивалась местными революциями и неустанным реформированием жизни — за сто лет она переменила в своем быту столько, сколько раньше не меняла в тысячелетия. Но вот раздался взрыв Российской революции. Ему ответила Азия. Громадное волнение охватило мир. Волны психической энергии расходятся так же незаметно, как волны энергии физической. Зато они поражают еще с большей силой и неотвратимостью. Наклоненная вперед Европа была увлечена мировым вихрем с необычайной быстротой и легкостью. Не недостатки прошлого и не идеалы будущего увлекли ее. Ее увлекли сила вихря и отсутствие сопротивляемости.

Чего хочет современная Европа? Революции — разрушения старого, построения нового. Новый строй, новый порядок, новое «третье» царство — в этом ее пафос. В чем будет это новое, она еще хорошо не знает. Муссолини поднял фашистское движение, произвел революционный переворот, захватил власть и потом стал думать, что строить. Да это Европу и мало волнует. Важно другое: действие, движение, энергия, энтузиазм, вера. Современная Европа в руках своей молодежи, переживающей громадное напряжение и героический подъем. В одних странах она уже у власти, в других идет к ней неотвратимыми шагами. И замечательно: революционный вихрь захватил не только крайние левые партии: коммунистов, социалистов, радикалов. С еще большей силой увлек он течения «правые»: фашистов, национал-социалистов, неомонархистов. Слепы те,

37

кто думают, что это течения «реакционные». Разумеется, это «обратное действие» на действие коммунизма. Но что они ставят в вину коммунизму? Отнюдь не его революционность. Революция для них так же свята, как и для коммунистов. «Во имя Бога и Италии, клянусь… служить всеми моими силами и, если это надо, моей кровью, делу Фашистской Революции» — пишут на своем знамени юные фашисты. Коммунистам ставится в вину другое: они делают революцию не так, как надо. Революция должна быть не интернационалистической, а национальной, не атеистической, а «христианской», не коллективистической, а корпоративной — вот в чем вина коммунизма. И так же мало «реакционны» характерные для этих течений — как и для современных левых — черты угашения личности и свободы. Конечно, в этом угашении есть «реакция» против выродившегося индивидуализма XIX века и против бесплодности «буржуазной свободы». Но многое в этом явлении объясняется иным: психологией похода, гражданской войны, пафосом строительства, участия в «общем деле». В одном из правительственных учреждений новой Германии висит надпись: «Не приходят с личными делами туда, где строится новое государство». Идеолог ее молодежи (Benn) пишет: «Там, где говорит История, личность должна молчать». Гораздо характернее для этих течений; так же, как для всей современной молодежи, другое: новое ощущение мира. Мир стал пластичен и податлив. Его можно мять, как глину. И лепить из него, по заданию, новый образ. Если можно повернуть течение Гольфстрима и перелить Средиземное море в Сахару, почему нельзя влить в новые формы и все человечество?

Таково влияние Российской революции на Восток и на Запад, и на весь мир. Российская революция вызвала мировую. Можно не соглашаться с таким пониманием современных событий. Можно давать другое объяснение. Что не Российская революция — причина мировой. Что весь мир был готов к революционному взрыву. Что «старый порядок» отжил свой век и должен был уйти. Что Российская революция — только первый удар начинавшегося мирового землетрясения. Возможно и такое объяснение. Но, во всяком случае, бесспорно одно: Российская революция — начало мировой. Или еще точнее: то, что сейчас проис-

38

ходит, и есть мировая революция. Если мы ощущаем лишь отдельные ее удары, то это только потому, что наши восприятия — и даже воображение! — очень ограничены. Мы не слышим мирового гула и с трудом вмещаем в наше сознание мировое целое. Но в смысле происходящего сомневаться нельзя. — Мировая революция — что вполне вероятно — не всюду будет протекать одинаково. В одних странах она будет сопровождаться потоками крови, как в России и Китае. В других будет происходить с жестокостью, но культурно полированной, как в Германии и Италии. Будут даже страны, где она, может быть, совершится совсем мирно, как в Соединенных Штатах Америки и Индии. Так же вероятно, что не всюду будут одинаковы и ее последствия. Что в одних странах старый строй будет снесен до основания; что в других новое общественное здание будет возводиться на старом фундаменте. И еще более вероятно, что это новое здание будет в разных странах не одного стиля, хотя одной и той же «эпохи». Но, во всяком случае, одно несомненно: несмотря на свое многообразие, по существу своему, революционный процесс повсюду будет обозначать одно и то же — громадный подъем народной энергии и переворот в строении общества невиданной в человеческой истории глубины и силы. — Спрашивается, сколько времени будет длиться это мировое землетрясение? Как велика длина «кривой» подъема мировой революции? Если малая Французская революция, ограниченная одной провинцией Европы, продолжалась четверть века, сколько будет продолжаться революция Российская, распространившаяся на весь мир? Heбудем себя обманывать: это процесс вековой. Во всяком случае, на наш — XX— век его хватит. Возможно, что Россия, первая начавшая революцию, первая ее и кончит. Возможно, что, в силу исторической «ритмики» или в силу исторической «случайности», за революцией в России последует «реакция». Но это будет нескоро — через много десятилетий. Наша эпоха — революционная. Россия не может выйти одна из «поля» мировой революционной энергии. Российскую революцию будет вести современная советская власть. Или эта власть будет сметена новой «национальной революцией». Но и в том и в другом случае Россия еще долгие годы будет находиться на линии подъема и

39

народного напряжения. Хотим мы этого или не хотим, но для нашего поколения отдыха не дано. Покоя не будет.

Отсюда ответ — поневоле краткий — на вопрос, разделяющий нас с П. Михайловым: о хозяйственном строе будущей России. Будет ли хозяйственный строй послебольшевицкой России походить на «пятидесятилетку» Нового Града, которую проектирую я, или на форму «первоначального накопления», которую предвидит П. Михайлов? Почему П. Михайлов думает, что хозяйственное возрождение послебольшевицкой России будет проходить «анархично, вразброд, ощупью», что в хозяйственной жизни, по всей линии, будут торжествовать «индивидуализм и либерализм», что идеологами пореволюционного русского «нового человека» будут Адам Смит и Иеремия Бентам? Потому, что в России после революции наступит «реакция» и потому что так было в эпоху «реставрации» в Западной Европе? Допустим, что П. Михайлов прав — что в России реакция будет. Но вот что при этом надо принять во внимание: в эпоху «реставрации» в Западной Европе «реакция» совсем не распространилась на хозяйственную жизнь — в хозяйственной жизни не было ни «депрессии», ни возвращения назад на пройденные ступени. Наоборот, эпоха реставрации — эпоха «промышленной революции» Франции. Именно в эту эпоху промышленный переворот, начавшейся в Англии несколько раньше, распространился на Францию и вызвал в ней эру хозяйственного расцвета. Характерно, что идеолог «пореволюционных течений» Франции Сен-Симон был в то же время и идеологом «индустриализма». Его лозунг: «все через промышленность, все для нее». Из его школы вышли Фердинанд Лесепс, братья Перер и другие выдающиеся промышленные дельцы и предприниматели. И это исторически понятно. Французская революция разбудила народную энергию и сняла препятствия с пути хозяйственного развития. В период гражданских бурь и наполеоновских войн, эта энергия уходила в политическую борьбу и походы. Когда реставрация установила «порядок», народная энергия направилась в область, оставшуюся для нее открытой и, по существу, наиболее ей свойственную — хозяйственную жизнь — и создала хозяйственный подъем. Так было и в России, в эпоху Столыпинской реакции, после революции 1905 г.

40

Так, по всей вероятности, будет и в России послебольшевицкой. Иначе говоря: эпоха «реакции» — не есть эпоха психической «депрессии» народа, а «переключения» пробудившейся народной энергии из одной области — политической — в другую — хозяйственную. Если, при этом, в эпоху реставрации во Франции, хозяйственное возрождение проходило «анархично, вразброд, ощупью», и в хозяйственной жизни торжествовали принципы «индивидуализма и либерализма», то не в силу реакции против государственного вмешательства и коллективизма Революции, а, наоборот, потому, что эти формы и принципы хозяйствования и выражали новую веру, рожденную Революцией — веру в свободу, личность, индивидуальную инициативу. Люди эпохи реставрации — по крайней мере, хозяйствующие, — так же, как и люди Революции, верили в «естественный порядок» хозяйственной жизни, в гармонию интересов, в благодетельность для человечества свободной игры экономических сил. Всякое вмешательство коллектива в эту игру казалось им смертельным. Государство должно оставить хозяйственную жизнь в покое или, точнее, внешне охранять ее покой так, как охраняет ночной сторож покой дома. В хозяйственный дом оно входить не должно. «У мира свои пути — предоставьте людям свободно хозяйствовать. — Le monde va de lui-même; laissez nous faire, laissez passer». Такова хозяйственная вера людей эпохи. Пророки этой веры — Адам Смит и Иеремия Бентам — были для своего времени совсем не реакционерами, а революционерами. Адам Смит мечтал о благе человечества и о «богатстве народов». Иеремия Бентам ставил целью управления и хозяйствования «наибольшее счастье наибольшего количества людей». Неправильно поэтому думать, что хозяйственный подъем той эпохи создал homo oeconomicus, стремившийся исключительно к личной выгоде. Homo oeconomicus был, вместе с тем, и просто человеком своего времени, охваченными, как и все, Вольтеровой верой в «общее благо» и человеческое счастье. Без веры народа в его правду вообще никакой строй — ни политический, ни хозяйственный — длительно невозможен. Разумеется, не менее важно было и то, что эту веру оправдывала жизнь. Хозяйственная свобода и индивидуальная инициатива, действительно, творили чудеса. Правда, это происходило

41

не потому, что «у мира свои пути», ведущие к всеобщей гармонии, а потому, что Европа завоевывала мир и, вместе со своей цивилизацией и Вольтеровой верой, распространяла по всему миру свои товары. Гармония европейских интересов достигалась жертвой интересами целых материков. Но люди той эпохи этого не замечали.

Спрашивается: возможно ли, чтобы «новый человек», рожденный Российской революцией, — даже в том случае, если за ней наступит реакция — загорался той хозяйственной верой, которой горели его прадеды больше века тому назад? И что не менее важно: возможно ли, чтобы те хозяйственные формы, которые создали экономический расцвет Франции в эпоху реставрации, оказались годными для экономического возрождения России в настоящем состоянии мира и дали выход разбуженной Революцией энергии русского народа? Надо всмотреться в лицо современного «нового человека» — все равно, русского, немца, итальянца, американца и даже француза — и в лицо мира, чтобы с уверенностью ответить, что это невозможно. Современный человек не верит в «естественный порядок» ни природы, ни хозяйственной жизни. Наоборот, он видит в них «беспорядок», который надо исправить. Он зло смеется над «гармонией интересов». И он скептически относится к «свободной игре экономических сил» и «частной инициативе». И что самое важное: он ненавидит тот строй, который породили эти формы хозяйствования. Капитализм и его носители — вот зло, которое надо раздавить. В этом чувстве объединены «новые люди» всех направлений — от коммунистов и до монархистов. Верит новый человек в другое: в ведущую волю, план, организацию, коллективную энергию, «общее дело». Он хочет создать хозяйственный строй, где «порядок» и «гармония» будут достигаться не борьбой всех против всех и не свободой «делать, что хочешь», а самодержавным управлением вождя или самоуправлением хозяйствующих коллективов, где каждый найдет себе труд и место по достоинству, и где все вместе будут заново перестраивать земной шар, а, может быть, и другие планеты. Такова хозяйственная вера нового человека, за которую он готов отдавать свои силы, а, если надо, и жизнь. Этой верой объясняется многое, что кажется диким и непонятным в

42

«генеральной линии» большевиков. Этой верой охвачен сейчас американский народ, ненавидящий диктатуру и, вместе с тем, слепо идущий за своим свободно избранным вождем. «WedoourPart» — говорят американцы, принося жертвы на алтарь своей новой веры: «Newdeal». Этой верой пользуются и диктаторы, управляя народами, как армиями в походе.

П. Михайлову кажется, что русский народ уже переболел этой болезнью, что, пройдя большевицкую муку, он воспитал в себе «недоверие ко всяким планам, к коллективным начинаниям, ко всему, что предполагает подчинение общественному руководительству». Он ссылается на человеческий документ: «Хождение по Вузам» Москвина. Он ошибается: у Москвина напечатано письмо комсомольца, которое точно характеризует настроения нового русского человека. «Дорогой папа… — пишет комсомолец отцу. — Ты все так же недоволен жизнью, ворчишь о невозвратном, критикуешь настоящее, стремишься в прошлое. Пойми ты — конец всему. Есть проекты, значит, есть жизнь. Плоха она, знаю, но что поделаешь? Это неизбежно в новом деле, в новом начинании… Ты говоришь, нужно бежать от сегодняшней действительности. Но куда? Зачем? Предположим, нет всего этого, нет сегодняшнего дня, но что такое будет завтра? Капитализм? Реставрация? Нет, папа, этого нам не надо… Мы органически связаны с идеей будущего социализма и слепо и безропотно служим ей»… Даже тогда, когда новый человек недоволен настоящим и властью и переходит в «оппозицию», он твердо помнит: «мы остаемся на коммунистических позициях». Старая хозяйственная вера умерла «крепко». Родилась новая вера. Надолго ли? Во всяком случае, на многие десятилетия, а, вернее, на века. — И так же невозможно, чтобы экономическое возрождение России проходило в старых хозяйственных формах. От того ли, что умерла старая вера, одушевлявшая капиталистический строй; от того ли, что переменилось «строение капитала»; от того ли, что цветные материки восстали против Европы и закрыли пути ее свободного хозяйствования; или, что более вероятно, от всех этих причин вместе, — но несомненно одно: старый хозяйственный строй больше не «стоит». Относительно этого могли еще быть сомнения полутора года назад, когда мы с П. Михайловым писали

43

наши статьи. Теперь в этом сомневаться нельзя. Капиталистический строй за эти полутора года катастрофически быстро разрушался. И так же лихорадочно быстро создавался новый хозяйственный порядок. Вот уже год, как в Америке производится грандиозный опыт Рузвельта. Почти половина мирового производства, сосредоточенная в Соединенных Штатах (40%), перестраивается на новых началах — плана, управления, «кооперации». Американский народ ведет «величайшую битву своей истории». Почему? Потому что старый хозяйственный строй грозил разрушиться до основания. Нельзя было терять ни минуты. Рузвельт может делать тысячи ошибок — американский народ все ему прощает за его мужество и решимость. Ибо он твердо знает, что на старых путях спасения нет. И то же происходит в других странах: Италии, Германии и даже, хотя и более робко, в Англии и Франции.1)В этом логика новых хозяйственных отношений — логика не только людей, но и «вещей», а потому и логика истории. У хозяйственной жизни, действительно, есть свои «законы», хотя они и оказались не теми, какими их предполагали экономисты старой школы. Или, вернее, — у каждой эпохи — свои экономические законы. Не уйдет от этих законов и послебольшевицкая Россия. Разумеется, это не значит, что сохранится нетронутым большевицкий крепостной строй. Жизнь уже выработала целый ряд форм нового «планового» хозяйства: от крепостных коммунистических, через корпоративно фашистские, до форм «хозяйственного самоуправления» американской демократии. Опыт укажет еще другие формы. В этом и коренится наша надежда на раскрепощение русского народного хозяйства после падения большевицкой власти — наша «50-летка». Но, какие бы при этом перемены в хозяйственном строе ни были произведены, все равно, будущее послебольшевицкое русское хозяйство будет хозяйство новое — «плановое», «управляемое» и, в значительной мере, «коллективизированное», а не старое, дореволюционное. Такое хозяйство вынуждена будет вести в России

1) В 4 странах, перестраивающих свое хозяйство на новых началах — Соединенных Штатах, Германии, Италии и России — сосредоточены 64% мирового промышленного производства.

44

любая власть, пришедшая на смену большевицкой, как бы далеко ни пошла она назад в политической области. Как вынуждены вести его власти всего мира — реакционные и революционные. — Так будет в том случае, если в России наступит реакция.

Но мы уже условились выше, что реакции в России еще долгие годы не будет. Что еще долгие годы в России, как во всем мире, будет продолжаться революционный «подъем». Что еще долгие годы Россия, как и весь мир, будут идти по линии народного напряжения и коренной перестройки. Что Россией, как и всем миром, будут управлять новые люди и в особенности молодежь. Что, вообще, наша эпоха героическая. Новые люди любят движение и борьбу. Они ненавидят тишину и бездействие. «Je suis un marcheur», — говорит Муссолини: «Мы против удобной жизни». То же могли бы сказать и все новые люди. Современная бурная эпоха, которая так ужасает людей старой культуры, кажется им самой прекрасной в человеческой истории. Если они бывают недовольны настоящим, то всегда во имя будущего, а не во имя прошлого. Если и вспоминают о прошлом, то о прошлом героическом и революционном. И, когда они попадают в тихую заводь старой Европы, они умирают от тоски. Идти к такому поколению с проповедью программы, рассчитанной на «покой и санаторное лечение», значит совершать политическое самоубийство. Новые люди даже не будут спорить с нею — они ее просто не услышат. Потому, как это ни трудно людям старшего поколения, пережившим революцию и утомленным ею, они должны сделать другое. Если они хотят сберечь вечные ценности, заключенные в старой культуре, и передать их культуре новой, если они хотят действенно, а не «созерцательно», бороться против «зла» за «добро», они должны пристально вглядеться в лицо современного человека, в лицо эпохи, и найти в себе мужество и силы идти с ними в ногу. Ибо надо твердо помнить, что и за вечные ценности можно бороться только в линии, темпе и воздухе эпохи. — Отсюда проекты чертежа Нового Града. Я сказал бы П. Михайлову, внешне парадоксально, но, по существу, точно: планы Нового Града в виде Чикаго или Нью-Йорка, для нашей эпохи более реальны, чем планы «захолустного скита». Чикаго или Нью-Йорк новые люди еще, может быть,

45

и построят, хотя, наверно, сильно изуродуют их. Но захолустный скит обязательно откроют и разорят.

Я слышу ответ П. Михайлова: в таком случае, Новому Граду, в нашу эпоху, делать нечего. Какие бы ценности мы ни клали в его основу, он может быть построен только «на мере». В эпоху безмерности и мирового безумия, в состязании на скорость между добром и злом, победит зло. Или, как сказано в передовой статье № 7 «Нового Града»: «Злу побеждать жизнь много легче, чем добру: добро закипает только при 100 градусах Цельсия; зло уже при 50». На это я возражаю с полной уверенностью: это не так. И в нашу эпоху Новому Граду есть что делать. Да наша эпоха, и вообще, не такая плохая. Разумеется, для нас Ганди — не абсолютное добро. Но все-таки добро, особенно в сравнении с кровавым хаосом китайской революции. И, однако, Ганди ведет за собой 300-миллионный индусский народ. Разумеется, не абсолютное добро для нас и Рузвельт. Но он кажется нам гением свободы в сравнении с тиранией Сталина. И, однако, Рузвельт ведет за собой 120-миллионный американский народ. В чем сила и Ганди, и Рузвельта? В доброй вере, которая горит в них. Значит, и в нашу эпоху добро может бороться со злом и побеждать его. Да иначе и быть не могло бы: это противоречило бы нашей собственной вере. Что же касается вышеприведенного положения о температурах кипения добра и зла, то оно противоречит и законам духа и законам физики: добро закипает раньше зла так же, как чистая вода закипает раньше всякой смеси. Только надо, чтобы под добром горел огонь.

И. Бунаков

46

Эмиграция переживает самый тяжкий период своего существования. Мировой кризис превратил «апатридов» в париев европейского классового общества. Натурализовавшиеся остались «метеками». А, между тем завеса, отделявшая Россию от эмиграции, разодралась. То, что давно было видно всему свету, стало явно и для эмигрантов: несмотря на гибель миллионов людей и страшную тиранию, в России население увеличивается и крепнет, города растут, и идет великая хозяйственная стройка. 15 лет эмигрантам твердили: Россия вымирает, ее хозяйство разрушается — потому нельзя возвращаться на родину, и надо вести борьбу с ее поработителями. Но, если это не так, если Россия растет и крепнет — почему нам оставаться здесь? Вот мысли, которые волнуют молодежь. И для увеличения соблазна из России идут

128

вести об эволюции страны и власти: иностранная политика национализируется, армия дисциплинируется, земельные владения укрепляются и в части становятся индивидуальными, школа реорганизуется и молодежь ставит вопросы о любви, семье и родине. Отсюда вывод: под красным флагом СССР становится национальной Россией — надо возвращаться на родину. — Правда ли, что эволюционирует власть? Правда ли, что эволюционирует страна?

Если бы власть состояла из людей, как их рисуют эмигранты, — беспринципных, злых и корыстных, тогда эволюция власти была бы неизбежна, и борьба с ней легка: такие люди внутренне слабы и нестойки. К несчастью, это не так. Большевики — члены интеллигентского Ордена или плоть от плоти его и кость от кости его. Сущность Ордена — вера в целостное миросозерцание и несгибаемая преданность ему. Члены Ордена «стоят перед истиной» и не сдают ее. Большевики — фанатики и изуверы, но так же, как другие члены Ордена, они верят в свою истину и умеют за нее стоять. Немецкая интеллигенция сдалась своему врагу — Гитлеру на другой день после его победы. Русская интеллигенция не сдалась даже тогда, когда победила одна из ее фракций (большевики). Белое движение — дело того же Ордена. И теперь большевицкая оппозиция, во главе с Троцким, погибает в ссылке и изгнании. Большевицкая власть — фанатическая секта, неспособная на эволюцию.

Как же объяснить современные повороты ее политики? Ленин — ученик не только Маркса, но и Бакунина. Бакунин многое взял у Игнатия Лойолы и его Ордена. Для Лойолы цель оправдывает средства, для Бакунина «революция оправдывает все». Именно вера в абсолютность истины-цели делает Ленина и его учеников крайними оппортунистами в революционной стратегии и тактике. Нэп — «стратегический маневр». И теперешняя иностранная политика Сталина такой же маневр. Россия взята в клещи Японией и Германией. Надо спасти «плацдарм мировой революции». Для этого хороши все средства: союзы с буржуазными государствами, вступление в Лигу Наций, единый фронт и защита родины. Когда клещи разожмутся, советская власть снова пойдет к своей конечной цели — мировой революции. Она это сделает не только потому, что это ее символ веры, но и из инстинкта самосохранения: «родина революции» может быть длительно охранена только в том случае, если весь мир будет революционизирован. Другое объяснение — для поворотов внутренней политики. Большевики — фанатики и изуверы, но не идиоты и не сумасшедшие. В эпоху гражданской войны они погубили миллионы людей, разрушили армию, разорили деревню, дезорганизовали школу, проповедовали «любовь без черемухи» и развал семьи. Но это не было подлинным выражением их лица, точной проекцией их идеи. Это тоже были

129

«стратегический маневр», «левый загиб», революционная демагогия. Теперь гражданская война кончена, режим стабилизирован. Нужен новый стратегический маневр в другом направлении, нужно выпрямление «загиба», нужно рациональное приспособление идеи к жизни. То, что сейчас происходит, не эволюция режима и власти, а их нормализация. Власть становится более разумной, мерной и потому более устойчивой и сильной. Но сущность режима остается той же: террористической диктатурой, интегральным коммунизмом, атеистически-материалистической идеократией, устремленной к мировой революции.

Эволюционирует ли страна? Но, прежде всего, что такое советская «страна»? Новый народ — «люди большевицкого племени», как они сами себя называют. Надо помнить, что половина советского народа родилась после революции, 100 миллионов — после 1905 года, три четверти всего советского населения имело в начале революции не больше 15—16 лет. Все это молодые «советские ребята», здоровые, крепкие, зубастые и скуластые — молодые ленинята и сталинята. Они вылеплены по образу и подобию людей власти и, вместе с их злостью и жестокостью, впитали в себя новые черты: энергии, решительности, упорства и выдержки. Эволюционируют ли эти советские ребята? В нашем понимании, нет. Они ненавидят старый режим, с презрением, как на дурную копию, смотрят на западных фашистов и смертельно зевают от скуки, когда попадают в старую буржуазную Европу. Но они не стоят на месте — они быстро развиваются и европеизируются. Основное явление советской жизни — громадный рост сознания народа, почти космический переворот в глубинах народной жизни. Мировая война, гражданская усобица, нэп, пятилетка перевернули народное сознание и необычайно подняли его. Всеобщее обучение, радио, синема влили в него новые понятия. В настоящее время в средних учебных заведениях СССР учатся пять с половиной миллионов людей (в 6 раз больше, чем до революции), в высших учебных заведениях — 1.200 тысяч, в фабзавучах и на профкурсах от 2 до 4 миллионов. И замечательно: уровень знаний во всех школах поднялся, дисциплина укрепилась — советские ребята с яростью «грызут гранит науки». Что все это означает? — Грандиозный процесс европеизации и обинтеллигентивании русского народа. Культура Ордена становится общенародной культурой. Правда, эта культура распространяется в народе в ее большевицком обличии, но, вместе с специфически большевицкими чертами, она несет в себе общие черты духовного орденского сознания: стояние перед истиной, жажду общего дела, веру в разум и науку — просветительство. Этим объясняется, почему жажда просвещения с такой силой охватила весь народ, этим объясняется, почему советские ребята так напоминают старых интеллигентов 60-х годов — Базаровых и Рахметовых — или

130

еще точнее: дореволюционных гимназистов 6-го класса, вышедших из низов. И в этом процессе нет ничего удивительного: создание народной культуры всегда происходит таким путем. Во французской революции победила буржуазия и передала народу свою культуру — вот почему пореволюционный француз 19-го века — «мещанин». В русской революции победил интеллигентский Орден — вот почему пореволюционный советский юноша так походит на полуинтеллигента.

Какие отсюда последствия? — Громадные. Советские гимназисты еще изучают современных Бокля и Дрэпера — Маркса и Ленина, и сознание их примитивно. Но они упорно учатся, переходят из класса в класс и быстро развиваются. И ставят вопросы о любви, семье и родине. Не пройдет много времени, когда они поставят еще более важные вопросы — о личности, свободе и Боге. И тогда конфликт с большевицкой идеократией станет неизбежным. Обинтеллигентивая народ, большевицкая власть неотвратимо готовит себе гибель. Чтобы продумать поставленные вопросы и дать на них ответы, советская молодежь, как старая интеллигенция, будет составлять тайные кружки, уходить в подполье и наполнять тюрьмы. И будет посылать лучших из себя — Герценов, Огаревых, Бакуниных, Плехановых — в добровольную эмиграцию. Для чего? — Чтобы додумать недодуманное, оформить осознанное и на чужой территории поставить центральную радиостанцию для посылки волн свободной мысли на родину.

Зачем же лучшим из нас, находящимся на этой территории, добровольно возвращаться в Россию? Почему не взять на себя ту миссию, с которой придут к нам новые «посланцы»? Скажут, что духовное творчество в изгнании невозможно? Это неправда: в изгнании творили еврейские пророки, польские патриоты и русские революционеры. Мы не знаем России? Это правда, но мы можем ее знать: перед нами вся советская литература, вся мировая пресса и тысячи свидетельских показаний. И, наконец, к нам всегда будут приходить люди оттуда. Только для того, чтобы выполнить эту миссию, наши взоры должны быть неотвратимо устремлены на Россию — настоящую, живую — и мы должны чувствовать себя не как в глубоком тылу, а на самых передовых позициях русского освободительного движения — под русским Верденом. И помнить, что на передовых позициях нельзя устроить мирное и благоденственное житие — что наша судьба героическая. Вот почему, когда меня спрашивают молодые эмигранты, ехать ли им в Россию, я смотрю им в глаза и, если вижу в глазах духовную тревогу, твердо и уверенно отвечаю: такие, как вы в России прячутся в подполье, наполняют тюрьмы и идут в добровольное изгнание. Оставайтесь здесь.

И. Бунаков.

131