Борис Филиппов. Федор Августович Степун (19 февраля 1884 — 27 февраля 1965)
В молодости — неокантианец, но и в какой-то мере восхищенный пророческой фигурой Владимира Соловьева, защитивший о нем докторскую диссертацию в Гейдельберге (1910), — Степун очень скоро становится близок к философии жизни, а затем и к более русской по духу философии творчества немецкого (Шлегель) и русского (кн. В. Ф. Одоевский) романтизма. Философ — и артист, не пошедший на сцену лишь из-за дефекта речи, но профессионально связанный в 1918-1920 гг. с театром (литературный и художественный руководитель Московского государственного показательного театра). Социолог — и автор биографической и полуавтобиографической прозы («Из писем прапорщика-артиллериста», Μ., 1918; философский роман в письмах «Николай Переслегин», Париж, 1927; мемуары «Бывшее и несбывшееся» — немецкое трехтомное издание — Мюнхен, 1947-1950, русское, несколько сокращенное издание в 2 томах, Нью-Йорк, 1956). Литературовед (работы о Рильке, Ф. Шлегеле, Шпенглере, Пастернаке, Бунине и др. — в «Логосе», в «Мостах», в сборнике автора «Встречи», Мюнхен, 1962, и в др. сборниках и журналах), настаивающий на чисто субъективном подходе к искусству, на пути «шлегелевской романтической критики», ибо «путь искусства об искусстве возможен вне всякой связи с научно-теоретической объективностью»; Степун считает, что «путь... научно-объективный, формально-эстетический и историко-исследовательский, путь науки об искусстве ужасен, когда на него вступают люди артистически бесстрастные»...[1]И одновременно Степун — практик литературно-издательского и редакторского дела — основатель международного философского альманаха «Логос», издатель и редактор альманаха «Шиповник», Μ., 1922. Историософ и культуролог — и не просто талантливый лектор, даровитый профессор, а мастер образного, художественно подаваемого слова, оратор-артист. Один из выдающихся учеников Степуна даже говорит о нем, что «его творчество было прежде всего устным — оно проявлялось в разговорах, в беседах, в лекциях».[2]
Философские взгляды Ф. А. Степуна высказаны им скорее фрагментарно, чем систематически. И поскольку для него «критический трансцендентализм непобедим»,[3]то, следовательно, «Последней Истине в философии места нет. Значит ли это, однако, что между Последней Истиной и философией действительно порвана всякая связь? Такой вывод был бы преждевременен. Если Последняя Истина и не может быть втиснута в организм философии, то она все же может быть понята как единственная атмосфера, в которой этому организму возможно дышать и развиваться».[4]Эта атмосфера — это наша духовно-душевнаяданность —наши ощущения, переживания, наш внутренний опыт, — наша «сфера жизни» — «душевная наличность и душевное движение». И «все научно-объективные ответы истории зависят, в последнем счете, от наших до научных, внеисторических, личных убеждений».[5]И если — гносеологически — «всякая теоретическая истина укреплена в дотеоретической сфере», то «в применении к вопросам артистического миросозерцания» верна и «та мысль, что всякое суждение основано на предрассудке. Но предрассудок — это теоретический аспект пристрастия. Пристрастие же — обличение страсти. ...Шекспировская ревность только потому и объективна, что мы называем ее именем Отелло...»[6]Распад нашей души — даже не раздвоение, а больше: в нас живет и единодушие, и многодушие. И часто эти «души»обличаютсятоже. Тут и двойничество, тут и крик души Дмитрия Карамазова: слишком широк человек — я бы его сузил... Но в этой трагической борьбе единодушия с многодушием — и начало творчества, и начало жизни, и сама суть творчества как трагедии. Можно погасить многодушие «подменой целого — частью», чисто вещной, материальной успокоенностью, удовлетворенностью (мещанство). Можно задавить многодушие, вознесясь к единодушию в мистическом растворении в Боге. Но «белое пламя религиозного переживания не закаляет нашу волю для великого подвига, — напротив, в этом пламени испепеляется воля и сгорает творческий акт...»[7]Творческий, артистический строй души — признаетданностьсочетания в личности нашей единодушия и многодушия как начала самой жизни, культуры, эроса,движения.А «оттого, что мистический строй души враждебен творчеству, он, естественно, враждебен и культуре, ибо культура не что иное, как статический аспект творчества. Мистический путь — путь, пролегающий вне культуры, вне активного созидания; это путь священной пассивности и духовной нищеты, путь прославления абсолютного в немоте и созерцания его во мраке».[8]Отсюда и разные формыобличениятворческого и мистического сознания —обличениякакидеала: герой и святой.Гармоническое единство мистического сознания — недоступное предметному выражениюпребываниев Божественной всеполноте. Творческое сознание, артистическая душа — всегда дисгармонична, всегда в борении со своим многодушием и, стремясь к гармонии, никогда не достигает ее. «В основе всякого творчества лежит: в субъективном порядке стремление души исцелиться от боли своего богатства, в объективном — метафизическая память. Всякий творческий путь всегда путь жертвы и трагической борьбы».[9]
Бог — как сама субстанция бытия, как сама сутьжизни.Бог для Степуна — не некая часть досуга, не некий бытовой уголок успокоения. Степун признает только лишь «абсолютность отношения к Абсолютному».[10]Но потому-то мы, люди все-таки «евклидовские», по словам Ивана Карамазова, и не можем построить целостную метафизическую картину мира. А если мы, люди артистического сознания, беремся за религиозные темы, то нас постигает либо фиаско, либо у нас «всякое Боговоплощение в формах человеческого творчества есть неизбежно и богоборчество. Об этой предательской природе творчества всегда повествовали мистики».[11]Но, по всей вероятности, это богоборчество — высшая — доступная нам — форма Богообщения: вспомним борьбу праотца Иакова в нощи с Богом...
Но субъективизм Степуна — отнюдь не чистый непреодоленный автобиографизм. Он, его персонализм, — есть и некое преодоление его эго — некое живое соприкосновение с вечностью и всеполнотой: «У меня бывают часы, когда я свято верю в то, что где-то в веках, быть может, за гранью жизни, моя душа была обручена с Вечностью», — говорит Степун словами Николая Переслегина.[12]
И хотя творчество и является самой основой, самой сутью артистической личности, но сам-то артистизм — есть «ощущение избытка своей души над своим творчеством: своим лицом, своей судьбой, своей жизнью».[13]
Два полярных, но взаимопроникающих начала в жизни — и особенно артистической: любовь и смерть. Смерть — завершение, некий, пусть и мнимый, конец, как это ни парадоксально, психологически неразрывна с любовью. «В душе, не знающей в себе образа подлинной любви, немыслимо и возникновение образа смерти. Любовь и смерть непостижимы врозь; они постижимы только друг в друге: любовь — как заклинание смерти, смерть — как бессилие любви».[14]Таково же и каждое конкретноезавершениетворчества, преодоление его неизбежной дисгармоничности — его, творчества — смерть, уничтожение. «Но уничтожение творчества предполагает его полное раскрытие. Не отказом от творчества может быть уничтожен полюс творчества, но лишь полным преодолением его».[15]Таким образом, для творческой, артистической личности — для полноты творчества — необходимо не самопотопление в творчестве, а преодоление его. Некое «смертию смерть поправ»...
Само собою разумеется, что персонализм и даже некий принципиальный субъективизм Степуна не мог быть совместим с марксистско-ленинским тоталитаризмом, как и с русским монархизмом — и, конечно, нацизмом. С. Хорунжий в своей в общем достаточно объективной статье о Степуне в «Философской энциклопедии» говорит, что философ «с враждебных позиций рассматривал советский строй как тоталитарный и “отменивший человека”».[16]А Илья Эренбург, познакомившийся со Степуном в 1917 году, недоумевал — как это философ служит в Военном министерстве Временного правительства, да еще у эсера-террориста Савинкова: «Я знал, что Степун — философ, что он написал интересную книгу «Письма прапорщика», в которой показал войну без обязательной позолоты. Менее всего я мог себе представить его исполняющим должность начальника политического управления военного министерства. Лицо у него было скорее мечтателя или пастора».[17]
Но этот «мечтатель» и философ был и литератором, и режиссером, и, как видите, начальником политического отдела военного министерства, и талантливым политическим публицистом, автором серии статей «Мысли о России»...[18]
Таков философский, политический, литературный облик Федора Августовича Степуна — человека настолько широких интересов и разнообразнейших дарований, что скорее всего его можно сравнить с деятелями европейского Ренессанса, чем с современными узкими профессионалами-гелертерами: он был именно такимчеловеком.[19]
Борис Филиппов
Осень 1990
Кроме указанных в тексте и примечаниях назовем еще некоторые из книг Ф. А. Степуна:
Theater und Film. München, 1953;
Dostojewski und Tolstoi, Christentum und soziale Revolution. München, [1961];
Das Antlitz Russlands und das Gesicht der Revolution. München, [1961];
Der Bolschewismus und die christliche Existenz. 2 AufL, München, 1962;
Mystische Weltschau: Fünf Gestalten des Russischen Symbolismus, München, 1964.
