Предисловие к новому изданию «Оправдания добра» Вл. С. Соловьева
«Оправдание добра», главное этическое сочинение Владимира Соловьева, давно признано классикой русской философской мысли, и в этом смысле переиздание этого труда почти не требует какого-то специального обоснования. Новые поколения философов и образованных русских — и не только — людей смогут еще долго наслаждаться и энциклопедическими познаниями автора (широтой взгляда), и богатством исторических красок, и тонким анализом этических проблем, и великолепным философским языком — подлинной редкостью даже в литературоцентристской русской философской традиции. Это, без сомнения, самое гармоничное и органичное соловьевское сочинение, выразительно представляющее личность своего автора в период его высшей творческой зрелости. «Оправданию добра» более всех других сочинений Соловьева присуще единство в многообразии, своего рода «литературное» всеединство, которое было высшим теоретическим и жизненным идеалом философа. Если согласно принятой, хотя и весьма условной периодизации соловьевского творчества 70-е годы были философским, 80-е богословским или, точнее, церковно-историческим и церковно-утопическим, а 90-е публицистическим и литературно-критическим периодами в творчестве Соловьева, то в «Оправдании добра» все эти нити сходятся, чтобы образовать единое, богатое и сложное органическое целое мысли. В этом смысле можно сказать — и не раз уже говорилось, — что начинать чтение Вл. Соловьева лучше всего не с ранних его философских сочинений, изобилующих довольно абстрактными и схематичными теософскими конструкциями, выраженными гегелевско-шопенгауэровским языком, не с историко-церковных сочинений 80-х годов, имеющих в основном специфический интерес для теологов и историков церкви, и не с публицистики времен «Вестника Европы», когда-то злободневной, но сейчас примечательной в основном лишь с исторической точки зрения, а с «Оправдания добра», в котором мы найдем соловьевскую философию, богословие, эстетику и публицистику в их синтезе.
Как сочинение по этике или нравственной философии, «Оправдание добра» довольно сильно отличается от традиционного трактата, посвященного этическим проблемам. В центре внимания Соловьева находится не индивидуальная, субъективная нравственность, предполагающая автономное существование отдельного субъекта нравственности, не связанного ни с низшими, ни с равными, ни с высшими сущностями, но, если можно так выразиться, нравственность как всеединство, заключающая в себе всю совокупность человеческих отношений ко всем сферам бытия. Отсюда неразрывная связь этики Соловьева с религией и политикой, которую он сам ясно сознавал: «Установить в безусловном нравственном начале внутреннюю и всестороннюю связь между истинною религиею и здравою политикою — вот главное притязание этой нравственной философии». Соловьев в отличие от Канта заботится не о чистой этике, этике самой по себе, но об этической религии и этической политике. Это не значит, однако, что здесь отрицается индивидуальный носитель этического отношения, конкретный субъект нравственности. Напротив, личный субъект нравственности для Соловьева и существует, и необходим для самой возможности нравственного сознания, и представляет собой «особую форму бесконечного содержания». Отрицается философом лишь возможность понимать такого субъекта как отъединенного, существующего в себе, независимого и автономного. «Разрыв между личностью и обществом как такими — лишь болезненный обман сознания». Человеческое сознание вообще и сознание этическое осуществляются, по Соловьеву, на трех основных ступенях: 1) на ступени родовой, представляющей рудимент далекого прошлого, а сейчас проявляющейся в виде семьи; 2) в национально-государственном строе, основной форме жизни настоящего; 3) во «всемирном общении жизни», идеале будущего. Таким образом, этическое бытие человека распределяется по трем главным сферам, каждая из которых представляет собой вид общения и сообщения, взаимодействия, а не атомарного бытия. Человек есть существо лично-общественное.
С этим лично-общественным характером человека и его этики связана и другая характерная черта соловьевской нравственной философии, ее историцизм. Если человек определяет себя как нравственное существо своим отношением к семье, государству и Церкви как духовному общению жизни, то он неизбежно включен в историческую жизнь своего рода, своего народа и своей духовной общины. Отсюда необходимость для Соловьева показать, как оправдывалось добро через историю человечества, сформулировать своего рода этическую историософию. В «Оправдании добра» историософия эта пока еще оптимистична. Соловьев еще не отрекся от веры в прогресс, которую он долго разделял. Отсюда его убеждение в том, что существует прогресс общественный и зависящий от него и обусловленный им прогресс нравственный. Главные стадии нравственного прогресса выделены Соловьевым здесь довольно схематично. В сущности, он применяет здесь ту же схему, которая первый раз была им сформулирована в «Чтениях о богочеловечестве». Главных стадий три: это буддизм как универсализм отрицательный, платонизм как универсализм односторонний и христианство как универсализм «положительный, целый и совершенный». Христианство есть высшая форма этического сознания и отношения, поскольку только в нем преодолевается не только аномалия психологическая и социальная, но и главная аномалия органической жизни — смерть.
Преодоление смерти, воскрешение жизни для вечности есть центральный пункт этики Соловьева, то, что собственно делает эту этику христианской. Только еврейский Мессия смог стать целителем и воскресителем жизни для вечности, без чего жизнь, по Соловьеву, не имеет вообще никакого смысла, ни индивидуального, ни исторического. Смерть не есть естественное завершение естественного бытия, грустное, но непреложное, как казалось грекам. Смерть есть крах личности, крах природы и самого бытия, обличающего себя как нечто ненужное, иллюзорное и абсурдное. Вне христианства остается лишь возможность поскорее покончить с этим бессмысленным и несущим лишь страдания существованием. Здесь отчетливо проявилось раннее влияние философии Шопенгауэра. Однако человек, по Соловьеву, в самом себе носит следы своего высшего внеприродного происхождения, выводящего его за рамки просто естественного бытия. Главною такою особенностью оказывается, по Соловьеву, чувство стыда, говорящее ему, что, стыдясь своей природной основы, человек показывает, что он существо не только природное, что он не ограничен материальной стороной своего бытия. Стыд — наряду с жалостью и благоговением — есть первичная данность нравственности, но он содержит в себе возможность будущего совершенства и полноты, достигаемых по ту сторону непосредственного природного бытия, в христианстве.
Как всем известно, Владимир Соловьев оказал огромное влияние на последующую русскую религиозную философию XX века, но при этом настоящего преемника и наследника у него так и не появилось. Русская философия дала нам множество примечательных личностей, некоторое количество ярких и большое количество глубоких умов, великое многообразие литературных стилей. Но так в ней и не оказалось больше философа, который соединял в себе мощный спекулятивный и аналитический ум, энциклопедизм знания, свободный, правильный и живой русский язык, фантазию и вдохновение поэта и пророка, волю к политической борьбе и социальному совершенству и просто доброе сердце. Если кому-то в наше время хочется христианского гуманизма, то в «Оправдании добра» он найдет достойный образец.
Д. В. Бугай
Посвящается отцу моему историку Сергею Михайловичу
Соловьеву и деду священнику Михаилу Васильевичу
Соловьеву
с чувством живой признательности
вечной связи
