Духовный дневник Великого поста инокини Евгении (Сеньчуковой)

Ну ладно, то, что грядет у нас последний срок для всеобщего примирения, мы за долгие годы чтения православных книжек и сайтов, просмотра программ «Слово пастыря» и всякого разного на телеканале «Спас», слушания проповедей в храме и на радиостанции «Радонеж» — запомнили. А дальше–то что?

А дальше нужно включить логику, знание Евангелия и толкований церковных канонов и священных текстов. Как связана традиция просить прощения в последний день перед началом Великого поста с духовной жизнью, мы знаем: «Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что–нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой» (Мф 5:23–24). Четыредесятница – жертва (количественно, за вычетом суббот и воскресений, формально непостных), как раз десятина от года.

Стоп, а почему Четыредесятница, несложное аскетическое упражнение (подумаешь, холестеринчику на полтора месяца поубавить – при наличии бобовых, замороженных шампиньонов, чищенных кальмаров, а для сильно голодных даже сайры в баночке – это вообще не проблема, больше разговоров) – это жертва Богу? Вообще–то нам из каждого утюга внушают, что пост должен нам помочь сделать тело более восприимчивым к исполнению слова Божия. (Опустим биологические подробности: в реальности это работает даже не в монастыре, а в пустыне; в крайнем случае – для свободно живущих бессемейных фрилансеров.) А долгие службы, если в них разобраться и взять в храм складной стульчик, а то и найти краешек скамейки, будут только радовать. В чем же тут жертва?

Давайте разберемся, что вообще такое – «жертва». Обратимся к первоисточнику. Нам встречается в Евангелии это слово на иврите: «корбан» — то самое приношение, посвященное Богу, которое даже родителям, как считали фарисеи (за что их обличал Христос), нельзя отдать. Слово это семантически связано с корнем, обозначающим приближение, близость. Конкретнее – близость к Богу. Жертва – это не просто то, что Богу отдается. Жертва – это то, чем мы к Богу приближаемся. В ветхозаветные времена – географически. Буквально на расстояние одного столба дыма, возносящегося к небу. В новозаветные – по времени. На сорок дней ближе к Богу.

Именно поэтому мы неделю назад задумывались о Страшном суде – мы к нему все ближе. Именно поэтому сегодня мы вспоминаем изгнание Адама из Рая – мы от него все дальше.

Великий пост состоит из нескольких частей:

— Четыредесятницы, которая в свою очередь разделяется пятью воскресеньями (Торжество Православия, память святителя Григория Паламы, поклонение Кресту Господню, память Иоанна Лествичника и Марии Египетской)

— Лазаревой субботы и Входа Господня в Иерусалим

— и Страстной седмицы, которая завершится Пасхой Христовой.

Это значит, что закончится Четыредесятница – и мы окажемся перед Христом, почти лицом к Его Лицу. Сначала вместе с умершим Лазарем услышим Его голос: «Гряди вон!» Каждый из нас по–своему Лазарь, ибо каждый из нас вслед за Адамом приобщился к смерти. Потом пойдем за Христом в Иерусалим, который на поверку окажется не столицей, «городом золотым», а «Содомом и Египтом, где и Господь наш распят» (Откровение, 11:8), вместе с Ним будем проданы и преданы лукавым Его учеником (падшим – и для всякого человека это не Иуда, а древний змей, который был творением Божьим, а стал лукавым лжецом), вместе с Ним должны взойти на Голгофу одиночества и страдания, а потом вместе с Ним воскреснем.

Это в идеале. А в реальности будет наоборот. Это не мы идем за Христом, а Он идет навстречу нам. Бог приближается к нам географически – на высоту Креста, к тем, кто ушел до нас – на глубину своей гробницы. То есть на нашу жертву отвечает Своей – только Он уже усмотрел Себе Агнца, как некогда усмотрел ягненка вместо Исаака на горе Мориа, где его должен был принести в жертву отец Авраам. Только теперь Агнец – Его Сын, Который Собой, в буквальном смысле Собственным Телом, закрывает разрыв, то есть примиряет человека и человечество с Отцом.

А это значит, что прорехи на теле человечества мы должны заштопать сами. Нам не надо для этого умирать. Нам достаточно просто помириться.

Кстати, в русском языке корень один и тот же.

Миру мир.

Есть такой анекдот. Илья Муромец бьется со Змеем Горынычем. Час бьется, два бьется, три бьется, одну голову сбивает – новая отрастает, искры летят, пыль… Устал Илья Муромец, сел на дорогу, еле дышит. И Змей Горыныч сидит уставший, язык высунул, из пастей дым валит.

— Илюш, — говорит Горыныч, — а чего ты хочешь–то? — Пить, — отвечает, — хочу. — Ну хочешь пить – пей, чего ко мне привязался?!

Перед каждым Великим постом у многих верующих «прорывает трубу». То в соцсетях, то в храмах постоянно слышишь чей–то крик души:

«Зачем просить прощения по календарю?! Зачем по десятому разу перечитывать сложно сплетенные покаянные словоизлияния древнего святого?! Неужели смена рациона помогает духовной жизни?!»

И так далее, и тому подобное.

Долгие годы я участвовала в этих дискуссиях. Когда–то с кем–то соглашалась, когда–то ожесточенно спорила. Сейчас могу только вслед за Змеем Горынычем повторить: «Хочешь пить – пей». Нет, ну правда. Не проси прощения по календарю. Не ходи на Великий канон. Даже пищевую сторону поста можешь проигнорировать. И не пищевую тоже. В конечном итоге, можно даже Воскресение Христово праздновать вне календарного плана. И вообще, в сердце христианина всегда должно быть место переживанию Креста Господня и Его славного Воскресения. И умеренность в пище и развлечениях уместна не только в течение семи недель, но и вообще в жизни.

Христианство – это вообще религия свободы. Люби Бога – и делай, что хочешь. Но если хотя бы на неделю погрузиться в ритм Великого поста, можно получить как минимум интересный опыт.

Вот, например, этот самый сложно сплетенный Великий покаянный канон. Я не специалист в византийской поэзии, но если ориентироваться на Аверинцева («Поэтика ранневизантийской литературы» — must read, как говорится), то он выглядит крайне тяжеловесным. Как и вообще творчество преподобного Андрея Критского. Преподобные Роман Сладкопевец, Кассия, Косма Маюмский – авторы трогательных, трепетных строк, у них очень понятная и высокая поэзия. А Андрей Критский наваливается обилием образов, сложных и местами даже несуразных. Ходит такая памятка для авторов по Интернету: «Метафоры не должны быть внезапными, как лосось в кустах черники». Вот большая часть Великого покаянного канона с непривычки выглядит сплошным лососем в кустах черники. Наглядный пример:

«Я́ко Моисе́й вели́кий еги́птянина, ума́ уязви́вши окая́нная, не уби́ла еси́ душе́, и ка́ко всели́шися, глаго́ли, в пусты́ню страсте́й покая́нием?»

Примерный перевод: «Великий Моисей убил египтянина, а ты, душа окаянная, ума (горделивого) не уничтожила. Ну и как, скажи, тебе поселиться в пустыне Бесстрастия (дословно: «пустыня страстей», то есть «место, пустое от страстей») через покаяние?»

Сюжет–то – один из известнейших в Ветхом Завете. Увидел Моисей, как египтянин–надсмотрщик бьет раба–еврея, и пришиб его насмерть. На следующий день увидел разборку между двумя евреями, сделал им замечание и в ответ услышал: «Чего лезешь? Может, еще грохнешь нас, как того египтянина?» — испугался и убежал в пустыню. Ну и при чем тут моя душа? Что за натянутые образы?

Давайте разбираться. Душа сравнивается с Моисеем не для красного словца. Душа – это наша самость, если можно так выразиться. Не просто «мое Я», а именно «то, что делает меня мною».

Нематериальная сердцевина личности. Ее движущее начало. Моисей тоже выполнял функцию движущего начала – и двигал народ Израиля из рабства, из Египта, на свободу.

Израиль – он ведь тоже не просто сферическая сущность в вакууме. Израиль – часть человечества, избранная Богом. На исторический момент действий Моисея порабощенная той частью, которая Богом избрана не была. Примерно так же, как наша личность порабощена всяким наносным и вредным: тягой к излишествам, отсутствием сочувствия к другим (ничего естественнее теплого отношения к ближним нет: ближний – такой же, как я), капризами и болячками – в том числе и вполне реальными душевными болячками, типа депрессии, которая разрушает личность не меньше, чем кариес разрушает зуб.

Все это наносное совершенно рационально: хочется «всего побольше», чтобы отложить про запас; любить только себя – чтобы не тратить драгоценные ресурсы; и болезнь здесь – не только пробоина, но и защитная реакция. Такое вот «рацио»: гордый ум, который хорошо бы пригасить умом целостным, чувствующим. Тем самым умом, которым характеризуется человек как образ Божий. Душой, иными словами. Моисей, прибей, пожалуйста, этого египтянина.

Так можно разобрать каждый тропарь Канона. Иногда образы будут совсем странными. Трагическая и далеко не однозначная с нравственной точки зрения история изгнанной Авраамом рабыни Агари с сыном Измаилом для автора этого произведения – повод порассуждать о необходимости изгнать все рабское из души. Напомню, Агарь чуть не сошла с ума в пустыне, когда ее сын умирал от жажды. И кстати, на заметку поэтам – продолжателям византийской традиции, если таковые обретутся в числе наших читателей – Измаил–то по обетованию Божьему, хоть и «рабское отродье», а стал предком многих великих народов.

И слушатель канона в какой–то момент захочет просто взвыть: ну действительно, к чему это все, когда покаяние можно выразить одной строчкой припева: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя»? Сердце отзывается на нее гораздо острее, чем на весь этот поток сознания.

Сердце–то отзывается, а разум – нет. А Господь нам дал и разум тоже. И еще Он нам дал Священное Писание Ветхого Завета, который в отрыве от личного переживания воспринимается как полусказочная и далеко не всегда красивая древняя история одного маленького, но гордого народа Ближнего Востока.

Так вот. Может, кому–то и не нужен Великий покаянный канон, читаемый по десятому разу. Но я привела пример разбора только одного тропаря – и далеко не уверена, что мое «толкование» единственно верное (если вообще верное). А сколько всего этих тропарей? А сколько толкований? На всю жизнь хватит и еще потомкам останется.

Можно это счесть игрой разума. Да пожалуйста. Я скажу больше: коллективная игра разума. Мы стоим в храме десятками и сотнями и расплетаем бесконечные косички и швы слов и метафор.

Можно и не стоять, и не расплетать, и вообще заняться чем–то еще. Никто же не заставляет.

В минувшее воскресенье мы вспоминали победу иконопочитания над иконоборчеством, в грядущее – святителя Григория Паламу, автора последней фундаментальной богословской концепции – о различении сущности и энергии в Боге.

С чего вдруг Великим постом такой интерес к какому–то высокоумному богословию? Попробуем порассуждать.

На самом деле темы двух воскресных дней между собой связаны математически. Поклонение Богу относится к почитанию икон так же, как Божия энергия относится к Его сущности. И точно таково же соотношение человека как образа Божия в человеке и человека, спасаемого жертвой Христовой. Мы поклоняемся Богу, но приобщаемся Ему через благодать.

Есть такое понятие в феноменологии религии – манифестация Божества. По–нашему, – явление, демонстрация присутствия. В христианстве полная манифестация Бога, прямо Теофания, явление Бога – это Боговоплощение, когда Он присутствует в мире Сам, для всех. Индивидуальные манифестации, для конкретных людей, в большом количестве описаны в Ветхом Завете: явление Бога в виде трех путников Аврааму, в неопалимой купине Моисею и в непосредственном диалоге на Синае, в виде ориентиров для евреев, уходящих из Египта, – облачного и огненного столпов, в прохладном ветре – Илии. В Евангелии тоже описаны как минимум две манифестации Божества, кроме Самого Христа: обетование о Церкви («Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них») и установление Евхаристии («Сие есть Тело Мое… Сия есть Кровь Моя»). Исторически манифестаций Божества гораздо больше, просто они менее значимы. Чувство предстояния перед Богом в молитве, Его призыв к конкретному человеку, чудеса или воспринимаемые как чудеса совпадения, ощущение соприсутствия со Всевышним при встрече с праведностью – субъективно человек воспринимает все это именно как явление Бога.

Отнимите иконопочитание – и вы не только пошатнете правильное восприятие догмата о Боговоплощении (Бог стал настоящим человеком – это значит, что Его можно изображать, и исполняющие волю Его – праведники – тоже Его изображения), но и лишите людей возможности ощутить Его наглядно. Написать, посмотреть, поцеловать. Лишите их постоянного соприсутствия с Господом, причем доступного для каждого, не только для непрестанно молящегося исихаста.

Григорий Палама занимался как раз защитой непрестанно молящихся исихастов, но его учение о Нетварных Божественных энергиях важно скорее для простых верующих, предающихся далеко не только молитве. И с иконопочитанием это связано самым прямым образом: если икона – это просто рисунок, символ, отсылающий к Боговоплощению, то никакой манифестацией она не является. И считать, что она указывает на пребывание здесь и сейчас Бога – это форменное язычество. Но если икона хранит в себе именно Нетварную энергию, то есть сияние Самого Бога, от Него не отделимое, то она являет Его присутствие, указывает на Него с полным правом.

Такое и только такое понимание иконы верно и православно. Известно, что иконоборчество возникло во многом как реакция на неадекватное отношение к иконам: например, соскребание красок с доски и их поедание. Знаете, как сейчас земельку с могилочек праведников некоторые едят? А другие этому умиляются – дескать, простая народная вера! Простая народная вера это только в одном случае: если сие странное действие отрефлексировано как встреча с Богом или с Его святым. В любых других случаях («помогает от болезней», «чувствую благодать» и прочие невнятные или слишком конкретные формулировки) – нет, друзья, это не простая вера, это рецидив язычества.

Так вот, святитель Григорий Палама, человек с хорошим образованием и острым умом, сам того не желая, помог четко указать золотую середину между языческим поклонением изображениям и иконоборчеством: где воспринимается благодать – там правая вера, где воспринимается рисунок – там язычество, где ничего не воспринимается – там ересь.

Ну хорошо, а зачем нам все это в Великий пост? Что, в другое время нельзя богословием позаниматься? Можно. Но еще раз вспомним: куда нас ведет этот период? Правильно, к Воскресению. А Воскресение это что? Восстановление человеческой природы, уничтожение смерти. А почему оно стало возможно?

Потому что Христос – истинный Бог и совершенный Человек, воплотившийся от Святого Духа и Девы Марии – пострадал и умер на Кресте.

В середине Четыредесятницы на центр храма вынесут крест, и зазвучит скорбно–торжественное: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и Святое Воскресение Твое славим».

К чему такая спешка? Через несколько недель и Кресту поклонимся, и Воскресение восславим. Зачем повторяться?

Великий пост – явление, с одной стороны, уставное, с другой – очень личное. Как я раньше уже писала, совсем проигнорировать его нельзя. Устав немного облегчает его прохождение, снимая многие сложности индивидуального подхода: за образец берем Типикон, а дальше потихоньку «подкручиваем» под свои силы. Но как бы мы ни облегчали себе жизнь, если мы хотя бы в чем–то себя ограничим, через пару недель устанем. Не обязательно физически. Нам может просто надоесть. Ты ограничился в развлечениях? Ну сколько можно, хочется на концерт сходить, поплясать. Ты выкуриваешь полпачки дамских сигарет вместо обычных двух пачек «Беломора»? Да достал этот дым сигарет с ментолом, хочется резкого табачного запаха. Ты постишься по уставу, с сухоядением в будние дни? Да видеть уже невозможно кислую капусту и овсянку на воде. В чем вообще смысл всего этого самобичевания?

Короче говоря, твоя личная пустыня страстей, о которой шла речь на позапрошлой страничке моего дневника, становится пустой не только от страстей (в основном от страсти чревоугодия, и то если повезет), но и от смыслов.

Главное, не сломаться и не отчаяться. Все так и задумано. Напоминаю, в какую Землю обетованную мы идем. Евреи ходили по Синайской пустыне сорок лет, а у нас вот день за год. Идем мы за Христом в Иерусалим. И там Его ждет Крест. Посмотрим на него еще раз, внимательно посмотрим.

Распятие – казнь мучительная и унизительная. В ней нет вообще ничего возвышенного и романтического – ни последнего взгляда из–под гильотины или виселицы, ни исполнения последнего желания. И когда мы смотрим на Крест Христов, мы должны вспомнить последовательность событий: популярный у черни Проповедник обвинен в преступлениях против веры и государства, ученики испугались и разбежались, Проповедник казнен таким вот отвратительным способом. Даже не камнями закидали по–отечески, что ж с них возьмешь, – оккупанты, язычники, ритуально нечистые. И любимый праздник, Песах, отметить не дали.

Тело Христа изувечено Крестом, чтобы через три дня воскреснуть и остаться на земле навеки в виде Церкви. Поэтому мы и воспеваем Крест, оружие победы, мост к Воскресению.

Наши тела устают от ограничений, чтобы через несколько недель отпраздновать Пасху – всем вместе, Единым Телом Христовым, Его Церковью. Поэтому мы и продолжаем пост, оружие против нашей личной темноты, наш личный мост к Воскресению.

Сравнение несколько высокопарное, но достаточно наглядное. Наш пост перед Крестными страданиями столь же ничтожен, сколь унизительна поспешная казнь из зависти. И вот из этого ничтожества и унижения рождается радость. Но до нее еще идти и идти. Направление указано стрелкой – лежащим на аналое крестом.

Помните известную икону–иллюстрацию к фундаментальному аскетическому труду преподобного Иоанна, игумена Синайского, его же и память в ближайшее воскресенье совершаем, «Лествица»? По лесенке на небо карабкаются монахи, им помогают ангелы, а бесы пытаются столкнуть. Хорошая картинка, очень убедительная. Чем большего человек достиг, тем больше он может потерять и тем больнее ударится.

Если побывать на Синае, где жил и трудился Иоанн Лествичник, можно легко понять, откуда у него родился этот образ. Не только из Ветхого Завета: лестница в небо, по которой вверх–вниз летали ангелы, приснилась как–то праотцу Иакову. На вершину горы Моисея ведет тропа – лестница в скалах. Там, правда, не тридцать ступенек (в «Лествице» — тридцать три главы в соответствии с возрастом Христа), а на пару порядков побольше. Лестница крутая, почти вертикальная. Ступеньки попадаются очень высокие, это неотесанные камни. Рухнуть – легко. Костей не соберешь. Чем выше, тем страшнее будет падение. В отличие от многих других святых мест, на Синае не устроишь привал под деревьями (их просто нет), не надышишься чистым воздухом (дыхание сбивается и на подъеме, и на спуске), красота здесь жутковатая: безжизненная каменная пустыня, днем раскаленная, ночью даже летом – почти ледяная. Это место молитвы и преодоления. Страстей.

Последовательность глав–ступеней «Лествицы» тоже могла родиться в этом удивительном месте.

1. Вот человек начинается подъем – покидает уютный монастырь в долине. –Отречение мирского жития.

2. Вот монастырь скрывается из виду. –Отложение печали о мире.

3. Начинается тяжелое и долгое путешествие, главы преклонить в течение нескольких часов будет негде. –Странничество.

4. Двигаться надо строго по дороге, чтобы не сбиться и не заблудиться. –Послушание.

Следующая группа ступеней – борьба со страстями.

· Признать, что все, что ты делал до этого, вело в противоположную сторону от искомой вершины. –Покаяние.

· Почувствовать, что от усталости ты можешь рухнуть в любой момент и до вершины не добраться. –Память смертная.

· Скорбеть о потраченном времени и о почти недосягаемой вершине. –Плач.

· Не раздражаться от тяжелой дороги, а двигаться, несмотря ни на что. –Кротость и негневливость.

· Не зацикливаться на трудностях, не рефлексировать над каждой уколовшей колючкой или над ушибленным пальцем – идти себе и идти. –Преодоление злопамятства.

· Не ругаться, расшибив коленку (не только не материться, а вообще – не говорить ничего дурного, не отвлекаться на злость, которая только отнимает силы). –Борьба со сквернословием.

· Вообще не отвлекаться. Не засорять мозги ничем, что может запутать и увести с маршрута. –Молчание.

· Не строить иллюзий себе и своим сотоварищам по подъему, чтобы не создать ложную картину дороги. –Удаление от лжи.

· Не ныть и не лениться. –Борьба с унынием и леностью.

· Не жевать ничего. Будет тяжело идти. –Борьба с чревоугодием.

· Не подкатывать к подруге/другу, с которым преодолеваешь путь (без комментариев). –Целомудрие.

· Не жадничать, делиться водой, панамкой от жары и ветровкой от холода. –Преодоление сребролюбия.

· Выкинуть все лишнее, пока не надорвался. Поставь ты этот дурацкий термос с горячим чаем, кто–нибудь выпьет. Ты же его еле тащишь. –Нестяжание.

· Исполняй все вышеописанное, не отлынивай. Не ной, не ругайся, не складывай тяжелые «святыньки» — камушки в рюкзак. Соблюдай предыдущие пункты, а не только произноси их. –Преодоление нечувствия – сложная ступенька, борьба с непоследовательным отношением к грехам и добродетелям. «Ублажает молчание, но восхваляет его многословием. Учит кротости, но часто в самом том учительстве гневается, и за огорчение свое опять на себя гневается», — пишет преподобный Иоанн.

· Не клюй носом, поддерживай товарищей. –Малый сон, братская молитва.

· Прислушивайся к себе, не давай телу расслабляться и нарушать предыдущие советы. Положи сухарики. Не строй глазки соседке. Хватит спать. –Телесное бдение.

· Ты дойдешь, не сомневайся. Ты на верном пути. –Укрепление в вере.

· Ты делаешь это не для кого–то, а для себя. –Преодоление тщеславия.

· Не задирай нос, это не подвиг ради человечества, а достижение тобой самим поставленной цели. –Искоренение гордыни.

· Сотоварищи начинают ворчать и доставать тебя до печенок? Они устали, отнесись к ним с пониманием и лаской. –Кротость и беззлобие.

· И вообще, ты тоже не ангел, можно и потерпеть. –Смирение.

· Проанализируй все предыдущее. Что у тебя получается лучше, что хуже? Только честно, а то где–то не проявишь должного усердия, и все труды насмарку. –Рассуждение.

Вершина, меж тем приближается. Последние ступеньки самые крутые.

· Молчи, двигайся равномерно, дыши ритмично. Не трать драгоценную энергию. –Безмолвие души и тела.

· Метров за двести до вершины дорога становится невыносимо тяжелой. Шутки в сторону, наш квест подходит к концу. Молись. Да поможет тебе Бог. —Молитва.

· Если ты справился – ты молодец. Только не думай об этом, см. п. 23. –Бесстрастие.

· Здесь мы смиренно умолкаем. Вершина. Здесь Моисей говорил с Богом лицом к лицу. Ты все еще можешь упасть, и это будет совсем катастрофа, потому что повторно после такого падения не то что вернуться – подняться хотя бы на одну ступеньку будет трудно. Но на этой вершине в сердце пребываетсоюз веры, надежды и любви.

«Подождите! – закричит иной христианин. – Вы что, издеваетесь?! Это не под силу нормальному человеку!»

И, знаете, он недалек от истины. Лествица – это скорее направление движения, чем реально осуществимая в этой жизни дорога. Об этом стоит помнить, открывая книгу преподобного Иоанна.

И еще одно, календарное. В этом году воскресенье Иоанна Лествичника совпадает с праздником Благовещения Пресвятой Богородицы. Красиво. Богородицу часто ассоциируют с «Лестницей от земли до неба», которую видел Иаков. Помните? «Человеку это невозможно, Богу же все возможно» (Мф 19:26). Вот Бог и перекидывает нам Лестницу и Сам по Ней сходит – Деву Марию. И мы тоже можем, держась за Нее, к Нему приближаться. Обращения к Божией Матери на этом и строятся – раз Христос через Нее к нам на эту землю пришел, значит, и с земли на небо к Нему мы можем подняться с Ее помощью. Лифта не будет, не надейтесь, так что придется попотеть.

Но в конце – Встреча.

— А вы знаете, что этой вашей Марии Египетской не было? — с некоторым даже злорадством сообщил мне N.

— То есть как это — не было? — удивилась я, вспоминая хрестоматийную сцену из романа «Мастер и Маргарита».

— А вот так! Историки доказали, что это миф!

Я не могу сказать, что я возмутилась или что мои религиозные чувства были оскорблены. Я, скорее, не поняла, о чем говорит мой собеседник. Потому что образ Марии Египетской не просто историчен – он убедителен.

Ведь, по сути, о чем или о ком нам рассказал древний старец Зосима? О чудесах? Ничего в них запредельного нет. Начнем с самого начала.

Молодая грешница идет в храм и натыкается на невидимую стену, которая исчезает после ее слезной молитвы. Чудо? Вы уверены? А не встречали ли вы людей с аллергией на ладан? Или боящихся злых бабок? Или толпы? Или падающих в обморок от духоты, голода, замкнутого пространства – но почему–то именно в храме?

Мы не знаем, что это за невидимая сила, которая не пускала Марию в храм. Религиозное чувство описать сложно. Классик религиоведения Рудольф Отто писал о переживании священного – своего ничтожества перед Беспредельным и Бесконечным Богом. Что испытала Мария? Не потрясение ли перед величием Бога, и не это ли потрясение преодолело все внешние препятствия?

Идем дальше. Зосима рассказывает, что подвижница знает имя и факты его биографии. Могла и знать. А могло быть и иначе – монах был потрясен духовной силой этой женщины, проявившейся в самом ее образе, и почувствовал, что она его насквозь видит. Опять же – религиозный опыт глубоко субъективен, а Зосима рассказывает об опыте религиозном. Как смог, так и описал.

Что еще? В житии описывается два случая левитации пустынницы – в молитве она поднимается над землей, а к старцу за Святыми Дарами переходит Иордан яко по суху.

И снова – мы знаем все это от преподобного Зосимы. Вы сами никогда не чувствовали, что человек в минуты возвышенных переживаний как бы воспаряет? Вот это «как бы» весьма сомнительно. Мой внутренний (и несостоявшийся, несмотря на образование) религиовед глубоко убежден, что такое воспарение видят тем, что называется «внутренние очи». Сила веры другого может быть так велика, что окружающие ее почувствуют и увидят. Или унюхают (часто описывается запах мира или иных благовоний, исходящий от рук подвижников). Или услышат (а иногда – ангельское пение, сопровождающее их молитву).

Насчет перехода через Иордан можно не беспокоиться. Вы Иордан видели когда–нибудь? По–русски такая «полноводная река», редкая птица долетит до середины которой, называется «ручей». Если человеку очень надо на другой берег, он эту пучину перейдет в сухую погоду – вброд; весной или зимой (а в житии описывается предпасхальное время) – проплывет те несколько метров, в которых Иордан выше человеческого роста. А Марии было ОЧЕНЬ надо на другой берег. Она хотела встретиться с Возлюбленным ее Христом в Таинстве Причащения.

Через некоторое время, чувствуя приближение смерти не только духовно, но и вполне физически, изнуренная тяжелой жизнью Мария оставит записку о своей кончине и с миром почиет. А Зосима увидит очередное чудо: тело ее хоронит лев. И ничего сверхъестественного в этом тоже нет. Мирная и добрая душа – почему бы диким зверям не стать рядом с ней ручными? Собаки на могиле хозяина годами могут сидеть. Кошки тоже. Лев – это очень большая кошка, но кошка.

Главное чудо Марии Египетской – искреннее, в один момент произошедшее покаяние. И сдается мне, именно в него в первую очередь не могут поверить историки. Что с них возьмешь – им и Матфей, который в один момент по зову Христа бросил свое нечистое дело «обувания» соотечественников в свою и оккупантов–римлян пользу, и грешница с драгоценным миром могут показаться недостаточно убедительными.

А зря. Это типичные случаи покаяния – метанойи, перемены ума. Она происходит действительно моментально. Другое дело, что не все готовы сохранить этот момент истины на всю жизнь. Мария Египетская сохранила. И теперь, без сомнений, молится о нас.

Иерусалим, Иерусалим, скорбный Иерусалим, радостный Иерусалим, многоголосый Иерусалим, вечный, как небо, Иерусалим, хрупкий, как земля, Иерусалим. Царь твой Давид жил и умер, царь твой Соломон жил и умер, десятки царей твоих жили и умерли, римский император Адриан разрушал тебя, но и он умер, а ты восстал.

Лишь Единственный Истинный Царь Твой, Христос Спаситель, не умрет вовек, ибо Он уже умирал и воскрес.

Но до этого еще далеко. Царь Израиля только приближается. Он идет от дома Лазаря, ошеломленного возвращением жизни. Лазарь, вырванный из лап смерти, уже догадывается, что Сей Царь объединит не только Израиль и Самарию, не только уверовавших язычников и иудеев, но все человечество, и Царству Его не будет конца ни во времени, ни в пространстве. Мария, чуткая сестра Лазаря, помазывает Царя своего к погребению и на царство. Мир застыл. Иерусалим притих. Только цокот копыт ослика, на которого сел Иисус, долгожданный Мессия, Царь тихий и мирный, ибо цари–завоеватели входят на лошадях, а не на ослятах, приближается…

…Если двигаться к Старому городу Иерусалима с Елеонской горы, по которой, вероятно, и проходила дорога из Вифании, придется пересечь древнейшее в мире кладбище. С него, говорят, начнется воскресение мертвых. Собственно те мертвые, которые воскресли в момент крестной смерти Спасителя, как о том свидетельствует апостол и евангелист Матфей, вышли как раз из этих гробов. Входя в Иерусалим, Христос как будто еще раз пророчествует о том, что произойдет через несколько дней. Чтобы воцариться, Ему придется пройти через смерть…

Иерусалим, золотой город, отчего ты не понял своего Царя? Отчего ты малодушно надеялся на бессмысленное освобождение от Рима? Вот, теперь ты относительно свободен – легче тебе стало? Ты уже разодран и окровавлен историей, никто не залечит твоего прошлого, даже если евреи и арабы внезапно обнимутся во взаимной любви и вместе поклонятся Всевышнему на Храмовой горе – соль слез из миллионов глаз навсегда въелась в твои камни, пепел пожаров навсегда осел на твоих улицах… Никогда ты не будешь прежним.

…Сердце мое неверное подобно Иерусалиму. Приближается к нему Христос, проходит сквозь мои грехи и болезни, тихо идет, как ветра хладного глас, бережно идет, цок–цок копытами ослик – мирный мой Царь. Ликует сердце мое, выстилает дорогу Христу ветвями и одеждами. Царствуй, Царь, царствуй, во мне!

Но приближается страшная ночь, когда ликующее сердце заснет, и пробудится властвующее в нем зло и равнодушие, и Царь мой будет распят. Что ж ты молчало, сердце мое неверное? Что же не воспевало Царя всем ближним, всему миру? Почему не сотворило дел, проповедующих Его, не призывало всех далеких от Царства поклониться мирному Царю Славы, почему твоя жажда спасения была так ограничена? Царство Его – не от мира сего, это мир – в Царстве, а не Царство – в мире. Царство внутри меня – это я в Царстве, это сердце мое, пронизанное Царством, как тихим светом, белым, как снег, как белильщик не может выбелить.

Как же ты не заметило этого, сердце мое? Как же ты не заметило, ЧТО это было за посещение? Позови Его, со слезами позови: «Благословен грядущий во имя Господне!» – Он обещал, Он отзовется, ты увидишь Его.

Вновь и вновь Христос входит в Иерусалим, умирает в нем, вновь воскресает и снова входит в Иерусалим – сердце мое. Любовь Его крепче смерти, любовь Его – оружие непобедимое. Захвати, Господи, мое сердце, победи Ты уже этот упрямый, неверный, сонливый Иерусалим.