Симеон Новый Богослов как политический теолог

1004 года назад, 12 (25) марта 1022 года, отошел ко Господу преподобный Симеон Новый Богослов, один из величайших учителей духовной жизни (его творения входят в Добротолюбие, т. е. авторитетны в высочайшей степени), гениальный — если это слово здесь уместно — мистический поэт. Как мистик, поэт, учитель духовной жизни он известен и почитаем; в память о нем мы решили попытаться сделать подступ (конечно, самый предварительный, дальний и, вполне вероятно, неудачный) к тому пласту его наследия, что находится в тени: к его политической и даже скорее социально-экономической теологии.

Книги

Но сначала литература по теме:

— сделанная нами книга выписок из творений преподобного Симеона Нового Богослова: «Симеон Новый Богослов о деньгах и собственности».

— классическая монография архиепископа Василия (Кривошеина) «Преподобный Симеон Новый Богослов».

— и в особенности его статья «Преподобный Симеон Новый Богослов и его отношение к социально–политической действительности своего времени».

Обрисовка учения

В своих «Гимнах Божественной любви» («Любовные излияния Божественных гимнов»), этих воистину любовных поэмах, преподобный Симеон Новый Богослов запечатлел любовную тягу человеческой души к Богу:

«Я искал Его, Кого вожделел, Кого (пламенно) возлюбил, прекрасной красотой Кого я был ранен, я воспламенялся, я горел весь, сожигался» (Гимн 30)

и слияние Христа с человеком:

«Он находится внутри меня, блистая, как молния, внутри моего жалкого сердца, отовсюду облистая меня бессмертным сиянием, озаряя все мои члены лучами, весь сплетаемый со мною, лобызает меня всего и всего отдает Себя мне, недостойному, и я наполняюсь Его любовью и красотою и насыщаюсь наслаждением и божественною сладостью. Причащаюсь света, приобщаюсь и славы, и мое лицо сияет, как моего Вожделенного, и все мои члены становятся светоносными». (Цит. по монографии Кривошеина)

Жизнь в Духе, во Христе, в актуальном соединении с Божеством, мистико-аскетическая жизнь — это предельное наслаждение (вопреки всему тому необозримо огромному множеству глупостей, что было сказано о христианской аскезе):

«Пламя Божественной любви доставляло мне невыразимое услаждение». (Гимн 21)

«Имеющий Его, кто бы он ни был, и носящий внутри себя, и созерцающий красоту Его как стерпит он пламя желания? как снесет огонь любви? как не источит горячих слез от сердца? как поведает чудеса эти? как исчислит то, что совершается в нем?» (Гимн 1)

Рубеж X-XI вв., Византия: уверенная в себе христианская империя, ей это мистико-эротическое («эрос» — важное слово Нового Богослова, как, собственно, и вообще восточнохристианского дискурса) пламя было уже слишком обжигающим: «Новый Богослов» — пейоратив, издевка над учением преподобного Симеона о возможности здесь-и-сейчас святости, обожения, созерцания «сладкого света», актуального соединения с Божеством.

И такая жизнь — жизнь в Духе, видение Нетварного Света, возможна всегда и для совершенно любого человека и более того: без принятия Духа невозможно спастись, как учит Новый Богослов:

«Не говорите, что невозможно принять Божественный Дух, не говорите, что без Него возможно спастись, не говорите, что кто-нибудь причастен Ему, сам того не зная, не говорите, что Бог невидим людям, не говорите, что люди не видят Божественного света или что это невозможно в настоящие времена! Это никогда не бывает невозможным, друзья! Но очень даже возможно желающим». (Цит. по монографии Кривошеина).

Симеона Нового Богослова мы знаем прежде всего как восторженного мистического поэта, учителя духовной жизни, но он был также и радикальным социальным мыслителем.

До грехопадения, учит Новый Богослов, человек жил в «полном счастии» и «всегдашнем веселии», после же грехопадения человек оказывается в условиях «скудости». Желая из «скудости» вырваться, человек

«делался вором, явным или тайным, иной разбойником, насильно отнимающим чужое, иной лихоимцем, неправедным обманщиком; отсюда же зависть, предательство, клевета, враждование, споры, суды, наветы, ложь, клятвопреступничество, убийство». (Слово 7)

Грехопадение вырывает человека из царства «веселия» в царство «скудости», из-за чего он ввергается в борьбу за материальные блага, а борьба эта рождает неисчислимое количество зла. Тут, как видите, нет различия между «духовными» и «материальными» сторонами процесса. Так, например, Симеон описывает генезис рабства и наемничества:

«Премудрый и всеблагий Бог, для бытия в мире сем, создал отца и сына, но не раба и наемника. Ни первый отец наш не был рабом, или наемником, ни первый сын. Ибо кому бы они были рабами и наемниками? Рабство и наемничество явились уже после: рабство произошло от вражды людей между собою, по коей начали воевать друг против друга, и друг друга порабощать; а наемничество от бедности и недостатков, кои одолевать начали слабейших по причине жадности и корыстолюбия сильнейших. Таким образом и раб, и наемник произошли от греха и зла, воцарившихся среди людей: ибо без насилия и бедности ни рабом никто бы не был, ни наемником. Кому придет желание быть ими, когда рабы и наемники не то делают, что хотят и что им нравится, но то, что хотят их господа? Причиною сего — диавол, злая умная сила, от Бога отступившая». (Слово 24)

Итак, сущность рабовладения и наемной работы, исток и причина их воспроизведения, коренятся, по учению преподобного Симеона, в «насилии и бедности», в «грехе и зле», в «злой силе диавола». Крайне важна эта череда именований: «диавол» — теологическое именование того, что в моральном плане именуется «грехом и злом», а в «социально-экономическом» — «насилием и бедностью».

Таков же генезис политического устройства:

«Тогда, в раю, не нужен был закон, ни писанный, ни духовный. Но после того, как человек вкусил от того запрещеннаго древа и умер горькою смертию, то есть отпал от Бога и подвергся растлению, — тогда, чтобы совсем не отпал он от всякаго добра (так как зло сильно распространилось в роде человеческом и тиранило его насильственно, по причине бедственнаго разслабления, какому подвергся он вследствие растления), дан был ему закон, чтоб показывал, что хорошо, и что худо. Ибо человек стал слеп, вышел из ума и обезмыслел». (Слово 2)

Итак, учит Симеон Новый Богослов, закон был дан грешникам; в раю он не был нужен; поскольку Христос воссоединил Божество и человечество, то христианам не нужен закон; с ликвидацией эксплуатации отомрет закон и власть. (Слово 2). — От теоретического к практическому: Симеон Новый Богослов критикует и призывает критиковать политиков (Слово 66). Богатым трудно войти в Царство Бога, а властителям — невозможно (Слово 52). Радикальная разница земных царей от Царя Небесного: последний пребывает с бедными, угнетенными, отверженными (Слово 19).

Бог всё сотворил общим; частная собственность, классовое общество, власть — от греха, следовательно, делает вывод Новый Богослов, собственность и деньги должны быть общими, а собственник есть не кто иной, как убийца; богатые — убийцы бедных:

«Существующие в мире деньги и имения являются общими для всех, как свет и этот воздух, которым мы дышим, как пастбища неразумных животных на полях, на горах и по всей земле. Таким же образом все является общим для всех и предназначено только для пользования его плодами, но по господству никому не принадлежит. Однако страсть к стяжанию, проникшая в жизнь, как некий узурпатор, разделила различным образом между своими рабами и слугами то, что было дано Владыкою всем в общее пользование. Она окружила все оградами и закрепила башнями, засовами и воротами, тем самым лишив всех остальных людей пользования благами Владыки. При этом эта бесстыдница утверждает, что она является владетельницей всего этого, и спорит, что она не совершила несправедливости по отношению к кому бы то ни было. С другой стороны, слуги и рабы этой тиранической страсти становятся не владельцами вещей и денег, полученных ими по наследству, но их дурными рабами и хранителями. И если они, взяв что-нибудь или даже все из этих денег, из страха угрожаемых наказаний или в надежде получить сторицею, или склоненные несчастиями людей, подадут находящимся в лишениях и скудости, то разве можно считать их милостивыми или напитавшими Христа, или совершившими дело, достойное награды? Ни в коем случае, но как я утверждаю, они должны каяться до самой смерти в том, что они столько времени удерживали (эти материальные блага) и лишали своих братьев пользоваться ими.

Дьявол внушает нам сделать частной собственностью и превратить в наше сбережение то, что было предназначено для общего пользования, чтобы посредством этой страсти к стяжанию навязать нам два преступления и сделать виновными вечного наказания и осуждения. Одно из этих преступлений — немилосердие, другое — надежда на отложенные деньги, а не на Бога. Ибо имеющий отложенные деньги не может надеяться на Бога. Это ясно из того, что сказал Христос и Бог наш: «Где, — говорит Он, — сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Поэтому тот, кто раздает всем из собранных себе денег, не должен получать за это награды, но скорее остается виновным в том, что он до этого времени несправедливо лишал их других. Более того, он виновен в потере жизни тех, кто умирал за это время от голода и жажды. Ибо он был в состоянии их напитать, но не напитал, а зарыл в землю то, что принадлежит бедным, оставив их умирать от холода и голода. На самом деле он убийца всех тех, кого он мог напитать». (Слово 21)

«Существующие в мире деньги и имения являются общими для всех … все является общим для всех и предназначено только для пользования его плодами, но по господству никому не принадлежит»: такова социально-экономически-политическая теология великого мистического поэта и учителя духовной жизни. И это очень конкретно, это касается каждого единичного человека здесь-и-сейчас: если кто и отдает часть своих денег на помощь нуждающимся — тот должен каяться до своей смерти, что не отдал все и сразу и тем стал убийцей тех, кому мог помочь: нужно немедленное обобществление всех капиталов и собственности (нужна их владельцам прежде всего — во избежание греха обладания тем, что по истине — по замыслу Божьему — принадлежит всем); так учит Новый Богослов. Частная собственность как таковая ложна, все принадлежит всем: это фундаментальная теологическая истина.

Симеон Новый Богослов учит нас, как переходить от «личной этики» к «социальной». Надо помочь нуждающемуся: уровень личной этики. У нас есть сотня нуждающихся — каждому из них надо помочь — это еще личная этика, или уже социальная? В любом случае надо — по мере сил и возможностей — помочь всем нуждающимся — это уже вполне социальная этика. Итак, заповедь о милостыне, считает Симеон Новый Богослов, подразумевает не «помощь», а полномасштабное решение социального вопроса: пока есть хотя бы один бедный — заповедь не исполнена (главы богословские и деятельные).

Связь мистико-аскетического учения Симеона Нового Богослова с социальным видна по следующей цитате:

«Люди отвращаются их (т. е. немощных, немудрых, бедных), земной царь не переносит их вида, начальствующие от них отворачиваются, богатые их презирают и, когда встречают их, проходят мимо, как будто бы они не существовали, и общаться с ними никто не считает желаемым, а Бог, Которому служат бесчисленные множества ангелов, все содержащий словом Своей силы, Кого великолепие непереносимо для всех, не отказался стать отцом и другом и братом этих отверженных, но захотел воплотиться, чтобы стать подобным нам по всему кроме греха и сделать нас причастниками Своей славы и царства. Великая потребна сила, чтоб освободить их [людей] из рук диавола, поработившаго их и держащаго в своем рабстве. И другой такой силы нет и быть не может, кроме единаго Христа Господа, Который есть сила Бога и Отца. Итак, кого Он освободит, тот воистину свободен бывает, потому что бывает чист, целомудр, благ, праведен, благочестив, человеколюбив, благоутробен, милостив, кроток, сострадателен, воздержен, — словом сказать, бывает человеком, каким ему подобает быть. Те же, которые не таковы, суть или безсловесныя животные, или демоны, хотя по внешности они православные христиане. Такие христиане паче повинны и тягчайшему наказанию; и Христос, пришедший избавить их от рабства диаволу, ничтоже пользует им, не потому чтоб Он не мог или не хотел избавить, а потому что они сами не хотят быть избавленными и не ищут Его должным образом. Сие избавление одно и есть истинная свобода, получение которой превосходит всякую силу человеческую. Почему Христос, Бог сый, и восхотел соделаться человеком, и для того одного умер, чтоб освободить людей от рабства диаволу». (Слово 19)

«Те же, которые не таковы, животные и демоны» — это те, кто не получили благодати, кто не принял Духа, кто не видит Нетварный Свет, то есть христиане лишь по имени, а не по существу. Тем же, кто получил благодать, не нужны ни капитал, ни собственность, ни семья — они уже здесь-и-сейчас испытывают в себе, предельно конкретно — в собственном теле божественное блаженство, само Божество:

«Не говорите, что невозможно принять Божественный Дух, Не говорите, что Бог невидим людям, Не говорите, что люди не видят Божественного света Или что это невозможно в настоящие времена! Это никогда не бывает невозможным, друзья! Но очень даже возможно желающим. [Такие] мало-помалу забывает мир и яже в мире, — деньги, имущества, родных. Свет, конечно, раждает свет: поэтому и они делаются светом, чадами Божиими, как написано (Пс 81:6), и Богами по благодати — те, которые отрекутся суетнаго и обманчиваго мира, без ненависти возненавидят родителей и братий, считая себя странниками и пришельцами в жизни; те, которые лишат себя богатств и имуществ, совершенно отвергнув пристрастие к ним. Мы вместе (с тем) сделаемся Богами, сопребывающими с Богом, совершенно не усматривая неблагообразия в теле (своем), но все уподобившись всему телу — Христу, а каждый из нас — член (его), весь Христос есть. Палец мой — Христос и детородный член. Усмотри Христа и в (женских) ложеснах и помысли о том, что в ложеснах, и о Том, Кто вышел из ложесн, (которыя) прошел и Бог мой, изойдя оттуда. Ты, о Боже мой, — ничто из всего (существующаго в природе), но все дела Твои произведены из ничего, один только Ты несотворен, один безначален, Спасителю, — Троица Святая и честная, Бог всяческих. И Ты показал нам свет Твоей непорочной славы, который и ныне непрерывно подавай мне, Спасителю. Дай мне всегда чрез него, как бы в зеркале, видеть (и созерцать) Тебя, Слове, и хорошо (узреть и) уразуметь неизъяснимую красоту Твою, которая, будучи совершенно недомысленна, более чем поражает ум мой, приводит в изступление мысли мои и возжигает в сердце моем огонь любви к Тебе; он же, соделываясь пламенем Божественнаго желания, яснее показывает мне славу Твою, Боже мой. Поклоняясь ей, молю Тебя, Сыне Божий, дай мне и ныне и в будущем (веке) непрестанно иметь ее и чрез нее вечно созерцать Тебя — Бога. Не дай мне, Владыко, суетной славы мира сего, ни богатства гибнущаго, ни талантов золота, ни высокаго престола, ни начальства над этими тленными (вещами); соедини меня со смиренными, нищими и кроткими, (дабы и я также сделался смиренным и кротким)». (цитаты из: монография Кривошеина, Гимн 4,Гимн 58, Гимн 52)

Какая, собственно, связь всего того, что мы процитировали? — между миром сим, грехом и т. д. и обожением, жизнью в Духе, тем наслаждением, что воспел преподобный Симеон, лежит обращение, покаяние, аскеза. Из мира сего нужно совершить Исход в жизнь в Духе. Искусство этого Исхода носит имя аскетики. Здесь связь: к миру сему, из которого нужно изойти, относятся обличения преподобного Симеона, его наследие как проповедника; к искусству Исхода — его аскетика, его наследие как великого учителя духовной жизни; к жизни в Духе относятся его гимны, его наследие как великого мистического поэта. Но вот что принципиально: социально-экономически-политическая теология Нового Богослова базирует каждый из трех названных этапов: обличение мира сего во многом носит именно социально-экономически-политический характер; Исход из мира сего, разумеется, предполагает соответствующее социально-экономически-политическое обустройство; но и к жизни в Духе, к обоженному состоянию принадлежит и совершенная «нищета». — И здесь нужно провести различие — то, что мы сейчас увидим, проводил сам преподобный Симеон — между истинным (аскетически-эгалитарным, мистико-поэтическим) христианством, христианством как жизнью в Духе и христианством по названию только, Церковью, не той, о которой говорится в Символе веры, но взятой как организация клира, один из аппаратов общественной жизни; эта последняя оказывается — по учению преподобного Симеона — частью мира сего, того из которого надлежит уйти.

Экскурс: Симеон Новый Богослов и минориты

Итак: преподобный Симеон учит о людях Духа, здесь-и-сейчас принявших Его: мистико-теологический уровень его дискурса, наиболее известный; он говорит о радикально-эгалитарной социальности, созидаемой людьми Духа: политико-теологический уровень его наследия, часто упускаемый. Из этого уже ясно, сколь этот дискурс предвосхищает дискурс иоахимитов, миноритов, спиритуалов на Западе.

Блаженный Иоахим Флорский — «блаженный», поскольку канонизирован Римской Церковью, а вовсе не осужден, как часто утверждают (осуждено только лишь его осуждение триадологии Петра Ломбардского и не более того) — отошедший ко Господу 30 марта 1202 г., т. е. двести лет спустя после Симеона, «Калабриец», т. е. из области Италии, более всего близкой греческому Востоку, и между прочим принявший постриг в «греческой киновии» (видимо, монастырь устава свт. Василия Великого) — этот блаженный Калабриец, спустя 200 лет после Симеона Нового Богослова, чему учил? — что проходит время Церкви как иерархии, как организованного клира, что наступит время Церкви людей Духа, Церкви нищенствующего монашества — концепция, впоследствии легшая в основание самопонимания францисканцев, миноритов, спиритуалов и пр.: великого движения нищенствующего монашества на Западе, великого мистико-эгалитарного движения.

— О Иоахиме и францисканцах см., например, книгу Мережковского, напрямик посвященную нашей проблематике (мистико-эгалитарной теологии): «Иоахим и Франциск».

Симеон Новый Богослов в «Послании об исповеди» утверждает: эпоха Церкви архиереев уже прошла, эпоха Церкви монахов, людей Духа, уже наступила:

«Прежде же [монахов] одни лишь архиереи по преемству от божественных апостолов получали власть вязать и решить, но по прошествии времени и когда архиереи стали негодными, это страшное поручение перешло к священникам, имеющим непорочную жизнь и удостоенным божественной благодати. Когда же и они, священники вместе с архиереями, смешались с прочим народом и уподобились ему, и когда многие, как и ныне, подпали [под действие] духов заблуждения и суетного пустословия и погибли, оно было передано, как сказано, избранному народу Божию – я говорю о монахах; оно не было отнято от священников и архиереев, но они сами сделали себя чуждыми ему».

«Как уже было сказано, святые апостолы по преемству передавали эту власть тем, кто принимал их престолы, так как никто из остальных не смел даже подумать что-либо такое. Таким образом ученики Господа строго сохраняли [за собой] право этой власти. Но, как мы сказали, по прошествии времени достойные растворились среди недостойных, смешались с ними – и скрылись под большинством, один у другого оспаривая первенство и притворяясь добродетельными ради председательского [места]. Ибо с тех пор, как воспринявшие престолы апостолов оказались плотскими, сластолюбивыми, славолюбивыми и склонными к ересям, оставила их божественная благодать, и власть эта отнята от таковых. Поэтому так как они оставили все другое, что должны иметь священнодействующие, одно только требуется от них – хранить православие. Но думаю, что и это они не [соблюдают]; ибо не тот православный, кто не вносит новый догмат в Церковь Божию, но тот, кто имеет жизнь, согласную с правым учением. Но такого и такового современные патриархи и митрополиты или, поискав, не находят, или, найдя, предпочитают ему недостойного, требуя с него только одного – письменно изложить Символ веры, и тем одним довольствуются, что он – ни добра не ревнитель, ни со злом не борец. Тем самым они будто бы сохраняют мир Церкви, но этот [мир] хуже всякой вражды и является причиной великого беспорядка. От этого и священники испортились и стали, как народ. Ибо, как сказал Господь, никто из них не является солью (Мф. 5:13), чтобы посредством обличений связывать и хоть как-то сдерживать нравственный распад, но, напротив, сознавая и скрывая страсти друг друга, они сделались хуже народа, а народ хуже их. Некоторые же из народа оказались даже лучше священников, являясь словно бы углями на фоне беспросветного мрака последних. Ибо если бы священники, по слову Господа, сияли жизнью, как солнце (Мф 13:43), не были бы заметны раскаленные угли, но казались бы почерневшими в сравнении с более ярким светом.»

«Только обличье и одежда священства остались в людях, а дар Духа перешел на монахов, и благодаря знамениям и чудесам стало очевидно, что делами [своими] они вступили на [путь] жизни апостольской».

«Ни рукоположенным и включенным в степень священства, ни удостоенным архиерейского сана, — патриархам, говорю, митрополитам и епископам, – просто так, только из-за рукоположения и его достоинства, не дается от Бога отпускать грехи — да не будет! Ибо им дозволено только священнодействовать, но думаю, что и это — не многим из них, — чтобы, будучи сеном, они из-за этого не сгорели дотла, — а только тем, кто из священников, архиереев и монахов может быть сопричислен к ликам учеников Христа за чистоту».

Но и здесь — это принципиально — дело не в «обличье и одежде», а в практике, содержании; суть не в «монашестве», а в жизни в Духе:

«и здесь /в монашестве/, опять же, диавол сделал свойственное ему. Ибо, видя их, что они /монахи/, как некие новые ученики Христа, снова явились в мире и просияли жизнью и чудесами, он ввел [в их среду] и смешал с ними лжебратьев и свои собственные орудия; и, мало помалу умножившись, они, как видишь, стали негодными и сделались весьма не монашествующими монахами».

Как не спутать «обличье и одежды» Церкви с жизнью в Духе? — по социальной практике:

«таковые узнаются … по их образу жизни. Так и узнают их и разыскивающие их, и сами они каждый с точностью [узнают себя], если они, как бы по подобию Господа нашего Иисуса Христа, не только не стыдятся нищеты и смирения, но скорее даже вменяют их в великую славу … милосердие, братолюбие, милостыня … продали свои имущества и раздали нищим» и т. д. и т. п.

Как видим, вообще радикал преподобный Симеон был и радикальным критиком церковной жизни (византийской церковной жизни на рубеже X-XI вв., т. е. эпохи, как многим кажется, чуть ли не идеально церковной, такой уверенно православной, если так можно выразиться). Проблема в том, что Церковь живет не как Церковь — не в общности имуществ, и более того: иерархия впала в грех сребролюбия; не раз Симеон Новый Богослов обращает внимание на забвение социального служения епископатом; вспоминает ветхозаветное священство, убившее Христа, сравнивая это священство с современным. (Слово 66)

В Слове 82 он призывает монахов не идти в клир, в частности, по таким соображениям:

«Боюсь, Господи, чтобы не победило меня сребролюбие; боюсь, чтоб не овладела мною воля плоти, чтоб не обольстила меня сласть греховная, чтоб не омрачила ума моего забота о пастве, чтоб не возгордила меня честь царей и властей, чтобы не надмила меня великость власти и не наустила презирать братий моих; боюсь, чтобы не выступить мне из подобающаго моему званию чина от пиршеств и винопития, чтобы не стала опять упитанною от сластей плоть моя, утонченная воздержанием, чтобы не устрашили меня угрозы людския, и не сделали преступником заповедей Твоих; боюсь, чтобы просьбы собратий моих епископов и друзей не склонили меня стать участником грехов их, и когда они недоброе делают, молчать, или даже содействовать им, не обличая их с дерзновением и не показывая за заповеди Твои сопротивления им, как подобает. И где мне, Господи мой, изложить все опасности звания сего, которыя безчисленны, и которыя Ты, Боже, знаешь лучше меня? Умоляю убо Тебя, не попусти мне впасть в них. Сам бо ведаешь, Человеколюбче, как трудно угодить людям, как они бывают тяжелы, насмешливы, пересудливы и клеветливы, особенно из грамотных и ученых, умудрившихся внешнею мудростию. Пощади же меня, Человеколюбче, и не посылай меня туда — долу, на это предстоятельство над народом, в среду таких и толиких бед и зол».

В Гимне 50 — большом обличении епископов, священников, царей и т. д. — говорится, в частности, что среди епископов есть те,

«которые гоняются за славою человеческою, А Меня — Творца всех презирают, Как нищаго и презреннаго бедняка; Они недостойно прикасаются к Моему телу И, ища превосходства над многими, Незванно входят внутрь Моего святилища, […] Совне хорошо одевая тело, Они кажутся блистающими и видятся чистыми; Души же хуже грязи и тины […] Кто не старается своих близких Друзей сделать епископами […] Ибо сподобившийся быть служителем Христовым Сам совершенно не должен иметь ничего своего, Ни приобретать чего-либо мирского, Кроме необходимого для тела и только; Все же прочее принадлежит бедным и странникам […] Но горе нам, священникам, монахам, Епископам и священнослужителям седьмого века, Так как законы Бога и Спасителя Мы попираем, как ничего не стоящие. И если бы где оказался один малый пред людьми, Пред Богом же великий, как познанный Им, Не снисходящий к нашим страстям, То он тотчас прогоняем бывает, как один из злодеев, И изгоняется нами из (нашей) среды, И отлучаем бывает от собрания, как некогда Христос наш — (от синагоги) тогдашними Архиереями».

Итак: Церковь как организация клира не отрицается: иерархия призвана по-прежнему хранить ортодоксальное вероучение и осуществлять совершение таинств, но видим, что даже и это кажется преподобному Симеону крайне сомнительным; по существу же дела «только обличье и одежда священства остались в людях, а дар Духа» перешел к людям Духа, к монашеству, практикующему мистико-эгалитарную жизнь: созерцание Божественного Света, жизнь в «нищете». Вдумаемся: это учение более радикально, чем иоахимитское: что иоахимиты только чаяли, что предсказывали, то преподобный Симеон считает уже давно случившимся, он знает себя уже участником Церкви Духа. Собственно Церковь — как жизнь Духа, как ангельского образа жизни — она пребывает среди нищенствующего монашества — и здесь-и-сейчас, а не в грядущую (историческую или уже эсхатологическую) эпоху. Еще и еще раз: «не говорите, что невозможно принять Божественный Дух … Это никогда не бывает невозможным, друзья!»: не в эпохах дело (эпохе Сына, эпохе Духа, Средних веках, Новом времени), а в том, что Вечность, Божество, жизнь Духа в доступе здесь-и-сейчас: радикальнейшая из всех возможных мистико-политических теологий.

Иными словами, преподобный Симеон приходит к тому же, к чему пришли двести лет спустя францисканцы на Западе (об этом в частности писал Агамбен в «Высочайшей бедности»). Есть известное внутрицерковное напряжение: с одной стороны, форма жизни клира — клирик, каким бы плохим он ни был, все равно производит действенные таинства, плохой священник — все равно священник, жизнь субъекта и его служба разделены в клире. С другой стороны — форма жизни монашества: суть монаха в том, как он живет: плохой монах — не монах, служба субъекта и его жизнь отождествлены. Это напряжение оформляется без разрыва, взрыва Симеоном и францисканцами так: клир — одна форма, «святая бедность» — другая. Радикально проведя это различие, именно в этой радикальности Симеон и францисканцы смогли — или почти смогли — избежать конфликта с Церковью (конфликтовали и тот и те с теми или иными силами внутри своих церквей). Аналогичные движения, не проводя такого различия, рисковали, с одной стороны, сами объявить себя «истинной церковью», впасть в ересь, с другой — раствориться в Церкви, потерять себя. В одной и той же Церкви сосуществуют иерархическая организация и харизматическая жизнь в Духе (см., например, страницы «Братьев Карамазовых» о старчестве, о котором сообщается, что оно «подвергалось иногда почти что гонениям» — и именно по поводу исповеди, т. е. по той же проблематике, что отражена в «Послании» преподобного Симеона; между прочим тут весьма к месту вспомнить какого рода политическую теологию исповедуют старцы — люди Духа — Зосима и Паисий в «Братьях Карамазовых»: «великое предназначение православия на земле» состоит, по их мнению, в отмирании государства и закона — т. е. сообществ и самой логики власти, насилия, наказания — с заменой их на церковь как сообщество любви). — Анафемы римского папы Иоанна XXII позволяют наглядно всю эту проблематику увидеть.

Папа Иоанн XXII: зачинатель палаческой истерии гонений на «колдунов» (Фромм обращает особое внимание, что не-иерархическим, не-собственническим сообществам свойственна не-магическая религиозность и мирность, тогда как с появлением/ростом иерархий и собственности растет агрессия, и как ее религиозное преломление — магизм; рост магизма, эпидемия демономании, расцвет демонологии в эпоху формирования капитализма в таком случае совершенно понятны); Папа пыток, казней, борьбы за власть, претендовавший на суверенитет над Империей по праву «викария Христа»; он же провел административную и финансовую централизацию папства (церковь как эффективная корпорация); он же анафематствовал Экхарта; он же анафематствовал радикалов-францисканцев; он же анафематствовал Оккама, великого францисканского мыслителя (чье мышление — что часто упускают — создано для обоснования францисканской теории «апостольской бедности»); он же догматизировал (!) учение о том, что у Иисуса и апостолов была частная собственность (догмат, направленный против нищенствующего (т. е. освобожденного от частной собственности) монашества, теорий и практик мистиков-эгалитариев).

Интересная подробность: папской властью Иоанн XXII заставил (!) францисканцев владеть собственностью (частная собственность, «свободный» рынок и пр. есть нечто, к чему принуждают силой, как прекрасно показывают мирсистемная и современная денежная теории). Он же учил, что блаженное видение Бога (обожение, созерцание Нетварного Света, как сказали бы на христианском Востоке) невозможно в этом мире/эоне: мистико-теологическое соответствие его экономически-теологическому учению: эгалитарность невозможна = обожение невозможно.

Совершенная «нищета» монашества — она же всегда и понималась как суть «ангельской жизни» монахов, подражание совершенному собору ангелов (см. «Подвижнические уставы» свт. Василия Великого, одного из устроителей монашества как такового, который напрямик «всё общее» монахов возводит к «всё общее» ангелов: люди практикуют ангельскую жизнь, практикуя эгалитарность); блаженное видение Божества — разумеется, есть сущность ангельской жизни, то, ради чего, вообще говоря, и совершают Исход из мира сего — ради соединения с Богом, ради обожения. То есть тут мы находим два главнейших параметра ангельской жизни — в извечной на Небесах и в исторической в пространствах Исхода. Иоанн XXII, догматизируя частную собственность и невозможность блаженного видения, тем самым отрицает возможность ангельской жизни на Земле — то, что является сущностью нищенствующего монашества как на Западе, так и на Востоке.

Принципиальный, может быть, основной вопрос политической теологии: коль скоро Христос уже искупил падшие существа, то вполне райское, блаженное, ангельское, духовное, обоженное — состояние людей здесь-и-сейчас возможно? Иоанн XXII считал, что нет; преподобный Симеон, минориты, но ведь и вообще сообщества ангельской жизни до и после них — что да.

Т. е. Иоанн XXII анафематствовал на Западе то, что на Востоке было сформулировано Симеоном Новым Богословом: 1) здесь-и-сейчас жизнь в Духе, созерцание Божества; 2) жизнь без частной собственности, в общем «пользовании» (см. цитаты преподобного Симеона на этот счет выше). Францисканцы ведь именно защищали концепцию «пользования» против «собственности»: и знаменитая «бритва Оккама», «номинализм», о котором создана мощная черная легенда, — эта бритва, этот номинализм они ведь направлены против эссенциализации юридико-политических, социально-политических форм, концепций, которые на деле не эссенции, а всего-навсего концепты, «имена»: скажем, «собственности» не существует, а существуют реальные единичные люди, реальные единичные вещи и реальные практики «пользования» первыми вторых. Номинализм, и скажем оккамовская критика концепции суверенитета (любого — папского, императорского; это часто упускают, ставя Оккама в один ряд с Марсилием Падуанским, что неверно; этот последний обернул учение об абсолютном суверенитете Папства в учение об абсолютном суверенитете Империи, тем встав у истоков теорий секулярного суверенного государства; Оккам критиковал логику суверенитета как таковую), это не как слишком часто говорят — начало модерна, а последний момент подлинно христианского — классического, средневекового — мышления, с анафемы которому модерн можно отсчитывать.

Кажется, мы что-то совсем далеко ушли от преподобного Симеона и его политической теологии, но ушли совсем не случайно: именно столь ясно и четко утвержденное ею единство мистики и эгалитарности создает тот образец, тот контрольный пример, тот контекст, что позволяет адекватно понять феномены вроде миноритства или номинализма.

Новый Богослов утверждает, что «видение Божественного Света» в «настоящие времена» возможно и даже что без него невозможно спастись; Новый Богослов утверждает, что «все деньги и имения» находятся в «общем пользовании» и даже, что собственность — просто-напросто грех; то есть утверждает то именно, что утверждали минориты, концептуализировали номиналисты и осудил Иоанн XXII.

[Этот экскурс создан на основе аналогичного экскурса в позапрошлогоднем материале о святителе Григории Паламе как социальном мыслителе; в связи с этим два слова вдогонку: и Палама, и Оккам по фактическим своим деятельностям — интеллектуалы при римских (греко-ромейском, германо-священно-римском) императорах; однако, принципиально важно увидеть, где обретаются месторождения тех интуиций, ценностей, что они концептуализировали в своих теориях: не в Римской Империи (аватарах ее), конечно, но в пространствах, созданных Исходом из нее: в монашестве афонском у Паламы, в монашестве францисканском у Оккама, т. е. в тех пространствах, чьим радикальным теоретиком и гениальным поэтом был преподобный Симеон Новый Богослов.]