4 август 2017
Высокий, сутулый ксендз Мирек был отправлен епископом служить капелланом загородного дома престарелых. Когда-то ксендз был викарием большого собора, намечалась хорошая карьера, но не сложилось, и епископ нашел ему применение. Служение старикам Миреку не нравилось, но спорить с епископом себе дороже.
Каждый Божий день, ровно в восемь утра, ксендз, зевая и разгадывая в мыслях беспокойные ночные сны, служил мессу в часовне Матери Божией Ченстоховской. Затем отправлялся на завтрак или пил кофе с директором дома престарелых паном Лешеком. Они болтали о пустяках, курили и принимались за дневные дела. Такое расписание было каждый день, кроме вторника и пятницы. В эти дни ксендз отправлялся по комнатам жильцов выслушивать исповеди. Как правило, исповедовались одни и те же люди, и каялись они в одних и тех же грехах. Трудно, конечно, ожидать от человека исправления, когда ему восемьдесят семь. А грехи были у всех как под копирку: осуждал, унывал, говорил неправду, сплетничал, доводил до белого каления санитаров. Ксендз сухою, длинною рукой перекрещивал кающихся и отпускал им грех до следующего вторника или пятницы.
Вот и сегодня он, набросив на плечи священническую епитрахиль, отправился выслушивать старичков. В списке желающих исповеди, что лежал на столе у санитаров, значились по обыкновению комнатки под номерами 346, 367, 331, 333, и 378. На 378-м ксендз остановил свой взгляд. Номера 378 раньше не было в списке. Там жила пани Габриэла, или пани Габи, как ее называли санитары между собой, которая раньше никогда не просила о задушевных беседах.
"Может, заболела" - предположил ксендз. Во время болезни люди часто вспоминают о потустороннем и моментально становятся теологами домашнего розлива. Так или иначе, начать выслушивать исповеди ксендз решил именно с нее, с триста семьдесят восьмой.
- Пусть будет восхвален Иисус Христос! - поприветствовал он пани Габриэлу, зайдя в ее комнату.
- И Мария девица! - ответила пожилая пани.
- Пани хотела исповедоваться? Я слушаю.
Привычным жестом перекрестив старушку, ксендз сел на стул и закрыл глаза. Прошла пара минут, но пани Габриэла молчала.
- Помочь пани? - поинтересовался священник, - возможно, говорила пани неправду?
- Нет. Проше ксендза.
- Сплетничала?
- Тоже нет.
- Доводила санитаров до белого каления?
- Нет.
- Тогда в чем хочет пани покаяться?
- В том, что ничего этого не делала.
- ???
- В том, что молчала.
- Гммм... - ксендз уже стал подумывать, что у старушки не все хорошо с головой. Но не бросать же исповедь посередине, ее надо закончить. Поэтому он решил не продолжать бессмысленный диалог, а перейти сразу к наставлению.
- Видите ли, пани. Молчание это вовсе не страшный грех, это дар. Иногда за молчанием скрывается смирение...
- А иногда и нет, - прервала его пани Габи.
- Что же тогда?
- Трусость.
- Вы сейчас о чем?
- О смирении.
- Разве можно так о смирении говорить!
- А что, в ваших книжках запрещают?
- В книжках пишут, что смирение - благодать...
- Гмм... Я всю жизнь молчала и смирялась. Молчала, когда была ребенком и видела несправедливость по отношению к еврейским сверстникам, молчала и смирялась, когда меня бил мой муж, верный католик, между прочим, молчала, когда работала акушеркой и в нашем отделении случилась трагедия. Я знала, кто виноват, но молчала.
- А что у вас случилось?
- Это было в 1969 году. Женщина из деревни... Она родила ребенка-инвалида. Во время родов бедняга сильно ослабла, и врач запретил ей сообщать, что ребенок родился больной. Пани Ядвига, наша медсестра, была бездетной, а потому недолюбливала рожениц. Она пошла в палату, тайком от врача, и сказала все несчастной матери. Та так кричала, что тронулась умом. Ее потом в психушку отвезли. Врач стал искать, кто проговорился, а я ведь знала кто, но молчала. После этого Ядвига мне пригрозила, и я уволилась, иначе говоря, также струсила, смирилась. Проше ксендза, я всю жизнь молчала и была трусливо-смиренной. Пока мне не стукнуло 70 и я, наконец, не упала на улице во время инфаркта.
- И что потом?
- Потом? Меня забрала к себе дочь. Но я перестала быть удобной. Они с зятем меня сюда определили, потому что со мной невозможно жить. Я с тех пор говорю, что думаю.
- Разве это грех?
- Но они утверждают, что да. "Мама, раньше ты была спокойной!"
- Пани, раздражать близких - это тоже...
- Да, никогда я не была спокойной. Я всегда была такой, как теперь, только об этом молчала.
- И?
- И этот грех трусости я и прошу мне отпустить. Он у меня самый главный. Что ксендз думает на эту тему?
Ксендз в удивлении поднял вверх руку, хотел было что-то еще противопоставить старушке, но вместо этого неожиданно для себя выпалил:
- Аминь, Габриэла!
И шёпотом забормотал отпускную молитву. Старушка поцеловала его сухую руку и попросила в следующий раз не подходить к исповеди так формально. Разволновавшийся ксендз Мирек послушно кивнул.
Подписаться на рассылку:
Каждую неделю в вашем почтовом ящике:
— анонсы лучших материалов;
— новости подопечных фонда;
— разговор о жизни по Евангелию.
Рассылки осуществляются на платформе Unisender
Договор оферты|Регулярные пожертвования|Политика возврата|О проекте|Политика персональных данных
© 2008 — 2026 Благотворительный фонд «Предание» НКО №7712031589
Пожертвование согласно ст.582 ГК РФ. Без налога (НДС)
| Политика возврата
Распространение материалов сайта возможно только в рамках Пользовательского соглашения
Комментарии
Комментарии для сайта Cackle