Что мешает мне спастись?

Иду я, значится, на утреню Великой Пятницы. Иду по тенистой аллее Каменного острова. И мучаюсь этим дурацким вопросом: «Что мешает МНЕ спастись?» Вот что мне мешало хорошо учиться в богословском институте? А в семинарии? Вот совсем хорошо. Или что мешало мне изучать патрологию, догматику и историю Церкви? А церковнославянский? А нравственное богословие? Кто мешает мне читать все те книжки, которые стоят дома рядами на полках? Всех этих «святых отцов и учителей Церкви»? Григория Богослова, Григория Паламу, Василия Великого и Иоанна Златоуста... Прочитать наконец-то до конца Добротолюбие. Тщательно, а не галопом, с любовью, а не зевая, но изучить все-таки Ветхий Завет. Псалтирь наконец разобрать, понять и полюбить. Не отдельные псалмы, а всю. Всю Псалтирь. Как знали ее и любили христиане много-много веков. Что мне мешает? Что мне мешает разобраться в церковной службе? Полюбить ее, скучать по ней, жить ею, желать ее. А не придумывать поводов, чтобы на нее не ходить, и не ждать каждый раз, когда же она наконец кончится. Что мешает мне сделать храм Божий главным местом моего пребывания, а все остальные места дополнительными? Что мешает искать прежде всего Царствия Божия, а все остальное прилагать к нему? Кто мешает мне не заботиться о том, что мне есть и что пить? Что мешает мне жертвовать больше, чем трачу на себя? А? Кто мешает отдать первую рубашку просящему у меня вторую? Или пройти два поприща с тем, кто просит пройти хотя бы одно? Да и это одно-то пройти вечно некогда. Кто мешает мне посещать больных и немощных, в темницах и лечебницах? Когда я вообще хоть кого-то посещал? Кто мешает мне подобрать бомжа на улице, привести его домой, отмыть, накормить, поговорить с ним? А? Кто? Кто мешает мне не ссориться с женой? Не лениться заниматься детьми? Помыть посуду? Сделать уборку хоть иногда? Не сидеть в Интернете с утра до вечера? Кто мешает мне почитать своих родителей? Не ворчать на них, не терпеть их, не снисходить до них, а именно почитать? Да хотя бы звонить чаще! Кто мешает мне не осуждать козла-гаишника? А не завидовать ворюге-олигарху? А не ругать Путина или пиндосов, а ругать самого себя? Кто мешает, наконец, раздать все свое богатство? Всю свою несметную гордыню, нескончаемые оправдания и возлюбленнейшие предрассудки? Все свое трусливое малодушие? Все свое непомерное лицемерие? Кто мешает оставить все это, взять Крест и идти за Христом? Кто мне мешает спастись? Вот я сейчас приду в храм. На утреню Великой Пятницы. И буду переживать за Христа. Мы все будем переживать за Христа. Злые люди мучили Его. Потом убили. А ведь Он столько доброго для них сделал! Ай-ай-ай! А мы ведь не такие. Мы хотя и не праведные, но мы ж не мучили и не убивали. Мы постились. Мы молились. Мы свечки ставили. Мы на службы ходили. Мы правило утреннее и вечернее вычитывали. Мы богословские институты с семинариями оканчивали. Мы книжки святоотеческие покупали. Вот апостолы, например, разбежались. Уж мы бы, думаю, не разбежались! А мы и правда не разбежались. Посмотрите! Мы, словно жены иерусалимские, стоим вдоль каменных пыльных улиц, по которым Он несет Свой крест. И мы жалеем Его. И мы в голос плачем о Нем. А Он. Этот замученный избиениями и пытками Бог. Заплеванный и растерзанный. Плетущийся под тяжестью Креста по пути на Свою Голгофу. Этот Бог. Умерший за нас и за нас же воскресший. Пришедый в мир грешныя спасти, от них же первый – кто угодно, только не аз. Этот Бог, Которого мы жалеем и о Котором плачем. Так вот этот Бог поднимает на нас Свои измученные глаза и запекшимися от крови губами шепчет: «Жены Иерусалимские! Не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших». Да-а-а-а… …А ведь Он знал, что мы не захотим спасаться. Что не понадобятся нам ни смерть Его, ни Его Воскресение. Он знал, что не понадобятся… Ну и дела… Вот так Бог… А мы-то еще жалели Его… А мы еще плакали… Да, уж пожалуй, стоило Его распять… Так кто же мешает мне спастись? Патриарх? Архиереи? Нерадивые священники? Путин? Трамп с Евросоюзом? Америка? Украина? Патриоты? Либералы? Гаишники? Олигархи? Кто может помешать мне – праведному – спастись? Кто, скажите? Кто?