Скачать fb2   mobi   epub  

Царь Ирод Великий. Воплощение невозможного (Рим, Иудея, эллины)

Книга известного петербургского ученого В.Л. Вихновича посвящена жизни и трудам последнего иудейского царя Ирода Великого (73-4 гг. до н.э.), имя которого в связи с упоминанием в евангельском предании казалось бы неразрывно связано с негативной характеристикой: «царь-злодей». Реальная же судьба исторического царя Ирода поистине уникальна. При его правлении Иудейское царство достигло вершин иудейско-еврейской государственности, превзойдя библейские царства Давида и Соломона. В результате искусного правления Ироду удалось невозможное — соединить несоединимое: оставаясь иудеем, для внешнего мира он стал римским аристократом, имеющим право носить почетное имя Юлий — родовое имя Цезаря и Октавиана Августа; будучи покровителем и финансовым спонсором всех сторон эллинистической культуры, он был выбран почетным пожизненным судьёй Олимпийских игр… Если учесть, что основой европейской цивилизации является греческая мудрость, римский порядок и иудейский религиозный дух, то царь иудейский Ирод может считаться первым Европейцем,органически соединившим все три составляющие этих культур.

Это издание будет интересно не только ученым, занимающимся историей и идеологией Древнего мира, но и самому широкому кругу читателей. Автор предлагает задуматься над соблазном абсолютной власти, над природой религиозных и политических конфликтов в Израиле рубежа эр, над условиями, в которых возникало христианство, над универсальностью и актуальностью различных моделей развития общества.

«Избиение младенцев — это всё, что большинство людей когда-либо слышали об Ироде Великом, а о живучести легенды свидетельствует количество европейских произведений искусства, которые посвящены этой теме <…> …Ясно, что это не подлинная история, а миф или народное сказание, мрачное свидетельство воздействия на воображение современников наводящей ужас личности этого человека… <…> В мире I веке до н.э. было трудно, если ты не видный римлянин или парфянин — так сказать, видная фигура западной великой державы или её восточного соперника, — достичь высокого положения. За возможным исключением Клеопатры, Ирод приблизился к нему в большей степени, нежели какой-либо другой неримлянин или непарфянин его времени. Во всяком случае, он был фигурой, возвышавшейся практически над всеми современниками в силу своих многосторонних талантов. Внутри римского космополиса он превратил Иудею в большое, пользующееся благами мира, процветающее царство. И, если, несмотря ни на что, он оказался неспособным сохранить Иудею и иудаизм от грядущих массовых бедствий, то они будут наблюдаться долгое время после его смерти, он же приложил все свои блестящие способности и сделал всё, чтобы предотвратить их».

М. Грант. Ирод Великий.

«Избиение младенцев — это всё, что большинство людей когда-либо слышали об Ироде Великом, а о живучести легенды свидетельствует количество европейских произведений искусства, которые посвящены этой теме <…> …Ясно, что это не подлинная история, а миф или народное сказание, мрачное свидетельство воздействия на воображение современников наводящей ужас личности этого человека… <…> В мире I веке до н.э. было трудно, если ты не видный римлянин или парфянин — так сказать, видная фигура западной великой державы или её восточного соперника, — достичь высокого положения. За возможным исключением Клеопатры, Ирод приблизился к нему в большей степени, нежели какой-либо другой неримлянин или непарфянин его времени. Во всяком случае, он был фигурой, возвышавшейся практически над всеми современниками в силу своих многосторонних талантов. Внутри римского космополиса он превратил Иудею в большое, пользующееся благами мира, процветающее царство. И, если, несмотря ни на что, он оказался неспособным сохранить Иудею и иудаизм от грядущих массовых бедствий, то они будут наблюдаться долгое время после его смерти, он же приложил все свои блестящие способности и сделал всё, чтобы предотвратить их».

«Всё, что может дать правительство: развитие природных ресурсов, помощь во время голода и других бедствий и прежде всего — внутреннюю и внешнюю безопасность страны, — было дано Иродом Иудее. С разбоями было покончено, и была установлена строгая, систематическая охрана границ от бродячих народностей пустыни, что в этих местах являлось трудной задачей. Всё это побудило римское правительство подчинить Ироду и ещё более отдалённые области… С тех пор его владычество простиралось, как мы уже напоминали, на всю трансиорданскую землю до Дамаска и гор Хермона; насколько нам известно, после этого значительного расширения его владений во всей этой области больше не оставалось ни одного вольного города и ни одного не зависимого от Ирода правителя… поскольку это зависело от Ирода, ряд хорошо оборудованных пограничных крепостей и тут обеспечивал внутреннее спокойствие надёжнее, чем когда бы то ни было в прошлом. Отсюда понятно, что Агриппа (наместник Августа на Востоке. — В. В.), осмотрев портовые и военные постройки Ирода, убедился, что царь Иудеи стремится к тем же целям, что и он сам, и в дальнейшем относился к нему, как к своему сотруднику в великом деле организации империи».

Т. Моммзен. История Рима.

«Всё, что может дать правительство: развитие природных ресурсов, помощь во время голода и других бедствий и прежде всего — внутреннюю и внешнюю безопасность страны, — было дано Иродом Иудее. С разбоями было покончено, и была установлена строгая, систематическая охрана границ от бродячих народностей пустыни, что в этих местах являлось трудной задачей. Всё это побудило римское правительство подчинить Ироду и ещё более отдалённые области… С тех пор его владычество простиралось, как мы уже напоминали, на всю трансиорданскую землю до Дамаска и гор Хермона; насколько нам известно, после этого значительного расширения его владений во всей этой области больше не оставалось ни одного вольного города и ни одного не зависимого от Ирода правителя… поскольку это зависело от Ирода, ряд хорошо оборудованных пограничных крепостей и тут обеспечивал внутреннее спокойствие надёжнее, чем когда бы то ни было в прошлом. Отсюда понятно, что Агриппа (наместник Августа на Востоке. — В. В.), осмотрев портовые и военные постройки Ирода, убедился, что царь Иудеи стремится к тем же целям, что и он сам, и в дальнейшем относился к нему, как к своему сотруднику в великом деле организации империи».

«Его (Ирода Великого) подход к проблеме отношения еврейства и эллинизма заключался, во-первых, в трезвом признании непобедимости превосходящего по силе врага, во-вторых, в необходимости учиться и брать у противника всё, что может быть полезным для евреев, если те хотят выжить в неизбежно эллинизируемом мире… Пока Ирод стоял над палестинскими евреями, ему удавалось спасать их от их же собственного безумия (имеется в виду зилотство — отказ от такого подхода. — В. В.). Но Ирод не получил благодарности за политический урок, который он преподнёс своему народу. Соотечественники не простили ему того, что он оказался прав. Как только завершилось искусное правление Ирода, евреи сразу же свернули на футуристическую тропу, которая привела их к ужасной и неотвратимой катастрофе».

А. Тойнби. Футуризм. Психологические последствия контактов между современными друг другу цивилизациями.

«Его (Ирода Великого) подход к проблеме отношения еврейства и эллинизма заключался, во-первых, в трезвом признании непобедимости превосходящего по силе врага, во-вторых, в необходимости учиться и брать у противника всё, что может быть полезным для евреев, если те хотят выжить в неизбежно эллинизируемом мире… Пока Ирод стоял над палестинскими евреями, ему удавалось спасать их от их же собственного безумия (имеется в виду зилотство — отказ от такого подхода. — В. В.). Но Ирод не получил благодарности за политический урок, который он преподнёс своему народу. Соотечественники не простили ему того, что он оказался прав. Как только завершилось искусное правление Ирода, евреи сразу же свернули на футуристическую тропу, которая привела их к ужасной и неотвратимой катастрофе».

«Ирод Великий, как он обычно именуется, был весьма подобен Генриху VIII, Екатерине Великой или Петру Великому: одарённый, энергичный, сильный, искусный, харизматический, привлекательный, решительный, влиятельный — но глубоко несчастный в личной жизни. Как и они, Ирод изменил ход истории своего народа».

П. Ричардсон

«Ирод Великий, как он обычно именуется, был весьма подобен Генриху VIII, Екатерине Великой или Петру Великому: одарённый, энергичный, сильный, искусный, харизматический, привлекательный, решительный, влиятельный — но глубоко несчастный в личной жизни. Как и они, Ирод изменил ход истории своего народа».


ТОТ САМЫЙ ИРОД…

Ирод Великий — одна из наиболее «недооцененных» фигур в истории античного мира. Это связано с рядом обстоятельств — и со знаменитым упоминанием о нем в Новом Завете (о причинах которого в книге будет говориться подробно), и с двусмысленной ролью, которую он сыграл в истории I в. до н.э. Ирод — чужак. Для эллинов он был иноземцем, да к тому же царствовавшим над страной, которая за столетие с небольшим до того выступила против всего эллинского (Маккавейское восстание 165 г. до н.э.). Для римлян Ирод — всего лишь их ставленник на Иерусалимском престоле, терпимый до той поры, пока он успешен и верен. Но уже при его жизни в израильском обществе были распространены антиримские настроения, а в I–II вв. иудеи трижды восставали против Рима, поэтому отношение римских историков к Ироду не могло быть восторженным. С точки зрения ортодоксальных иудеев и националистически настроенных кругов Израиля Ирод был слишком дружен с римлянами и чересчур увлечен эллинством. К тому же он происходил из Идумеи, а его род обратился в иудаизм лишь за два поколения до воцарения Ирода в Иерусалиме.

Самые прославленные градостроительные и архитектурные начинания Ирода просуществовали недолго. Знаменитый Иродион был заброшен после 70 г., царская гробница (которую совсем недавно обнаружил Эхуд Нецер) разрушена и осквернена. Второй Храм, реконструкция которого началась при Ироде в 19 г. до н.э., а завершилась только спустя 85 лет, простоял всего 6 лет, прежде чем погиб во время Иудейской войны.

Неудивительно, что большая часть информации об Ироде принадлежит Иосифу Флавию, который и сам находился в двусмысленном положении: как по отношению к иудеям, так и к римлянам. Его свидетельства резко контрастируют с «общим мнением» об Ироде и заставляют нас взглянуть на последнего из великих израильских государей более внимательно и беспристрастно.

Нет сомнений, что Ирод был честолюбивым, прагматичным и жестким политиком. Он выиграл в острой конкурентной борьбе с другими претендентами на власть, связав свою судьбу с судьбой Рима. Он был способен на предательство и отступничество — именно так он вел себя по отношению к Марку Антонию, своему благодетелю, после поражения того в битве при Акциуме. Он не мыслил себя вне пространства власти, и чтобы остаться в нем готов был заплатить страшную цену: можно упомянуть казни сыновей Ирода, омрачившие последний период его правления. Совершенно особая тема — его отношения с женщинами.

Но так ли уж сильно Ирод отличался от большинства правителей того времени? Жестокости нет оправдания, однако давайте вспомним облик римских императоров, какими они предстают в книге Светония «Жизнь двенадцати цезарей». Ирод занял бы среди римских принцепсов далеко не последнее место — и не только по деловым качествам.

Действительное значение Ирода в истории цивилизации и культуры заключается в его попытке найти «золотую середину» между римским империализмом и израильской самобытностью. Его увлечение эллинскиримским образом жизни — от архитектурных форм и техники до театра, спортивных и гладиаторских состязаний — имело целью примирение иудеев с «западной» реальностью. В этом он был не одинок: многие цари и царьки восточной окраины эллинистического мира, правившие в Сирии, Малой Азии, Месопотамии, шли по тому же пути. Но усилия, предпринятые Иродом, являются, наверное, самыми титаническими, а их конечный провал — одной из самых больших трагедий в истории Древнего мира.

В отечественной науке Ироду Великому уделялось более чем скудное внимание. Его попытки придать жизни Израиля и израильтян респектабельный в глазах римлян и эллинов вид обычно вызывали недоверие, а образ правления — осуждение (с классовой или нравственной точки зрения). «Порочный, коварный и жестокий» — вот стандартное определение этого правителя в российской публицистике. Едва ли найдется работа, содержащая обстоятельный, с использованием всего круга исторических источников и, что самое главное, беспристрастный анализ его жизненного пути. Из последних изданий можно указать, пожалуй, лишь на популярную переводную книгу М. Гранта. «Двуликий правитель Иудеи» (Москва, 2002 г.).

Появление на книжных полках труда В.Л. Вихновича вселяет надежду, что Ирод Великий перестает быть persona non grata в отечественном сознании. Построенное в лучших традициях серии «Жизнь замечательных людей», это издание будет интересно не только ученым, занимающимся историей и идеологией Древнего мира. Вместе с автором мы задумаемся над соблазном абсолютной власти, над природой религиозных и политических конфликтов в Израиле рубежа эр, над условиями, в которых возникало христианство. В.Л. Вихнович рассматривает жизнь и деятельность Ирода не только сквозь призму финальной неудачи его государственной и культурной политики. Он показывает, что ту же модель развития общества можно увидеть в жизни и деятельности многих государственных реформаторов, в частности — Петра Великого. Возродившаяся в иных исторических условиях она, по мнению автора, оказывается удачной и плодотворной. И эта, казалось бы странная для исторического труда, тема актуальности опыта Ирода Великого делает изучение его судьбы занятием еще более интересным и поучительным.

Р. Светлов

Книга посвящается светлой памяти моей жены Аллы Борисовны Поляк (1934–2007)

Книга посвящается светлой памяти моей жены Аллы Борисовны Поляк (1934–2007)


ВВЕДЕНИЕ

Недавно пришлось слышать, как один архивист — не только высокопоставленный чиновник, но при этом и умный человек, на вопрос телезрителя: «Имеются ли сейчас оболганные исторические деятели?» ответил в высшей степени мудро: «Оболганных людей в истории нет, есть непонятые». На наш взгляд, это в полной мере относится и к жившему более двух тысяч лет тому назад иудейскому царю Ироду Великому, имя которого до сих пор одиозно известно любому обитателю ареала христианской культуры, то есть доброй половине человечества.

Согласно евангельскому преданию, встречающемуся только в Евангелии от Матфея (2:1–16), царь Ирод, узнав о том, что в Вифлееме Иудейском родился Иисус, предсказанный библейским пророком Михеем (5:2) словами: «Вождь, Который упасет народ мой Израиля», встревожился за свою власть. Он предпринял меры по его розыску с явно недобрыми намерениями. Однако заподозрив, что младенец с семьей убежали, царь в ярости приказал «избить всех младенцев и во всех пределах его, от двух лет и ниже» (Матф. 2:16). Это предание встречается только в этом Евангелии и не повторяется более ни разу во всей новозаветной литературе. Тем не менее, описание спасения Иисуса от злого могущественного царя нашло весьма широкое отражение в народной памяти благодаря красочной традиции ежегодного празднования Рождества Христова и особенно связанному с ним изобразительному искусству.

При этом никого не смущало, что даже по принятой в христианской традиции дате рождения Иисуса реальный царь Ирод ушел из жизни за четыре года до этого. Кроме того, имя иудейского царя стало названием династии его наследников, и, как полагает ряд исследователей, царя просто перепутали с его сыном — правителем Галилеи Иродом Антипой, который действительно казнил евангельского предтечу Иисуса — Иоанна Крестителя. В общем, сегодня ясно, что предание представляет местное сказание, возникшее в среде иудейских оппонентов царя, которых у него было достаточно и при жизни, но, конечно, не на пустом месте. Безликих и слабых вождей народная молва не удерживает в памяти, достаточно вспомнить сказания русского народа о князе Владимире, Иване Грозном, Степане Разине, Петре Великом…

Гораздо больше соответствует истине высказывание современного английского историка: «Избиение младенцев — это всё, что большинство людей когда-либо слышали об Ироде Великом, а о живучести легенды свидетельствует количество европейских произведений искусства, которые посвящены этой теме <…> …Ясно, что это не подлинная история, а миф или народное сказание, мрачное свидетельство воздействия на воображение современников наводящей ужас личности этого человека… <…> В мире I веке до н.э. было трудно, если ты не видный римлянин или парфянин — так сказать, видная фигура западной великой державы или её восточного соперника, — достичь высокого положения. За возможным исключением Клеопатры, Ирод приблизился к нему в большей степени, нежели какой-либо другой неримлянин или непарфянин его времени. Во всяком случае, он был фигурой, возвышавшейся практически над всеми современниками в силу своих многосторонних талантов. Внутри римского космополиса он превратил Иудею в большое, пользующееся благами мира, процветающее царство. И, если, несмотря ни на что, он оказался неспособным сохранить Иудею и иудаизм от грядущих массовых бедствий, то они будут наблюдаться долгое время после его смерти, он же приложил все свои блестящие способности и сделал всё, чтобы предотвратить их».{1}

Сказано верно, но этого совершенно недостаточно для объяснения причины столь странного конфликта Великого царя со своим народом, решительно отвергнувшим его даже после смерти, несмотря на столь замечательный успех правления. Ведь, действительно, сегодня можно с полным основанием утверждать, что Иудейское царство, возглавляемое Иродом, представляет собой вершину иудейско-еврейской государственности, превосходящую по своим достижениям даже библейские царства Давида и Соломона. Он добился этого в сложнейших условиях господства одной Великой Римской державы и практически без кровопролитных войн, обеспечив мирное сожительство в своем государстве разных народов и культур. А между тем, именно иудеи, страстно молившиеся в построенном им Храме, надругались над его гробницей и своим потомкам передали память о нем как о злодее, откуда она перешла в вызревшее в недрах иудаизма христианство.

Изучение и этой проблемы, как это ни покажется на первый взгляд странным, делает историю правления царя Ирода не только интересной, но весьма важной и поучительной для нашего времени. Благодаря трудам иудейского историка Иосифа Флавия «Иудейские древности» и «Иудейская война», жизнь и деяния царя Ирода известны весьма подробно и в сочетании с другими античными и еврейскими источниками рисуют красочную и интересную историческую сцену, на которой разворачиваются драматические события. Впечатляет даже один перечень государственных людей той бурной эпохи, с которыми сталкивала судьба Ирода, а также сила и значимость его личности, неизменно привлекавшая к нему благоволение первых лиц той эпохи, хотя зачастую сами они смертельно враждовали друг с другом. Одно перечисление этих лиц так похоже на перелистывание трагедий Шекспира и страниц римской истории эпохи конца республики и начала «золотого века» Августа: Юлий Цезарь, Марк Антоний, египетская царица Клеопатра, убийца Цезаря, Гай Кассий, конечно, сам Октавиан Август, его первый помощник Марк Агриппа, императрица Ливия…

Однако надо указать, что успех Ирода был связан не только с его личными качествами, поскольку способные и удачливые люди всегда и во все времена имеются. Дело в том, что две тысячи лет тому назад впервые в обширном пространстве Средиземноморья, объединенном властью Римской державы, сложилась уникальная модель встречи различных цивилизаций, государств и народов. Тогда наиболее развитыми были в культурном отношении — эллинистическая, а в организационно-технологическом — римская политеистические цивилизации. Причем обе они основывались, подобно современной европейско-американской, на развитой рыночной экономике. Ирод сразу отлично понял, что более технологически отсталая иудейская культура, опирающаяся на принципы монотеизма и традиции Священного Писания, чтобы выжить не должна в качестве протеста отвергать преимущества более развитых в узкокультурном и технологическом смысле цивилизаций, но заимствовать из них лучшее и приемлемое, сохраняя свою сущность не затронутой. Это послужило путеводной нитью его внешней и внутренней политики. В результате искусного её проведения ему удалось, казалось бы, невозможное — соединить несоединимое. Для внешнего мира он сумел одновременно стать римским аристократом, имеющим даже право носить почетное имя Юлий, родовое имя Юлия Цезаря и Октавиана Августа, покровителем эллинистической культуры и меценатом, за что был выбран почетным пожизненным судьёй Олимпийских игр. Но при этом он ввиду строительства небывало великолепного Иерусалимского Храма, которым восхищались даже его враги — иудейские противники всего языческого, мог претендовать на славу нового Соломона. Более того, всю свою жизнь император Август видел в нем искреннего и верного «друга и союзника римского народа» и активного помощника в строительстве империи, всемерно расширял границы его царства. В свою очередь, Ирод, активно используя свои связи с соседними с Римской державой регионами, сумел добиться не только повышения благосостояния своего государства, но и обеспечить процветание и защиту прав многочисленной иудейской диаспоры во всех провинциях Римской империи и даже в единственной сопернице — Парфяно-персидской державе.

Великий историк прошлого века А. Тойнби, посвятивший свое творчество взаимодействию в ходе исторического процесса различных цивилизаций, первым сумел отметить такую политику Иудейского царя, назвав её «иродианством», то есть умением более отсталой технологически и культурно цивилизации заимствовать самое полезное. Противоположный подход, который практиковали решительные противники всяких изменений, именуемые Тойнби «зилоты», мог привести в идеологии только к замкнутому сектантству, а в реальной политике к неминуемой катастрофе.

Такой пример политики Ирода и, самое главное, успешное претворение её в жизнь имеет огромное, можно сказать, судьбоносное значение для современности, перед которой стоят проблемы глобализующегося мира, прямым историческим прообразом и моделью которого является Римская империя. Проблема противостояния «иродианство — зилотство» характерна для всех обществ и цивилизаций «догоняющего типа». Им остро необходимо не отстать от технологически более развитых цивилизаций, каковой сегодня, несомненно, является Западная, точнее, «западноевропейско-североамериканская», как во времена Ирода — Эллинистическая. Если говорить о России, то на протяжении её многовековой истории проблема противостояния «иродианство — зилотство» сохраняется постоянно — от Ивана Грозного до Владимира Путина, принимая порой исключительно острые формы.

Однако в настоящее время положение представляется особенно судьбоносным. Ведь в сообществах не западного типа проживает пять миллиардов человек из шести миллиардов, населяющих планету Земля. При этом надо особо указать, что современные зилоты гораздо опаснее прежних, потому что они, решительно отрицая всё чуждое, не пренебрегают разрушительным оружием своих противников, которое в силу научно-технического прогресса способно уничтожить на Земле не только противников, но все человечество.

Если вернуться к эпохе царя Ирода, то нельзя забывать, что построенный им Иерусалимский Храм и перестроенный им Иерусалим стали сценой евангельской истории, которая была в такой же мере иудейской, как и христианской. Если бы не разумная политика Ирода, катастрофа постигла бы Иудею и Храм веком раньше, и вся история мира, во всяком случае, Европы прошла бы по другому, может быть, не христианскому пути. Поэтому можно понять веру сторонников царя в его мессианское призвание.

Для нашего времени крайне интересен и поучителен пример удачного взаимодействия цивилизаций, лежащих в основе современной Европы, что дает возможность указать на еще одну удивительную сторону личности Ирода. Если учесть, что основой европейской цивилизации являются греческая мудрость, римский порядок и иудейский дух, то Великий царь иудейский Ирод может считаться первым европейцем, органически соединившим все три составляющие этих культур. И в наш век, когда судьба всего мира зависит от успеха мирного и плодотворного исхода противостояния цивилизаций, этносов и культур, он и его судьба могут служить как примером, так и предостережением.

Поэтому автору представляется естественным предварить описание его жизни и трудов знакомством любознательного читателя со становлением всех трех основ этой культуры — Рима, Иудеи и Эллады, чему в книге уделено достаточно большое место и без чего невозможно понять исторические предпосылки формирования личности Великого Иудейского царя. При таком путешествии во времени перед взором невольно оживают и главные исторические фигуры той судьбоносной эпохи на пороге Новой эры, столь удивительно похожей на современность.

В заключение стоит отметить, что автор, относясь с глубоким уважением ко всем писавших на близкие к этой теме сюжеты, все же постарался дать свою трактовку исследуемого предмета, учитывающую, по его мнению, современное состояние исторической науки. Насколько убедительно, а также интересно это ему удалось — судить, конечно, может только читатель, на благосклонность которого остается только надеяться.

Остается поблагодарить тех, кто помогал нам в трудной, но крайне увлекательной работе над книгой. Среди них, мой первый дружеский редактор Татьяна Викторовна Алексеева — умный, тонко и глубоко чувствующий текст читатель, прекрасный стилист и к тому же талантливая поэтесса. Искренне благодарю также антиковеда кандидата исторических наук Александра Гавриловича Грушевого за помощь в поиске необходимой научной литературы и дружеские советы.


Глава 1.

РИМСКАЯ ДЕРЖАВА К НАЧАЛУ НОВОЙ ЭРЫ

(II тыс. до н.э. — 63 г. до н.э.)

Море среди земель. Италия и расселение италийских племен. Латиняне, этруски, карфагеняне. Возвышение Рима и разгром Карфагена. Наступление римлян на эллинистический Восток. Рабовладение, разложение республики. Претенденты в диктаторы. Власть денег. Завоевание Иудеи в 63 г. до н.э.

Море среди земель. Италия и расселение италийских племен. Латиняне, этруски, карфагеняне. Возвышение Рима и разгром Карфагена. Наступление римлян на эллинистический Восток. Рабовладение, разложение республики. Претенденты в диктаторы. Власть денег. Завоевание Иудеи в 63 г. до н.э.

Средиземное море представляет собой небольшой залив Мирового океана. Но это море, соединяющее наиболее благодатные и плодородные части трех материков — Европы, Азии и Африки, является одновременно и колыбелью и, говоря языком христианства, купелью Римской державы. Если взглянуть на карту Средиземноморья, то видно, что со стороны Европы в море вдаются три полуострова. На крайнем западе — большой Пиренейский полуостров, как бы отделяющий Атлантический океан от Средиземного моря. Его контуры своими очертаниями напоминают распластанную шкуру огромного быка. Звездный час народов, его населяющих, наступит через много веков после распада Римской империи, когда представители Запада двинутся за океан открывать и завоёвывать новые земли и материки.

На востоке огромным массивом, отдалённо напоминающим треугольник, в море свисает Балканский полуостров, заканчивающийся тонким ответвлением, похожим на плодоносную виноградную лозу, и щедро разбросанными в море островами, подобно виноградинам с этой лозы. Тут расположена Греция, не столько сила, сколько красота и разум Запада. Там к началу новой эры уже родилась и прошла юношеский и почти зрелый возраст эллинская культура, великая культура слова, художественного творчества, философии и науки. Грандиозная попытка Александра силой греческого мира завоевать Восток удалась молодому гению, но мудрый древний Восток сумел, внешне подчиняясь пришельцам, сохранить свою сущность, а эллинский мир не сумел преобразовать красоту и философский блеск ума в силу и бездушную организованность и в конце концов тем самым обессилил себя.

В середине моря, деля его полосой, вытянулся средний Италийский полуостров. Сама его форма, напоминающая сапог, наступающий на противоположный, африканский, берег моря, как бы ясно дает понять, откуда выйдет та мощь, стальной скрепой соединившая на века все народы и страны Средиземноморья. Усиливая это впечатление, природа разместила у носка «сапога» остров Сицилию, и по контуру, и по своему плодородию напоминающий огромную торбу зерна. Нет необходимости напоминать о благодатном климате всего Средиземноморья, превратившем его в сплошную курортную зону современного мира.

Красота и прелесть Италии, изобилие её полей давно вызывали восхищение даже греков, которых природа также не обделила своими милостями. Густые леса в древности покрывали страну, а бурные реки стекали с гор в изумительно прекрасные заливы теплого моря. Высокие Альпы на севере защищают лежащую к югу от них плодороднейшую долину реки По (древнее название Пад) от северных ветров и жадных врагов. Рассудительный учёный древности Плиний Старший с восхищением отмечал: «На всей земле, куда ни простирался небесный свод, не найти страны столь прекрасной»{2}. Ему вторит его соотечественник поэт Вергилий: «Здесь вечная весна и лето занимает месяцы у других времён года. Дважды в год стада приносят приплод, дважды плодоносят деревья»{3}. Даже природные бедствия вроде извержения вулканов удобряли почву — продукты извержения смешивались с остатками органических веществ, улучшая плодородие почвы. С незапамятных времён в Италии росли яблони, груши, оливки, гранаты, миндаль. Ячмень, пшеница, просо, бобовые культуры и огородные овощи давали человеку здоровую пищу. Густые хвойные леса в Альпах, буковые, дубовые и каштановые леса, переходящие в вечнозелёную растительность на юге полуострова, были полны диких животных — медведей, волков, кабанов, серн, газелей, зайцев, белок. Омывающие полуостров моря полны рыбой и моллюсками. Из раковин Тирренского моря добывается пурпур. Правда, для современной промышленной эры полезных ископаемых в Италии немного, но для древнего мира их запасы были вполне достаточны: прежде всего, большие залежи соли в устье Тибра, прекрасная керамическая глина, строительный камень и великолепный мрамор, не в изобилии, но в достаточных количествах железо, медь, золото и серебро.

Казалось бы, именно это место больше всего подходит для библейского рая, а не плоская, богатая только камышом и глиной, опалённая безжалостным солнцем равнина Месопотамии. Там только тяжёлый труд десятков поколений, с неслыханными жертвами построивших оросительные каналы и дамбы, смог превратить междуречье Тигра и Евфрата в плодородные поля. Причём только неустанные усилия многих тысяч людей могли поддерживать это процветание, и любое нашествие варваров или просто небрежение обитателей края снова превращали его в пустыню. Более того, современный вольнодумец мог бы подумать, что Всевышний просто посмеялся над своим избранным народом, поместив его не в благословенную Италию, а в 10 раз меньшую, полупустынную страну между Иорданом и морем, не имеющую никаких серьёзных ресурсов и к тому же легко доступную могущественным врагам.

Всё говорило о том, что в такой благодатной стране, как Италия, рождаются весёлые, беззаботные, добрые люди, распевающие на прекрасной обильной земле сладостные мелодии песен и гимнов в честь красоты природы и человека, наслаждающиеся красотой художественных творений гениев кисти и резца. Казалось бы, ничто не может побудить обитателей столь благословенной страны взяться за оружие и нести уроженцам более суровых краёв злобу и ожесточение, а также ужасы насильственной смерти.

Но история, видимо, любит парадоксы. Именно здесь, в краю, созданном для «золотого века человечества», сформировался народ воинственный, холодно-расчётливый, исключительно дисциплинированный, не боящийся проливать чужую и свою кровь, склонный не к гармонии, а к алгебре, народ-строитель, юрист, безжалостный законник и расчётливый делец — римляне.

Первыми из культурных народов ещё в начале первого тысячелетия до н.э., то есть во времена Гомера, облюбовали юг полуострова греки, давшие ему из-за благодатных пастбищ название, происходящее от от слова Vitilus (бычок, телёнок), — Vitalia, «страна телят». Позднее это наименование распространилось на весь полуостров. Как всегда происхождение народов глубокой древности крайне туманно и невероятно трудно поддаётся определению. Не вдаваясь в пересказ блестящих догадок и остроумных предположений, изложим кратко то, что даёт строгая и, по возможности, точная наука. Пока что с известной степенью осторожности можно полагать, что во II тысячелетии до н.э. из области Дуная на Апеннинский полуостров двинулись италийские племена, говорившие на индоевропейских языках. По всей вероятности, в то же время из того же региона двинулись на Балканы и греческие племена дорийцев. Забегая далеко по времени (тысячи лет) вперед, отметим, что, видимо, из того же региона вышли другие индоевропейские народы Европы и, прежде всего, Европы Восточной.

Показательно, что примерно в то же время на востоке Средиземноморья, в семитском мире, еврейские племена вторглись в землю, обетованную им Богом. Хотя до встречи им ещё было весьма и весьма далеко, всё же натиск индоевропейцев на Балканский полуостров евреи скоро почувствовали. Согнанные с родных мест пришельцами прежние хозяева этих мест — архаические племена, известные под наименованием «народы моря», — двинулись на юг, в Египет. После жестокого противостояния они были оттеснены египтянами в юго-восточную часть страны между Средиземным морем и рекой Иордан и поселились там под именем народа «пелешет», библейское его наименование — филистимляне. Позднее от него произошло греко-римское название страны — Палестина.

Последние исследования подтверждают мнение многих исследователей, что на полуостров Италия италийские племена, в том числе самые важные для нашего изложения латины, самниты, венеты (от них произошло наименование города Венеции), прибывали, вероятней всего, морским путём волнами в течение II–I тысячелетия до н.э. Коренные жители полуострова — лигуры в северо-западной Италии (ныне итальянская провинция Лигурия), элимы и сиканы в Сицилии, сарды в Сардинии и корсы на Корсике были ассимилированы, и только названия провинции и островов напоминают об их существовании.

К началу I тысячелетия до н.э., в основном сложилась общая картина экономической жизни полуострова, наступил расцвет железного века, стальные орудия труда получили массовое распространение, что позволило умножить плоды земледелия и ремесла. Усовершенствованные орудия убийства позволили человеческой жадности захватывать эти плоды, а удачливым военным предводителям племенных дружин и ополчений — обращать для удовлетворения честолюбия и низменных страстей в «живые говорящие орудия» своих неудачливых или несчастных соседей.

Постепенно сложилась и карта расселения племён на полуострове. Родовое гнездо народа — будущего повелителя мира появилось в западной части середины полуострова, на южном берегу реки Тибр, недалеко от её устья. Старинная традиция, сохранившаяся в памяти этого народа, сообщает, что город там основали беженцы из павшей Трои, осаду которой воспел Гомер, во главе с Энеем. Они прибыли в страну, получившую позднее название Лациум, и основали там город Альба Лонга. Для сравнения вспомним, что евреи на другом конце Средиземного моря тоже бежали от врагов в Землю обетованную. Однако их вел сам Всемогущий Бог, и они были в стране Исхода рабами, а не отважными воинами, как Эней. Однако вёл евреев также великий пророк Божий Моисей и великий воин Иошуа бин Нун.

Римские учёные приписывали основание города Ромулу, вскормленному вместе с братом Ремом волчицей. В ссоре Ромул убил брата Рема. Ромул основал Рим 21 апреля 753 г. до н.э. Случайно, а может быт, и нет, это почти совпало с гибелью большей части древнееврейского народа в результате разрушения Северного царства Израиль и началом почти двухвековой агонии оставшегося совсем крошечного иудейского царства со столицей в Иерусалиме. Но с потерей силы физической возникла и укрепилась сила иудейского пророческого откровения, победившая, в конце концов, физическую мощь Римской державы. Однако до встречи их оставалось ещё почти 700 лет.

Пока же в то далекое время поселение на берегах Тибра, ставшее позднее Вечным городом, представляло собой жалкое скопище слабо укрепленных посёлков на вершинах холмов, низины между которыми были покрыты лесами, пастбищами и болотами. Археология безжалостно вскрыла нищету этих поселений. Жилища первых обитателей — это круглые или квадратные хижины площадью не более 30 кв. м. Остов стен представлял собой деревянные колья, промежутки между которыми переплетались ветками. Тростниковую и соломенную крышу поддерживал столб, вкопанный в земляной пол в середине хижины. Навес над дверью и окно слева от двери дополняли «архитектуру» этой благородной нищеты.

Казалось, ничто не могло предвещать сколько-нибудь приличного будущего для такого примитивного поселения, обычно называемого учёными несколько пренебрежительно «селищем». Ведь соседями по полуострову были сильные и процветающие народы и государства. Рядом, прямо за Тибром, находилась высококультурная Этрурия. Происхождение и язык этрусков до сих пор представляют собой загадку. Последние исследования показывают участие в формировании этой цивилизации выходцев из Малой Азии. Пока что только раскопки этрусских захоронений и остатки городов на древней земле богатой страны доказывают великолепие этой культуры. Росписи на камерных гробницах дают представление о жизни щедрой и роскошной знати. В них обнаружены богатые приношения: египетские сосуды, страусовые яйца с изображением сфинксов, изделия из слоновой кости, золотые и серебряные сосуды из Сирии и Кипра, великолепные греческие черно- и краснофигурные вазы и даже бусы из янтаря, доставляемого с берегов далёкой Балтики. Музеи Италии переполнены произведениями этрусского искусства, прежде всего — керамическими изделиями и великолепными творениями бронзолитейщиков. Структура этрусского общества была уже весьма развитой, засвидетельствовано существование большого количества рабов, принуждаемых обрабатывать землю, прокладывать каналы, прислуживать в домах и дворцах. Самым страшным изобретением этрусской знати было принуждение рабов драться насмерть друг с другом. Правда, эти поединки носили священно-ритуальный характер и не были развлечением для черни, во что они превратились у римлян.

Этруски (римляне называли их «туски», отсюда, видимо, происходит название провинции Тоскана) вели обширную морскую торговлю и, конечно, старались расширить области своего влияния. Здесь им пришлось столкнуться с другими претендентами на господство на полуострове и в Западном Средиземноморье. Среди них прежде всего надо отметить греческих колонистов, создавших в Сицилии и на юге Италии, а также в средней Италии, совсем рядом с жалким тогда Римом, знаменитые города Кумы и Неаполь. На юге греческие колонии были настолько богаты и великолепны, что они справедливо стали именоваться Великой Грецией, а от названия одного из её городов Сибариса произошло слово «сибаритство», означающее жизнь в неслыханной изнеженности и роскоши.

Но на сцене тогдашней большой политики появился третий игрок — Карфагенская держава, основанная выходцами из Финикии, практически соплеменниками древних израильтян. Единые с ними по языку и культуре и общим семитским предкам, они разительно отличались характером и исторической судьбой. Если иудеи как народ признавали в качестве главной сущности бытия только преданность Книге Книг, то их собратья финикийцы интересовались прибыльной торговлей, беззастенчиво стремились к наживе любой ценой, пиратствовали, захватывали чужие земли, осваивали колонии по всему известному миру, давали образцы массового безжалостного использования рабов в качестве гребцов на судах и практики человеческих жертвоприношений, в том числе принося в жертву и собственных детей. Но эти жадные, бессовестные семитские хищники сумели проникнуть во все западное Средиземноморье и явно не желали уступать свои позиции грекам и другим индоевропейским, или, как было обычно говорили историки XIX в., «арийским» конкурентам.

Если ещё учесть нападения варваров, в частности, диких галлов, захвативших расположенную в северной Италии плодородную долину реки По, то практически невозможно представить себе перспективы обитателей жалкого посёлка из хижин с соломенными крышами на левом берегу Тибра.

Но через 600 лет, ко времени изменившей в конечном счёте духовный мир Запада исторической встречи с Иудеей, Рим стал олицетворением материальной мощи Запада. Здесь не место для изложения подробных причин этого; скажем только, что обитатели поселения на семи холмах составили гражданское общество в лучшем смысле этого слова. Главным, однако, был национальных характер, проявленный гражданами этого сообщества. Этот характер отличался твёрдостью, суровостью, умением выдерживать испытания и удары судьбы, тяжесть поражений и величие побед, безжалостностью и одновременно особым чувством справедливости и, конечно, способностью создать великолепную военную организацию. В последней, на наш взгляд, была его главная сила. Отваги и смелости не были, конечно, лишены и их многочисленные противники. Но только римлянам удалось соединить верность, доблесть и отвагу воинов родового строя с железной дисциплиной профессиональных солдат.

Кроме того, в отличие от родственных им по происхождению греков, их город, по своему устройству первоначально аналогичный греческому полису, не встретил соперников среди других подобных полисов, и единство римских граждан не нарушалось междоусобной войной.

Поэтому к первому веку до н.э. мы видим Рим первым городом Средиземноморья с примерно миллионным населением. Римские легионы сокрушили всех своих противников на полуострове, и от когда-то могущественных этрусков остались воспоминания, римская одежда «тога», многие перенятые религиозные и бытовые обычаи и слова, да построенная римлянами по принуждению этрусских царей канализация города Рима («клоака максима»). Затем постепенно были подчинены и превращены в подданных разросшейся республики италийские племена, осмелившиеся сопротивляться народы были истреблены, а их земли переданы для поселения беднейшим гражданам.

Родственник и претендент на повторение славы Александра полководец Пирр в 280 году пожелал было по призыву греческих городов Юга Италии стать повелителем Италии и Западных земель. Но через пять лет он погиб, оставив о себе память в выражении «Пиррова победа», то есть победа, доставшаяся такой ценой, после которой неминуем конечный разгром. В результате богатые и цветущие города Великой Греции стали римскими владениями.

Три войны в течение более 100 лет (264–146 гг. до н.э.) с Римом вела великая Карфагенская морская держава. Ещё могущественная после первой, она сохранила после второй только своих жителей, хотя гениальный карфагенский полководец Ганнибал преподал всему миру немеркнущий урок военного искусства, разгромив в 216 году до н.э. близ местечка Канны вдвое большую по численности римскую армию. После третьей войны от карфагенской державы не осталось и следа, а сам город Карфаген был разрушен. Сицилия, Сардиния, Испания, Африка и южная Галлия (нынешний Прованс) превратились одна за другой в римские провинции (буквально «завоёванные»). Всюду устраивались колонии римских граждан, уничтожались непокорные, послушные становились «союзниками римского народа» и при верной службе могли стать и гражданами республики. Всюду распространялись латинский язык, римские верования и порядки.

После завоевания Запада наступила очередь Востока. Здесь ещё внешне сохранялось наследие Александра Македонского, держава которого распалась на отдельные государства, управляемые македонскими монархами. Римляне выступили якобы освободителями греческих городов, когда-то подпавших под власть македонцев. В результате нескольких кровопролитных войн все противники Рима были разгромлены. Во всех городах была восстановлена власть антидемократических проримских слоев населения. В греческие города были назначены римские наместники. Масштабы разрушения, ограбления и унижения «освобождаемых» можно представить по действиям римского полководца Луция Муммия. Его войсками был разрушен крупнейший торговый центр тогдашней (146 г. до н.э.) Греции Коринф, и все его жители проданы в рабство. В Рим было вывезено огромное количество произведений искусства. Полибий, уведённый в плен грек, ставший потом знаменитым римским историком, сообщает, что на великолепных картинах, выброшенных из храмов Коринфа, римские солдаты играли в кости.

Затем настала очередь и крупнейшего государства Передней Азии, где правили наследники полководца Александра — Селевка. Пытавшийся противостоять римлянам последний выдающийся правитель этой династии Антиох III был разгромлен римскими войсками в битве при Магнезии в 190 году до н.э. Для нашего изложения эта победа имеет особое значение, поскольку в состав этой уже распадающейся державы Селевкидов входила Иудея. Римская победа, подорвав силы этого государства, привела через несколько десятилетий к победе Маккавеев и восстановлению независимого еврейского государства.

Но столь решительные успехи привели к удивительным изменениям самой римской республики. Эта республика разрушилась под тяжестью своих успехов, побед и гигантских приобретений. Собственно, примерно сто лет до начала правления первого императора Августа стали непрерывной цепью кризисов, гражданских войн и внутренних кровопролитий, разрушений и жертв таких масштабов, которые не мог бы причинить ни один внешний враг.

Победы привели к порабощению огромных масс людей, которые стали собственностью практически большинства римских граждан, хотя, разумеется, в разных количествах. В республиканской армии служили прежде всего свободные граждане республики, а в наиболее боеспособных частях граждане более высокого имущественного положения. В частности, служившие в коннице состоятельные граждане образовали особое сословие «всадников», ставших позднее, ввиду накопленных ими богатств, античной «буржуазией», богатыми купцами и предпринимателями. Но тем не менее, носителем римских добродетелей и воинских достоинств все столетия существования римской республики всегда был свободный римский крестьянин. Именно глава семьи, проживавший в хижине и спавший с семьёй и одним-двумя рабами на соломе в одном помещении, составлял доблестные легионы, сокрушившие войска Ганнибала, македонские фаланги, укротившие нашествия орд галльских и германских воинов. Правда, простые воины в лучшем случае могли дослужиться до звания центуриона — нечто вроде полуофицерского чина в центурии, подразделении численностью примерно 100 бойцов. Офицерские, а тем более высшие посты могли занимать только представители знатных сословий. Впрочем, способных полководцев и правителей этот класс производил вполне достаточно. Имена Сципиона, Катона, Суллы, Цезаря, Лукулла и многих других вошли в учебники и хрестоматии. Естественно, большая часть военной добычи попадала им. Им прежде всего доставалась львиная доля «живых машин» того времени — рабов. Рабами были чаще всего военнопленные, а также обращенные в рабство жители долго сопротивлявшихся провинций и городов, ими являлись дети матери-рабыни. Существовало и долговое рабство (до 326 г. до н.э.), и продажа в рабство за преступления.

Юридически раб не имел никаких прав и вообще считался вещью. Господин мог его продать, наказывать, мучить, убить, отдать в цирк для растерзания дикими животными. В жизни, конечно, участь этих несчастных складывалась не всегда столь ужасно. Многие рабы, попадавшие в рабство в города, особенно если они преуспели в каких-то искусствах или ремёслах, становились полезными и необходимыми хозяевам и довольно скоро получали свободу, становясь таким образом римскими гражданами. Чаще всего это были греки или представители эллинизированных народов. Самая ужасная участь ожидала отданных в гладиаторы, которые своей смертью в боях с себе подобными должны были развлекать римскую публику. Едва ли основная масса их оставалась в живых больше 2–3 лет. Не намного больший срок жизни был отведён и тем, кого направляли на работу в государственных рудниках.

Но, конечно, в аграрном обществе того времени основная масса живой силы использовалась в сельском хозяйстве. У одиночных рабов, трудившихся вместе с хозяевами на полях, обычно устанавливались тесные связи с семьёй господина, и, как правило, они так или иначе становились младшими членами семьи. Но основная масса рабов безжалостно эксплуатировалась в рабовладельческих поместьях, часто весьма обширных и производивших более дешёвую продукцию, прежде всего, основную пищу простонародья древности — хлеб.

Проблемы складывающегося социального конфликта прекрасно иллюстрируют писатели того времени. Вот свидетельство Саллюстия: «Народ был обременён военной службой и нуждой, военную добычу расхищали военачальники с немногими приближёнными. Между тем родители солдат и их малолетние дети изгонялись со своих земельных участков, если оказывались соседями могущественного человека» (Sail. Jug., 41,78). Власть имущие использовали для ограбления простого народа и государственную власть. Из среды беднейших крестьян происходили пытавшиеся остановить неизбежное реформаторы братья Гракхи и их слабый подражатель Катилина.

Герой пьесы Ибсена «Катилина» ветеран Манлий такими словами обрисовывает свою горькую судьбу:

Известно, что служил я в войске Суллы
И выслужил клочок земли в награду.
Окончилась война — и зажил я,
Кормясь доходом скудным с той земли.
Теперь её вдруг отняли! Предлог?
Должны все государственные земли
Возвращены быть государству, — нужно
Распределять их будто равномерней.
Но это попросту разбой! Хотят
Лишь собственную жадность утолить!{4}

Высший слой римского общества (нобилитет) в условиях практически неограниченных ресурсов от эксплуатации рабского труда и ограбления провинций нашёл выход из положения. Он взял на себя содержание разорившихся граждан, в массе переселявшихся в города и образовывавших так называемый люмпен-пролетариат. Эти люди составили к I веку н.э. огромную массу избирателей народных собраний в Риме, выбиравших высших должностных лиц, которые пользовались большой властью — консулов, трибунов, эдилов. Они охотно продавали свои голоса любому демагогу и богачу, получая взамен «хлеб и зрелища». Зрелищами были, прежде всего, гладиаторские бои и травля обречённых людей дикими хищными животными. Кроме этих подарков государство устроило им своеобразный паразитический коммунизм. По закону Кассия, изданному в 73 году, каждый люмпен получал в месяц 5 модиев зерна (примерно 1,5 кг хлеба на один день) из государственных складов. Тогда их число достигало в Риме 300000 человек. Получали они и подарки от своих богатых и знатных покровителей, а также перебивались случайными заработками. К их услугам предоставлялись роскошные бани и сады, основанные богачами и претендентами на популярность у римского народа.

Надо сказать, что к тому времени в состав римлян вливались многочисленные представители подвластных народов. Прежде всего, это были романизированные жители Италии и других областей и провинций, например, испанцы, галлы и другие заальпийские народы. Многочисленное пополнение давали и потомки рабов, когда-то пригнанных в Италию и Рим в результате многочисленных побед. Всё Средиземноморье и прилегающие регионы напоминало огромное поле охоты на людей, подобно Африке уже в XVII–XVIII вв. После того как римская держава обратилась на восток, на Балканы, в Грецию, Переднюю Азию, поток рабов только усилился. Общей статистики, конечно, не сохранилось, но отдельные цифры тоже весьма красноречивы. На рынке рабов на острове Делос иногда продавали до 10000 человек в день. Показательны примеры проданных в рабство 40 000 сардинцев (177 г. до н.э.), 150000 жителей Эпира (167 г. до н.э.). Исследователь проблемы рабовладения в античном мире Валлон полагал, что к I в. в Италии соотношение свободных и рабов составляло 1:1, немецкий историк Ю. Белох определял это соотношение как 3:5 (37,5% рабов и 67,5% свободных), а американец У. Уестерман полагал, что рабы составляли только треть населения{5}. Тем не менее, ясно, что рабов было очень много, и в любом случае насильственно доставленные люди составляли важную часть населения. Отношения между ними, конечно, были весьма обостренными. У свободных римлян была даже в ходу поговорка «сколько рабов, столько врагов». Более того, мы знаем примеры больших восстаний рабов, для подавления которых требовались многочисленные армии под командованием лучших полководцев республики. Прежде всего, это восстания рабов в Сицилии и, конечно, восстание Спартака.

Но отношения свободных и рабов не всегда принимали столь острые формы. В античном мире не было расовых предрассудков, как в США. В римском праве существовал институт вольноотпущенников, когда господин отпускал на волю своего раба. Отпущенный получал родовое имя господина и обязывался почитать и услуживать ему до конца его жизни. Но практически он и уж во всяком случае его дети становились римскими гражданами. Вольноотпущенниками чаще всего были городские рабы. Это объясняется тем, что рабство в городах носило, как правило, характер «демонстративного потребления» знати и столичных вельмож и дам высшего света. Таких лиц обслуживала многочисленная челядь (иногда тысячи) из часто весьма квалифицированных людей рабского происхождения. Нередко это были уважаемые римлянами греки, высокообразованные люди — финансисты, книжники, секретари, искусные художники, ремесленники, воспитатели молодого поколения хозяев, услужливая прислуга, иногда обольстительные и образованные красавицы. Их отпускали на волю хозяева либо в знак благодарности за какие-либо важные услуги, либо просто по благосклонности. Отпущенники такого рода занимали затем в силу проявленных способностей видные места в общественной и финансовой жизни общества. Вольноотпущенники императора занимали высокие правительственные посты, и перед ними пресмыкались потомки знатных сенаторских родов и патрициев. Многие квалифицированные ремесленники с разрешения хозяев накапливали деньги, выполняя заказы, и выкупались на волю. Вообще, в городских условиях, особенно в стесненных финансовых обстоятельствах, господам было выгоднее отпускать на волю рабов, потому что отпущенники всю жизнь должны были платить определённую сумму бывшему хозяину.

Несколько иначе этот процесс выглядел в деревне. Дешёвый хлеб, поставляемый из завоёванных провинций, и его почти даровая раздача сделали невыгодным разведение зерновых культур в Италии. Предпочтение стало отдаваться виноделию, производству оливкового масла и, частично, скотоводству. Пастухов многочисленных стад нельзя было держать под постоянным контролем. Они, естественно, получали свободу, договариваясь с хозяином на тех или иных условиях. Получившие большое распространение рабовладельческие хозяйства с 20–30 рабами на казарменном положении ещё можно было контролировать, заставляя рабов эффективно работать. Конечно, при достаточно энергичном хозяине, особенно проживавшем в поместье постоянно. Последнее, безусловно, привлекало всё меньше и меньше господ, желавших, как и русские помещики, предаваться удовольствиям городской жизни. В огромных же латифундиях, ставших возможными при большом притоке рабов и переходе значительных массивов земель в руки удачливых военачальников и фаворитов, контролировать и насильственно принуждать к работе рабов становились всё более сложно и, главное, невыгодно. Доход хозяйства в таких случаях пожирал необходимый громоздкий аппарат надсмотрщиков и стражников. Поэтому и в сельском хозяйстве начался перевод рабов в колоны: рабу с семьёй предоставлялись на определённых условиях свобода и участок земли, конечно, с соответствующими обязательствами. Со временем и потомки этих людей пополняли ряды римских граждан.

Кроме того, в ходе гражданских войн победившая сторона объявляла приговорёнными к смерти с конфискацией имущества самых знатных граждан (занесённых в проскрипции). Рабам, выдававших своих хозяев, давали гражданство и включали в римский народ.

Словом, толпа, собиравшаяся к I веку на народное собрание и гордо именуемая «римский народ» (populus romanus), являла собой скопище черни самого разного происхождения. Эта толпа — пародия на когда-то великий свободный народ — охотно продавала свои голоса любому желающему добиться какого-либо высокого поста и должности или нужного судебного решения, и даже народного возмущения в свою пользу. Насколько менялся этнический состав этой толпы, можно судить по тому, что уже в 57 году до. н.э., всего лишь через семь лет после превращения далёкой Иудеи в римскую провинцию, Цицерон опасался пристрастного вмешательства иудеев и сторонников иудеев в ход слушания судебного дела в римском народном собрании.

Но изменение экономической ситуации привело и к решительному изменению сущности политического строя Рима. Давно уже закончились противостояния знатных родов «патрициев» и низших слоев населения «плебеев», и постепенно сформировалась структура власти. Как это принято в древних республиках, постоянного чиновничества не было, а управленческие должности (магистратуры) были выборными, причём работа не оплачивалась. Выборы, правда, не были совсем уж справедливыми, поскольку большинство голосов принадлежало более зажиточным слоям общества. Но все же самые важные магистратуры, среди которых были прежде всего 2 консула — представители верховной военной власти, избираемые на 1 год; 2 претора, осуществлявшие судебную власть; 2 цензора, распределявшие граждан по имущественным спискам; 4 эдила, ведавшие городским хозяйством; 10 народных трибунов, контролировавшие действия властей и обладавшие правом вето, а также 4 квестора, управлявшие финансовыми делами, избирались действительно свободным волеизъявлением римского народа. Помимо этого власть осуществлялась коллегиально и в течение короткого срока.

Разумеется, уже и тогда немаловажную роль играло богатство и знатность претендента, а также изощрённые приёмы избирательных кампаний, называемые в наши дни политическими технологиями. Но всё же важнейшие законы вырабатывались высшим законодательным органом республики — сенатом, пополнявшимся отслужившими свой срок магистратами. Такая форма управления республикой могла существовать и хорошо функционировать только при опоре на истинных республиканцев, которыми были римские крестьяне, считавшие своим долгом в тяжёлых боях защищать республику. Но когда завоевания разорили этих людей и превратили их в нищий люмпен-пролетариат, то оказалось, что в доблестных когда-то римских войсках некому служить. Дело доходило до того, что к I веку н.э. обороноспособность страны упала до самой опасной степени. Оказалось, что завоёванные ранее в многочисленных победоносных войнах богатства скопились у очень немногих. До нас дошли сведения, что тогда только 2000 римлян владели собственностью. Как писал римский историк Аппиан, «положение бедноты стало даже худшим, чем прежде. Плебеи потеряли всё… Число граждан и воинов продолжало уменьшаться». Как и можно было ожидать, этим воспользовались северные германские племена тевтонов и кимвров и огромными массами двинулись на владения республики.

Положение спас выходец из низов общества, выслужившийся из солдат Гай Марий. В условиях серьезной опасности он прибег к новой форме военного набора. В армию приглашались все, независимо от наличия собственности. Вооружение предоставлялось за казённый счёт, всем солдатам выплачивалось щедрое жалованье, а после окончания службы предоставлялся хороший земельный участок. Обещалась, разумеется, и доля в военной добыче. После соответствующей подготовки новые легионы наголову разбили многочисленные, но лишённые военной организации орды германцев. Только в одном сражении в 102 году в современной провинции Прованс (у Секстиев Вод) в южной Франции были убиты и пленены около 100000 человек. Через год Марий разгромил и другую орду германского племени кимвров. Встреченный с триумфом Марий сам не сознавал, что теперь республика потеряла свою основу. Реальная власть будет принадлежать тому, кого поддержит наёмная армия, преданная своему полководцу.

В дальнейшем это обстоятельство коренным образом изменило общественную структуру римского общества. Политическая борьба превратилась в борьбу сильных личностей, сумевших привлечь на свою сторону те или иные слои населения, большие деньги и, главное, солдат. Старая система господства родовой знати зашаталась и вскоре рухнула. Отличительной чертой этой революции было то, что внешние формы старой власти сохранялись всеми соперниками. Но, как и обычно случается при всех настоящих революциях, жертвы были ужасными.

Прежде всего, в 90–89 годах произошла кровопролитнейшая Союзническая война, когда против Рима с требованием гражданского равноправия поднялись подчинённые ему другие союзные италийские племена. В результате, несмотря на поражение восставших, побеждённые, в конце концов, добились своего, и монополия на власть римской аристократии (оптиматов) была подорвана. Затем революция приняла характер войны между Марием, ставшим предводителем плебейских кругов, и Суллой, защитником власти оптиматов. И того и другого уже не останавливало древнее правило не вводить войска в Рим. Сначала Марий, захватив столицу, уничтожил тысячи сторонников Суллы. В свою очередь, Сулла, вернувшись из победного похода против Понтийского царя Митридата и поддерживавших его греков, разбил марианцев и установил личную диктатуру, даже формально не испрашивая, как это было положено ранее, решения сената. Далее им были обнародованы проскрипционные списки своих врагов, приговорённых к смерти с конфискацией имущества. Высокая плата была обещана доносчикам. В результате террора Суллы погибли тысячи самых богатых и знатных граждан. В сенат были введены 300 представителей всадников, а народное собрание было пополнено 10000 бывших рабов. Установив, как ему казалось, «вечный порядок», он в 80 году до н.э. отошёл от власти, получив прозвище Феликс (Счастливый).

Однако ничего уже изменить было нельзя. Новые порядки, основанные на власти денег, отменить уже никто не мог. Армия во все времена была отражением экономики общества. Создание огромного государства, формирование общего рынка Средиземноморья и приток огромных средств в метрополию привели к окончательной гибели старого порядка. Прежде всего, после смерти Суллы, как всегда бывает после сильного правителя, возобновилась безудержная вакханалия борьбы за власть, при том, что старые общественные механизмы республиканского времени уже не функционировали. Никто не верил, как принято говорить сейчас, в «демократические институты», хотя формально их никто не отменял. Всё теперь покупалось и продавалось. Скупкой голосов занимались настолько открыто, что Цицерон свидетельствовал, что кандидаты приходили на Марсово поле прямо с деньгами. Для финансирования кандидатов приходилось занимать деньги в таком количестве, что в периоды избирательных кампаний проценты на займы повышались до 8%в в месяц, хотя уже столетиями раньше грабительскими считались 12% в год! Именно тогда были разработаны основы избирательных технологий. Кроме обильных угощений тысяч граждан, устройства дорогостоящих гладиаторских боёв с участием множества бойцов и травли экзотических животных, кандидаты за свои деньги строили общественные здания, подносили богатые подарки избирателям, естественно, давали самые щедрые обещания. Не игнорировалось и демонстративное общение с простыми людьми, как это принято и сегодня. У кандидата был специально обученный раб — «номенклатор». Обладавший феноменальной памятью, он подсказывал хозяину имена встречных людей. Но, разумеется, затраты надо было окупать.

Лучшим способом для этого было, конечно, ограбление провинций. Делалось это по-разному. Прежде всего, получали, а иногда тайно покупали должности проконсула или наместника какой-либо провинции. Наместники назначались на год и не получали официального жалования. Все зависело от того, сколько можно было выжать из вверенных им провинций. Несомненно, были честные правители, но подавляющее большинство выжимали последние соки из подвластных земель. Самые большие долги окупались многократно. Со вновь завоёванными провинциями не считались вообще. Сулла и его позднейшие подражатели Цезарь, Помпей, Лукулл привозили из походов неисчислимые миллионы. (Лукуллу, правда, принадлежит заслуга доставки в Италию вишнёвого дерева.) О том, как понималось богатство, можно судить по высказыванию победителя Спартака, миллионера Красса: «Никто не может считаться богачом, пока не в состоянии набрать, снарядить и содержать собственную армию»{6}.

Никакие жалобы жителей провинций в сенат не достигали цели. Их, конечно, выслушивали, но сенат превратился в корпорацию единомышленников, покрывающих друг друга. Кроме того, суды стали так же подкупаемы, как и избиратели. Цицерон писал: «Судебные разбирательства ведутся теперь с такой продажностью, что в будущем, наверно, будут осуждать только за убийство»{7}. Тогда, кстати, стали весьма распространёнными профессии адвоката и законника, часто получавших огромные гонорары.

Однако не меньшим злом были откупщики налогов «публиканы», которым за взятки предоставлялось право собирать в казну налоги. Доходило до того, что они выжимали из провинций в свою пользу столько же, сколько отдавали в римскую казну. В случае задержки выплат налогов на помощь приходили отряды римской армии. Несостоятельных должников ждали полное разорение, пытки и продажа в рабство.

К I веку н.э. Италия стала практически главным потребителем всех производимых в Средиземноморье и других местах товаров, в том числе и предметов роскоши. Главным было обеспечение хлебом города Рима, но ввозили также металлы и другое сырьё для развивающейся ремесленной промышленности, ювелирные изделия, греческие вина, пряности и даже шёлк из далекого Китая и слоновую кость из Африки и, конечно, живые машины — рабов. Расплачивался Рим, прежде всего, деньгами, выколачиваемыми из провинций всеми способами.

Несомненно, прокладка отличных дорог во все концы государства, обеспечение безопасности мореплавания и освоение природных ресурсов когда-то диких стран посредством устройства колоний римских граждан, а также дарование римского гражданства провинциалам способствовали повышению благосостояния жителей и несколько ослабляли результаты грабительской политики правящих кругов периода конца республики (оптиматов), но распад старого строя чувствовался везде. Власть денег, которую довольно смело некоторые исследователи называют античным капитализмом, сказывалась во всём. С упадком государства римская религия превратилась только в собрание грубых суеверий и парадных церемоний. Приток народов с эллинистического востока, особенно рабов, привел к распространению от высших до низших слоев общества различных восточных верований и мистических обрядов. Даже постоянный приток греческих учёных, философов, поэтов, ставшее необходимым знание греческого языка привели к тому, что усваивались только внешние формы великого эллинистического наследия. Часто это принимало форму простого разграбления произведений греческого искусства, массами вывозимого из самой Греции. Римская литература носила пока ещё в основном характер подражания греческой. Развивались, правда, юриспруденция и римское право, что было вызвано широким распространением рыночных отношений и финансовых операций.

Главным и определяющим в тогдашнем мире было общепризнанное господство денег. Лучше всего это господство капитала образно описал великий Моммзен: «Бедность считалась единственным пороком, почти преступлением. Деньгами можно было достигнуть всего, и в тех редких случаях, когда кто-нибудь отказывался от подкупа, на него смотрели не как на честного человека, а как на личного врага. В самых знатных семействах на почве денежных отношений совершались гнуснейшие преступления, не раз делавшиеся предметом судебного разбирательства. И параллельно с падением нравственности внешние сношения людей в высшем свете становились всё более и более утончёнными и изысканными: вошло в обычай постоянно посещать друг друга, переписываться, делать подарки по случаю всевозможных семейных событий.

Блестящее разложение нравов выразилось и в том, что оба пола как бы стремились перемениться ролями, и в то время как молодые люди всё менее и менее проявляли серьёзные свойства, женщины не только эмансипировались от власти мужа и отца, но стали вмешиваться в политические дела и стремились играть роль на том поприще, где прежде действовали Сципионы и Катоны. Среди женщин высшего круга распространились вместе с тем нравы, неприличные даже для куртизанок.

Между миром богачей и нищих внешне существовала глубокая, ничем не заполненная пропасть, но в сущности оба круга были похожи один на другой. По нравам и миросозерцанию между богатыми и бедными не было коренного различия: одинаковое ничегонеделание, одинаковое увлечение пустыми, ничтожными удовольствиями царило в обеих группах, в каждой — в доступном для неё виде: бедняки жили даровым хлебом, наполняли шинки, удовольствие находили лишь в гладиаторских играх — богачи утопали в роскоши бессмысленной, неизящной, гонявшейся только за дорогим… И тут и там мы видим полное падение семейной жизни, которая во всяком случае составляет основу и зародыш всякой национальности, одинаковую склонность к праздности и стремление к доступной роскоши, видим самое малодушное неумение устоять как в несчастии, так и перед деньгами…»

Заканчивает характеристику римского общества Моммзен довольно мрачным пророчеством: «В Риме господство капитализма дошло до предела. Везде капитализм одинаково, лишь разными путями, губит мир Божий, но в новое время пока нет ещё ничего подобного тому, что было в своё время в Карфагене, потом в Элладе, наконец, в Риме. И если человечеству суждено ещё раз увидеть те ужасы, которые переживали люди около времени Цезаря, то такое бедствие постигнет род людской только тогда, когда разовьётся вполне то господство капитала, семена которого заложены в цивилизации Северо-Американских Соединённых Штатов»{8}.

Таким было положение в державе, подчинившей себе все народы и племена Средиземного мира, ко времени рождения в независимой пока от неё Иудее Ирода, названного позднее Великим. В 63 году до н.э. полководец Помпей, претендовавший на власть в умирающей республике, присоединил Иудею к её владениям. Конечно, мирового значения для будущих судеб его родины и всего мира захвата этой крошечной и бедной страны, он, несомненно, не мог себе представить. Тогда Ироду было уже 10 лет.


Глава 2.

ЕВРЕЙСКИЙ МИР И ЕГО ВСТРЕЧА С ЭЛЛИНИЗМОМ

(XX тыс. до н.э. — III в. до н.э.)

Предыстория Древнего востока. Благодатный полумесяц. Месопотамия. Народ иври. Исход народа Израиля из Египта. Царства Давида и Соломона. Вавилонский плен. Иудеи в империи Александра Македонского. Царство Птолемеев. Александрия Египетская.

Предыстория Древнего востока. Благодатный полумесяц. Месопотамия. Народ иври. Исход народа Израиля из Египта. Царства Давида и Соломона. Вавилонский плен. Иудеи в империи Александра Македонского. Царство Птолемеев. Александрия Египетская.

Ко времени оказавшейся судьбоносной для Запада встречи эллинизма с еврейским миром история последнего насчитывала уже без малого две тысячи лет. Конечно, как и в случае с римской историей, мы не можем точно указать её начало. Однако здесь мы в лучшем положении, поскольку духовная сила маленького и ничтожного в политическом смысле народа евреев содержалась в единственном его вечном достоянии, обеспечившем ему конечную победу над всеми врагами, — в Книге Книг — Библии. Именно в ней содержится описание становления и развития этого мира и прежде всего его духовной сути — веры, которая и составила его главную опору и обеспечила этому миру ни с чем не сравнимую жизненную силу.

Конечно, информация, содержащаяся в этом источнике, изложена весьма своеобразно и представляется безупречно истинной только для свято верующих в то, что там записано Моисеем из уст самого Всевышнего. Но за последние два столетия труды поколении исследователей ясно показали, что к моменту встречи с надвигающейся мощью Запада еврейский мир прошёл значительно более сложный путь, чем более молодой и энергичный повелитель древнего Средиземноморья — Римская держава. Оказалось, что этот мир является прямым наследником древневосточных цивилизаций, зародившихся в Западной Азии, точнее в регионе между Иранским нагорьем и условной линией река Нил — Балканы. Именно там, на стыке материков Азии и Африки, переход людей к производящей экономике восходит к IX тысячелетию до н.э. В то время, которое можно полагать «доисторическим», климат там был гораздо более благоприятный и влажный, чему причиной было частичное оледенение более северных широт. На землях нынешних безжизненных Аравийской и Сирийской пустынь была цветущая страна густых лесов и травянистых степей; в пересохших ныне пустынных вади текли полноводные реки. Другим был и животный мир, особенно было много крупных животных, нуждавшихся в большом количестве корма. На роскошных заливных лугах бродили стада слонов, вымершего сегодня дикого тура, диких овец и коз, бывших, разумеется, желанной целью подкрадывающихся хищников: волков, тигров, львов. Всё как бы напоминало благословенное царство библейского Нимрода-охотника.

Уже ближе к «историческому» периоду, то есть примерно к V–IV тысячелетиям до н.э., видимо, в условиях столь благодатного климата стало зарождаться и земледелие — возникает царство библейского земледельца Каина. Однако в связи с резким потеплением это становится возможным только там, где сохранились более или менее надёжные источники водоснабжения. В результате массового опустынивания большей части обширного региона такая возможность сохраняется только в широкой полосе, дугой огибающей с севера, запада и востока Сирийскую и Аравийскую пустыни. Эта огромная дуга получила наименование «Плодородный» или «Благодатный» полумесяц.

Более широкая восточная часть этой дуги приходится на междуречье двух великих рек Тигра и Евфрата, именуемое по-гречески Месопотамией. Западная ветвь дуги начинается за Евфратом, пересекает историческую область Сирии с центром в Дамасском оазисе. Затем она проходит вдоль восточного берега Средиземного моря узкой полосой на юг вплоть до Синайской пустыни. Северная часть этой полосы, Финикия, проходит между морем и горами, южнее её — страна между морем и рекой Иордан.

Не вдаваясь в подробности истории народов и стран, располагавшихся на пространстве Передней Азии, отметим главное для нашего рассказа: с незапамятных времен это был безраздельный мир семитских народов. В отличие от индоевропейцев, их прародина здесь, под жарким солнцем между Ираном и Средиземным морем. Сравнительно недалеко от семитского мира находилась другая древнейшая речная цивилизация — Египетская, возникшая в такие же отдалённые времена в долине Нила. Эта цивилизация, внешне весьма отличная от той, которая сформировалась в Междуречье, тем не менее, по мнению многих исследователей, типологически ей была близка. Более того, по современным представлениям, семитские языки и древнеегипетский возникли в результате распада примерно в X–XI тысячелетиях до н.э. единого праязыка. Обе цивилизации — египетская и месопотамская — время от времени взаимодействовали друг с другом, хотя политически оставались чуждыми.

По известным сегодня науке данным, к моменту выделения из народов и племён огромного семитского мира Месопотамии племенных групп протоевреев, то есть к 2000 г. до н.э., облик западной ветви Благодатного полумесяца решительно изменился. После неустанного коллективного труда на протяжении почти двух тысячелетий там возникла великая цивилизация. Удалось соорудить систему каналов и водохранилищ, позволявшую сохранить воду до периода вегетации растений. Эта задача была весьма сложной и трудоёмкой, поскольку, в отличие от Египта, разливы рек Тигра и Евфрата не совпадали с земледельческими циклами. В результате резко увеличились урожаи зерна — до сам-сорок и даже сам-пятьдесят. Процветают города — административные центры, управляющие сложной системой каналов и гидротехнических сооружений. Избыточный продукт — зерно — хранится там в особых складах, которые необходимо тщательно охранять. Города приобретают черты сильно укреплённых крепостей. Параллельно, а вероятнее, ранее формирования материальной культуры, складывается идеология общества, разумеется, в её религиозной форме. В городских центрах Междуречья находились храмовые комплексы со священными башнями — зиккуратами. Естественно, что такая сложная административно управляемая экономика не могла обойтись без фиксации различных законов, сведений и правил, хотя, конечно, поэтические и религиозные мифы сложились задолго до создания письма. В Месопотамии материалом писца были глина и тростник, и от значков, оставляемым на глине острой тростинкой в форме равнобедренного «клина», произошло название письменности — клинопись. Из сохранившихся глиняных библиотек мы узнаём о жизни, истории и сложной мифологии мира Месопотамской цивилизации. Надо отметить, что у её истоков наряду с восточными семитами — аккадцами стоял народ неизвестного происхождения — шумеры. Однако содружество между ними столь тесно, что создаётся впечатление, что речь может идти о двуязычном народе.

Согласно библейской традиции, родоначальник еврейского народа Авраам вышел со своим родом и домочадцами по призыву Божества из важного центра южной Месопотамии Ура Халдейского примерно в первой половине II тыс. до н.э. Это, видимо, отражает реалии того времени — передвижение на запад по Плодородному полумесяцу ранее долго пребывавшего там одного из полукочевых западно-семитских племён — амореев.

Как считается согласно традиции, в ходе движения на Запад по территории Плодородного полумесяца они достигли конца его западной ветви — страны между Средиземным морем и рекой Иордан. Чтобы достигнуть её, им пришлось пересечь реку Евфрат, и, по-видимому, по этой причине они приобретают своё имя «иври» — евреи (от еврейского глагола «авар» — переходить, пересекать, переправляться). Иначе говоря, известие Священного Писания отражает реальные факты перемещения семитских племен и народов в периоды бурных потрясений, связанных с возвышением и падением государств и имперских образований региона Ближнего Востока. То же Священное Писание свидетельствует, что долгое время жизнь переселенцев была тесно связана с покинутой прародиной в Месопотамии. Сын Авраама Исаак и внук Иаков находят себе жён у оставшихся там родственников, а Иаков — даже убежище.

Не вдаваясь в предысторию еврейского племенного союза, отметим только, что он, видимо, весь или часть его в первой половине II тысячелетия до н.э. принял участие в дальнейшем наступлении на семитов, известных под именем «гиксосов», ослабленный внутренним кризисом Египет. Это нашло, как полагает ряд исследователей, отражение в красочной истории Иосифа и переселении патриарха Иакова и его сыновей в Египет при покровительстве царствовавшего там тогда фараона, возможно, принадлежавшего к гиксосской династии.

Археологические и другие материалы свидетельствуют, что союз еврейских племен окончательно обосновался в стране между Иорданом и Средиземным морем в XIII веке до н.э. Вполне правдоподобно традиционное сообщение о том, что они переселились туда из Египта, освободившегося от власти гиксосских царей. В Писании рассказывается, что новый фараон обратил «сынов Авраама» в рабство, и они под водительством вдохновлённого самим Богом пророка и вождя Моисея через Синайскую пустыню добрались до земли, которую сам Всевышний даровал им и их потомкам, в знак их избранности. Сама же страна стала именоваться Землей Израиля (Израиль — второе имя патриарха Иакова). К началу I тысячелетия до н.э., после некоторого периода племенной раздробленности (эпоха Судей), сформировались основные исходные черты духовного облика того народа, с которым пришлось через несколько веков встретиться народам индоевропейской эллинистическо-римской цивилизации.

Несомненно, до этого времени народ Израиля испытал много превратностей и ударов судьбы. Период упадка власти двух великих держав Ближнего Востока — Ассирии и Египта в начале I тысячелетия н.э. способствовал блестящему, но короткому периоду царствования Давида и его сына Соломона из племени потомков одного из сыновей Иакова — Иуды. Именно тогда, примерно в 1000 году до н.э., Давид сделал Иерусалим столицей царства и местом священного Дома Божьего — Храма, построенного уже его сыном — премудрым царём Соломоном. Затем после его смерти в 928 году до н.э. последовал раскол единого царства на два по племенному принципу. Более сильное и богатое северное царство — Израиль, объединившее 10 колен народа, погибло в 722 году до н.э., а его население было тогда же уведено в ассирийский плен и там растворилось среди местного населения.

Более слабое и малочисленное южное Иудейское царство, охватывающее, в основном, только одно колено народа — Иудино, но более твёрдое в заповедях отцов, испытало подобное бедствие через без малого полтораста лет. В 586 году до н.э. Иерусалим был захвачен войсками царя Нововавилонского царства Навуходоносора. Город и Храм были разрушены до основания, а весь народ, включая аристократию, городское население и сословие священников — потомков колена Леви, был уведён также в Месопотамию. Но там они не только не ассимилировались, но и, сохранив свою национальную идентичность, многое восприняли от более культурной среды, в частности, новый алфавит. Когда победитель Вавилонской державы Кир Персидский в 538 г. до н.э. разрешает изгнанникам вернуться, то только меньшая их часть, возвратившись, восстанавливает Священный Храм, отстраивает Иерусалим, защищает его от врагов, и страна вокруг него постепенно оживает и возрождается.

Но важно не только это. Оставшиеся в стране Вавилонской образуют жизнеспособную, многочисленную и творчески плодотворную общину, просуществовавшую более двух тысяч лет. Так исполнился призыв великого Бога через великого пророка Иеремию, обратившегося к иерусалимским изгнанникам в Вавилонии: «Стройте дома и живите в них, разводите сады и ешьте плоды их, берите жен и рождайте сыновей и дочерей; и сыновьям своим берите жен и дочерей своих отдавайте в замужество, чтоб они рождали сыновей и дочерей, и размножайтесь там, а не умаляйтесь; и заботьтесь о благосостоянии города, в который переселил я вас; и молитесь за него Господу; ибо при благосостоянии его и вам будет мир»{9}.

Таким образом, уже в ходе и конце вавилонского пленения, то есть в VI веке до н.э. приверженцы иудаизма выходят за традиционные рамки территориально-этнического единства и расселяются далеко за пределы своей духовной и племенной исторической родины, свидетельствуя тем самым о начале новой «еврейской цивилизации». Это стало возможно потому, что ко времени вавилонского изгнания сформировался устойчивый психологический архетип, то есть коллективно наследуемые формы восприятия и понимания, характерные для этой еврейской цивилизации. Иначе говоря, сложилось то, что психолог Юнг называет «коллективным бессознательным», которое, согласно его определению, «состоит как из унаследованных моделей восприятия и понимания, так и культурных, являющихся продуктом современной социальной действительности»{10}.

Этот цивилизационный архетип и соответствующая ему социальная и религиозная структура иудейского общества окончательно сложились ко времени появления в конце IV в. до н.э. в Западной Азии новой эллинистической державы Александра Македонского, предшественника Римской империи.

Эти два культурно-исторических типа, иудейский и эллинский, были не только различными, но и диаметрально противоположными, вплоть до враждебности. Однако несмотря на это, полные противоречий взаимоотношения народов, представлявших могущественный тогда Запад, с одной стороны, и, казалось бы, слабое восточное племя, с другой, сыграли огромную роль в последующей истории мира и не только в духовном отношении.

Различие сторон легко объясняется глубинными историческими причинами их возникновения и развития. Великий поход Александра Македонского, начавшийся в 334 году до н.э. и продолжавшийся практически до его до смерти в 322 году, был, конечно, подлинным триумфом молодого царя. Его личные достоинства были всесторонни и неоспоримы — отвага, неукротимая энергия, полководческий дар, образованность, способность привлекать к себе даже народы завоёванных им стран. Помимо этого, царя возвышали замысел сплочения единой высокой культурой всего населения своей империи, благородное и великодушное обращение с побеждёнными и, наконец, просто личная красота. Всё это, казалось, оправдывало притязания Александра на звание потомка бессмертных богов.

Вместе с тем, не следует и переоценивать значение даже такой, безусловно, по-своему выдающейся личности. Ведь, вообще говоря, носители эллинской цивилизации не были совсем чуждыми Персидской державе. Археологические материалы свидетельствует о широком импорте греческих товаров, в частности, керамики и предметов искусства. Более того, к IV веку во многих торговых городах греческие монеты воспроизводились как великими царями, так и местными правителями Сирии и Палестины{11}. И самое существенное — самую боеспособную часть его войска составляли наёмные греческие войска под командованием грека Мемнона. Как свидетельствуют источники, если бы Дарий следовал его советам, то победа Александра, при всех его талантах, была бы крайне сомнительной. Но даже при успехе похода дело выглядело, к неудовольствию полководцев Александра, так, как если бы не он покорял Восток, а наоборот — Восток завладевал его помыслами и чувствами, превращая Александра не в победителя, а в наследника и преемника Великого царя.

Конечно, ученик Аристотеля отлично сознавал, что с ним в поход пошли не просто мстители Эллады за поход Ксеркса, разорение Афин и греческих городов, а в основном грубые македонские крестьяне, дикие фессалийские всадники, плебейские элементы эллинских полисов и в значительном количестве воины диких и необузданных фракийских племён и других варваров. Всем им дома приходилось нередко утолять голод ячменным хлебом, мечтая о праздниках с мясом и вином. Они жаждали и роскоши персидских вельмож, и военной добычи. Александр в полной мере старался удовлетворить эти желания при первой же возможности. Характерно сообщение Плутарха: «После битвы при Иссе Александр послал войска в Дамаск и захватил деньги, пожитки, жён и детей персов. Большая часть добычи досталась фессалийским всадникам, особо отличившимся в битве. Остальное войско Александра также имело всё в изобилии. Македоняне тогда впервые научились ценить золото, серебро, женщин, вкусили прелесть варварского образа жизни и, точно псы, почуявшие след, торопились разыскать и захватить все богатства персов»{12}.

Однако и сам царь, несмотря на строгое воспитание, целомудрие, умеренность и владение собственными страстями, не мог удержаться от восхищения, увидев роскошь, окружавшую побеждённого персидского царя. Как пишет моралист Плутарх, «когда Александр увидел всякого рода сосуды — кувшины, тазы, флаконы для притираний, все искусно сделанные из чистого золота, когда он услышал удивительный запах душистых трав и других благовоний, когда, наконец, он вошёл в палатку, изумлявшую своими размерами, высотой, убранством лож и столов, — царь посмотрел на своих друзей и сказал: “Вот это, по-видимому, и значит царствовать!”»{13} Такими представлениями можно в значительной степени охарактеризовать и цели его похода.

Вполне понятно, что многонациональные подданные персидского царя принимали идею Александра о том, что победитель всегда прав. Иначе говоря, если он победил прежнего царя, то тем самым он приобретает право собственности над всем его достоянием, то есть царством, подданными и богатствами. Ну а если новый царь дарует добровольно подчинившимся новые привилегии и послабления, то почему бы не принять его даже с воодушевлением. Такова, судя по всему, была и реакция населения Иудейской провинции, находившейся под властью персидского сатрапа.

В. Чериковер убедительно доказал, что Александр проследовал через Палестину в 332 году до н.э., направляясь в Египет и возвращаясь оттуда, не сворачивая в сторону. Тем не менее в еврейской традиции остались сказания, донесённые до нас Иосифом Флавием, о том, что великий завоеватель посетил Иерусалим. Там на виду всего войска и ближайших соратников он поклонился Первосвященнику Иерусалимского Храма, вышедшему навстречу македонскому вождю во главе большой делегации жителей города. Изумлённым спутникам царь пояснил, что он видел во сне этого почтенного старца, который от имени своего Бога предсказал ему победу над персидским царём. Далее Иосиф рассказывает о том, как Александр подтвердил право евреев жить по законам предков и даже поддержал их в споре с самаритянами. Все это представляется достаточно легендарным. Однако евреи, как и другие народы, безусловно должны были послать своих представителей новому владыке, чтобы засвидетельствовать ему свою верноподданность, но вряд ли сам полководец запомнил наименование этого народа. Однако несомненно то, что его милостивое обращение нашло благоприятный отклик у жителей Иудеи, и даже есть поверье, что в честь его имя Александр было принято иудеями.

Александра постигла ранняя смерть, и он ушел из жизни на вершине славы. После этого последовал неизбежный развал его огромной империи. Он умер, и она стала ареной борьбы его полководцев за куски его государства. Начались войны диадохов — военачальников, претендовавших на наследие великого завоевателя. Палестина была пограничной территорией между Египтом, где утвердился полководец Александра Птолемей, и Азиатской державой, ставшей владением другого полководца Селевка. Поэтому она стала предметом раздора между ними и ареной боевых действий, в которых пострадали и мирные жители страны, в том числе и евреи. Но в конце концов победил Египет, и Иудея в 301 году до н.э. на сто лет попала под власть державы Птолемеев.

Это столетие было весьма важным для развития иудейского народа, потому что впервые он оказался под властью эллинистического государства. Такие государства представляли собой совершенно новое явление. Можно сказать, что еврейское сообщество частично порывает с привычным миром Востока, к которому оно генетически принадлежало, и сталкивается с миром эллинской, западной цивилизации — тем зародышем, который развился потом в цивилизацию европейскую. Однако для появления этого зародыша, как и в биологии, потребовалось оплодотворение западного мира цивилизацией восточной, выразителем и наследником которой стал иудаизм — религия иудейского народа.

Пребывание под властью Птолемеев оказало весьма значительное влияние на развитие иудейской цивилизации. Дело в том, что благоразумный реалист Птолемей выбрал себе самое ценное и надёжное из наследия Александра. Египет с его многотысячелетней оригинальной цивилизацией и семимиллионным трудолюбивым населением, привыкшим повиноваться одному владыке — фараону, был основным производителем зерна в Средиземноморье. Этому способствовало благоприятное положение страны в долине Нила, разливы которого прекрасно удобряли почву плодородным илом. Эти разливы были регулярными и предсказуемыми. Кроме того, многотысячелетняя традиция земледелия коренным образом улучшила методы обработки земли и позволила расширить её площадь за счёт искусственного орошения. Необходимая для существования речной земледельческой цивилизации сложная государственная организация, включавшая многочисленный квалифицированный аппарат чиновников и специалистов, работала безотказно при любом правительстве. Величественная и одновременно таинственно-мистическая религиозная система Египта прославляла богов с головами крокодила, ибиса, сокола и других диковинных существ и отлично служила поддержанию незыблемого порядка в стране. Огромные усыпальницы фараонов — пирамиды, величественные храмы, на каменных стенах которых были высечены иероглифы, гигантские статуи властителей и богов как бы свидетельствовали о том, что время в этой стране остановилось. Птолемеи просто стали очередной династией фараонов, изгнавшей ненавистных египтянам персов.

Столицей Египта стал новый город — Александрия Египетская, основанная Александром в 331 году до н.э.. Она была построена по новому плану с правильно расположенными широкими улицами и великолепными зданиями. Здесь Птолемеи, явившиеся для остального Египта в облике прежних фараонов, которых благословила и освятила старинная религия, основали подлинный великолепный оплот греко-эллинистической культуры. Город этот, единственный на всём гигантском пространстве от Индии до Ливии, стал реальным воплощением западной культуры. Его развитие, положение и историческая роль были уникальны не только для древности, но и для всего Старого Света, за исключением, может быть, столицы Российской империи Санкт-Петербурга. Все великие столицы мира, как древние Вавилон, Мемфис, Рим, Афины, Антиохия, Константинополь, так и новые — Париж, Лондон, Москва, возникали всё-таки на месте старинных поселений и всем преобразователям приходилось приспосабливаться к прежней планировке города и прежней социальной структуре его населения. Вероятно, больше всего подходят для сравнения с Александрией города американского Дальнего Запада. Однако и здесь нет единого плана великого и просвещённого правителя, повелевшего выбрать лучшее место в тогдашнем мире и создать город — богатейшую и красивейшую столицу, своего рода воплощённую в жизнь идею античного просвещённого абсолютизма.

Наверное и тогда, как и при Петре Великом, при Александре были скептики и протестующие против искусственного создания по прихоти «самодержавного властелина» где-то на топком берегу одного из рукавов Нила, на месте рыбачьей деревушки города-гиганта. Но оказалось, что Александрию Египетскую можно считать самым полезным и замечательным созданием Александра Македонского. Только основанием этого города, сыгравшего огромную роль в культурном развитии человечества, бывшего в течение 300 лет столицей эллинистического мира, а не человекоубийственными подвигами заслужил этот оставшийся юным герой благодарность потомков.

По приказу Александра архитектор Динократ Родосский составил смелый для того времени план города. Две широкие магистрали пересекали его под прямым углом с севера на юг и с запада на восток. Длина магистралей была около восьми километров, каждая с небывалой для античных городов шириной — 30 метров. При этом они были окаймлены тротуарами. Образовавшиеся четыре квартала пересекались меньшими, но также прямыми и ровными улицами. Удивительно другое — город, раскинувшийся на площади 100 квадратных километров, создавался не как крепость или военная столица, а как центр торговли, финансов, морских путешествий, ремесла, науки, изящных искусств, зрелищ, развлечений и наслаждений разного рода, от высоких умственных до грубых чувственных.

Город сразу строился как каменный, а царский дворец и роскошные общественные здания, храмы и даже дома богачей сразу были мраморными. Но даже не столь богатые жители города обитали в достаточно комфортабельных многоэтажных домах, в которых сдавались отдельные квартиры. Это было совершенно необычно для греческих городов, ведь даже в Афинах, а тем более в Риме того времени большинство горожан обитали в жалких домишках, которые уместнее назвать хижинами. Нарастающее изумление посетителя из провинции вызывал вид огромного порта, разделённого на военную и гражданскую гавани, огромных верфей и великолепного здания высокого (111 м) маяка. Огонь от горящих просмоленных дров на его вершине усиливался искусной системой зеркал. Оборудованное особым подъёмником, это творение архитектора Сострата Книдского было признано одним из чудес света.

Поражало и то, с какой быстротой возникла эта столица тогдашнего мира. Уже через 50 лет в городе насчитывалось около 300 тыс. жителей. Конечно, туда стекались самые подвижные и предприимчивые люди со всего эллинистического мира, часто не с лучшей репутацией. Поселялись в городе македонские и греческие ветераны, заслужившие от полководца обещанные деньги, земельную и иную собственность. Не обошлось, как и при основании российской столицы, без насильственного переселения людей из других мест. Известно, например, что один из первых эллинистических царей Египта Птолемей Сотер (305–282 г. н.э.) после взятия Иерусалима переселил в Александрию тысячи иудеев. Мы ещё вернёмся к этому сюжету, но пока отметим интеллектуальное величие столицы Птолемеев.

Воспользуемся красочным описанием историка эллинизма П. Левека. «Два первых Птолемея под влиянием Деметрия Фалерского (ученика Фефраста) дарят своей столице Мусей и Библиотеку. Мусей (буквально “святилище муз”, основанный Птолемеем Сотером, уже при Птолемее Филадельфе стал исследовательским центром. Учёные полностью обеспечивались щедростью монарха, и они имели там всё необходимое для работы — инструменты, коллекции, зоологический и ботанический сады. Библиотека, дополнение Мусея, всё время росла. Её фонды насчитывали 200 тысяч свитков после смерти Птеломея Филадельфа, купившего много книг (в том числе библиотеку Аристотеля)… Кроме того, Птолемей Филадельф открыл в Серапейоне вторую библиотеку, насчитывающую 50 тыс. свитков»{14}. В Александрии работали математики, Евклид составил уже в 300 году основы геометрии, Эратосфен создал современную географию и вычислил длину меридиана Земли, процветали медицина, архитектура и искусства.

Поскольку еврейский мир античности оказался гораздо теснее связан с Птолемеевским Египтом, точнее с Александрией Египетской, то следует указать хотя бы кратко экономико-социальные основы его процветания. Прежде всего, Александрия не считалось собственно Египтом, что хорошо отражает латинская фраза «Alexandria ad Aegyptum» («Александрия при Египте»).

Этот город сразу стал космополитическим центром, жившим прежде всего за счёт нещадной эксплуатации египетского феллаха. Социально-психологические установки египетского общества являлись порождением речной цивилизации долины Нила. Тысячелетнее освоение этой долины было возможно только при строгой централизации жизни всего общества и подчинения её циклам разлива этой реки. Только при полном послушании земледельческого населения иерархической бюрократии была возможна организованная жизнь всего общества, да и вообще в абсолютном послушании заключался залог самой жизни. Поэтому египетский феллах на протяжении многих поколений покорно возделывал землю, безропотно отдавал большую часть своего урожая владыкам страны, терпел унижения и удары бича за малейшие провинности от надсмотрщиков. Он не слишком замечал того, кто представляет персону бога, — фараона в далёкой столице страны. Возможно, этот бесконечный однообразный быт способствовал тому, что древние египтяне больше заботились о богах и мертвецах, чем о живых. Именно обязательные поставки зерна и других продуктов сельского хозяйства в столицу царства обеспечили процветание многоплеменного населения города.

Как было уже сказано выше, приток населения со всего античного мира способствовал формированию того многочисленного класса населения города Александрии, который позднее получило не совсем точное наименование городской мелкой и крупной буржуазии и купечества, а также многочисленного пролетариата и люмпен-пролетариата. Особенности развития социально-экономической системы города, способствующие его процветанию, были, конечно, уникальными. Во-первых, он был резиденцией царя, многочисленных придворных и огромного бюрократического аппарата богатейшей и покорной страны. Сюда стекались средства и продукты, выжимаемые из подчинённого населения. Огромные богатства знати стимулировали развитие производства предметов роскоши и высококачественных ремесленных изделий. Во-вторых, представители элиты, да и большая часть населения страны принадлежала к наиболее предприимчивой части населения всего Средиземноморья, приносивших в этот город свои торгово-промышленные навыки, иногда капиталы, а самое главное — напористость, отсутствие аристократических предрассудков относительно дозволенного и недозволенного, страсть к наживе и «красивой» жизни, свойственную смелым людям, порвавшим со своей средой. В-третьих, только такие люди нового тогда типа, осознавшие, что только деньги, нажитые любым способом, дают возможность добиться чинов, счастья, уважения в обществе, смогли успешно реализовать перспективы, заложенные удобным положением города.

В результате Александрия становится центром международной торговли со всем Средиземноморьем, вплоть до Карфагена и Рима. Основой экспорта был, конечно, зерновой хлеб, тогдашняя бумага — папирус, льняные ткани. Но скоро в самой Александрии возникли предприятия по производству высококачественных ремесленных изделий, ставших известными как «александрийские товары». В полной мере александрийцы смогли использовать и преимущества транзитной торговли. Через Александрию в Средиземноморье доставлялись из Африки слоновая кость, страусовые перья, чёрные рабы, диковинные животные, а из Аравии и стран Востока — пряности, ароматические вещества, шёлк. Ввозились в город лес, металлы, мрамор, высококачественные вино и оливковое масло. Разумеется, развитие морской торговли потребовало развития кораблестроения и всего портового хозяйства.

Таким был этот город — рукотворное чудо света — плод замысла великого человека. В нем причудливо сочетались абсолютная царская власть фараонов с формальными признаками античного полиса — народным собранием — «буле» (правда, быстро отменённым), гимнасиархом — формально представителем граждан и защитником свобод полиса, паразитическое демонстративное потребление плодов труда египетского крестьянства и бурное развитие ремесленно-промышленного производства для собственного потребления и экспорта, рабский труд и хорошо развитая рыночная банковско-финансовая структура, строгий контроль над всем чиновничьего аппарата и возможность быстро нажить состояние всевозможным авантюристам и искателям приключений.

Не меньшее удивление вызывает и общественная жизнь города: путешественник мог встретить здесь и неописуемую роскошь вельмож и богатых купцов, и нищету пролетариата, перебивающегося случайными заработками или живущего на подачки, высокую мудрость учёных Мусея и благоговейный ужас перед чудесами огромного города чёрного раба-пигмея, доставленного из глубин Африки. Благородные наслаждения высоким искусством соседствовали с самым гнусным развратом портовых матросских кабаков.

Всё многоплеменное население города — греки, сирийцы, малоазийцы, персы поклонялось своим и чужим богам, и только многочисленные евреи, занимавшие целые кварталы города, вызывая всеобщее удивление, а иногда и негодование, признавали только своего невидимого Бога. Однако именно Александрия стала тем местом, где произошла столь важная и плодотворная для судеб Западного мира встреча иудаизма и эллинизма. Значимость этой встречи усиливалась ещё и тем, что под властью державы Птолемеев 100 лет находилась и территория самого Заречья, страны между Иорданом и Средиземным морем, где была родина иудеев со столицей в Иерусалиме.

Птолемеи долго удерживали её под своей властью, противостоя притязаниям правителей Азии, где утвердилась династия другого полководца Александра Македонского — Селевка. Но по своему культурному значению для эллинского мира это многоплемённое огромное азиатское царство и его столица Антиохия на Оронте было несравнимо с державой Птолемеев.

Великий поэт, уроженец Александрии XX века, Константинос Кавафис прекрасно выразил величие царей Египта и их столицы в стихах:

Слава Птолемеев
Я Птолемей, нет равных мне под солнцем!
В любом я наслажденье искушен, что Селевкид? — он попросту смешон,
Оставим варварам и македонцам пристрастие к распутству и пирам.
Мой город предпочту я всем дарам, мой город — высшего
Искусства храм, где дал приют я лучшим мастерам{15}.

Тому, как до появления новых повелителей Средиземноморского мира римлян складывались отношения эллинов и иудеев — необычной смеси любви и ненависти — посвящена следующая глава.


Глава 3.

ЭЛЛИНЫ, ЕВРЕИ, ИУДЕЯ

(III в. до н.э. — начало I в. до н.э.)

Иудея под властью Птолемеев. Иерусалимский Храм. Эллинизация иудеев Александрии и перевод Священного писания на греческий язык. Карьера семейства Тобии при дворе Птолемеев. Переход Иудеи под власть Селевкидов. Восстание в Иудее против эллинизированной иудейской элиты. Репрессии селевкидского царя Антиоха Эпифана. Война Маккавеев и победа повстанцев. Иудея независимое царство. Эллинизация правящей в ней династии Хасмонеев.

Иудея под властью Птолемеев. Иерусалимский Храм. Эллинизация иудеев Александрии и перевод Священного писания на греческий язык. Карьера семейства Тобии при дворе Птолемеев. Переход Иудеи под власть Селевкидов. Восстание в Иудее против эллинизированной иудейской элиты. Репрессии селевкидского царя Антиоха Эпифана. Война Маккавеев и победа повстанцев. Иудея независимое царство. Эллинизация правящей в ней династии Хасмонеев.

Персидские властители предоставили иудеям, как и другим покорённым народам, право жить по законам предков, то есть внутреннюю автономию. Не вызывает сомнений, что это право было сохранено и Александром Македонским, и его наследниками диадохами. Это, конечно, определило и положение иудеев под властью эллинистических повелителей, первыми из которых были цари Египта Птолемеи. Собственно Иудея тогда представляла собой область вокруг Иерусалима, примерно как при правлении иудейского царя Иосии (639–609 гг. до. н.э.). На основании сообщения во Второй книге Паралипоменон, гл. 35, о жертвоприношении скота, которое совершил царь Иосия по случаю обновления Храма, можно с известной долей уверенности полагать, что общая численность населения Иудеи во времена царя Иосии не превышала 200 тыс. человек{16}. Таково приблизительно население Иудеи и во время Птолемеев.

Страна стала частью большой провинции Сирии и Финикии, управлявшейся стратегом, высшим чиновником Птолемеев. Прибрежные торговые финикийские города, пользовавшиеся и при персах определённой автономией, охотно провозгласили себя «полисами» по примеру греческих и даже получили право чеканить свою монету. Там постепенно поселяется и греческий торгово-промышленный люд. Вместе с тем везде, где возможно, властями создавались военные поселения — катойкии. В них поселенцам, как казакам в России, предоставлялись земельные наделы на условиях защиты границ страны от набегов соседних кочевников. Отметим только, что среди военных поселенцев были и евреи, о чём свидетельствуют имена колонистов. Впрочем, катойкии из евреев создавались ещё персами, самым известным было военное поселение в Элефантине на границе Египта и Нубии.

Несомненно, власть египетского царя сказывалась и на далёком от него Иерусалиме. Но, вообще говоря, эллинистические правители, по примеру предшественников, старались не вмешиваться во внутренние дела подвластных народов и довольствовались их покорностью, выплатой налогов, а также выполнением отдельных повинностей. Неизвестно даже, располагался ли в Иерусалиме постоянный гарнизон. Можно заключить только, что Птолемеи считали Иерусалим независимым этносом, находящимся под их властью и покровительством. Не ясно также, обязаны ли были евреи поставлять в царскую армию солдат. Однако, согласно Иосифу Флавию, Иерусалим ежегодно должен был поставлять царской казне достаточно крупную сумму ежегодной дани в 20 талантов (более 500 кг серебра, что соответствует 40 кг золота){17}. Известно также, что городом управляла герусия, то есть собрание старейшин, однако не известно, какие налоги с населения собирала собственно еврейская власть.

Хотя чужеземные правители Иудеи позволяли жить евреям «по законам предков», это, разумеется, совсем не означало, что всё общественное устройство соответствовало Священному Писанию и Законам Моисея. Известно, что центром города Иерусалима, да и всего еврейского мира был восстановленный ещё при персах примерно в 516 году Храм. Возможно, это было единственное значительное здание города. Здание это, или, точнее, комплекс различных служебных помещений, было окружён каменной стеной. К описанию Храма мы ещё вернёмся, поскольку его обновление и украшение является важнейшим деянием героя этой книги. Отметим только его исключительно высокое сакральное значение для иудеев всей ойкумены. Как весьма точно пишет Бикерман, «Храм был обиталищем Бога Живого. От него исходили лучи святости по всему Иерусалиму. В самом имени Ierosalem или lerousaleme греки и эллинизированные евреи обнаруживали hieros, то есть “святой”. Евполем уже около 160 г. до н.э. утверждал, что Hierousalem получил имя от Святилища, hieron. Из документа Селевка следует, что раввинистическая классификация десяти степеней святости от Палестины (святейшей других земли) и до священнейшего места (Святая Святых (Храма — В. В.)) — была известна ещё во дни первосвященника Симеона (Шимона) Праведного, то есть около 200 г. до н.э.»{18}.

Особое статусом обладали священники Храма, согласно традиции это были мужчины — потомки брата Моисея Аарона, иначе говоря, принадлежавшие к колену сына Иакова Левия. Ранее священники, будучи посредниками между Богом и простыми иудеями, сохраняли своё положение только при богослужении в Храме, поскольку святость была дарована всему избранному Богом народу. При македонских властителях священнослужители покорённых народов получили особые привилегии ввиду того, что они не слишком доверяли светским властителям. В связи с этим огромное значение приобрел пост Первосвященника. В 300 году до н.э. Гекатей уже именует его «архиереем», то есть главным духовным вождём иудейского народа. Исторически сложилась традиция, что первенство при избрании Первосвященника принадлежало роду выходцев из аристократической семьи Ониадов, ведущего своё начало от Садока. Садок занимал пост Первосвященника ещё при царе Давида, то есть традиция продолжалась почти 8 столетий.

Особое значение Храму придавало то, что там накапливались приношения святилищу со всего иудейского мира, и, кроме того, он выполнял функции своего рода государственного банка Иудеи, где находились на хранении капиталы и сбережения частных лиц. Священники Храма были освобождены от налогов и получали свою часть от приношений. Эта функция Храма придала посту Первосвященника и его окружению не только религиозное и политическое, но и большое экономическое значение. Поэтому многие дальнейшие события, происходившие в Иудее, в значительной степени могут объясняться этим фактором, хотя, конечно, внешне они сохраняли форму религиознонациональных движений.

Включение в состав державы Птолемеев сразу же вовлекло отсталую крестьянскую Иудею в огромный экономически развитый мир. Для иудеев был открыто экономическое пространство богатейшей страны древнего мира — Египта, и, самое главное, стране было даровано почти сто лет мирной жизни. В Иудее процветали сады, виноградники и оливковые рощи, на разведение которых требуется много лет. Начался интенсивный обмен с метрополией, которая экспортировала в Палестину зерно и ввозила вино и оливковое масло. Соотношение цен на зерно и оливковое масло было таково, что одна оливковая роща давала доход, в четыре или пять раз больший, чем с такой же площади зерновых{19}. На это масло сохранялась царская монополия, и оно хранилось в царских складах.

Птолемеи проводили политику сохранения замкнутости экономики своей империи и поэтому распространяли в ней только собственную серебряную монету. Рост населения Иудеи (при Птолемеях оно увеличилось в 2–3 раза{20}), а также развитие товарно-денежных отношений, привязавшее Иудею к экономике Египта, объясняет интенсивный приток туда еврейского населения и прежде всего в столицу — Александрию Египетскую. Этому, конечно, способствовала и строго централизованная бюрократическая система управления экономикой царства, унаследованная Птолемеями от фараонов. Как уже было сказано, Александрия представляла собой своего рода богатый и цветущий колониальный город, живший за счёт полурабского труда египетского крестьянина. Поэтому попасть туда для эмигранта из бедной крестьянской Иудеи было сравнимо с переездом бедняка еврея из местечка черты оседлости где-то в Восточной Европе в начале XX века в Нью-Йорк. Не все, конечно, добивались успеха, точнее, добивались его немногие, но привлекал эллинский город многим. Среди прочего привлекательным был свободный характер отношений между светскими людьми греческого города, отсутствие строгих религиозных ограничений иудаизма. Соблазнительно, хотя и грешно было видеть зрелища и развлечения эллинского мира с демонстрацей красоты обнажённых женских и мужских тел как в виде изображений богинь и богов, так и в образе актеров и атлетов в гимнасиях и театрах. Это было диковинно для жителей Востока, где даже храмовые проститутки — гиеродулы — закутывались в покрывала.

В Александрии евреи старались селиться обособленно. Но уже многие свободные умы привлекали красоты и гибкость греческого языка, в котором чётко различались гласные, прекрасны были красочные сказания о греческих богах и героях. Более того, многие эллинистически образованные иудеи наслаждались творениями Гомера, Софокла, Эсхила, Эврипида. Великие идеи Платона, Аристотеля, Эпикура, как полагали эти иудеи, могли более убедительно доказать справедливость и разумность иудейского Священного Писания. К 250 году до н.э. иудеи Александрии настолько вжились в царство греческого мира и культуры, что даже появилась греческая Тора — перевод Священного Писания на греческий язык, что сразу же ввело творение иудейского духа в мир эллинской образованности.

Постепенно, но очень быстро формируется тип эллинизированного алекандрийского иудея, облик которого воскрешён волшебной лирой Кавафиса:

Иудей (50 год)
Художник и поэт, бегун и дискобол,
красивый, как Эндимион, Ианфий, сын Антония,
был из семьи, где чтили синагогу,
Он часто говорил: «Благословенно время,
Когда оставив поиски прекрасного
и вместе с ними строгий эллинизм
с его неудержимым поклоненьем
молочно-белым рукотворным формам,
мечтал остаться — сыном иудеев,
святых и мудрых иудеев верным сыном».
Звучала страстно речь его: «Навек
остаться верным сыном иудеев».
Но это лишь слова —
Искусству и Неодолимой Неге
он поклонялся, сын Александрии{21}.

Конечно, такой поэтически обобщённый типаж не был массовым явлением, но тем не менее он отражает широкую эллинизацию иудеев, поселившихся в стране ещё при господстве персов в 6 веке. В отличие от Средних веков иудеи в Птолемеевском Египте занимались различными видами деятельности, были среди них военные, земледельцы, ремесленники, прислуга, мелкие чиновники и гораздо реже — купцы и ростовщики. Появляется обширная еврейская литература на греческом языке. Учёных евреев стала привлекать греческая историческая литература, и они пытались использовать её против своих «учителей» греков, доказывая более глубокую древность своей иудейской традиции. Первым из этих грекоязычных еврейских писателей был Деметрий (221–204 гг.){22}. Затем появились иудеи — эллинистические философы.

Но, разумеется, обособленность иудеев и нежелание поклоняться общеэллинским богам вызывали у греческих жителей Александрии чувство недоверия и отчуждения. Буквально это сформулировано такими словами: «Твои обычаи — возбудят ярость всех людей» (Еврейская Сивилла, II в. до н.э.){23}. Появляется и антииудейская, неточно называемая антисемитской, греческая литература. Способствовала этому и политика чиновничества царского двора, насквозь проникнутого коррупцией. Они за взятки заставляли включать в число полноправных граждан Александрии и богатых иудеев, не порвавших с верой отцов.

Особое положение создалось и в подвластной Птолемеям Иудее. Конечно, храмовая аристократия и элита старшего поколения держались за старый патриархальный образ жизни, довольствуясь подношениями бедных крестьян и ремесленников. Точнее сказать, тем, что оставалось после отчислений царю в далёкой Александрии. Но постепенно появляются и там люди, желавшие поучаствовать в пиршестве рыночно-денежных отношений греко-египетской империи. Оказалось, что и на далёкой её окраине нашлись люди, способные прекрасно проявить столь удивлявшую в Новое время иудейскую изворотливость и деловую хватку. Такими Ротшильдами Древнего мира оказалось семейство Тобии, рассказ о котором сохранился в трудах Иосифа Флавия.

Карьеру Иосифа из рода Тобии и его потомков основательно и подробно исследовал В. Чериковер. Сущность её заключается в том, что представителю этого знатного иудейского, но не принадлежавшего к высшим слоям теократии рода в результате сложных интриг удалось стать официальным представителем (prostates) народа Иудеи перед царской властью в Александрии. Но ещё поразительнее то, что этому человеку, оказавшемуся ловким финансистом, удалось убедить в 230–220 годах до н.э. царя назначить его сборщиком налогов со всей провинции, обещав увеличить сумму в два раза.

Как пишет Чериковер, «это пространство было гораздо более важно для Иосифа, чем маленькая Иудея. Отсюда вытекает его второе действие, а именно, получение от царя права собирать налоги “со всей Келесирии, Финикии, Иудеи и Самарии” (Ant. Jud. XII, 175). Такая деятельность не была связана с внутренним развитием дел в Иудее, и это было предпринято по его собственной инициативе»{24}. Не вдаваясь в подробности, отметим только, что обещание было выполнено в полном объёме.

Как отмечает Чериковер, ни один еврей до этого не достигал такого положения. Для нас интересно то, что как в Иерусалиме, так и в рамках большого эллинистического мира формируется новое поколение иудейской элиты, правда, не отвергающей религию предков. Однако её представители, подобно высшим социальным слоям александийских иудеев, стремятся влиться на равных в эллинистический мир полисной демократии, эллинской культуры и образованности. В конечном счёте речь шла об участии в переделе богатств, получаемых, говоря современным языком, тогдашним эллинистическом «городом» от эксплуатации тогдашней восточной «деревни». Правда, в отличие от современности, экономическая эксплуатация осуществлялась посредством прямого не экономического принуждения подвластного туземного сельского населения.

Разумеется, новые экономические реалии потребовали и формирования типа людей, соответствующего новым веяниям. То, что представляли собой эти люди, хорошо сформулировал Чериковер, заканчивая рассказ о карьере Иосифа из рода Тобии:

«Принципы, установленные Иосифом Тобиадом в Иудее, теперь совершенно ясны. Это были принципы эллинистической эпохи в целом, где преобладало стремление сильной личности проложить свой жизненный путь. Характер Иосифа демонстрируют столь характерные для греков того периода основные черты: огромная сила воли, быстрота действий, уверенность в себе и в результате, нескрываемое презрение к наследственным традициям. Неожиданно в спокойный и неизменный Иерусалим ворвались новые веяния, как если бы внезапно отворилось окно, открывая все богатства и великолепие обширного мира, того мира, где господствуют власть и деньги, отменяя все религиозные, национальные и моральные традиции. Оказалось, что можно вести переговоры с самаритянами, если это будет выгодно для дела; простительно проживать при царском дворе, есть за его столом запрещённую пищу, гоняться за греческими девушками-танцовщицами, если тем самым мужчина может получить доступ в нужное для его карьеры общество, нравственно нападать на мирные города и убивать его граждан, если это может усилить положение человека в качестве царского чиновника. Всё это было “разрешено” в греческом мире, но находилось в полном противоречии с духом еврейской традиции. Еврей типа Иосифа Тобиада не имел иного выбора как выйти из тесных рамок еврейской традиции или даже пойти на конфликт с ней. Хотя нам ничего не известно о таком столкновении, сам факт, что от семьи Иосифа произошли “сыны Тобии”, политики, возглавившие при Антиохе Эпифане эллинистическое движение в Иерусалиме, проясняет симпатии Иосифа и устремления его семьи»{25}.

Дальнейшие события в Иудее, как правильно показал Чериковер, во многом определяются внутренним конфликтом между эллинизированной верхушкой иудейского общества и основной крестьянской массой народа Иудеи. Дело заключалось, конечно, в том, что в условиях тогдашнего немашинного производства, когда источником энергии была только мускульная сила людей и животных, получить свою долю выгоды от включения в эллинистический мир могли, в основном, только высшие слои торгово-финансовой и храмовой аристократии. Но, разумеется, особенностью конфликтов того времени в стране с теократической формой правления был их остро выраженный религиозный характер. Надо учесть при этом, что внутренний конфликт развивался на фоне углублявшегося кризиса эллинистического мира и растущей мощи нового хозяина Средиземноморья — Римской державы.

Новый этап в истории Иудеи начался после победы в 200–198 гг. до н.э. сирийского царя Антиоха III над армией Птолемеев и перехода страны под его власть. Первоначально это никак не сказалось на внутренней жизни Иудеи. Царство Селевкидов также было эллинистическим по культуре, право иудеев жить по законам предков было торжественно подтверждено. Надо отметить, что и у Селевкидов, как справедливо полагает Э. Бикерман, «вся законодательная власть была сосредоточена в особе царя. Идёт ли речь об актах общего значения, временных распоряжениях или частных, относившихся к определённым лицам или городам, их содержание должно быть завизировано сувереном. Отчуждение парцелл домена, дарование привилегий городам, полицейские указы, равно как и свидетельства о назначении на должность, — всё это исходило от царя»{26}. Однако население этого обширного царства, в отличие от Египта, было весьма велико, разноплемённо и включало большое число давно существовавших греческих полисов. Царям, несмотря на их абсолютную власть, приходилось всё же считаться с этим обстоятельством, и жизнь в стране была даже несколько свободней, чем в египетском царстве. В отличие от державы Селевкидов, государство Птолемеев было чрезмерно бюрократизировано и его можно с гораздо большим основанием считать тоталитарным.

В общем, для Иудеи дело свелось к изменению столицы властелина государства: Антиохия сменила Александрию.

Интеллектуальный расцвет этого города наступил гораздо позднее, чем в Антиохии. Но и эта столица достойна восхищения новых подданных:

Гречанка искони
Гордится Антиохия великолепьем зданий,
и красотою улиц, и видом живописным
окрестностей своих, и множеством несчётным
живущих в ней людей. Горда служить престолом
прославленным царям. Гордится мастерами,
учёными мужами и ловкими в торговле
богатыми купцами. Но более всего
сирийская столица родством своим гордится,
гречанка искони и Аргосу сродни.
Встарь заложили город пришельцы-колонисты
в честь Инаховой дочери, аргивянки Ио{27}.

Но как мы уже упомянули, наступали иные времена. Даже называемый по праву за свои таланты Великим Антиох III, успешно повторивший поход Александра в Индию, не смог противостоять напору хищного римского орла. Не помогло ему и приглашение в качестве военного советника знаменитого карфагенского полководца Ганнибала. Разгром его войск римскими легионами в битве при Магнезии в 189 году положил начало агонии азиатской наследницы державы Александра Великого. Победители заставили Антиоха III уступить обширные территории и заплатить огромную контрибуцию, что потребовало от правителей Антиохии дополнительных средств, которые можно было выжать только из подчинённых им разноплемённых подданных. Это, конечно, вызывало повсеместное недовольство, и дело доходило до вооружённых мятежей. Чтобы избежать осложнений, правительству Селевкидов приходилось искать компромисс с местной элитой и идти ей на уступки за счёт основной массы народа.

Такая политика привела к неожиданным результатам в Иудее в период правления сына Антиоха III Антиохе IV Эпифане (175–168 гг.). Первое время этот энергичный правитель не проявлял интереса ни к Иудее, ни к иудаизму. Его занимали более великие цели — оборона Месопотамии от парфян или даже завоевание Египта, который его, правда, заставили очистить римляне. И вдруг, как обычно полагает еврейская, да и христианская традиция, он внезапно запрещает иудейскую религию и превращает Иерусалимский храм в языческое святилище. Это вызывает в 166 году восстание иудеев, возглавляемое священником Маттафией из рода Хасмонеев. Его сын Иуда, прозванный Маккавеем (Молотом) руководит партизанской войной восставших иудеев против греко-сирийских войск, и в декабре 164 году до н.э. ему во главе повстанцев удаётся освободить Иерусалим и вновь освятить Иерусалимский Храм.

Однако в своём исследовании Чериковер убедительно показал, что на самом деле никакой неожиданной вспышки «антисемитизма» у воспитанного в эллинистических традициях равнодушия к религиозным культам своих подданных у царя не было. Речь шла о внутреннем конфликте в самом иудейском обществе, в который Антиох Эпифан был вовлечён эллинизированной элитой Иерусалима.

Последовательность событий выглядит следующим образом. Эллинизированная аристократия Иерусалима, выразителем интересов которой был Первосвященник Ясон (Иосиф), получает в 175 году до н.э. от царя Антиоха Эпифана разрешение преобразовать Иерусалим в греческий полис Антиохию. Это означало прежде всего переход еврейского сообщества из одной политической категории в другую: от этноса к полису.

Социально-экономическую сущность этой радикальной перемены Чериковер характеризует следующим образом: «Привилегии, которые должны были выпасть на долю Иерусалима в результате реформ, являлись многообразными и различными. Города занимали особое положение в империи Селевкидов, резко отличавшееся от положения “этносов (народов)”, поскольку города-полисы служили опорой центральной власти в её противостоянии туземному населению. В качестве союзников этой власти они пользовались городским самоуправлением, имели право чеканить бронзовые монеты, что представляло собой очень важное преимущество для развития местной торговли. Более того, благодаря своей общей эллинистической базе, города любой страны и также и за её пределами были связаны узами дружбы, выражавшейся в участии в общекультурных мероприятиях, таких как атлетические празднества, а также в торговле, развивавшейся как между городами, так и между различными странами. Напротив, этнос представлял собой народ, отличный от других и живший своей традиционной жизнью по “законам предков”, вдали от главной дороги мировой культуры и без всякой надежды добиться экономического процветания. Это составляло подлинную сущность лозунга “давайте заключим соглашение с неевреями”, иначе говоря, войдём в сообщество эллинистических народов в качестве равноправного члена для обладания всеми привилегиями, который статус греческого полиса предоставлял всем возглавлявшим его.

Все другие детали реформы, такие как создание греческих образовательных учреждений, введение греческих обычаев в повседневную жизнь Иерусалима и, возможно, также публичное понижение внимания к соблюдению еврейских религиозных обычаев, существовавших со времени Эзры, — всё это было логическим результатом основной реформы. В общем, изменения в сфере религии и культуры являлись не причиной реформы, а её последствием, и здесь дело не касалось принципов. Но разумеется, такие перемены могли быть глубоко оскорбительны для людей старшего поколения, и следовательно, возможно они стали “паролями” реформ, возбуждая одновременно и сильное антиреформаторское движение.

Таким образом, иерусалимскую аристократию побуждали к реформам причины большого политического и экономического значения. С другой стороны, Антиох был готов оказать содействие любой попытке превратить восточный город в греческий полис….Достаточно подчеркнуть тот факт, что период создания настоящих греческих городов уже прошёл, и если Антиох желал приобрести способных помочь ему в борьбе с туземцами друзей и верных союзников, то у него не было другого выбора, как создавать греческие города искусственно, то есть эллинизировать восточные города и привлекать их на свою сторону предоставлением многочисленных привилегий.

Предоставляя права этим городам, Антиох углублял тем самым пропасть между богатым городским населением и жителями отсталой восточной сельской местности. Он рассчитывал, что в решительной борьбе, которая должна была начаться между Селевкидским царством и пробудившимся Востоком, его опорой будет богатая буржуазия. Эллинизация такого города как Иерусалим, расположенного в пределах южной границы его царства на пути в Египет, давала ему большие преимущества, особенно в случае войны с Птолемеями. Таким образом, интересы обеих сторон совпали. Стремление иерусалимской аристократии к экономическому и политическому росту соответствовало желанию царя приобрести опору в этой части царства, а эллинистическая реформа Ясона и была результатом такого совпадения интересов»{28}.

Нет оснований сомневаться в достоверности всех эпизодов, связанных с ролью Маттафии и его сыновей в народном восстании против эллинизаторов и их покровителей Селевкидов. Необходимо только отметить, что восставшие во главе с Иудой Маккавеем, а потом и его братьями вдохновлялись религиозными идеями и лозунгами. Этим легко объяснить и столь необычное для античного мира преследование иудейской религии в Иудее. Последовавшая после смерти Антиоха Эпифана борьба за власть в Антиохии позволила Маккавеям довести войну до успешного конца. В 142 году до н.э. последний оставшийся в живых из сыновей Маттафии — Симон был торжественно провозглашён в Иерусалиме наследственным первосвященником и правителем. И самым показательным было то, что за освободительной борьбой иудеев внимательно следила римская держава, возымевшая намерения завладеть азиатским наследием Александра Великого. Римский сенат приветливо принимал посланцев далёкой борющейся Иудеи и Иуды Маккавея. С ним могучей Римской республикой решением сената было заключено в 161 году до н.э. соглашение о дружественном союзе и даже о взаимной обороне. Рим также сразу же признал независимую Иудею и её первого правителя Симона.

Династия Хасмонеев, утвердившая свою власть над всей Палестиной, царствовала до 63 года, то есть немного менее ста лет. Не вдаваясь в подробности истории правления царей этой династии, можно отметить на её примере общий закон, которому подчиняются все общественные радикальные движения. Все они проходят три стадии. По терминологии времён Французской революции, начинают их якобинцы (пламенные революционеры), затем их сменяют идеологически менее ортодоксальные реформаторы (термидорианцы), и завершают всё реставраторы старого (правда на новой исторической основе).

Хасмонейские цари пришли к власти как пламенные противники эллинизма, а сам Иуда Маккавей, проявляя неразборчивость в средствах, яростно и беспощадно боролся с населением эллинистических городов в Палестине. Но внук его брата Симона Иуда (103 г. до н.э.) принял титул царя и второе имя, уже греческое, Аристобул. Он проникся любовью ко всему эллинскому настолько, что заслужил прозвище Филэллин, то есть «греколюб». Завершился этот процесс превращения потомков ревнителей иудаизма и Бога Единого и Всемогущего в обычных царей эллинистического мира уже в правление брата Аристобул а — царя Александра Янная.

Выразительно и красноречиво это преображение показано в замечательных стихах К. Кафависа:

Александр Яннай и Александра
Счастливые, исполнены довольства
царь Иудейский Александр Яннай
с супругой и царицей Александрой,
предшествуемы звуком труб, и флейт, и арф,
в пышной процессии проходят мимо
толпы на улицах Иерусалима.
Блистательный конец венчает дело,
которое начал Иуда Маккавей,
которое четверо его могучих братьев
неуклонно продолжали вопреки
трудам без счёта и опасностям.
Теперь чего не должно не осталось,
пришёл конец повиновению кичливым
властителям антиохийским. И сейчас
царь иудейский Александр Яннай
с супругой и царицей Александрой
во всём равны отныне Селевкидам.
Иудеи — о да, иудеи всегда, иудейский закон —
для них прежде всего.
Но если обстоятельства потребуют,
то греческая речь их совершенна,
и греческих царей, и тех, что стали греками,
супруги не чуждаются — но только
как равные. Пусть все об этом слышат.
Поистине блистательный конец —
достойный венец
делу, что начали Иуда Маккавей
и четверо его могучих братьев{29}.

Можно быть уверенным, что узнай Иуда Маккавей о таком «венце» своего дела, то он, конечно, оценил бы его как весьма печальный, а не «блистательный» или «достойный». Но исторический опыт показывает, что такова судьба всякого дела, начинаемого настоящим революционером. Однако решающая и наиболее плодотворная попытка достойно сочетать в едином Иудейском государстве две цивилизации — земную в лучшем и полном смысле этого слова, эллинистическую, и сугубо духовную — еврейскую, основывающуюся на принципах иудаизма, была предпринята Иродом Великим уже на развалинах политической системы эллинизма и в сотрудничестве с Римской державой.


Глава 4.

КРАТКАЯ, НО БУРНАЯ ЖИЗНЬ ЦАРСТВА ХАСМОНЕЕВ И РОДОСЛОВНАЯ ИРОДА

(163–67 гг. до. н.э.)

Внутренний кризис Иудейского царства. Нравы царского двора. Саддукеи, фарисеи, ессеи. Гражданские войны. Идумеи. Семья Антипатра и родословная Ирода.

Внутренний кризис Иудейского царства. Нравы царского двора. Саддукеи, фарисеи, ессеи. Гражданские войны. Идумеи. Семья Антипатра и родословная Ирода.

Трудно подобрать слова для характеристики положения в царстве Хасмонеев перед концом государственной независимости Иудеи, настолько оно было запутанным и кризисным. Конечно, в любом случае Иудея не могла противостоять римской державе, но сам эпилог истории государства, созданного национальными героями, назвать полным величественного достоинства никак нельзя. Почти всё без малого столетие его независимого существования было наполнено острыми противоречиями самого разного вида — династическими, религиозными, социальными, этническими, культурными. Нередко дело доходило даже до жестокой гражданской войны с приглашением к участию в ней иностранных сил одной из иудейских сторон. Рассмотрим эти проблемы подробнее.

С внешней стороны начало царствования династии было вполне успешным. Как уже было упомянуто в предыдущей главе, восстание против Селевкидского царства, начатое в 167 году до н.э. в иудейском городе Модиине, завершилось безусловным успехом. Семья патриотов, состоящая из священника из этого города Матафии и его пяти сыновей, возглавила повстанцев. Самым выдающимся героем в борьбе всего иудейского крестьянства и городской бедноты против внешних врагов — сирийских язычников, а также их пособников — эллинизаторов из иудейской элиты был, конечно, народный вождь — сын Маттафии Иуда Маккавей. Он стал вождём народных масс — «тираном», по понятиям древнегреческой политической культуры, и олицетворением новой власти и новой национальной династии.

В ходе тяжелой и продолжительной борьбы против греко-сирийцев и их пособников из иудеев в живых остался только один сын — Симон. Он в 142 году до н.э. добился фактической независимости от Селевкидов, а 8 элула 140 года был провозглашён в Иерусалиме «Князем Израиля» и одновременно Первосвященником. Об этом свидетельствовали и отчеканенные им серебряные и медные монеты с надписями на одной стороне «Святой град Иерусалим» или «Симон, князь Израиля», на другой — «год такой-то со времени нашего освобождения». По родовому имени Маттафии Хасмона утвердившуюся династию называли Хасмонеями. Однако же Симону не пришлось долго пользоваться плодами своего успеха. В течение отведённых ему судьбою пяти лет правления он успел сделать многое для укрепления страны, прежде всего присоединить к Иудее важный портовый город страны — Яффу. Но в 135 году до н.э. на пиру у своего зятя Птолемея, которого Симон лично назначил начальником Иерихонской округи, он был предательски убит вместе с двумя своими сыновьями. Согласно Первой книге Маккавейской (16:16), это случилось, когда гости опьянели. Предатель Птолемей захватил также свою тещу в заложники, позже она была убита по его приказу, и пытался также убить сына Симона Иоанна (Иоханана), по прозвищу Гиркан. Последнему удалось избежать гибели, отомстить предателю и самому стать преемником своего отца — Первосвященником и Верховным правителем. Собственно, эти события можно назвать первой гражданской войной. Обратим только внимание на то, что зять первого Князя Израиля и Первосвященника носит греческое имя Птолемей. Впрочем разрыв с более развитой эллинистической цивилизацией, как было указано ранее, никогда не был полным. Ведь даже послы, направленные великим вождём восставших иудеев Иудой Маккавеем в Рим, носили также греческие имена — Евполем сын Иоханана и Ясон сын Элиэзера (ИД.Т. 1.С. 714).

Однако чудом спасшийся сын Симона, племянник народного вождя — Иоанн, постепенно становится правителем, подобным царю старого эллинистического типа. Способный полководец, получивший прозвище Гиркан, он распространил свою власть на всю страну, присоединив соседние области — Идумею, Самарию, Галилею, Итурею а также эллинистические города Палестины, силой повсеместно насаждая иудаизм. При нём иудейское царство распространилось до пределов времён Давида и Соломона. Такую же политику продолжали его сыновья Иуда Аристобул (104–103 гг. до н.э.) и особенно Александр Яннай (107–76 гг. до н.э.), выдающийся представитель этой династии. К последним годам правления Хасмонеев, вплоть до превращения Иудеи в римскую провинцию в 63 году до н.э. мы ещё вернёмся. Пока что отметим, что их можно характеризовать как агонию государства и самой династии.

Но, конечно, внутренний кризис Иудейского царства назревал и развивался в течение всего времени правления Иоанна Гиркана, Иуды Аристобула и Александра Янная. Было бы неверно объяснять это только личными качествами этих правителей, хотя они явно не были образцами добродетели. Однако жестокая расправа с непокорными врагами была вообще в духе того времени, и в этом отношении иудейские цари не отличались от современников. Иудаизация, иногда насильственная, нееврейского населения Палестины также могла рассматриваться тогда как ответ на враждебное отношение язычников к иудаизму. Ведь и язычники временами насильственно навязывали иудеям поклонение чужим богам. Однако даже в древности вызывали ужас действия, например, Иуды Аристобула. Немедленно после смерти отца Иоанна Гиркана он заключил в тюрьму свою мать, где она, согласно сообщению Иосифа Флавия, погибла от голода. Далее он провозгласил себя царём и, опасаясь соперничества, приказал держать в заключении трёх своих братьев, в том числе и будущего царя Александра Янная. Последний брат Антигон — выдающийся военачальник — был убит в результате заговора его царедворцев. Александр Яннай вышел на свободу после годичного правления Аристобула. Как пишет Иосиф Флавий, он казнил одного из братьев, пожелавшего оспорить его права на царство. Именно Янная и его супругу Саломею (вдову Аристобула) изобразил в своём стихотворении Кавафиса, приведённом в предыдущей главе. Но, наряду с преклонением перед античной образованностью, этот царь был способен наблюдать во время пира в окружении наложниц распятие на крестах сотен своих врагов — фарисеев. Более того, по его приказу перерезали на виду казнимых их жен и детей (ИД. Т. С. 54–55). К этому стоит добавить, что, по свидетельству Иосифа Флавия, причиной смерти царя была «невоздержанность в вине», то есть пьянство (Там же. С. 57). Александр Яннай в этом пристрастии явно был похож на своего деда Симона.

Однако главные причины кризиса Иудейского царства лишь в малой степени зависели от личных моральных качеств его правителей. Главной из них, как убедительно показал Чериковер, был разрыв между интересами народа и нового правящего класса — военачальников, крупных землевладельцев, храмовой аристократии, высших чиновников, богачей и крупных торговцев. Именно они в первую очередь получали выгоды от расширения границ царства, завоевания выхода к морю, захвата военной добычи и пленных в качестве рабов. Несомненно, это нашло выражение в изменении кадрового состава армии Хасмонейских царей. Несмотря на то, что победы повстанческой армии под водительством Иуды Маккавея наглядно доказали прекрасные боевые качества солдат-иудеев, армия царей независимой Иудеи превращается в наёмную и многонациональную, подобно армиям других эллинистических государств. Эту проблему изучал Кашер (A. Kasher){30}.

Согласно результатам его исследования, армия уже при первых Хасмонеях стала приобретать вид постоянных вооружённых сил, лично преданных правителю. Эти изменения были подобны реформам Мария, преобразовавшим римскую армии. Теперь каждый солдат снабжался оружием за казённый счёт и получал денежное содержание из казны. Первоначально главный контингент регулярной армии происходил из самых бедных слоев иудейского общества. По мере расширения территории царства представители иудейского населения активно переселялись на вновь обретённые территории. В связи с этим такой источник пополнения армии стал истощаться, поскольку переселенцы нужны были для закрепления территорий и укрепления экономической базы государства. Поэтому уже при Иоанне Гиркане по примеру других эллинистических государств стала осуществляться вербовка в армию иностранных наёмников. Разумеется, такая практика, помимо прочего, имела целью создать лично преданные правителю войска, способные по его приказу расправиться и с внутренними врагами.

Число наемников в армии Хасмонеев, разумеется, точно не известно. Однако, судя по отрывочным данным Иосифа Флавия, оно было достаточно значительно. У Янная, по его сообщению, число наёмников доходило до 9000 солдат (1000 кавалеристов и 8000 пехотинцев), при этом численность войск, в которых служили иудеи, составляла 10 000 человек. Даже если эта пропорция менялась, всё равно доля наёмников была весьма значительной. Поскольку войны велись с соседними сирийцами, то в качестве наёмников старались привлекать уроженцев дальних краев, в частности, жителей Малой Азии, особенно Киликии и Писидии. Особо ценились за свою воинственность и свирепость наёмники из далёкой Фракии. Нередко наёмные солдаты из одной провинции служили в армиях враждебных государств и, бывало, встречались на полях яростных сражений с земляками. Естественно, что такая армия была весьма ценным орудием Хасмонеев при проведении их внешней и внутренней политики, но её содержание ложилась тяжёлым бременем на податное население страны — иудейское крестьянство и городские низы иудейского царства.

Наследники дела народного героя Иуды Маккавея стали предметом ненависти народа Иудеи. В своём исследовании В. Чериковер отмечал:

«Определённые главы “Книги Еноха” (84–95) датируются хасмонейским периодом, или даже более точно, временем Александра Янная. В этих главах социальная ненависть эпохи нашла своё самое сильное выражение. Автор с яростью говорит о богатых, неправедно наживших свои богатства, угнетающих бедных и преследующих праведников (85:7; 86:8; 87:8–10). Они верят в свои богатства, но их вера суета, поскольку грядёт им погибель в день суда, и сам Бог возрадуется гибели богачей (84:7–8; ib. 10). Злой смеётся над праведным, но в день суда праведный вознесётся на небо, в то время как злой будет низвергнут в ад (103:1 ff.; 100:1 ff.). Бог покарает злых, и праведные примут также участие в мести и будут безжалостно убивать своих угнетателей (88:12). Богатые именуются также “злыми” и “неверными”. Они нарушают законы Торы Моисея (89:2) и автор этого раздела без колебания обвиняет своих врагов в идолопоклонстве (89:9, ib. 14).

Если мы сравним эти главы Книги Еноха с выражениями Бен Сиры (примерно 200 г. до н.э., то есть под властью Селевкидов. — В. В.), мы увидим, что в течение столетия классовая ненависть стала гораздо острее. Бен Сира высказывает отрицательное отношение — отношение презрения и насмешки — богатого к бедному, Енох говорит о преследовании. Бен Сира советует бедному не искать общества богатого, но Енох говорит о настоящей войне. Бен Сира всё ещё готов поверить, что богатство не связано с преступлением, а у Еноха богатство и преступление идентичны. Бен Сира полон предчувствием как бы богатство не привело личность к религиозному греху; в то время как Енох рассматривает богатство как язычество, которому суждено быть уничтоженным мечом. И если во времена Бен Сиры была ещё надежда, что внутренний раздор между двумя частями еврейской общины мог закончиться мирно, то теперь стало ясно, что только открытая война может решить проблему»{31}.

Такие социальные конфликты вообще не редкость и не только в древних обществах. Однако исключительное значение данного конфликта не только для иудейского царства, а, пожалуй, и для всей духовной истории Западного мира в том, что он разразился в обществе теократического характера. Противостояние нашло необыкновенно острое религиозной отражение с привлечением мощного религиозного чувства и мысли, заложенных в Книге Книг — Библии.

Религиозная форма социального конфликта иудейского общества была неизбежной ввиду самой теократической формы правления в Иудейском царстве, хотя формально для внешнего мира верховный правитель именовался царём. Более того, он и его приближённая знать искренне хотели, как это показал поэт Кавафис, чувствовать себя элитой эллинистического царства, но сущности дела это не меняло. Совместить иудейскую теократию и, в общем, достаточно светский эллинистический характер государства оказалось невозможным, поскольку здесь имел место конфликт цивилизаций.

Как было уже указано выше, все правители династии Хасмонеев прежде всего претендовали на должность Первосвященника, причём по причинам весьма земным. Выше отмечалось, что именно Храм был центром Иудейской религиозной цивилизации и всего иудейского мира. Ему поклонялись, и его служители составляли отдельную касту общества — своего рода касту когенов, потомков брата Моисея — Аарона. Именно в Иерусалимский Храм стекались пожертвования иудеев всего мира, он был центром паломничества. Более того, в том теократическом обществе он выполнял функцию Государственного банка страны. Там же хранились денежные накопления частных лиц. Словом, пост Первосвященника, безусловно, давал возможность контролировать и до известной степени распоряжаться финансовыми ресурсами страны. Этим и объясняется стремление членов династии Хасмонеев сохранить за собой этот пост. Несомненно, это было нарушением традиции, поскольку они, хотя и принадлежали по происхождению к левитам, всё же не были урождёнными когенами.

Естественно, что такое положение определяло соответствующую расстановку социальных сил в стране, что, разумеется, нашло своё идеологическое выражение в различных религиозно-политических течениях. Сохранившиеся источники, прежде всего сочинения Иосифа Флавия, называют главные из них — саддукеи, фарисеи и ессеи. Каждое из этих движений, конечно, отражало, хотя иногда и в непрямой и часто весьма противоречивой форме, интересы различных, нередко даже враждебных друг другу социальных групп и классов.

Разумеется, сведения об этих движениях, приводимые Иосифом Флавием, отражают положение, сложившееся в I веке н.э. Кроме того, его сочинения предназначались к образованных для представителей античной интеллигенции, и эти движения именовались философскими школами. Однако общую картину они характеризуют достаточно верно.

Саддукеи были выразителями интересов высших классов иудейского общества — представителей хасмонейской династии, высшей духовной и светской аристократии, богатых землевладельцев и, если можно прибегнуть к современной терминологии, верхов торгового капитала. В основном это те, кто выиграл и закрепил своё положение в результате завоеваний Хасмонеев и поэтому добивался включения страны на достойных условиях в систему политических и экономических отношений античного мира. Весьма часто представили этой элиты были связаны друг с другом тесными семейными узами.

Их название восходит к имени Цадок — Первосвященнику времени царя Соломона. Безусловно, было бы неверно видеть в них удачливых преемников прежних иерусалимских сторонников эллинизма, из-за которых и началось восстание Маккавеев. Они явно не чуждались внешних форм эллинистической культуры, особенно технических достижений, в частности, в области деловой и, конечно, военной технологии. О последнем, кстати, свидетельствует и наличие большого количества иностранных наёмников в царской армии. Ведь для общения с иностранными военными и гражданскими специалистами, приглашаемыми в страну, а также для дипломатических сношений, необходимо было знание иудейской элитой греческого языка. Однако нельзя сомневаться в их искренней преданности религии Моисея и авторитету Торы и Танаха. Исследования последних лет не подтверждают того мнения, что они не признавали Устную Тору. У них, конечно, была своя традиция толкования Священного Писания. В частности, саддукеи утверждали, что законы ритуальной чистоты относятся только к Храму и его священникам. Можно заключить, что тем самым они подчёркивали свой аристократизм. Не исключено, что духовный аристократизм саддукеев, утверждаемый также их высоким социальным и материальным статусом, способствовал формированию их теологических представлений. Они отрицали идеи посмертного воздаяния и бессмертия души. Их рационализм доходил до того, что они отрицали представление об ангелах как о сверхъестественных существах. Вера в свободу воли человека доходила до признания отсутствия участия Бога в человеческих делах. Как считает профессор М.М. Шахнович, вполне допустимо предполагать тут влияние идей античной философии, прежде всего школы Эпикура{32}. Но стоит ещё раз указать, что саддукеи никогда не покушались на авторитет Священного Писания, и их эллинизм носил поверхностный характер. Кратко говоря, они старались построить современное эллинистическое государство на иудейской религиозной и национальной основе.

Естественно, что у саддукеев были противники, опиравшиеся на настроения основной части народа, — фарисеи. Это наименование, как считается, происходит от еврейского слова «перушим» — «отделённые». По современным представлениям, это связано, вероятно, со стремлением к строгому соблюдению законов иудаизма, в том числе пищевых и ритуальных. Несомненно, что основы их мировоззрения были заложены в движениях предыдущих веков, в частности, «хасидеев» — борцов против греко-сирийцев за независимость, возглавляемых Иудой Маккавеем. Хотя прямая идентичность этих движений не доказана, всё же нельзя сомневаться в определённой преемственности их взглядов. В отличие от саддукеев, фарисеи представляли широкие низшие слои населения Иудеи, и, конечно, они гораздо теснее были связаны с иудейской традицией. Для них святы были только положения Торы Танаха, и хотя они могли пользоваться в полемике греческой терминологией, вся эллинистическая традиция была им глубоко чужда. Ясно, что это было следствием их низкого социального положения. Не могло, конечно, быть и речи о заимствовании из эллинистической культуры каких-то вольнодумных идей. В сложных случаях они руководствовались «поучениями отцов», которые впоследствии составили то, что стали называть Устной Торой, запечатленной через столетия в томах Талмуда. Они, в противоположность саддукеям, верили в бессмертие души в форме воскресения из мёртвых и воздаяние после смерти. Происхождение этого убеждения достаточно проблематично. Как пишет В. Тарн, «странно, что некоторые учёные утверждали, будто евреи заимствовали свою веру в бессмертие у греков, ибо у эллинистических греков такой веры не было; правда, по их верованиям некоторые люди могли достичь бессмертия, но только некоторые; обычной наградой хорошему человеку остаётся только вечная память… Более вероятно, что они самостоятельно выработали веру в бессмертие, хотя мнения об этом по разным причинам расходятся»{33}. Верили фарисеи в ангелов и в неразделимость свободы воли человека и Божьего предопределения. Характерно в этом смысле высказывание р. Акибы из талмудического трактата «Пирке Авот»: «Всё предопределено, но свобода дана выбора» (Пирке Авот 3:19). Хотя Акиба жил уже в конце I века н.э., нет сомнения, что его формула отражает фарисейскую традицию. Однако несмотря на оппозицию саддукеям, отношения фарисеев с Хасмонейскими властителями были в разные времена весьма различными.

Однако прежде необходимо отметить ещё одно важное движение в иудействе хасмонейского периода — ессейство. Об истории, а также идеологии этого движения известно гораздо больше, чем отрывочные сообщения Иосифа Флавия и других античных авторов. Свет на эти вопросы пролили находки рукописей этой общины Кумрана в пещерах у Мертвого моря. Не вдаваясь в подробности, отметим только выводы ведущего исследователя этой проблемы — профессора И.Р. Тантлевского. Ессейское движение, как и фарисейское движение, восходит к антиэллинистическому движению «хасидеев». Как отмечает исследователь, кумраниты рассматривали свою общину как духовное «святилище человеческое», резко противостоящее осквернённому, по их мнению, Храму. В этой общине господствовал имущественный эгалитаризм, вплоть до полного отказа даже от намёка на личную собственность. Кумраниты полагали, что только под водительством Мессии — Царя из рода Давида и при поддержке небесных сил возможны военные действия против врагов Израиля и установление истинного царства Божия. Кумраниты верили во всеобщее воскресение из мёртвых в конце дней, которое, как они ожидали, произойдёт ещё при их жизни. В результате неправого суда в Иерусалиме в период правления царя Иоанна Гиркана в 137/136 годах, был казнён их духовный вождь «Учитель праведности». После этого они отождествили своего Учителя с последним израильским пророком, которому дано преодолеть противостояние между порядками в мирах земных и духовных. Возникает со временем представление, что Учитель праведности в качестве Мессии своей мученической смертью искупил грехи всего человечества. Более того, второе его явление воскресит умерших, покарает нечестивцев и утвердит на земле царство Божие. Еще более поразительной была вера в предопределение вплоть до того, что вся мировая история, ещё не начавшись, уже состоялась в идеальной форме в Промысле Божием. Из этого следовало, что даже отдельные поступки, слова и даже мысли каждого человека являются реализацией замысла Божия. В общем, ессеи были наиболее заметным и многочисленным из движений мессианского направления{34}. У ессеев гораздо сильнее, чем у фарисеев, выражена враждебность к существующим в Хасмонейском царстве не только светским, но и религиозным порядкам. Более того, при утверждении того, что праведности личности служит отказ от собственности, нищета, безвестность, смирение, иногда они занимали активную общественно-политическую позицию вплоть до участия в вооружённом восстании и битвах гражданской войны.

Политика Хасмонейских правителей по отношению к этим движениям была весьма противоречивой. Поскольку ессеи самоустранились от участия в активной жизни общества, то публичная политика в масштабах государства велась саддукеями и фарисеями. Их вожди встречались на заседаниях своего рода государственного совета — Синедриона (по-гречески — собрание, совещание), происходивших в одном из помещений Иерусалимского Храма. Сложилась традиция обсуждения в этом совете наиболее важных государственных дел, издания законов и разбора наиболее важных судебных дел. Это учреждение состояло из 70 мудрецов во главе с председателем, и в нём были представлены как саддукеи, так и фарисеи. Первоначально Хасмонеи, утвердившие свою династию в результате общенародной войны с языческими полчищами Селевкидов, несомненно, сохраняли тенденцию идеологической близости с народными движениями. Первоначально Иоанн Гиркан был, очевидно, близок к фарисейской традиции. Однако по мере укрепления царской власти и усиления влияния эллинистических тенденций в кругу царского двора влияние саддукеев усилилось, разумеется, за счёт фарисеев.

Не осмеливаясь выступать против победоносного правителя страны, фарисеи избрали весьма изощрённую тактику. Они стали требовать от Иоанна отказаться от сана Первосвященника, считая его происхождение недостойным такого поста. Дело даже дошло до прямой клеветы, поскольку один из вождей фарисеев даже публично обвинил князя в том, что его мать была в плену у язычников. Это было явной неправдой, но члены Синедриона отказались удовлетворить требования разгневанного Иоанна о наказании клеветника. После этого случая на всех важных государственных постах, к недовольству народа, саддукеи были заменены фарисеями. Надо сказать, что требование отказаться от поста Первосвященника было хорошо продуманным ходом. Напомним, что Храм в иудейском теократическом государстве выполнял важные финансовые функции, он был своего рода Государственным банком страны. Там хранилась государственная казна и частные вклады, туда стекались пожертвования иудеев со всего мира. Отказаться от этого поста для князей, а потом царей Иудеи означало отказаться от контроля над важнейшим рычагом управления страной и практически оставить за собой только призрачную, хотя внешне и блестящую, власть правителя. Это было тем более неприемлемо, потому что и претензии Хасмонеев на царскую власть были недостаточно обоснованны, поскольку они не принадлежали к династии Давида и Соломона.

При Александре Яннае дело дошло до открытого вооружённого конфликта. Причиной этого было нарастающее недовольство народных масс хотя и блестящими, но крайне разорительными для народа войнами царя-воина. Гражданская война между сторонниками фарисеев Александром продолжалась почти 6 лет (90–85 гг. до н.э.). Согласно Иосифу Флавию, в ходе этой войны пало около 50 тыс. иудеев. Царские войска, среди которых было много наёмников, нередко побеждали на поле брани, но на все его попытки как-то закончить конфликт фарисеи отвечали: «Только после твоей смерти». Тантлевский показал, что в народном восстании против Александра приняли участии даже ессеи. Это весьма важный знак, поскольку ессеи отрицательно относились и к фарисеям, именуя их в своих текстах «толкователи скользкого». Дело дошло даже до того, что повстанцы, сознавая то, что им не справиться с хорошо обученными и вооружёнными войсками царя, призвали на помощь сирийского царя Деметрия III Эвкета. Клаузнер даже полагает, что фарисеи, идеологические наследники хасидеев Иуды Маккавея, были согласны стать снова подданными этого языческого царя при условии предоставления им религиозной автономии{35}. С огромным трудом царю удалось справиться с повстанцами и сирийцами. Расправа царя с побеждёнными была исключительно жестокой. Одним их примеров этого может служить выше приведенный эпизод распятия перед пирующим царём 800 фарисеев. В Талмуде сообщается об убийстве Яннаем мудрецов и массовом бегстве из страны оставшихся в живых. Также и ессеи именно тогда в страхе бежали из Иерусалима в Иудейскую пустыню, где и основали поселение Хирбет-Кумран. За жестокость народ прозвал царя «Фракиец». (Воинственные фракийцы считались в древности свирепыми и жестокими дикарями.)

Некоторое успокоение наступило после смерти Александра, во время недолгого правления его вдовы Саломеи Александры (Шломцион) (76–67 гг. до н.э.). Тогда положение фарисеев снова укрепилось, и наступил кратковременный период долгожданного мира. Правда, как свидетельствует наш основной источник Иосиф Флавий, фарисеи «стали терроризировать царицу, убеждая её перебить всех тех, кто посоветовал Александру избиение восьмисот (фарисеев). Затем они убили одного из таких людей, некоего Диогена, а после него последовательно нескольких человек…» (ИД. Т. 2. С. 59). То есть гражданский конфликт был только внешне приглушен.

Однако после смерти царицы гражданская война вспыхнула с новой силой. Но теперь она приняла форму династического спора между двумя братьями-наследниками — сыновьями Александра и Саломеи Гирканом и Аристобулом. Началась эта война, когда власть преемника матери как царя и Первосвященника, старшего сына Гиркана, стал дерзко оспаривать младший брат, честолюбивый и энергичный Аристобул. Не касаясь пока хода этого конфликта, вскоре приведшего к потере Иудеей независимости, отметим только следующую расстановку сил. Как свидетельствует наш основной источник Иосиф Флавий, на стороне Гиркана был народ, а на стороне Аристобула — «одни только священнослужители», то есть опять фарисеи выступили против саддукеев.

Но как часто бывает в острых социальных конфликтах, в таких сложных коллизиях решающую роль начинают играть возникающие как бы из тени другие лица, которых ранее не было видно на подмостках исторической сцены. Таким человеком оказался ближайший приближённый Гиркана Антипатр, отец Ирода, уроженец Идумеи.

Здесь следует указать ещё на одну проблему в независимой Иудее. Как было сказано выше, Хасмонеи в ходе многочисленных войн ещё со времени Иуды Маккавея распространили свою власть на всю Палестину. Границы царства были раздвинуты почти до пределов границ владений царей Давида и Соломона. Больше всех преуспел в этом Александр Яннай, при нем были завоёваны города на побережье Средиземного моря. Иудея превратилась в морскую торговую державу, что нашло отражение в изображении якоря на монетах, чеканившихся при этом царе. Естественно, что расширение границ иудейского государства натолкнулось на ожесточённое сопротивление различных соседей иудеев, прежде всего со стороны населения эллинистических городов. Войны носили тяжёлый, и а иногда и жестокий характер. Но, как справедливо замечает В. Чериковер, «ответственность за конфликт нельзя возлагать исключительно на евреев (точнее, иудеев. — В. В.), поскольку правда заключается не только в признании факта непрерывных нападений евреев во времена Хасмонеев. Не следует забывать, что не они первыми начали это дело. Ненависть населения Палестины к евреям, продемонстрированная во время Иуды Маккавея, как и поддержка, предоставленная этим населением Антиоху Эпифану и его полководцам, была уже показана выше. Греческие города были готовы к подавлению и уничтожению национального движения в Иудее даже до начала его развития. Таким образом, война Хасмонеев против греческих городов была продолжением сирийской войны против евреев во время Антиоха. Однако теперь евреи были более сильной стороной. Всё же даже при Хасмонеях эти города могли согласиться с новой ситуацией. Город Аскалон, например, радостно встретил новый режим и не сопротивлялся Хасмонеям, и поэтому он оставался нетронутым и сохранил свою автономию. Со 104 г. до н.э. Аскалон даже начал вести своё летоисчисление по особой эре»{36}.

Идеологическое обоснование этих завоеваний было сформулировано в заявлении Симона, брата Иуды Маккавея: «Мы ни чужой земли не брали, не господствовали над чужим, но владеем наследием отцов наших, которое враги наши в одно время неправедно присвоили себе. Мы же, выбрав время, опять возвратили себе наследие отцов наших»{37}. Завоевание эллинистических городов сопровождалось насильственной иудаизацией населения и потерей эллинистическими городами своей внутренней автономии. Но надо отметить, что сами Хасмонейские цари, конечно, не были идеологическими фанатиками и быстро приобщались к эллинистическим обычаям и культуре, вплоть до усвоения греческих имён и греческого языка. Нагляднеишим показателем превращения иудейских царей в эллинистических правителей может служить появление на службе у них многочисленных наёмных войск из языческих солдат и даже жестокое подавление с их помощью восстаний подлинных ревнителей Закона — фарисеев и ессеев. Жесткие меры по насильственной иудаизации под угрозой меча или изгнания в этих условиях, видимо, имели место в начале завоевания. В дальнейшем иудаизация, во всяком случае давно эллинизированных городов Палестины, носила, по всей вероятности, формальный характер, хотя и там находились люди, искренне ставшие иудеями. (Подобные примеры были даже и в глубокой древности. Вспомним военачальника царя Давида Урию — хеттеянина, у которого царь отнял жену Батшеву.) Их недовольство открыто проявилось только после превращения Помпеем Иудейского царства в римскую провинцию, когда они попросили восстановить их прежнее самоуправление. Безусловно, это пусть и скрытое недовольство не способствовало укреплению Хасмонейского царства. Резко недовольны были и самаритяне. Этот народ возник от смешения евреев, населявших Северное царство — Израиль и переселенных туда ассирийцами других народов. Они признавали только Пятикнижие Моисеево и считали Гору Гаризим, а не Иерусалим центром поклонения Господу. С ними жестоко расправился ещё Иоанн Гиркан, разрушивший их священный Храм на этой горе. Несомненно, что и самаритяне стремились к восстановлению своей независимости и святилища.

Но помимо самаритян и граждан, эллинистических городов, в Палестине проживало несколько туземных народов, весьма близких к иудеям по происхождению, языку и культуре, обычаям и даже религиозным обрядам, например, практиковавших «обрезание», но сохранивших старые языческие представления. Их иудаизация происходила, несомненно, легко, быстро, фактически добровольно, и они достаточно искренне становились частью иудейского народа. Именно этим можно объяснить необыкновенно быстрый рост численности иудеев во время правления Хасмонеев, которые непрерывно вели не всегда победоносные и кровопролитные войны. Таковыми среди обращенных были, в основном, галилеяне, итуреи и идумеи.

Племя идумеев заслуживает особого внимания, поскольку с ним связано происхождение семейства отца Ирода Антипатра (имя греческое, его иудейское имя не известно). Младший современник Ирода римский географ Страбон (конец I в. до н.э. — начало I в. н.э.) полагает, что Ирод происходил «из местных (иудеев. — В. В.)», позже он «добрался до священства»{38}. Иосиф Флавий приводит две версии происхождения отца Ирода — Антипатра. Одну из них в «Иудейских древностях» он заимствует от приближённого Ирода греческого учёного Николая Дамасского, относясь к ней критически: «Николай из Дамаска утверждает, что Антипатр происходил от первых иудеев, возвратившихся в Иудею из Вавилонии; но это он говорит в угоду сыну Антипатра Ироду, ставшему по прихоти судьбы царём Иудеи»{39}. Однако в написанной ранее «Иудейской войне» он, не упоминая мнения Николая, пишет, что предками Антипатра были идумеи знатного происхождения.

Племя идумеев с древнейших времён признавалось иудеями родственным и даже кровно близким, они явно говорили на одном языке, поскольку отсутствуют даже намёки на какие-либо языковые различия между ними. Согласно библейской генеалогии, идумеи были потомками брата патриарха Иакова Исава, то есть детей патриарха Исаака и праматери Ревекки. Более того, в Торе особо указано: «не гнушайся идумеем, ибо он брат твой»{40}, и что в третьем поколении он может войти полноправным членом в «общество Господне». Такое представление об идумеях отражено и в проповеди пророка Амоса (прим. 760 г. до н.э.), осуждающей идумеев за жестокое обращение с братьями своими — потомками Израиля{41}.

Библейское предание, несомненно, отражает исторические реалии. Полукочевые предки еврейских племен и идумеев одновременно во втором тысячелетии расселились рядом: евреи западнее Иордана, а идумеи восточнее, южнее Мёртвого моря. После разгрома Иудеи вавилонянами в 586 году до н.э. идумеи под давлением соседних набатейских племён проникают в районы северного Негева и южной Иудеи. Нет никаких свидетельств того, что переселение сопровождалось какими-либо военными столкновениями. Возможно, причиной этого была депопуляция Иудеи. Во всяком случае, ко II веку до н.э. район обитания идумеев располагался между Вифлеемом на севере и Беершебой на юге, и от Мертвого моря на востоке до приморской равнины на западе. Главным городом была Мариса. Во время борьбы за освобождение иудеев против Селевкидов отношения повстанцев со своими южными соседями были вполне мирными. При Иоанне Гиркане Иудейское царство стало расширяться, в том числе и в южном направлении. Как сообщает Иосиф Флавий, Иоанн «завоевал» идумеев и насильственно обратил их в иудаизм. Однако внимательное изучение обстоятельств включения Идумеи в состав Иудейского царства, предпринятое Арье Кашером, показало, что отец Антипатра и дед Ирода, как и большинство идумеев, за исключением жителей двух эллинизированных городов Марисы и Адоры, приняли иудаизм мирно и добровольно. Иначе говоря, Идумея была присоединена, а не завоёвана.

В качестве обоснования своей точки зрения Кашер приводит следующие доводы{42}. Прежде всего, ритуальные обычаи идумеев во многом соответствовали иудейским, они, в частности, издавна практиковали обряд обрезания. Этому обряду, глубоко чуждому другим народам, населявшим Палестину, при Иоанне Гиркане было просто придано соответствующее религиозное иудейское содержание. Показательными были последующие события. Помпей, превратив иудейское царство в римскую провинцию в 63 году до н.э., то есть всего лишь через два поколения после Иоанна Гиркана, реорганизовал административное деление провинции, отделив от собственно Иудеи неиудейские области. Однако Идумея не была отделена от Иудеи, поскольку она рассматривалась римлянами как полностью иудейская. Римляне при этом явно исходили из того, что никакая идумейская делегация, в отличие от других областей и городов прежнего царства, не обратилась с просьбой восстановить прежнюю автономию и прежний культ. Иосиф Флавий через сто лет после решений Помпея отмечает, что последний оставил иудейский народ в своих собственных границах, что невозможно было бы утверждать, если слияние иудеев и идумеев было бы неполным. Кроме того, сообщение Иосифа о том, что во время Ирода некоторая часть идумеев поклонялась местному культу бога Коса, исключало насильственное обращение всего народа. И самым весомым было то, что во время Великого восстания 66–74 годов н.э. жители Идумеи приняли в нем самое активное участие на стороне повстанцев. Кашер приводит также тот факт, что в среди учеников законоучителя Шаммая (конец I в. до. н.э. — начало н.э.) были выходцы из Идумеи, отличавшиеся особым рвением в соблюдении законов Торы.

Дополнительные доводы в пользу добровольного обращения в иудаизм идумеев приводит исследователь эпохи Ирода Ричардсон{43}. Правивший вскоре после «завоевателя» Идумеи Александр Яннай (103–76 гг. до н.э.) назначает деда Ирода Антипу «стратегом», то есть наместником Идумеи, оказывая ему высокое доверие, что невозможно представить, если бы обращение было насильственным. (В своей диссертации израильский исследователь Кохман пытается доказать то, что идумеи при Иоанне Гиркане исповедывали иудаизм, и речь может идти не об обращении, а, скорее, о реформе их религиозных представлений. С этим мнением не согласен Кашер, полагая его недостаточно обоснованным.) Ричардсон в этой связи приводит наблюдение Кашера, что идумейская знать активно стремилась заключать брачные союзы с иудейской аристократией. Например, Хасмоней Гиркан II женился на идумейке, а уроженец Идумеи Ирод на хасмонейской принцессе Мариамне. Ещё более показательным является то, что даже у глубоко эллинизированного и откровенно проримски настроенного Антипатра, отца будущего царя Ирода, двое детей носили еврейские имена — сын Иосиф и дочь Соломея (Шломцион), а двоюродный брат Ирода носил также еврейское имя Ахиаб.

Кашер в своём исследовании утверждает, что включение идумеев в состав Иудеи произошло посредством договора между Иоанном Гирканом и племенными вождями идумеев, среди которых был и дед Ирода — Антипа. Это решение было принято большинством племени, что объясняет назначение Антипы на высокую должность царского наместника Идумеи. Остатки прежнего культа местного божества Коса сохранились в некоторых именах, например, в имени шурина (супруга сестры Ирода) — Костобар. В любом случае нет оснований сомневаться в том, что Ирод вырос в добровольно иудаизированной и полностью влившейся в иудейскую аристократию семье. Справедливость этого подтверждается и тем, что он был представителем третьего поколения семьи, обратившейся в иудаизм, что полностью соответствовало библейским требованиям к «братскому» иудеям народу идумеев.

Согласно выводам П. Ричардсона, сама большая семья Ирода была типичной патриархальной еврейской семьей того времени, соответствовавшей модели большой семьи Восточного Средиземноморья. Можно только добавить, что сами идумеи не сомневались в своей принадлежности иудеям. Уже перед началом Великого восстания 66 года н.э. евреи города Кесарии отстаивали свои права в споре с жителями города — сирийскими греками, ссылаясь на то, что город «был построен евреем — царём Иродом». Характерен аргумент и другой стороны: «Сирийцы, хотя и соглашались, что основателем города был еврей, тем не менее настаивали, что Кесария принадлежит грекам, ведь если бы город был предназначен Иродом для евреев, он не воздвиг бы здесь изваяний и храмов» (ИВ.С. 139).

Полное слияние Идумеи и Иудеи подтверждается тем, что римские поэты, в частности, Лукан и Вергилий, часто вместо Иудея пишут Идумея{44}. Остаётся добавить, что и в Евангелии от Матфея, в котором царь Ирод обвиняется в избиении невинных младенцев, нет указаний на его якобы нееврейское происхождение.

Несомненно однако, что дед Ирода Антипа принадлежал к высшей родовой знати Идумеи и располагал немалыми богатствами. Своим процветанием эта сравнительно небольшая земля была обязана благоприятному расположению на пересечении торговых путей того времени. Восточная граница проходила по половине западного побережья Мёртвого моря, примерно в центре этой границы располагалась и знаменитая впоследствии крепость Масада. Южная граница пролегала по линии на запад примерно через Беершеву, не доходя берега Средиземного моря примерно 15–25 км. Затем граница поворачивала вдоль побережья. Северная граница проходила по линии между Вифлеемом и Хевроном. Давно осевшие на землю полукочевые племена идумеев выращивали на пригодных участках земли в западной части страны зерновые, оливы и фрукты. На менее пригодных для земледелия землях на востоке и на юге паслись стада овец, коз и верблюдов. Древний город Хеброн был известен своими керамическими и стеклодувными изделиями. Но конечно, главной ценностью Идумеи было выгодное расположение. Через страну проходили два транспортных торговых коридора: один связывал столицу соседнего Набатейского царства Петру на берегу Акабского залива с Аскалоном и Газой, соединяя тем самым Аравию со Средиземноморьем. Второй торговый маршрут проходил из Египта на север в Сирию, Месопотамию и другие страны Плодородного полумесяца.

Именно на этом пути вырос сравнительно небольшой, но важный торговый город Мариса. Он упоминается в папирусах египетского чиновника Зенона, купившего там рабов. Археологические исследования показали, что город как эллинистическая колония был основан около 257 года до н.э. чиновником Птолемея II Аполлонием. Планировка города выполнена в типично эллинистическом стиле, разработанном Гипподамом: основой плана служат две перпендикулярные улицы — одна с севера на юг, а другая с запада на восток. Для нас интересен состав населения города. Вскрытые гробницы горожан показали наличие живописи синкретического греко-восточного характера. Анализ имен захороненных показал, что среди них только несколько человек были греками. Подавляющее число носителей греческих имён, включая самого основателя, имели также идумейские «сидонские» (семитские) имена, то есть это были идумеи и представители других местных племён{45}.

Открытия захоронений в Марисе дают весомые основания полагать, что дед Антипа принадлежал к таким же поверхностно эллинизированным жителям Марисы, что и объясняет его греческое имя (семитское его имя до нас не дошло). По-видимому он, будучи одним из племенных вождей идумеев, получал значительные доходы от транзитной торговли. Добровольное соглашение с Иоанном Гирканом позволило ему укрепить свое положение и занять влиятельный пост царского наместника Идумеи. Это обращение было, конечно, облегчено идеологическим обоснованием. Ведь и иудеи, и идумеи рассматривали как святыню гробницу их общего прародителей — Авраама и его жены Сарры, а также их сына Исаака и его жены Ревекки — в Мамре, недалеко от расположенного в Идумее Хеброна. Надо отметить, что позднее, став царём Иудеи, внук Антипы Ирод окружил в знак особого почитания это святилище стеной. Но, разумеется, некоторое число упорствующих, скорей всего, из жителей в большей степени эллинизированных торговых городов Марисы и Адоры, пришлось обращать в иудаизм силой.

Таким образом, семья Антипы сразу же оказалась включённой в круг высшей иудейской аристократии. Поэтому не вызывает удивления карьера его сына Антипатра, ставшего близким другом и одним из ближайших советников и сподвижников правящей вдовы Шломцион и её сына Гиркана, иногда именуемого Гирканом И.О. роли Антипатра в начавшейся гражданской войне между братьями Гирканом и Аристобулом, приведшей к потере независимости Иудеи, будет рассказано в следующей главе. Отметим только то, что известно о личности Антипатра. По имеющимся источникам он, сохраняя верность идеалам иудаизма, был достаточно широко эллинистически образован. Иначе говоря, он продолжал традицию сочетания двух во многом противоположных цивилизаций. Видимо, продолжая получать большие доходы от транзитной торговли в Идумее, он поддерживал тесные связи с соседним эллинистическим портовым городом Аскалоном (Ашкелоном), замыкавшим торговый путь из Аравии.

С другой стороны, не менее важным было тесное сотрудничество с соседствующим на Востоке Набатейским царством. Это царство со столицей в городе Петра представляло собой культурное эллинистическое государство, при том что большую часть его жителей составляли североарабские племена. Однако судя по всему, здесь союз Антипатра с местной аристократией был гораздо теснее. Об этом, и вообще о положении этого важного деятеля последнего периода истории Хасмонейского царства и его семье, выразительно, хотя и кратко говорит Иосиф Флавий: «Антипатр… пользовался огромным авторитетом… у идумеян, из среды которых он взял себе жену знатного арабского рода, по имени Кипра. От неё Антипатр имел четырёх сыновей — Фазаила, Ирода, который впоследствии стал царём, Иосифа и Ферору, а также дочь Саломею. Этот Антипатр находился, впрочем, в дружеских отношениях с другими правителями, особенно с арабским (набатейским. — В. В.) князем, которому он переслал детей своих во время войны с Аристовулом» (ИД. Т. 2. С. 82.). На наш взгляд, непонятно происхождение жены Антипатра «из среды идумеев» и при этом «знатного арабского, точнее набатейского рода». Надо полагать, что браки между соседями — идумеями и набатеями — не были исключительным явлением. Вполне допустимо, что явно знатная идумейская семья, из которой происходила Кипра, находилась в родстве с какой-то родовитой набатейской. Мать будущего царя, которую, как мы увидим далее, он горячо и трогательно любил, носила имя романтического ароматного цветка «Кофэр, Кипер», или хенна (lawsonia inermis). Он до сего времени произрастает в виноградниках Ейн-Геди, восхваляемый за свой аромат в Песне Песней царя Соломона{46}. От него произошло наименование духов «Шипр»{47}.

Вопрос о происхождении семьи Ирода, сам по себе не имеющий значения, представляет всё же определённый интерес. Враждебная Ироду традиция старается доказать его нееврейское происхождение. С одной стороны, идумеев противопоставляют иудеям, а с другой, видимо понимая, что это явно неправомерно, ему отказывают даже в идумеиском происхождении, то есть представляют неким чужестранцем. Историк христианской церкви Евсевий из Кесарии Палестинской (260–340 гг. н.э.), ссылаясь на христианского автора Юлиана Африкана (ум. 237 г. н.э.), считает его отца Антипатра не идумеем, а уроженцем эллинистического города Аскалона, которого похитили и воспитали идумейские разбойники. Христианский писатель II века Юстин в «Диалоге с Трифоном» также утверждает, что именно Аскалон был местом рождения Атипатра. Согласно Евсевию, в пророчестве Иакова: «Не исчезнет правитель из рода Иуды и вождь от чресел его, пока не придёт тот, кого ожидают народы», содержится пророчество о рождении Иисуса. Как поясняет Евсевий, «пророчество оставалось неисполненным, пока власть над иудеями вручена была римлянами чужестранцу — Ироду»{48}.

Здесь не место вдаваться в текстологический анализ этого стиха и его перевода, сегодня есть и другие толкования. Но не исключено, что Евсевий цитировал какой-то вариант этого стиха из текста Писания, распространённый в Палестине среди христианских общин I–II веков. О том, что это были иудеохристиане, свидетельствует тот же Евсевий: «Из письменных источников я только узнал, что до осады Иерусалима Адрианом (восстания Бар-Кохбы 132–135 гг. — В. В.) их (иерусалимских епископов. — В. В.) было пятнадцать, преемственно сменявших друг друга, что все они были исконными евреями и Христово учение приняли искренне… Вся церковь у них состояла из уверовавших евреев, начиная от апостолов и до тех, кто дожил до этой осады»{49}. Так что имеются весомые основания полагать, что традиция подчёркивать нееврейство Ирода утвердилась в иудеохристианской среде, в частности для того, чтобы подтвердить её толкование пророчества Иакова. Затем она закрепилась в последующие времена в христианской литературе, и ее придерживаются многие современные историки, в том числе и еврейские.

Стоит затронуть вопрос об иудействе матери Ирода — Кипры. Как справедливо отмечает П. Ричардсон, «ритуалы обращения в иудаизм женщин появляются впервые в раввинистических текстах второго и третьего веков н.э. Ранее — особенно в период Второго Храма — женщина считалось обращенной в иудаизм в силу самого факта брачного союза с евреем»{50}.

Склонный к обобщениям А. Тойнби писал: «Из Идумеи иудеи получили незваного пришельца, как французы корсиканца Наполеона или русские — грузина Сталина»{51}. Наблюдение знаменитого историка остроумное, но некорректное. Корсиканцы даже сегодня, через двести лет после Наполеона, отстаивают свою национальную идентичность, противопоставляя себя французам, а русских и грузин в настоящее время разделяет решительно всё. В противоположность этому, предки Ирода уже за два поколения до него добровольно и ревностно слились с братским по языку и общим предкам иудейским народом. Правильней, на наш взгляд, будет сопоставление иудеев и идумеев, подобное сопоставлению в «Повести Временных лет» уверовавших и твердых в христианстве племени «полян» и погрязавших в язычестве вятичей или древлян.


Глава 5.

АГОНИЯ ИУДЕЙСКОГО ЦАРСТВА ХАСМОНЕЕВ

(67–63 гг. до н.э.)

Падение государства Селевкидов. Недолгое правление иудейской царицы Шломцион. Гражданская война между сторонниками её сыновей Гиркана и Аристобула. Иудеи и римляне. Помпей. Иудея переходит под власть Рима.

Падение государства Селевкидов. Недолгое правление иудейской царицы Шломцион. Гражданская война между сторонниками её сыновей Гиркана и Аристобула. Иудеи и римляне. Помпей. Иудея переходит под власть Рима.

Последняя гражданская война, покончившаяся с независимостью Иудейского царства, разразилась в самый неблагоприятный для иудеев момент. К сожалению, в Иудее не нашлось государственного человека на вершине власти, чтобы осознать в полной мере то, что происходило за пределами государства, возрождённого потомками Хасмонеев. А времена между тем приближались судьбоносные, времена, превратившие Иудею, как и народы и государства Средиземноморья, из субъектов в объекты истории. Постепенно и неуклонно продвигался на Восток Рим, распространяя свою власть над остатками эллинистических государств. Завоевательные войны поддерживались всем римским народом, поскольку победы приносили Риму богатую добычу в виде сокровищ. Победители пригоняли огромное количество рабов — отборного человеческого материала для дарового труда и удовлетворения жажды развлечений, в том числе и самых низменных, римских граждан. Ведь нелишне отметить, что для рабской участи щадили только самых молодых и здоровых мужчин и женщин. Участь слабых, старых и немощных победителей не заботила. При отличной военной организации римской армии войны явно себя окупали. Правда, определённую пользу от римских завоеваний получали и побеждённые народы. Римляне устанавливали единое политическое и экономическое пространство в границах ойкумены. Уничтожение же пиратства на Средиземном море способствовало развитию торговли и благосостояния, и не только портовых городов.

Особо привлекательным направлением римской экспансии было продвижение на Восток — от Италии на Балканы, а далее на эллинистические государства Малой Азии и Сирии. Постепенно римские купцы, откупщики налогов и жадные наместники под прикрытием римских войск, используя римских юристов, оседали в эллинистических городах, выжимая их них всё что можно. Страдали от этого все, но больше всего народные массы. Накопившаяся ненависть проявилась в той поддержке, которую греки оказали последнему сильному эллинистическому царю Митридату Понтийскому, вторгшемуся в Малую Азию. По его призыву восставшие жители эллинистических городов истребили в 88 году до н.э., по разным данным, от 80 до 150 тыс. римлян. Митридат объявил об отмене долгов, равноправии метэков (давно живущих в городах чужеземцев) и даже освобождении рабов. Естественно, что его поддерживали низы общества.

Но в ходе Митридатовой и последовавшей за ней череды войн, социальных конфликтов и римских гражданских войн эллинистическая Азия пострадала значительно меньше Греции. Крупные города не были разрушены и постепенно под властью Рима восстанавливали своё благосостояние. Однако судьба когда-то великого царства Селевкидов оказалась особенно бедственной. Сами Селевкиды превратились в местную династию маленького царства Северной Сирии. Но даже этот обрубок когда-то знаменитой империи терзали кровавые внутренние династические конфликты и набеги на беззащитных её граждан соседних племён. Последний значительный царь из династии Селевкидов Антиох Сидет был убит в борьбе с Парфией в 130 году до н.э. Нравы его последователей напоминали хасмонейские. Достаточно сказать, что вдова Сидета Клеопатра Тея стала правительницей и в борьбе за власть отравила своего старшего сына. В свою очередь, поставленный ею в качестве соправителя второй сын Антиох VIII Грип воздал ей тем же. Уже после царя Антиоха последовала ожесточённая борьба за этот жалкий трон между многочисленными претендентами на него. Окончилось всё тем, что жители обратились к завоевавшему Северную Сирию армянскому царю Тиграну за спасением. Тигран воспользовался этим и захватил последний остаток царства Селевкидов в 83/82 годах, и управлял им 14 лет до 70/69 годах до н.э. в качестве преемника «Царя царей». Можно утверждать, что это была самая блестящая, хотя и краткая эпоха армянской истории.

Разумеется, раздираемое противоречиями государство Хасмонеев чувствовало себя неуютно, имея столь претензионного соседа. Как пишет Иосиф Флавий, правившей тогда в Хасмонейском царстве вдове царя Янная Александре (еврейское имя Шломцион) пришлось склонять на свою сторону Тиграна «при помощи переговоров и подарков» (ИВ.С. 25). Однако в это время римский полководец Лукулл вторгся в Армению, и Тигран вынужден был поспешно вернуться на родину. Опасность временно отступила. Но тем не менее элита иудейского царства своей внутренней борьбой делала всё, чтобы как можно скорее его погубить.

Как было было указано ранее, мирный, во всяком случае внешне, десятилетний период правления Иудеей закончился в 67 году до н.э. Имеющиеся в нашем распоряжении источники, прежде всего труды Иосифа Флавия, по-разному оценивают её правление. Однако несомненно, что тогда правительница Александра достаточно умело примиряла интересы различных партий и стоящих за ними слоев населения царства. При этом она опиралась на народную партию фарисеев, что подтверждают раввинистические источники, хотя, вероятно, Иосиф Флавий явно преувеличивал, утверждая, что при ней они, фарисеи, превратились «в действительных правителей государства» (ИД. Т. 2. С. 25). Но, с другой стороны, она способствовала освобождению от преследований со стороны фарисеев многих аристократов-саддукеев, вождём которых был её энергичный младший сын Аристобул II. Усилению позиций саддукеев, многие из которых принадлежали к высшим военачальникам, способствовало и резкое увеличение численности наёмных войск.

Формально наследником царица в 69 году до н.э. назначила старшего сына Гиркана II, ставшего ещё в начале своего правлении Первосвященником. Однако Аристобул II, когда мать серьёзно заболела, решил не дожидаться её кончины. Опираясь на своих «многочисленных», по выражению Иосифа Флавия, сторонников, прежде всего из военных кругов, он ещё при живой царице-матери захватил «все (именно так сказано у Флавия!) крепости, на взятые там деньги собрал наёмное войско и провозгласил себя царём» (Там же. С. 25). Умирающая царица, поддерживая Гиркана, приказала арестовать жену и детей сына — самозванного царя — и заключить их в крепость. Однако она умерла в самом начале конфликта, который правильнее называть гражданской войной. Исход её был очевиден. Всё решило поведение войск каждой из противоборствующих сторон. В начале сражения при Иерихоне большая часть войска Гиркана перешла на сторону противника. Если учесть, что войско Аристобула было наёмным, то таковыми наверняка были перебежчики от Гиркана. Наёмники были, как правило, выходцами из самых разных стран и, конечно, в основном не иудеи. Таким образом социальные верхи иудейского царства сделали первый шаг к передаче судьбы государства в руки иностранцев.

Побеждённому Гиркану пришлось пойти на унизительный компромисс. Он уступил брату царский трон, за что ему тот оставил почетный, но уже малозначащий в это время титул Первосвященника. В знак примирения они публично обнялись и поменялись домами. Аристобул занял царский дворец, а свергнутый царь смиренно переехал в дом своего брата-соперника. Однако в гражданских войнах, в отличие от войн внешних, искреннего примирения не бывает в принципе. Вражда внешне затихла, но сторонники Гиркана справедливо опасались не только за его, но и за свою жизнь. И тут на первый план иудейской политической сцены выходит главный советник Гиркана — Антипатр, сын которого Ирод и его потомки сменят династию Хасмонеев на иудейском троне.

Но до этого ещё далеко. Родившемуся в 73 году до н.э. Ироду во время первой победы Аристобула в 66 году только 7 лет. Пока что его отец, прекрасно зная нравы иудейского двора, вполне усвоившего общие обычаи эллинистических государств, старается спасти не только своё положение, но саму жизнь.

Поддержка основной массы иудейского крестьянства, чуждого эллинистической цивилизации своих правителей вряд ли могла помочь. Он хорошо понимает, что по приказу Аристобула его наемные солдаты, навербованные среди галатов, киликийцев и особенно диких фракийцев, без колебаний омоют свои мечи в крови любого врага хозяина. При этом Антипатр и его семья, конечно, представляли главную мишень для новых властей. Ведь он, главный друг и советник законного наследника — Гиркана, богат и занимает важный пост губернатора провинции Идумеи. Именно ему поступают большие доходы от международной транзитной торговли. У него также близкие дружеские, семейные и, главное, коммерческие связи с правящими элитами торговых городов Ашкелона, Газы, а главное — с правителями соседнего Набатейского царства со столицей в городе Петра. Поэтому Антипатр делает смелый ход.

Неожиданно Аристобул узнаёт крайне неприятную для себя новость. Гиркан, его ближайший советник, вместе с группой сторонников скрытно бежали в Петру под покровительство набатейского царя, причём ещё раньше туда была отправлена семья Антипатра, в том числе и его сын Ирод.

Сейчас развалины города Петра (по-гречески Скала) — туристическая достопримечательность современной Иордании в 80 км. южнее Мёртвого моря. Город находится в долине, окружённый живописными отвесными скалами. Сегодня только остатки высеченных в разноцветном песчанике храмов и гробниц, а также следы водопроводов, амфитеатров и укреплений напоминают о былом величии и процветании когда-то столицы удивительного царства, населённого народом набатеев. Этот народ представляет собой уникальное явление — арабы, хорошо усвоившие эллинистическую культуру. Иначе говоря, здесь, в отличие от Иудеи, победу эллинизма можно признать полной.

Набатейский царь Арета III, несомненно, в соответствии с предварительной тайной договорённостью, приветливо встретил беглецов. Это объясняется тем, что, кроме богатых подарков, Антипатр обещал царю от имени Гиркана, «если удастся вернуться в страну и вновь овладеть престолом, отдать ему область с двенадцатью городами, которые отец его Александр (Яннай) отнял у арабов (набатеев)» (ИД. Т. 2. С. 68). Естественно/такие обещания плюс возможность пограбить в охваченной братоубийственной войной стране вдохновили набатеев. Иосиф Флавий сообщает, что пятидесятитысячная набатейская армия в составе конницы и пехоты двинулась на Иерусалим возвращать трон Гиркану.

Возможно, численность наступавшей армии преувеличена, но всё же она была сильна, потому что разбитому в первом же бою узурпатору Аристобулу пришлось бежать и запереться в Иерусалиме. Как пишет Иосиф Флавий, исход осады был предрешён, и прежде всего по причинам внутренним. Подтверждением этого может служить последующее изложение Иосифом хода осады. Войско набатеев вошло в город к «святилищу (Храму) и приступило к осаде Аристобула. При этом народ стал поддерживать Гиркана и помогать ему в осаде, тогда как на стороне Аристобула остались одни священнослужители (sic! — В. В.)». Далее он сообщает, что «наиболее знатные из иудеев покинули теперь страну и бежали в Египет». Характерен и такой пример: одного «праведного и боголюбивого мужа по имени Ония» иудеи убили за то, что он отказался проклясть осаждённых, заявляя в обращении к Всевышнему: «Окружающие теперь меня народ твой, а осаждаемые твои служители». Самым возмутительным случаем Флавий считает то, что когда во время осады наступил праздник Пасхи, осаждающие бессовестно обманули своих противников. В ответ на просьбу продать им жертвенных животных сторонники Гиркана заломили за них издевательски неслыханную цену, а получив деньги, не отдали ничего. За это «священнослужители стали молить Бога воздать единоверцам по заслугам» (Там же. С. 69). Так что наш источник не оставляет сомнений, что узурпатора Аристобула поддерживали аристократические круги иудейского общества и саддукейская элита храмовых священнослужителей. Словом, как и прежде, конфликт носил социальный характер, хотя на этот раз принял форму династической войны.

Но тут на исторической сцене уже на территории самой Иудеи появились новые хозяева — будущие владыки Средиземноморского мира — римляне. Надо сказать, что иудеи были знакомы с этим великим и победоносным западным народом уже почти сто лет, то есть со времён Иуды Маккавея. После того что случилось впоследствии между Иудеей и Римом, только с удивлением можно читать слова из Первой книги Маккавейской, составленной, видимо, сподвижником Маккавеев не ранее 134 года до н.э.: «Иуда (Маккавей) услышал о славе римлян, что они могущественны, сильны и благосклонно принимают всех, обращающихся к ним, и кто не приходил к ним, со всеми заключали они дружбу. А что они могущественны и сильны, рассказывали о войнах их, о мужественных подвигах, которые они показали над галатами, как они покорили их и сделали данниками; также о том, что они сделали в земле Испанской, чтобы овладеть серебряными и золотыми рудниками, и своим благоразумием и твёрдостью овладели всем краем, хотя тот край весьма далеко отстоял от них; равно о царях, которые приходили против них от конца земли, и они сокрушили их и поразили великим, а прочие платят им ежегодно дань. Они также сокрушили на войне и покорили себе Филиппа и Персея, царя Киттийского (Македонии. — В. В.), и других, восставших против них, и Антиоха (III. — В. В.), великого царя Азии, который вышел против них на войну со ста двадцатью слонами и с конницей, и колесницами, и весьма многочисленным войском и был разбит ими. Они взяли его живого и заставили платить дань как его, так и следующих после него царей, — дать заложников и допустить раздел; а страну Индийскую, и Мидию, и Лидию, и другие из лучших областей его, взяв от него, отдали царю Евмению; и о том, как Еллины вознамерились придти и истребить их, но это намерение сделалось им известным, и они послали против них одного военачальника, и воевали против них, и много из них пало поражённых. И взяли в плен жён их и детей их, и разграбили их, и овладели их землею, и разорили крепости их, и поработили их до сего дня. И другие царства и острова, которые когда-либо восставали против них, они разорили и поработили».

Как видим, приведенный фрагмент представляет собой просто панегирик римскому оружию. Заметно также, что автор прекрасно знаком с историей завоевания римлянами эллинистических государств. Более того, заметно, что сподвижник Маккавеев старается представить справедливым характер войны римлян, которые, вопреки известным нам фактам, якобы только защищались от напавших на них эллинов. Впрочем, это вполне объяснимо, поскольку иудеи боролись против того же врага, а его дискредитация вполне укладывалась в то, что сегодня называется «психологической войной». Удивляет другое. Книгу Маккавейскую писал истинно религиозный иудей на еврейском языке (сохранился только греческий перевод), полагавший своей главной целью религиозное истолкование борьбы Маккавеев. При таком подходе все победы иудеев являются благоволением Божьим, а поражения — наказанием за грехи. Однако он никак не комментирует богословскими понятиями успехи язычников — римлян в их общей с правоверными иудеями борьбе против врага — эллинов.

Ещё больше в этом смысле удивляет восхваление добродетелей самих римлян и их государственного устройства. Вот что сказано далее в вышеприведенной цитате: «А с друзьями своими и с доверившимися им они сохраняют дружбу и овладели царствами ближними и дальними, и все слышавшие имя их боялись их. Если захотят кому помочь и кого воцарить, те царствуют, и кого хотят, сменяют, и они весьма возвысились; но при всём том никто из них не возлагал на себя венца и не облекался в порфиру, чтобы величаться ею. Они составили у себя совет, и постоянно каждый день триста двадцать человек совещаются обо всём, что относится до народа и благоустроения его. И каждый год одному человеку вверяют они начальство над собою и господство над всею землёю их, и все слушают одного, и не бывает ни зависти и ревности между ними»{52}.

Повторяем, странно видеть правоверного иудея, искренне полагающего лучшим правлением иудейскую теократию, то есть Царство Божие, благожелательно описывающего идеализированную, конечно, но всё же достаточно точно понятную римскую демократию. Поистине это редкий случай благожелательной встречи разных цивилизаций. Невольно возникает мысль, что автором этого пассажа был кто-то лично наблюдавший римскую действительность. Как и Чериковеру, мне хочется думать, что больше всего на эту роль подходил Язон (Ясон), сын Элеэзера, один из двух направленных в 161 году послов Иуды Маккавея в Рим для заключения союза с Римской республикой{53}. Косвенно на это может указывать имя автора Второй книги Маккавейской — Язон из Кирены и то, что он был современником и сподвижником Иуды Маккавея. Об эллинистической образованности свидетельствует само его имя Язон, а также несомненное знание греческого языка, без чего невозможно представить себе дипломата того времени и, конечно, сам стиль изложения римской истории, весьма близкий к манере изложения греческих историков. Если это так, то тут мы встречаем уникальный случай сочетания во II веке до н.э. в одном человеке понимания ценности античной демократии и эллинистического образования с горячей верой иудея и патриота.

Надо отметить, что дипломаты Иуды добились блестящего успеха. Как сказано об этом в той же Первой книге Маккавейской, они сообщили, что вошли в Риме в собрание совета (видимо, имеется в виду сенат), «и, приступив, сказали: Иуда Маккавей и братья его и весь народ Иудейский послали нас к вам союз и мир, чтобы вы вписали нас в число соратников и друзей ваших». На это заявление последовало «послание, которое они (римляне) написали на медных досках и послали в Иерусалим, чтобы оно служило для них там памятником мира и союза: «Благо да будет римлянам и народу Иудейскому на море и на суше на веки, и меч, и враг да будет далеко от них! Если же настанет война прежде у римлян или всех союзников их во всём владении их, то народ Иудейский должен оказать им всем сердцем помощь в войне, как потребует того время. И воюющим они не будут ни давать, ни доставлять ни хлеба, ни оружия, ни денег, ибо так угодно римлянам; они должны исполнять обязанность свою, ничего не получая. Точно также, если прежде случится война у народа Иудейского, римляне от души будут помогать им в войне, как требует того время. И помогающим в войне не будут давать ни хлеба, ни оружия, ни денег, ни кораблей: так угодно Риму; они должны исполнять свои обязанности, и без обмана». Поражает юридическая точность документа, столь характерная для римлян, подаривших миру римское право. Но дело не кончилось только формальным заключением союза. Рим сделал конкретное заявление: «А о том зле, какое делает иудеям царь Димитрий мы (римляне) описали ему так: “Для чего ты наложил твоё тяжкое иго на друзей наших и союзников, иудеев? Если они обратятся к нам с жалобой на тебя, то мы окажем им справедливость и будем воевать против тебя на море и на суше”»{54}. Отметим, что царь Дмитрий — это наследник умершего Антиоха Эпифана IV, продолживший войну последнего против Маккавеев.

Воспоминания о таких отношениях между союзниками в борьбе против общего врага вряд ли могли совсем уж забыться в Иудее за прошедшие 100 лет. Ведь угроза нашествий сирийцев и других эллинистических государств с севера сохранялась, а Рим продолжал противостоять им, и его окончательная победа в этой борьбе обозначилась только ко времени братоубийственной гражданской войны между последними потомками царей дома Хасмонеев — Гирканом и Аристобулом. Во всяком случае, как показывает де Ланж в своём исследовании об отношении евреев к римлянам, память об этом союзе сохранялась очень долго. Исследователь, в частности, указывает, что в талмудическом тексте IV века н.э. провозглашается, что только после союза с евреями римляне смогли победить греков{55}. Первые антиримские сочинения появляются только после превращения Иудеи в римскую провинцию в 63 году до н.э. Но до этого отношение иудеев к Риму и римлянам было вполне благожелательным.

Теперь обратимся к истории последних лет существования Хасмонейского царства, которую иначе как агония назвать нельзя. Надо сказать, что весь Ближний Восток того времени оказался втянут в события многолетних римских гражданских войн, по существу покончивших с римской республикой и установивших режим принципата. Но отличительной чертой этой эпохи было то, что различные стороны конфликта возглавляли, может быть, испорченные пороками разложения древнеримских добродетелей, но всё же по-своему талантливые полководцы и администраторы. Неудивительно поэтому, что большинство из них заинтересовали Шекспира, запечатлевшего их образы и характеры в своих драмах, тем самых подарив им бессмертие. И поразительно то, что все они так или иначе были связаны с Востоком. К их числу можно отнести Помпея, Цезаря, Красса, Брута и Кассия, Антония, Августа и его сподвижника Агриппу. При этом каждый из них был связан с Иудеей и иудеями, но первоначально судьбоносную роль в судьбе Хасмонейского царства сыграл Помпей.

Дошедшие до нас скульптурные портреты Гнея Помпея по прозвищу Магн (Великий) предоставляют счастливый случай соответствия показателей физиогномистики с действительными чертами его характера, известными из написанной Плутархом биографии. На портрете изображено широкое лицо уверенного в себе и привыкшего повелевать человека. Тяжёлая нижняя челюсть, тонкие сжатые губы, широкий крупный нос и невысокий лоб явно не предполагают склонности к высокой духовности, но, одновременно, и к низким порокам. Широкие плечи, крепкая шея и явно зоркие глаза свидетельствуют о здоровом и сильном теле воина. Трудно себе представить такого человека подчинённым, это классический тип хорошего полководца, практичного и делового администратора высокого ранга, скучного, но добродетельного человека. Именно таким предстаёт он на страницах биографии. Плутарх начинает жизнеописание Помпея такими словами: «Никто из римлян, кроме Помпея, не пользовался такой любовью народа, — любовью, которая возникла так рано, столь стремительно возрастала в счастье и оказалась бы столь надёжною в несчастиях». Далее биограф приводит основания для такого отношения: «Умеренный образ жизни, любовь к военным упражнениям, убедительность в речах, честный характер, приветливое обхождение, так что никто не был менее его назойливым в своих домогательствах, никто не умел более приятно оказывать услуги нуждающемуся в них. К тому же, когда он что-нибудь давал, то делал это непринуждённо, а принимал дары с достоинством»{56}.

Помпей появился на Востоке, точнее в Сирии, в разгар иудейской гражданской войны, в 65 году до н.э., в цветущем возрасте — 41 год, в зените своей воинской славы. Позади были уже два триумфа в Риме — один в 26 лет за победы в Африке в правление Суллы, даровавшего ему звание Магн — Великий. Второго он удостоился за вторичное покорение Испании через 9 лет. После этих подвигов Помпея призвали спасать отечество от голодной блокады. Дело в том, что нарушение экономического и политического порядка в Восточном Средиземноморье, вызванное и римскими гражданскими войнами, привело к расцвету морского пиратства. Пираты, имея береговые базы в Киликии (юг Малой Азии), стали господами на всём Средиземноморье. Они перехватывали и грабили суда, прибрежные города и местности. Особым мучениям и издевательствам они подвергали римских граждан, особенно тех, кто не мог заплатить огромный выкуп. Пиратство привело к фактическому прекращению торговли и подвозу хлеба в Италию. Получив неограниченные полномочия, Помпей решительными действиями войск и флота покончил с пиратством. Но и тут он проводил неожиданную не только для древнего мира трезвую и расчётливую гуманную политику. Захватив в плен десятки тысяч пиратов, а правильнее сказать, разбойников, он, имея законное право расправиться с ними или продать в рабство, приказал только расселить их в местностях, расположенных вдали от моря, и дать им возможность жить мирными земледельцами. Плутарх при этом отмечает: «Помпей исходил из убеждения, что по природе своей человек никогда не был и не является диким, необузданным существом, но что он портится, предаваясь пороку вопреки своему естеству. Мирные же и обычаи и перемена образа жизни и местожительства облагораживают его. Даже лютые звери, когда с ними обращаются более мягко, утрачивают свои лютость и свирепость»{57}.

После успешного решения проблемы пиратства Народное собрание римских граждан, вопреки сопротивлению боявшейся усиления власти одного человека знати, добилось передачи под командование Помпея всех войск, действовавших против Митридата и его союзника армянского царя Тиграна. Разгромив противника в боях и только немного не дойдя до Каспийского моря, Помпей и здесь проявил себя тактичным и разумным политиком и дипломатом. Как пишет Плутарх, «больше всего времени он посвящал разбирательству судебных дел, улаживая споры городов и царей… Действительно, слава его могущества была велика. Но не меньшей была слава его справедливости и милосердия»{58}. Характерен пример его решения в отношении армянского царя Тиграна. При вторжении Помпея в Армению к нему присоединился со своими сторонниками восставший против отца сын Тиграна, кстати, бывшего зятем парфянского царя. Сам Тигран вынужден быть сдаться на милость победителя. Однако, как пишет Плутарх, «когда царь предстал перед Помпеем, он снял свою китару (корону), намереваясь сложить её к ногам полководца, и, что самое постыдное, упасть перед ним на колени. Помпей, однако, успел схватить царя за правую руку и привлечь к себе. Затем усадил его рядом с собой, а сына по другую сторону». Далее, он предоставил царю царствовать в собственно Армении, а сыну предложил соседнее княжество. Тигран с радостью согласился, а нагло отказавшийся от этого предложения Тигран младший был по приказу Помпея арестован{59}.

Пришло время заняться делами Сирии и Иудеи, где безвластие и внутренние конфликты не могли не беспокоить римлян, поскольку по соседству с этими странами находилась единственная так и оставшаяся неподвластной Риму Парфянская держава. Помпей, довольный своими успехами в войне с Митридатом и Тиграном армянским, вполне обоснованно полагавший себя достойным третьего триумфа за победы уже в Азии, решил с особой славой окончить свой поход. Он надеялся «захватить Сирию и проникнуть через Аравию к Красному морю, чтобы победоносно достигнуть Океана, окружающего со всех сторон окружающий мир»{60}. По его представлению, это походило бы на поход самого Александра.

Первым в только что занятый римлянами Дамаск прибыл передовой отряд армии Помпея во главе с одним из его старших офицеров Скавром. До сих пор в эти места не ступала нога римского солдата. Поведение Скавра показывает, что римские добродетели Помпея были только его личным достоянием. В частности, о бескорыстии последнего свидетельствует тот факт, что из подарков, поднесённых ему после сдачи крепости любимой наложницей Митридата, Помпей взял только то, что могло служить украшением храмов или годилось для триумфа, остальное же оставил владелице{61}. Скавр же как истинный римлянин нового времени сразу же понял, что острый военный конфликт между царями соседней Иудеи сулит ему лично неплохие возможности и двинулся с войсками в Иудею. Разумеется, к нему сразу же прибыли участники конфликта, и, конечно, не с пустыми руками. Аргументы с каждой стороны весили достаточно основательно, по 400 талантов каждый. (Как указывает Иосиф Флавий, сумма жалованья всего войска Помпея составляла 10 000 талантов.)

Расчётливый римлянин нового времени, Скавр выбрал Аристобула. Как справедливо отмечает Иосиф Флавий, причиной этого были исключительно трезвые соображения. Во-первых, Гиркан был связан обещаниями Арете и, следовательно, явно не располагал ресурсами Аристобула. Кроме того, поддержка Гиркана означала трудную и, возможно, длительную осаду укреплённого города, в то время как против Аристобула выступали силы, неспособные в полевом сражении противостоять закалённым в боях и хорошо дисциплинированным легионерам.

Скавр приказал Арете убраться, пригрозив объявить его врагом римского народа, а затем, полагая свою миссию выполненной, возвратился в Дамаск, естественно с полученными подношениями. Осада Иерусалима была снята, а воспрявший духом Аристобул во главе большой армии напал на отступавших набатейцев и сторонников Гиркана, снова превратившихся в беглецов. В сражении погибли 6 тысяч врагов Аристобула, в том числе и брат Антипатра — Фаллион. Но, конечно, все понимали, что решающее слово остается за самим Помпеем.

Уже узнав корыстолюбие римлянами и по опыту убедившись, что несокрушимая римская сталь не может устоять перед иудейским золотом, Аристобул присылает римскому полководцу неслыханный подарок — «виноградник», сделанный из чистого золота, стоимостью не менее 500 талантов. Позднее, через более чем 100 лет, Иосиф Флавий видел его в святилище Юпитера Капитолийского. То есть Помпей не присвоил подарок себе, но передал его на общественные нужды. Одновременно к нему явились посланцы обеих сторон: от Гиркана — отец Ирода Антипатр, а от Аристобула — Никодим. Видимо, выбор Аристобула был крайне неудачен, поскольку его посланец обвинил Скавра и другого римского офицера Габиния во взяточничестве, превратив их сразу в своих врагов. Но серьёзно иудейскими проблемами Помпей занялся через некоторое время в Дамаске, когда к нему прибыли сами главы конфликтующих сторон — Гиркан и Аристобул.

Однако прежде чем перейти к рассказу о ходе самого дела хотелось бы задаться вопросом, знал ли вообще Помпей что-нибудь об иудеях. Есть основание полагать, что какое-то представление о них у него было, но, разумеется, не из книг. Дело в том, что и Плутарх, и Иосиф Флавий сообщают о его любимом и влиятельном вольноотпущеннике Деметрии, уроженце эллинистического палестинского города Гадара, разрушенного иудейским царём Яннаем. Этот Деметрии неслыханно разбогател во время восточного похода Помпея и в угоду ему римский полководец даже приказал восстановить его родной город. Несомненно, этот Деметрии мог сообщить Помпею некоторые сведения об иудейском народе и о странном культе невидимого бога. Но с другой стороны, вряд ли его сообщения были слишком благоприятны в связи с разрушением иудейским царём его родного города.

Во всяком случае Помпей внимательно выслушал просителей. Тут прежде всего он столкнулся с делегацией третьей стороны — иудейского народа, который, как сообщает Флавий, «был восстановлен против обоих, не желая подчиняться ни тому, ни другому, мотивируя это тем, что у них существует обычай, в силу которого народ обязан подчиняться лишь священнослужителям почитаемого Бога. Между тем, хотя Гиркан и Аристобул и потомки священников, они старались ввести другую форму правления, чтобы поработить себе народ» (ИД. Т. 2. С. 71). По всей вероятности, это были сторонники наиболее убеждённых фарисеев.

Гиркан в свою очередь занял наступательную позицию, что противоречит утверждению Флавия об его пассивности, отсутствии у него энергии и честолюбия. Он не только заявил об узурпации братом власти, но, что в глазах Помпея было важнее, указал на участие людей Аристобула в морских разбоях и нападении на соседей. Это обвинение поддержали около тысячи наиболее знатных иудеев, которых Антипатр специально привёл на суд. Доводы Аристобула были гораздо слабее, он просто утверждал, что вынужден был взять власть из-за бездеятельности Гиркана. Помпей выслушал все стороны, но, конечно, руководствовался интересами Римской державы.

Если бы Аристобул, как позднее Ирод, осознал бы, что наступила новая эпоха, и неизбежно включение Иудеи в новый порядок римского господства на эллинистическом востоке, то, несомненно, он мог стать «socius et amicus populi Romani» (друг и союзник римского народа). Возможно, сам Помпей не исключал этого, о чем может свидетельствовать его намерение выступить в поход против поддерживающих Гиркана набатеев. Однако этому помешала непоследовательность политики самого Аристобула. Он то заверял Помпея в своей поддержке, то проявлял вызывающее неподчинение, тайно готовясь к сопротивлению и возможной войне. В результате Помпей, расположившись лагерем в Иерихоне, после отказа сторонников Аристобула выполнить обещание своего вождя открыть ворота Иерусалима римскому отряду и выплатить обещанную значительную сумму денег приказал взять Аристобула под стражу и двинулся на Иерусалим. Опуская подробности осады города, отметим, что участниками активного сопротивления оказались только сторонники Аристобула. Флавий пишет: «Прочие же жители впустили римское войско и передали Помпею город и царский дворец». Противники римлян заперлись в Храме, превращенном в неприступную крепость. После отказа осаждённых закончить дело миром, началась правильная осада святилища. Поразительно и характерно сообщение Флавия, что Гиркан и его сторонники охотно помогали римлянам. Осада длилась три месяца, причём священники Храма не оставляли свои обязанности у жертвенников, даже когда их товарищи падали под ударами мечей ворвавшихся осаждающих. И опять поразительное свидетельство Флавия, искренне восхищавшегося благочестивым героизмом храмовых священников: «Некоторые из иудеев были перерезаны римлянами, другие же своими земляками»{62}. Иначе говоря, внутренняя гражданская война началась, продолжалась и закончилась с помощью иностранцев: сначала наёмных солдат, затем набатеев и в конце — римлян.

Характерен для Помпея эпилог. Обратимся опять к Флавию: «Сильное поругание постигло тогда и Святилище (Святая святых), которое до этого было закрыто и не видимо. Дело в том, что туда проникли Помпей и немалое число его товарищей и узрели то, что не разрешено видеть никому, кроме первосвященника». Но описываемое далее подтверждает слова Плутарха о добродетелях Помпея: «Несмотря на то, что он нашёл здесь золотую трапезу со светильником, жертвенные чаши и множество курений, да, кроме того, в казне было ещё около двух тысяч талантов священных денег, он в силу своего благочестия ничего этого не тронул, но поступил так, как того и следовало ожидать от его добродетели». Не меньше такта он проявил и в отношении иудейского культа. «Повелев на следующий день храмовым прислужникам очистить Храм и принести Превечному установленные жертвы, он передал первосвященство Гиркану за множество оказанных услуг и, между прочим, за ту услугу, которую он оказал ему, удержав живущих в той местности иудеев от союза с Аристобулом» (ИД. Т. 2. С. 74).

Далее последовали его распоряжения, покончившие с историей когда-то славного царства Хасмонеев. Произошло это в 63 году н.э. Напомним, что Ироду было уже 10 лет.


Глава 6.

ВРЕМЯ ДЕТСТВА И ЮНОСТИ ИРОДА

(63–55 гг. до н.э.)

Эллинистическое образование молодого Ирода. Предсказание ессея Менахема. Раздел Помпеем былого царства Хасмонеев. Гиркан этнарх и первосвященник Иерусалимского Храма. Цицерон о влиянии иудеев в Римской державе. Помощь Антипатра Скавру Подавление антиримского восстания сына Аристобула Александра. Марк Антоний. Габиний меняет управление Иудеей. Повторный арест Аристобула. Окончательное усмирение страны. Укрепление положения семьи Антипатра.

Эллинистическое образование молодого Ирода. Предсказание ессея Менахема. Раздел Помпеем былого царства Хасмонеев. Гиркан этнарх и первосвященник Иерусалимского Храма. Цицерон о влиянии иудеев в Римской державе. Помощь Антипатра Скавру Подавление антиримского восстания сына Аристобула Александра. Марк Антоний. Габиний меняет управление Иудеей. Повторный арест Аристобула. Окончательное усмирение страны. Укрепление положения семьи Антипатра.

Ещё до достижения Иродом совершеннолетия по еврейскому закону — 13 лет — семья будущего царя Иудейского во главе с мудрым Антипатром сразу же осознала, что наступил новый порядок, определяемый великой заморской державой Римом. Они сразу же поняли, что всякие романтические мечтания Аристобула и его сторонников о восстановлении прежней абсолютно независимой Иудеи могут только погубить страну, её народ, Иерусалим и Храм. С другой стороны, новые хозяева мира казались строгими, сильными, но разумными людьми, у которых многому можно научиться, особенно в делах земных — организации армии, земледелия, государственного порядка, торговли и ремесла. Они, правда, были невеждами в делах возвышенных Божественных, главными обладателями знаний о которых были, конечно, сами иудеи и мудрецы их Книги. Более того, на фоне утончённых и искушённых в философии, поэзии, а также изобразительных искусствах эллинов и получивших эллинское образование азиатов они выглядели варварами. И, разумеется, никто не мог сравнивать Рим и Александрию Египетскую.

Но эти западные люди стремились понять культуру и учения Эллады, их неискушённые умы явно интересовал Восток и особенно загадочный невидимый Бог иудеев, и они оказывали уважение Иерусалимскому Храму. Конечно, Помпей совершил кощунство, зайдя в Святая Святых, и за это его постигнет кара Всевышнего. Но, с другой стороны, полагал Антипатр, власть римлян может быть полезна для его семьи, ведь вместе с ней теряют силу многие заносчивые аристократические семьи, столь презрительно относившиеся к выходцам из Идумеи. Поэтому остается ждать и предельно внимательно следить за событиями уже не только в Иудее и соседних странах, но, прежде всего, в самой Римской державе, частью которой стала Святая земля и избранный Богом народ Израиля. Несомненно, что такими представлениями руководствовался Антипатр и при воспитании детей. Их у Антипатра и Кипры было пятеро: сыновья — Фазаил, Ирод, Иосиф, Ферора и дочь Саломея (евр. Шломит). Последующие события показали, что все члены семьи были незаурядными людьми, но, конечно, больше всего выделялся Ирод[1]. Но пока что ничто не предвещало в нём будущего царя Иудеи.

Нам почти ничего не известно о воспитании будущего царя. Ни в одной из его биографий этому вопросу не уделяется должного внимания, хотя без понимания этого нельзя понять его характер. Однако кое-что об этом мы сможем узнать из нашего главного источника — сочинений Иосифа Флавия. Нет сомнения, что Ирод получил хорошее эллинистическое образование, как и все эллинизированные иудейские аристократы. Иосиф мельком упоминает, что он посещал школу (ИД.С. 177). Возможно, что речь идёт об учебном заведении, подобном эллинским гимназиям. О прекрасном знании Иродом греческого языка, философии и литературы свидетельствуют слова его биографа и сотрудника греческого философа-перипатетика, историка и писателя Николая Дамасского. Он вспоминает о царе: «Ирод, изменив своей любви к философии, снова увлёкся ораторским искусством. Это обычно для людей высокого положения, потому что они могут браться за множество самых разных прекрасных вещей. Ирод заставил Николая заниматься с ним риторикой, и они вдвоём упражнялись в ней. Потом Ирод увлёкся историей. Ведь Николай хвалил занятия ею, говоря, что она имеет первейшее отношение к управлению делами царства и что царю полезно иметь описание деяний и судеб предков. Увлёкшись этим, Ирод увлёк и Николая, убедив его начать работать над историческим сочинением… Позднее, отправляясь в Рим к Кесарю, Ирод взял на свой корабль Николая, и они вместе занимались философией»{63}. Это путешествие иудейского царя к императору Августу датируется 12 годом до н.э., следовательно, к концу жизни царя, поэтому нет сомнения, что такую эрудицию можно приобрести только усердными занятиями в юности под руководством опытных педагогов. Об эллинистической образованности Ирода свидетельствует и его обширная деятельность реставрации памятников античного зодчества в странах Восточного Средиземноморья, строительству общественных зданий для украшения эллинистических городов, а также покровительство Олимпийским играм.

Более того, как известно, эллинистическое воспитание юношей предполагало также и воспитание физическое. И в этом отношении Ирод полностью соответствовал образу эллинского атлета и настоящего олимпийца. Как пишет Иосиф Флавий, «телесная сила Ирода равнялась силе его ума. Он всегда был первым в охоте, в первую очередь благодаря своему искусству верховой езды. Был случай, когда он за один день подстрелил 40 диких зверей — ведь Иудея изобилует кабанами, оленями и дикими ослами. И в борьбе ему не было равных; во время состязаний многие бывали поражены точностью, с которой он бросает дротик, и постоянством, с которым его стрелы находят цель» (ИВ. С. 70).

Но есть вполне достаточные основания не сомневаться и в преданности будущего царя вере предков. Об этом также свидетельствует в общем скупо сообщающий о воспитании Ирода Флавий. Он пишет, что особенно близок был Ирод к наиболее строгим и воинствующим приверженцам законов иудаизма — ессеям. Как отмечает Флавий, он «глубоко чтил ессеев и считал их выше прочих людей». Более того такая симпатия была, по-видимому, взаимной. Это можно видеть по приводимому Иосифом рассказу: «Был некогда ессей по имени Менахем, который вообще, особенно же вследствие своего праведного образа жизни, пользовался общим уважением, тем более, что Господь открыл ему знание будущего. Этот человек взглянул однажды на маленького Ирода, когда тот шёл в школу, и предсказал, что он будет царём иудейским. На это Ирод, полагавший, что тот его не знает или шутит с ним, ответил, что он принадлежит к простому классу. Менахем однако улыбнулся, ударил его рукой по спине и сказал: “И тем не менее ты будешь царствовать и притом счастливо, ибо Предвечный так решил. Помни также об ударах Менахема и пусть они будут символом переменчивости судьбы”. Далее следует нравоучительная часть предания, столь обычная в текстах сказаний о пророчествах праведных мудрецов царям. “Всё было бы прекрасно, если бы ты всегда любил справедливость и благочестие, равно как всегда был бы мягок со своими подданными. Но я, который знаю всё, знаю, что ты не останешься таковым. Правда, ты будешь счастлив, как никто другой, и уготовишь себе вечную славу, но вместе с тем ты забудешь также о благочестии и справедливости. Все это известно Предвечному и в конце своей жизни ты вспомнишь о его гневе на тебя”.

На эти слова Ирод тогда не обратил внимание, потому что не мог рассчитывать на их осуществление. Впоследствии, однако, он возвысился, достиг царской власти, послал за Менахемом и стал расспрашивать его, сколько времени он будет править. Менахем воздержался от точного ответа. Тогда, ввиду его молчания, Ирод спросил его, будет ли его царствование продолжаться десять лет, на что Менахем отвечал, что и двадцать и тридцать. Но при этом воздержался от точного определения этого срока. Ирод удовлетворился и этим, обласкал старика и с тех пор в его честь относился всегда относился с уважением к ессеям». В заключение Иосиф добавляет: «Несмотря на странность этого факта, мы всё-таки считаем необходимым уделить ему здесь место и сообщить нашим читателям всё о нем, тем более, что многие из ессеев высоко чтимы (у нас) за свой праведный образ жизни и знание всего божественного» (ИД. Т. 2. С. 177–178).

Нет оснований сомневаться в литературном характере приведенного рассказа, аналоги которому можно найти в фольклоре других народов, хотя, вероятно, ессей Менахем реально существовал. Также несомненно, что рассказ был составлен уже после смерти царя. Но тем не менее, рассказ верно передает характер взаимоотношений Ирода и воинствующих приверженцев иудаизма ессеев, для которых и Хасмонеи, и высшее Иерусалимское храмовое священничество представляются отступниками от истинной веры, о чем было сказано ранее, в гл. 4. Видимо, воспоминания об этом сохранились спустя почти сто лет, когда вышеуказанное предание записал Иосиф, сам близко знакомый с ессеями. Отметим только, что в процитированном пассаже Менахема полностью отсутствует какой-либо упрек относительно неиудейского происхождения будущего иудейского царя, только указывается на его низкое социальное происхождение.

Но этого мало. О приверженности Ирода вере отцов свидетельствует и покровительственное отношение Ирода к более умеренно, чем ессеи, настроенным фарисеям, которые также резко отрицательно выступали против Хасмонейской аристократии и высшего священничества.

Таким образом, несомненно, что по своему воспитанию и, как сегодня принято говорить, менталитету Ирод был глубоко верующим иудеем и одновременно почитателем достижений эллинистической культуры. В этом отношении он, видимо, был подобен многим представителям эллинистически образованной иудейской интеллигенции Александрии Египетской, самым блестящим представителем которой был его младший современник философ Филон Александрийский. Однако Ирода ждала судьба полководца, политика, правителя, дипломата, устроителя жизни столь трудного для управления государства и народа. Таким людям вообще, а тем более поднимающимся пусть и не из низов общества к его вершинам, совершенно необходимо ещё одно крайне редко встречающееся качество — удачливость. Как писал Флавий, «в придачу к телесным и умственным достоинствам он был ещё и баловнем удачи: ведь на его долю выпало очень мало поражений, да и те, которые были, произошли не по его вине, но из-за опрометчивости его воинов или вследствие измены» (ИВ. С. 70). К сожалению, надо добавить, что как показывает исторический опыт, удача — дама довольно капризная и близорукая, и её фаворитами становятся далеко не самые одарённые умом и другими достоинствами люди, а зачастую случайные проходимцы и просто сумасшедшие.

К сожалению, больше о воспитании будущего царя нам ничего не известно. Мы можем только догадываться, каким образом простой школьник, которого по-отечески старшие шлёпали по спине, через пятнадцать лет появляется на страницах истории уже вполне зрелым полководцем, дипломатом, строгим правителем, имеющим обширные связи с влиятельными римскими чиновниками, благодаря чему осмеливающимся противостоять Иерусалимскому Синедриону.

Но такими судьбоносными эти годы оказались для всего средиземноморского мира, что, конечно, непосредственно сказалось на Иудее. Включение Хасмонейского государства в систему Римской державы было неизбежным в силу его стратегического положения как страны, расположенной на пути между уже завоёванной римлянами Сирией и житницей тогдашнего мира Египтом. Помимо этого, огромное значение имела её территория как важный оплот в борьбе против другой мощной агрессивной державы Востока — Парфии и отличная база для расширения Римской державы в сторону Аравии. С экономической точки зрения эта страна не казалась Помпею особенно важной. Хотя через неё проходили некоторые важные торговые пути, там не было столь обширных плодородных земель для поселения римских ветеранов, как в западных землях будущей империи, на огромном пространстве от Средиземного моря до могучих рек Рейн и Дунай. Нельзя было также рассчитывать и на обильные поставки зерна и других продуктов земледелия, источником которых стал Египет. Человеческий ресурс в виде рабов и наёмных солдат также был весьма невелик. Населявший эту землю сравнительно немногочисленный иудейский народ был в своей основной массе весьма беден и непригляден, как и все азиатские крестьяне.

Римлян удивляли также рассказы местных греков о странном невидимом боге иудеев, которому они поклонялись в его Доме в Иерусалиме. Поражали и забавляли их то самомнение, с которым иудеи отвергали всех других богов, и то высокомерие, с которым этот малый и не сумевший существовать без внутренних раздоров народ полагал свою веру выше верований других народов. При этом яростные философские споры о правильном понимании этих законов вели не образованные ученые и поэты, как в Греции и Риме, а многочисленное простонародье, даже обычные крестьяне и одетые в лохмотья нищие отшельники. В качестве рабов или наёмных солдат иудеи считались мало пригодными из-за своих странных пищевых запретов и преданности своей вере, в частности, соблюдения субботы, чего они придерживались даже ценою жизни. Вместе с тем, среди высших аристократов, чиновников и членов царствующего дома, особенно в столице царства Иерусалиме, римляне встречали достаточно высокообразованных в эллинистическом смысле людей, с которыми вполне можно было иметь дело.

Более того, население царства включало в себя не только иудеев, его царям подчинялось и много городов-полисов с эллинизированным греко-сирийским населением, завоёванных прежними вождями иудеев, от Иуды Маккавея до царя Александра Янная. Надо сказать, что основание для их подчинения власти иудейских царей сформулировал ещё брат Иуды Маккавея Симон: «Мы ни чужой земли не брали, ни господствовали над чужим, но владеем наследием отцов, которое враги наши в одно время неправедно присвоили себе»{64}. В основном эти торговые города были расположены вдоль Средиземноморского побережья и на востоке страны, главным образом в Заиорданье. Как было уже отмечено ранее, завоевание иудейскими царями упорно сопротивляющихся городов нередко сопровождалось кровавыми эксцессами и даже насильственной иудаизацией населения. Однако с жителями добровольно покорившихся полисов сами сильно эллинизированные Хасмонеи сумели, видимо, наладить мирные отношения. Скорей всего, они довольствовались только доходами от торговли более развитых в экономическом отношении, чем крестьянская Иудея, эллинистических городских центров, предоставляя их жителям внутреннюю автономию. Об этом может свидетельствовать хотя бы быстрое восстановление их в качестве автономных эллинистических полисов после отделения Помпеем этих городов от этнического ядра Иудеи.

Автор капитального труда об царе Ироде А. Шалит подробно исследует причины решений римского полководца. Он совершенно справедливо полагает, что в данном случае этот трезвый государственный деятель руководствовался прежде всего интересами римской державы, а не какими-либо личными пристрастиями. Включение Хасмонейского царства в мир римских интересов было, конечно, неизбежно, но его формы могли быть самыми разнообразными. Надо отметить, что Помпей не был предвзято настроен по отношению к иудеями и иудейскому царству. Как было уже сказано, он вполне мог согласиться признать послушным «царём-клиентом» Рима более авторитетного и энергичного Аристобулом, уже доказавшего свою энергию и таланты воина. Как замечает А. Шалит, если бы Аристобул и поддерживавшие его воинственные аристократические слои иудейского общества заняли более реалистическую линию, то, естественно ожидать, что римский аристократ Помпей предпочёл бы иметь дело с ним, а не с его братом — оппонентом Гирканом и стоявшим за ним человеком более низкого происхождения Антипатром. В таком случае, «иудейский народ, возможно, нашёл бы свой “Modus vivendi” в Римской империи и обрел атмосферу взаимной терпимости, которая существовала в персидский период. И, может быть, было бы возможно избежать окончательного разрыва между Римом и Иерусалимом в 70 г. н.э.»{65}. Таким образом, по мнению маститого исследователя, ход мировой истории мог бы быть иным.

Однако, как полагает Шалит, своими действиями Аристобул и его сторонники сделали такой компромисс невозможным, и Помпеем были предприняты самые важные преобразования бывшего государства Хасмонееев. Следуя общим принципам римской стратегии, он прежде всего отделил от бывшего иудейского царства эллинистические города. Самой болезненной была «ампутация» цепи прибрежных городов, начиная с региона к северу от Риноколуры (современного Эль-Ариша), включая Газу и Иоппе (Яффы, Яфо). Утрата последних было особенно сильным ударом, поскольку через эти порты шла торговля Иудеи с внешним миром. Не меньшим ударом была и отделение от бывшей Иудеи многих эллинистических городов Заиорданья. Тут надо отметить, что источники не сообщают о том, что эти города были очень уж недовольны своим положением под властью иудейских царей. Замалчивание этого недовольства Иосифом можно объяснить его иудейским патриотизмом. Однако и Плутарх в своей биографии Помпея, говоря о его делах и добродетелях, кратко сообщает: «Помпей также покорил Иудею и захватил в плен царя Аристобула. Что касается городов, то многие он основал, а многие освободил, подвергая наказанию тиранов, захвативших их»{66}. То есть речь явно идёт о разрешении Помпеем внутренних конфликтов внутри самих городов, а не их освобождении от внешнего угнетения. Кроме того, само сохранение эллинистического характера этих городов, десятки лет находившихся под властью Хасмонейских царей, достаточно красноречиво.

Шалит справедливо отмечает, что римляне, конечно, уважали эллинскую образованность и литературу, но в своей политике, особенно на многонациональном и многоконфессиональном Востоке руководствовались прежде всего интересами Империи, и греки как народ ничем не выделялись из общей массы племён. Для римских властей, в частности для Помпея и Августа, характерно уважение ко всем восточным культам и одинаковое отношение ко всем покорённым племенам, если они аккуратно платили налоги и сохраняли полное спокойствие. Об отсутствии особого покровительства грекам свидетельствует, между прочим, и тщательно хранимое предание о происхождении основателя Рима от троянца Энея. Это предание послужило даже основой великой поэмы крупнейшего национального поэта эпохи Августа — Вергилия. Тем самым поэт, отвечая запросам эпохи Августа, торжественно в прекрасных стихах провозглашает фригийско-варварское происхождение Энея, героя кровопролитной войны его народа с греками, прославляя величие Рима и Римской державы. Так что никакого предвзятого чувства у Помпея и его сотрудников против иудеев в пользу греков, как и у последующих римских правителей, не было{67}. То, что отделение эллинистических городов от Иудеи не свидетельствовало об особом покровительстве римлянами эллинизму против иудаизма, показывает то, что Август спустя сравнительно короткое время вновь вернул вышеуказанные эллинистические города под власть иудейского царя Ирода, доказавшего ему умение править столь разным по составу населением и свою верность. (Правда, этот удачный опыт, вопреки предположениям Шалита, не предотвратил катастрофы 70 года)

В результате, как горестно отмечает Иосиф, «Иерусалим он (Помпей) заставил платить дань римлянам… народ же весь (иудейский), дошедший прежде до высокой степени могущества и распространения, он втиснул обратно в пределы его страны» (ИД. Т. 2. С. 75). Исходя из этих слов Иосифа Флавия, можно довольно точно определить те области, которые считались к тому времени чисто иудейскими по составу населения: Иудея (область вокруг Иерусалима, Идумея, Галилея и Перея). В связи с этим лишний раз убедимся, что отделять идумеев от иудеев никому тогда не приходило в голову Галилея была отделена от Иудеи отобранной римлянами Самарией и плодородной Изреельской долиной. Стены Иерусалима были разрушены. Как продолжает Иосиф: «Теперь мы утратили свободу и стали подвластны римлянам».

Главу это жалкого обрубка прежнего царства Гиркана лишили звания царя, присвоив ему менее значительный статус «этнарха», то есть главы народа, и, что гораздо важнее, титул Первосвященника. Видимо, такое положение было использовано столь проницательным и искусным политиком, каким был Антипатр. Унижение последнего Хасмонея усилило его реальную власть, а сведение царства к его этнической основе во многом подорвало положение и финансовые возможности старой иудейской аристократии. Вместе с тем, её последующие попытки восстановить прежнее положение неизбежно носили характер антиримского восстания. Следовательно, полагал Антипатр, спасено то, что вообще можно спасти. А нереалистическая политика Аристобула только повысила в глазах римлян значение его самого и его семьи.

После завершения этих дел Помпей, узнав о гибели своего могущественного врага царя Понтийского царства Митридата, прервал начатый было поход на столицу набатеев Петру и направился в Рим, оставив в завоеванной Сирии своему преемнику Скавру два легиона. Для участия в предстоявшем ему грандиозном третьем в его жизни триумфе (61 г. до н.э.) он приказал взять Аристобула и двух его сыновей — Александра и Антигона, а также двух его дочерей.

Конечно, Помпей и в самом фантастическом сне не мог предполагать последствия превращения крошечного иудейского царства в маленькую и бедную провинцию Римской державы. Как и все знатные римляне, он со снисходительным презрением относился к религии иудеев, считая её варварским суеверием. Это отношение вполне точно выражено словами современника Помпея, всего лишь через четыре года после его триумфа, знаменитого оратора Цицерона (100–43 гг. до н.э.). В своей судебной речи в защиту Луция Валерия Флакка (59 г. до н.э.) он хвалит Гнея Помпея за то, что тот ничего не тронул в Иерусалимском Храме. При этом он не думает, «что его остановило благоговение перед религией иудеев, притом религией врагов, скорее это было чувство чести». Он завершает свой пассаж об иудеях убедительным для образа мыслей гражданина Великого Рима доводом: «…сейчас это племя, взявшись за оружие, яснее прежнего показало что (оно) думает о нашей державе; а сколь мало дорожат этим племенем бессмертные боги — уже доказано: оно побеждено, обложено данью, обращено в рабство»{68}. О том, насколько устойчиво было такое мнение, свидетельствует то, что уже через много лет оно более развёрнуто будет высказано в произведении христианского апологета III в. Минуция Феликса: «Одинокое и жалкое племя иудеев почитало своего единственного бога и только в своей среде, но при этом открыто, в храмах, с алтарями и жертвоприношениями и обрядами, а у того было так мало силы и могущества, что римляне взяли его в плен вместе с его собственным народом»{69}.

Однако тот же Цицерон, один из самых выдающихся политических деятелей тогдашнего Рима, знаменитый философ и оратор, уже в другой своей речи «О консульских провинциях», произнесенной всего лишь через три года, в 56 году до н.э. полагает нужным указать, что покорённые иудеи уже уверенно обосновались в самой столице мира — Рима. Их влияние стало настолько велико, что в народном собрании, где происходило обсуждение данного вопроса, он откровенно признаётся: «Я буду говорить вполголоса, чтобы лишь судьям было слышно; ведь нет недостатка в тех, кто настраивает иудеев против меня, как и против любого достойного мужа». Более того, весьма показательно и содержание судебного дела. Вот как его излагает в этой речи сам Цицерон: «Когда от имени иудеев стали ежегодно из Италии вывозить золото в Гиерусалиму (Иерусалим), Флакк (его подзащитный, пропретор провинции Азия. — В. В.) издал указ, запрещающий и такой вывоз из Азии». Речь несомненно идёт о пожертвованиях в пользу Иерусалимского Храма, представляемого тогда, отметим, Гирканом, ближайшим сотрудником которого был Антипатр. Цицерон явно считает эту меру экономически оправданной. Но далее следует поразительное признание: «Оставаясь привержены нашей твёрдости, мы должны были воспрепятствовать этому варварскому суеверию, а не роняя достоинства, — поставить государство выше иудейской толпы, бушующей порой в народных собраниях»{70} (выделено мной. — В. В.).

Если исходить из презумпции достоверности текста документа, то можно сделать интересные выводы. Население Иудеи тогда было в основном земледельческим, а в городах диаспоры иудеев состояли из ремесленников или мелких торговцев, в лучшем случае, как в Египте, мелких государственных служащих, полицейских и солдат, но в целом неизвестно о каких-либо крупных состояниях, принадлежавших иудеям. Поскольку же в деле Флакка, защищаемого Цицероном, речь шла о крупных суммах, то можно говорить о пожертвованиях многочисленного населения, проживавшего к тому времени не только в провинциях, но также в Италии и даже самом Риме. Но этого мало. «Иудейские толпы» могли «бушевать» только при благожелательном отношении плебейских низов, исторически составлявших эти народные собрания. Во всяком случае, в тексте прямо говорится о проиудейских настроениях массы, собиравшейся на народные собрания. Если это так, то речь может идти не столько о собственно иудеях, сколько об «иудействующих» из язычников. Это тем более вероятно, что об успехе иудейского прозелитизма в последующие десятилетия имеются многочисленные свидетельства как иудейских, так и языческих авторов.

Далее Цицерон ясно даёт понять, что иудеи стали ежегодно посылать деньги «из Италии и всех наших провинций» в Иерусалим. Это, конечно, могло произойти только после включения Иудеи и Иерусалима в состав Римской державы. Таким образом Помпей, которого Цицерон в письме к Аттику (апрель 59 г. до н. э) именует «Гиеросолимарий (Иерусалимский)»{71}, разрушив иудейское царство, тем самым способствовал не только сплочению, распространению иудейских общин на всей единой территории огромной Римской державы, но и усилению влияния иудаизма на народные массы язычников. Если прибегать к несколько рискованным обобщениям, то получается, что именно Помпей является невольным автором появления пресловутого «еврейского вопроса» в Западном мире.

Возвращаясь же к иудейским сюжетам, можно отметить, что из речи Цицерона следует, что Гиркана как этнарх (буквально глава народа) и Первосвященник Иерусалимского Храма получил контроль над значительными финансовыми средствами. Как пишет Иосиф Флавий: «Никого не должно удивлять, что в нашем Храме такая масса золота, потому что все в мире иудеи, равно как и все прочие почитатели Предвечного, в Азии и Европе, с давних времён доставляли туда свои приношения… У нас нет другой казны, кроме священной» (ИД. Т. 2. С. 80). Добавим, что, как свидетельствует Цицерон, приношения поступали уже из Италии и даже самого Рима.

Безусловно, это повысило возможности прежде всего Антипатра. Первой его несомненной удачей была своевременная помощь преемнику Помпея Скавру, который необдуманно затеял поход против набатейского царя Ареты, не позаботившись о должном обеспечении своего войска продовольствием. Как пишет Иосиф, поход оказался тяжелым, к тому же страна была разорена самими римлянами настолько, что войско Скавра страдало от голода. Положение было бы совсем тупиковым, но проницательный политик и дипломат отец Ирода находит выход. Он за свой счёт обеспечивает римскую армию продовольствием и всем необходимым. Одновременно, используя свои связи с набатейским двором, он убеждает Арету прекратить военные действия, согласившись с формальным подчинением Риму и выплатив известную сумму в виде дани. При этом он из своих средств гарантировал выплату этой дани Аретой римлянам в размере 300 талантов. Тем самым война была прекращена и римляне формально могли провозгласить себя победителями.

Однако далеко не все были довольны укреплением позиций Антипатра и его семьи. У Аристобула и его сыновей оставалось достаточно сторонников, которые ждали удобного момента. Иосиф Флавий подробно описывает продолжавшуюся вплоть до 55 года до н.э. в Иудее ожесточенную партизанскую войну, которую с известным основанием можно назвать гражданской. Римские власти, несомненно, поддерживали одну сторону — Гиркана, точнее Антипатра, но странным образом действовали против Аристобула и его сыновей даже после военного разгрома их войск, очень осторожно и великодушно. Первое восстание поднял сын Аристобула Александр, которого Помпей вместе с Аристобулом и его семьёй приказал доставить в Рим для участия в триумфе. Александр, судя по его действиям, был похож своей энергией и мужеством, хотя и был неразумным, на отца. В течение короткого времени ему удалось собрать значительные силы (Иосиф называет 10 тыс. пехотинцев и 1500 всадников), укрепить крепости, в частности Александрион в центре страны и Махерон на границе с Аравией. Накопив достаточно сил, он даже попытался овладеть Иерусалимом, что «походило на то, что скоро Гиркан будет свергнут» (ИВ. С. 31). На помощь Гиркану и Антипатру против повстанцев выступил назначенный в 57 году до н.э. новый наместник провинции Сирии претор Габиний. Союзники разгромили войска Александра в сражении, и он заперся в крепости Александрион. После недолгой осады Александр сдался на милость победителя. Великодушие Габиния было настолько велико, что он обещал матери Александра отпустить из Рима находящихся там в плену других её детей. Ироду в это время было уже 16 лет, и можно не сомневаться, что именно тогда он получает первый боевой опыт в войсках своего отца. Вполне обоснованно предположение, что именно тогда он имел возможность познакомиться с римским офицером, будущим соправителем, а затем врагом Октавиана Августа 26-летним Марком Антонием. По словам Иосифа, «именно в этом сражении Марк Антоний проявил необыкновенное мужество; хоть и в прежних битвах он постоянно доказывал свою доблесть, но никогда не делал столь убедительно, как теперь» (ИВ. С. 31). Это боевое содружество помогло Ироду позднее, когда его товарищ по оружию Марк Антоний стал повелителем Востока, сломить силы которого смогла только египетская царица Клеопатра. Впрочем, эта же погубившая его любовная страсть побудила великого Шекспира обессмертить его имя в великой драме.

Габиний успокоил страну и способствовал восстановлению многих разрушенных междоусобной войной городов. Как пишет Иосиф, «люди охотно повиновались распоряжениям Габиния… Тогда можно было спокойно жить в тех городах, которые столь долго оставались пустыми» (ИД. Т. 2. С. 77). Поскольку эти города были в основном греческими, то можно полагать, что они были объектами нападений повстанцев.

Габиний подтвердил и укрепил власть Гиркана, прежде всего, его покровительство над Иерусалимским Храмом. Но при этом он разделил Иудею на пять частей, учредив в каждой из них свой синедрион, причём в Иерусалиме находился только один из них. Несомненно, это укрепило положение Антипатра, поскольку такое устройство подрывало авторитет прежней династии и усиливало власть других, подобных ему, местных правителей. Как отмечает Иосиф, «евреи же со своей стороны, были только довольны тем, что они будут избавлены от владычества одного человека и будут управляться аристократией» (ИВ. С. 32).

Однако спокойствие было нарушено бегством уже из Рима самого Аристобула вместе со своим вторым сыном Антигоном. Это выглядело довольно странно, поскольку обычно пленных царей, приведенных победителем для участия в триумфе, ожидала тюрьма или даже смерть. Но прибыв в Иудею он собрал много сторонников. Как пишет Иосиф Флавий, «многие иудеи перешли на сторону Аристобула за его прежнюю доблесть, а также потому, что они всегда радовались каким-либо новшествам» (ИД.С. 78). Заметно, что Иосиф, сам принадлежавший царскому роду Хасмонеев, отдавая должное мужеству Аристобула и его сыновей, не сочувствует их антиримским устремлениям, вызывающим только лишние жертвы. В результате очередного столкновения с Габинием Аристобул был схвачен и в цепях вторично отправлен в Рим, где уже содержался в темнице. Однако великодушный Габиний, согласно обещанию, данному им жене Аристобула, добился от сената возвращения его детей на родину.

Однако и это не угомонило его мятежного сына Александра. В 55 году до н.э. Габиний предпринял поход в Египет для восстановления на троне по поручению Помпея желательного для Римской державы царя Птолемея Авлета. Антипатр не только снабдил его войско всем необходимым, но пользуясь авторитетом Гиркана как Первосвященника Иерусалимского Храма, побудил охранявшие у Пелузия (около нынешнего Порт-Саида) дорогу в Египет иудейские воинские отряды не препятствовать Габинию. Однако в это время Александр снова собрал под свои знамёна мятежников, и восстание началось с новой силой. Возвратившись из Египта, Габиний направил Антипатра к восставшим, чтобы тот убедил их в безнадёжности мятежа. Многие иудеи послушались Антипатра и разошлись, остальные были разгромлены в жестокой битве, в которой мятежники проявили гораздо больше мужества, чем благоразумия. Александр был взят в плен и уже из него не вышел живым.

После этого, как сообщает Иосиф, «Габиний посетил Иерусалим, где установил правление согласно пожеланиям Антипатра» (ИВ. С. 33). Показательно, что именно Антипатра, а не Гиркана!

Подводя итоги событиям этих бурных лет, можно отметить решительный поворот в суцьбе семейства Ирода. Во-первых, римляне убедились на деле, что именно Антипатр является ключевой фигурой их политики в Иудее, поскольку все попытки договориться с партией Аристобула ни к чему не привели. Во-вторых, несмотря на формальные титулы и царское происхождение Гиркана, он превращался только в пышную декорацию реальной власти семейства Антипатра. В-третьих, участие войск Габиния в борьбе с ограниченными, узко мыслящими «патриотами», аристократами Хасмонеями помогло Антипатру сохранить и усилить свои вооружённые отряды, многому научившись в боях у римлян. В-четвёртых, восстановление Габинием разрушенных городов бывшего Хасмонейского царства способствовало оживлению экономической жизни страны. Это, безусловно, способствовало возрождению прежних торговых путей, что в свою очередь позволило Антипатру использовать контролируемые им большие финансовые доходы Иерусалимского Храма.

В общем, надо признать, что пока что судьба была благосклонна к семье выходцев из Идумеи. Подтвердилась их вера в то, что надо только уметь ждать и не упускать благоприятных возможностей. Вскоре такие возможности появились, правда, наряду и с огромными опасностями.

А пока что Авл Габиний, как пишет Иосиф, «после великих и славных военных подвигов отправился в Рим, а провинцию передал Крассу» (ИД.С. 79).

Ироду в этом, 54 году до н.э., было уже 19 лет.


Глава 7.

ЦЕЗАРЬ И ИУДЕЯ. МОЛОДОЙ ИРОД — ПРАВИТЕЛЬ ГАЛИЛЕИ

(54–46 гг. до н.э.)

Первый триумвират Марк Красе, Гней Помпей, Юлий Цезарь. Ограбление Краевом Иерусалимского Храма и его гибель в походе на парфян. Личность Цезаря. Его благосклонность к подвластным Риму народам. Война с Помпеем. Освобождение и смерть Аристобула. Гибель Помпея. Отец Ирода Антипатр приходит на помощь осаждённому в Александрии Цезарю. Цезарь дарует Антипатру и его семье римское гражданство, провозглашает его наместником Иудеи и возвращает Иудее многие утраченные территории. Ирод назначается правителем Галилеи.

Первый триумвират Марк Красе, Гней Помпей, Юлий Цезарь. Ограбление Краевом Иерусалимского Храма и его гибель в походе на парфян. Личность Цезаря. Его благосклонность к подвластным Риму народам. Война с Помпеем. Освобождение и смерть Аристобула. Гибель Помпея. Отец Ирода Антипатр приходит на помощь осаждённому в Александрии Цезарю. Цезарь дарует Антипатру и его семье римское гражданство, провозглашает его наместником Иудеи и возвращает Иудее многие утраченные территории. Ирод назначается правителем Галилеи.

Даже самому выдающемуся человеку, не родившемуся на ступенях трона, для превращения в избранника судьбы нужен счастливый случай. Но, как известно, такие случаи представляются во время великих потрясений, войн, гражданских противоборств, кризисов, в общем, переворотов в жизни огромных масс населения. Именно это происходило на пороге новой эры не только в Иудее, но и на всём тогдашнем пространстве Римской державы. Первые носители республиканских добродетелей, выдержав тяжелейшие удары судьбы, расширили границы Рима от нескольких жалких поселений на холмах на берегах Тибра до границ древнейших цивилизаций в Междуречье Тигра и Евфрата на востоке, до Атлантики на западе, и от Британии на севере до Африки на юге. Как нередко бывает, это имело совершенно неожиданные последствия: создавшаяся громада своей тяжестью как бы раздавила своих создателей — римских республиканцев. Кризис назревал, конечно, давно, о чём сказано в первой главе, но теперь он принял весьма персонифицированные формы. При сохранении внешних одеяний республики на власть в государстве претендовали три выдающихся вождя, обещавшие вначале быть друзьями и даже сотрудниками в деле восстановления покоя и процветания в стране. Это были Марк Лициний Красе, уже известный нам Гней Помпей и Гай Юлий Цезарь.

Прихотливой истории оказалось угодно, чтобы все эти деятели, а также герои последующих мировых событий так или иначе оказались связаны с Иудеей и героем нашего сочинения — Иродом.

Первым на иудейской сцене появляется Марк Лициний Красс. Как пишет Плутарх, «римляне утверждают, что блеск его многочисленных добродетелей омрачался лишь одним пороком — жаждой наживы». Однако античный биограф считает нужным добавить: «А я думаю, что этот порок, взяв верх над всеми остальными пороками, сделал их менее заметными»{72}. Из дальнейшего изложения следует, что Плутарх, восхвалявший благородное бескорыстие и другие истинно римские достоинства Помпея, считает недостойным участие Красса в спекуляциях земельной собственностью в Риме, в распродаже конфискованного имущества противников диктатора Суллы, а также в ростовщичестве. Надо признать, что это не столько пороки, сколько умение воспользоваться элементами рыночной экономики, которым не брезговала прежняя знать. В общем, начав с собственности в 300 талантов, ко времени появления на Востоке он обладал огромным состоянием в 7100 талантов. Красс даже отказывался «признавать и называть богатым того, кто не в состоянии содержать на свои средства целое войско»{73}. Разумеется, Плутарх отмечает и несомненные достоинства Красса — ораторские способности, образованность, простота и приветливость поведения, личное мужество. Но вместе с тем вторым его пороком было, конечно, неумеренное тщеславие и стремление сравняться с Помпеем, прославившимся великими походами на Западе и Востоке. Между тем даже несомненно трудная победа возглавляемых Крассом римлян над Спартаком не доставила ему заслуженного триумфа. Главной причиной этого стало то, что победа над восставшими рабами не считалась достойной такой чести. Удовлетворить свою жажду славы ему удалось только посредством союза с другими сильными людьми Рима — Помпеем и любимцем народа Юлием Цезарем. Цезарь ранее отправился завоевывать новые провинции в Галлии, в 54 году до н.э., а Помпей по жребию получил в управление испанские провинции, так что Сирия и Восток достались Крассу.

Вряд ли Красс был бы хуже других римских наместников, но вторая его страсть пересилила первую. Он вознамерился превзойти достижения Помпея и даже сравняться с Александром Великим. Как свидетельствует Плутарх, «мечты его простирались до бактрийцев, индийцев и до моря, за ними лежащего»{74}. Однако для этого надо было прежде всего победить мощное государство парфян, расположенное за Евфратом, с которым у Рима был заключён договор. Но ещё спартанский царь Архидам II (469–427 гг. до н.э.) справедливо утверждал, что «война питается не по норме, а потому денежные средства, которые она требует, не ограничены»{75}. Поэтому Красс, естественно, стал прежде всего изыскивать деньги для подготовки столь дальнего и трудного похода. Все необходимые средства выжимались из городов и храмовых святилищ провинции. Плутарх, в частности, указывает, что Красс «много дней подряд взвешивал и мерил сокровища богини в Иераполе (город в северной Сирии, центр культа хеттскоаморейской богини Атергатис. — В. В.)»{76}. В свете этого понятно и поведение Красса в Иерусалиме, как его описывает Иосиф Флавий. В 54 г. до. э. Красс, в отличие от Помпея, не интересовался тем, что находится в «Святая Святых», а приказал просто забрать все сокровища Храма. За это деяние он заслужил проклятия иудеев, как и его предшественник Помпей, хотя надо признать, что ничего специфически антииудейского в этом мероприятии Красса не было, он так поступал со всеми.

Иосиф Флавий сообщает, что Красс забрал «храмовые деньги, оставшиеся от Помпея (на сумму две тысячи талантов), а также имел дерзость утащить из Храма золотую утварь (на восемь тысяч талантов)» (ИД. Т. 2. С. 80). Поскольку сокровищница Храма за 9 лет, прошедших после посещения Храма Помпеем, увеличилась на 8 тыс. талантов, то можно полагать, что годовые доходы Храма даже в эти неспокойные годы достигли весьма значительной суммы в 1 тыс. талантов золотом! (Это могло произойти только за счёт поступлений от иудейской диаспоры Римской державы, что свидетельствует о значительном увеличении её численности, к чему мы вернёмся позднее.) Пока что укажем, что в следующем году претендент на лавры Александра Великого, нарушив договор, пересек Евфрат и вторгся в Парфянское царство с 7 легионами римских войск, 4 тыс. всадников и 4 тыс. легковооружённых воинов. Однако парфянам удалось заманить римскую армию в пустыню, а потом нанести ей ужасающее поражение, которого римляне не терпели со времён Ганнибала. Но, несмотря на многочисленные полководческие ошибки, Красс показал отменное мужество и погиб как доблестный римлянин под старинным городом Харраном (Карры). При известии об этом иудеи безмерно радовались, искренне полагая, что Красс был наказан Всевышним за разграбление сокровищ Храма.

Таким образом триумвират превратился в дуумвират Цезаря и Помпея. Каждый из них, несомненно, считал другого лишним и очень скоро начавшаяся между ними борьба затронет Иудею и семью Антипатра. Ясно, что они, как и все иудеи, никак не могли быть на стороне Помпея, осквернившего Храм и уничтожившего Иудейское царство. Напротив, с Цезарем — ключевой фигурой этого времени — оказалось тесно связано благополучие иудеев Римской империи, в том числе и семейства Антипатра.

Личность Цезаря настолько значительна, что Плутарх находит достойным для него сравнение только с самим Александром Македонским. Уже в Новое время самые выдающиеся умы в области истории Древнего Рима Моммзен и Буасье, как бы соревнуются в возвеличивании его в качестве первого человека в истории Римского мира и даже всей Европы. Как отмечает Буасье, «об этой исторической личности до сих пор ведутся ожесточённые споры. Никто не возбуждал столько симпатий, не вызывал столько гнева, и, надо сознаться, что, по-видимому, он заслуживал и то, и другое, нельзя не удивляться ему, ни порицать его без некоторых оговорок, и в нём есть много и привлекательного и отталкивающего. Даже те, которые ненавидят его от всей души и не могут простить ему совершённый им государственный переворот, невольно проникаются к нему тайным расположением, лишь только вспомнят о его победах или станут читать его сочинения»{77}.

Физиономистика, безусловно, — наука не точная, но по отношению к Цезарю она не обманывает. На многих сохранившихся скульптурных портретах можно видеть лицо, которое с равным основанием можно приписать благородному аристократу, любимцу изысканного светского общества, но одновременно деятельному человеку, рождённому повелевать и принимать поклонение. Однако это также лицо интеллектуала, учёного и эстета, понимающего и ценящего всё разумное и прекрасное. Вместе с тем следует подчеркнуть, что вся его жизнь, деятельность и даже сама смерть являются образцом высокой степени того, что именуется элегантностью, иначе говоря изысканностью и изяществом. Кажется, сама судьба как будто специально создала именно такого человека, чтобы он своими достоинствами как бы скрасил гибель Римской республики.

Род Цезаря был одним из знатнейших в Риме. Предание возводило его к богине Венере, чьим сыном был спасшийся после падения Трои герой Эней. От сына Энея Юла идет его родовое имя Юлий. Родившийся в 100 году н.э. он получил прекрасное образование и уже с детства поражал всех своими способностями. Его родство с Марием вызвало гнев Суллы, внесшего молодого Цезаря в проскрипционные списки. Неохотно уступив настояниям влиятельных друзей юноши, диктатор прозорливо заметил: «Вы ничего не понимаете, если не видите, что в этом мальчишке — много Мариев»{78}. Его полное изящества мужество также проявилось ещё в юности. Будучи захваченным свирепыми киликийскими пиратами, он на их требование заплатить выкуп в 20 талантов, предложил пятьдесят, высокомерно указав, что они не знают кого захватили. В плену он находился больше месяца, надменно обращаясь с пиратами, как будто он не был их пленником, а они были его телохранителями. Тех из них, кто не восхищался произносимыми им речами, он именовал варварами и неучами, обещая повесить после освобождения. Надо сказать, что, освободившись, он выполнил это своё обещание.

Вернувшись после смерти Суллы в Рим, Цезарь продолжал полную светских удовольствий жизнь и благодаря своему красноречию, щедрости и обходительности, пользовался всеобщей любовью у простого народа и благосклонностью римских дам высшего света. Склонный к описанию интимных подробностей, прослывший почти сплетником Светоний, пишет, что «на любовные утехи он, по общему мнению, был падок и расточителен», и приводит большой список его возлюбленных, среди которых были даже жены Марка Красса и Гнея Помпея, а также мать его будущего убийцы Марка Брута. При этом невероятно то, что он умел так элегантно расставаться со своими любовницами, что они сохраняли с ним дружеские отношения и всемерно помогали ему в его карьере{79}.

Однако проницательных политиков Рима не могло обмануть внешнее поведение молодого аристократа, наряду с удовольствиями светской жизни явно ждавшего своего времени. Цезарь отлично видел, что великая республика агонизирует. Как красочно пишет Буасье, «с тех пор как триумвиры, чтобы завладеть республикой, спустили с цепи демагогию, она стало полною госпожою… Когда мы говорим о римской демагогии, не надо забывать, что она намного страшнее французской, а пополнялась за счёт элементов ещё более опасных. Как бы основателен ни был тот страх, какой внушает нам всякое народное волнение, когда в день восстания поднимаются все подонки наших торговых и промышленных городов, будем помнить, что в Риме эти низшие слои опускались ещё глубже. Ниже праздно шатающихся и безработных всякого рода и племени, обычного орудия революции, там имелась ещё целая толпа отпущенников, деморализованных рабством, которым свобода дала лишь возможность больше делать зла; там были ещё гладиаторы, обученные сражаться и с животными и с людьми и привыкшие играть как собственной жизнью, так и жизнью других; но хуже всех там были беглые рабы, которые, совершив какое-либо убийство или грабёж, сбегались отовсюду в Рим, чтобы затеряться во мраке его народных кварталов; это была ужасная и отвратительная толпа без семьи, без отечества, а поставленная общим мнением вне закона и общества, она не могла ничего уважать, так как ей нечего было терять… Из них по кварталам составлялись особые тайные общества… В определённый день, когда нужно было устроить народную манифестацию, трибуны приказывали закрывать торговые заведения, и тогда вся армия тайных обществ, усиленная освобождёнными от работы ремесленниками двигалась на форум. Там они встречали не честных людей, которые, чувствуя себя в меньшинстве, оставались дома, а гладиаторов и пастухов, которых сенат привез из диких стран, — и вот начиналась свалка… Приходилось поневоле жалеть о том времени, когда открыто торговали голосами. В это время уже не заботились более о приобретении общественных должностей за деньги, так как находили более удобным захватывать их силой»{80}.

Всё это происходило на глазах у Помпея, который несомненно, даже если бы очень хотел, ничего не мог бы сделать со всё усиливающей анархией и разложением. Цезарь же, напротив, тщательно следя за развитием событий в столице, ждал своего часа, чтобы явиться в Рим как спаситель отечества. Однако его ожидание не было пассивным. К удивлению многих этот светский лев, популярный среди народа прожигатель жизни, получив в своё распоряжение армию, в возрасте 46 лет, совершил подвиги и дела, заставившие древних сравнить его с Александром Македонским, а историков Нового времени — с Наполеоном.

Как пишет Буасье, «в то время Галлия была тем, что Америка была для 16 века. Думали, что в этих неизвестных для римлян странах имелись целые груды сокровищ, и все, жаждавшие разбогатеть, спешили отправиться к Цезарю, чтобы получить свою долю добычи. Такой наплыв людей к нему не был неприятен, так как он свидетельствовал о том сильном впечатлении, какое производили его завоевания, а это было ему на руку»{81}. Почти за 10 лет, проведенных в многочисленных сражениях, Цезарь совершил подвиги, определившие судьбу не только древнего мира, но всей Европы. Моммзен подводит итоги его заслуг: «Цезарь отразил и почти на 500 лет отсрочил то передвижение полуварварских ещё германских племён, которое совершилось в V веке. Этим он дал эллинск — римской культуре так распространиться и, главное так укрепиться в массе населения, что новые народы уже не смыли этой культуры, а наоборот сами ей поддались и её усвоили»{82}. Наряду с этим завоевание Галлии произошло таким образом, что кельтское население (галлы) современных Франции, Бельгии, Швейцарии и частично западной Германии, защищенное границей по Рейну от диких племен севера, стало со временем самым верным союзником Рима. Цезарь всюду активно привлекал к себе сторонников Рима, щедро раздавал римское гражданство местным нотаблям и многих даже смело вводил в сенат. По этому поводу в Риме остряки даже сочиняли своего рода частушки:

Галлов Цезарь вел в триумфе, галлов Цезарь ввел в сенат,
Сняв штаны, они надели тогу с пурпурной каймой.

(Штаны-галльская национальная одежда, презираемая римлянами, тога с пурпурной каймой — знак сенаторского достоинства){83}.

Надо сказать, что политика Цезаря в Галлии не была исключением. В своей борьбе с Помпеем он выступал против аристократии прежней республики, которая уже не могла управляться как союз небольшой общины свободных земледельцев, когда-то основавших республику на берегах Тибра. Завоевание всего известного тогда мира привело к притоку огромных богатств и рабов отовсюду, что, конечно, делало неизбежным изменение и формы правления. Как мудро заметил тот же Буасье, «из всех систем правления республика более всех остальных требует честности и политического смысла от тех, кто ею пользуется. Чем больше она даёт преимуществ, тем более требует преданности и сознательности. Люди, не пользовавшиеся своими правами или же торговавшие ими, не были достойны этих прав. Неограниченная власть, столь ими призываемая и принятая ими с восторгом, была как бы создана для них, и вполне понятно, что историк, изучающий издали события прошлого и видящий как в Риме погибла свобода, утешает себя, говоря, что эта гибель была заслуженна и неизбежна и что он готов простить или даже одобрить того человека, который низвергая свободу, был в сущности лишь орудием необходимости и справедливости»{84}.[2]

Таким орудием судьбы был Цезарь, объявивший после решающей победы над Помпеем под Фарсалом 9 августа 48 года до н.э., что не допустит новых проскрипций: «Я не хочу подражать Сулле. Водворим новый способ побеждать в милосердии и кротости». Как пишет Светоний, «между тем как Помпей объявил своими врагами всех, кто не встанет на защиту республики, Цезарь провозгласил, что тех, кто воздержится и ни к кому не примкнёт, он будет считать друзьями. Всем, кого он произвёл в чины по советам Помпея, он предоставил возможность перейти на сторону Помпея»{85}. Источники многократно подтверждают, что это были не только слова. Однако нет оснований полагать, что многие дела милости были вызваны трезвым расчётом. Цезарь совершал и жестокие поступки, когда считал их необходимым. Вообще он был человеком своего времени, к тому же и римлянином.

Тем не менее, политику умиротворения и привлечения сторонников Цезарь распространил и на народы Востока, включая, конечно, и иудеев. Нелишне напомнить, что Цезарь любил тогда выступать в качестве защитника простого народа, заметной частью которого в Риме, судя хотя бы по упомянутой выше речи Цицерона, были иудеи. Естественно, что Цезарь, провозглашённый в Риме диктатором, решил воспользоваться находящимся в столице пленённым Помпеем братом Гиркана Аристобулом. Он приказал его освободить и, передав ему два легиона, решил оправить на родину, полагая, что тем самым он сможет привлечь на свою сторону и других царей Востока — клиентов Рима. Однако радость освобождённого и возвеличенного Аристобула была недолгой. Как сообщает Иосиф, он был отравлен тайными сторонниками Помпея. Об огорчении Цезаря и его сторонников можно судить по тому, что тело Аристобула было забальзамировано в меду (такой же процедуре было подвергнуто и тело умершего Александра Македонского). Позднее Антоний передал его в Иудею для захоронения в царской усыпальнице. В ответ на освобождение и чествование Аристобула Помпей приказал казнить находившегося под арестом его сына Александра.

Его брата и сестёр вывез из Ашкелона по приказу царя ливанского царства Халкиды Птолемея его сын Филиппион. При этом произошла драматическая история, достойная античной трагедии. Как сообщает Иосиф Флавий, Филлиппион влюбился в младшую дочь Аристобула — Александру и женился на ней. Затем в эту Александу влюбился его отец — царь Птолемей. Дело кончилось убийством сына и женитьбой отца на его вдове Александре. Как сказано у Иосифа, после этого «Птолемей стал ещё больше заботиться о её брате и сестре» (ИВ. С. 34).

Смерть Аристобула создала благоприятную обстановку для Гиркана и семейства Антипатра. Скоро наступил столь долго ожидаемый ими подходящий момент. Отступая, точнее, спасаясь бегством от Цезаря, Помпей надеялся найти убежище в Египте, но был предательски убит в Александрии в 48 году до н.э. на глазах у жены и друзей. Это было совершено по приказу высших придворных чинов молодого египетского царя, отец которого Птолемей Авлет был возведён на египетский престол при содействии Помпея. Этим они желали заслужить благодарность Цезаря. Вместо этого Цезарь, как пишет Плутарх, прибывший в Александрию, увидев поднесённую голову 58-летнего врага отвернулся и даже заплакал. В отличие от Цезаря, иудеи возликовали второй раз после гибели Красса. Ведь Красс только ограбил Храм, в то время как Помпей осквернил его посещением Святая Святых.

Хотя убийцы Помпея были жестоко наказаны, Цезарь явно не спешил покидать Египет. Это привело в конце концов к Александрийской войне, едва не стоившей Цезарю жизни. Одни считают причиной этого возмущение египтян против явного господства римлян в стране, другие объясняют войну юношеской страстью 52 летнего, но ещё любвеобильного Цезаря к 21 летней египетской царице Клеопатре. Вероятней всего имели место, кроме этих двух, и многие другие причины. История этой войны изобиловала самыми неожиданными поворотами, из которых Цезарь спасся, вероятно, только благодаря, как принято было говорить в древности, своей покровительнице, богине Венере, считавшейся прародительницей рода Юлиев.

В ходе этой войны немаловажную роль в спасении Цезаря и его войска сыграло семейство Антипатра, а также иудеи Египта. В решающие для Цезаря и Клеопатры дни шедший им на помощь отряд Пергамского царя Митридата, опасаясь сопротивления восставших египтян, остановился в Ашкелоне. Именно тогда твердо решивший поддержать Цезаря Антипатр оказал ему значительную помощь. Он не только присоединился к Митридату с 3000 конным отрядом иудейских воинов, но и привлек к участию в спасительной для Цезаря экспедиции войска своих аравийских соседей, а также сирийских городов. Первым делом союзников был штурм пограничной египетской крепости Пелузий. Как отмечает Иосиф, Антипатр со своим отрядом первым пробил брешь в стенах крепости и ворвался в город. Когда же затем Митридат и Антипатр вступили в населённую иудеями область, Антипатр обратился к ним от имени Первосвященника Гиркана и убедил их не только не препятствовать продвижению объединённого войска, но и снабдить его всем необходимы. Пример иудеев побудил принять сторону Цезаря и египтян — жителей окрестности Мемфиса. В решающей битве у дельты Нила с египетскими войсками отряд Антипатра буквально спас всё предприятие. В то время как правый фланг, которым командовал Митридат, начал отступать, Антипатр одержал победу на левом и затем ударил в тыл преследовавшим Митридата египтянам. Как пишет Иосиф Флавий, «спасённый таким образом от угрожавшего ему разгрома Митридат представил Цезарю искреннее свидетельство деяний Антипатра. Вслед за тем Цезарь похвалами и обещаниями побудил его вновь ринуться в опасности войны, на этот раз уже ради самого Цезаря. Антипатр повсюду высказывал себя непревзойдённым по стойкости воином. Получив множество ран, он носил на каждой части тела свидетельства своей доблести» (ИВ. С. 35).

На основании этого пассажа можно сделать несколько наблюдений. Прежде всего, что иудеи составляли тогда заметную часть населения Египта и не только в Александрии, а воины иудеи являли собой немаловажный боевой элемент египетского общества. При этом египетские иудеи сохраняли тесные религиозные связи с Иерусалимским Храмом, поскольку они перешли на сторону Цезаря по призыву Первосвященника Иерусалимского Храма Гиркана, от имени которого к ним обратился Антипатр. Кроме того, египетские иудеи явно были склонны поддержать Цезаря, о чём свидетельствует и само место, где укрепились сторонники Цезаря — «Иудейский стан (Лагерь)» (ИВ. С. 35. ИД. Т. 2. С. 83). Стоит добавить, что, хотя об этом Иосиф прямо не говорит, несомненно, в боевых действиях, часто непосредственно в боевом содружестве с римскими воинами принимал участие и сын Антипатра — Ирод. Этот боевой и дипломатический опыт скоро ему очень пригодится.

После успешного завершения одновременно военно-политической и любовно-романтической египетской кампании к Цезарю с жалобой на Гиркана и Антипатра явился второй сын Аристобула Антигон. Он наивно полагал, что для обоснования своих притязаний достаточно того, что от рук сторонников Помпея погибли его отец Аристобул и брат Александр. В ответ Антипатр перед судом Цезаря «ответил тем, что сбросил одежды и показал многочисленные шрамы на теле. При этом он заявил, что его преданность Цезарю не нуждается в словесных доказательствах: хотя сам он не произносит ни слова, всё его тело громко кричит о ней». Хотя сцена кажется несколько театральной, вряд ли можно считать её полностью придуманной.

В решении Цезаря заметно продолжение его прежней политики в Галлии. Как и там, он в отношении Иудеи стремился опереться на преданную ему местную знать, щедро раздавая ей различные привилегии. Поэтому, решительно отвергнув притязания Антигона, Цезарь утвердил Гиркана в должности Первосвященника и этнарха (главы народа). Антипатру же он предложил самому выбрать свою должность. В ответ Антипатр дипломатично попросил римского диктатора поступить по своему усмотрению. Расчёт оказался правильным, поскольку щедрость Цезаря превзошла все ожидания. Он назначил Антипатра римским наместником Иудеи с правом восстановления стен Иерусалима и, предоставив ему и одновременно его семье римское гражданство, «освободил от всех налогов, а также другими отличиями и знаками расположения сделал примером для всех»{86}.[3]

Однако самым важным было то, что Цезарь значительно расширил границы Иудеи, в большой степени приблизив её территорию к границам царства Хасмонеев. Ей были возвращены морские ворота страны — Яффа, плодородная Изреельская долина, части владений сирийских и финикийских правителей. Кроме того, иудеям было предоставлено право свободного поселения в ранее принадлежавших им областях Эфраим, Лидд и Раматаим с возвращением им права собственности на ранее принадлежавшие этим переселенцам земли{87}. Дополнительно Гиркану и Антипатру были предоставлены привилегии защиты и покровительства иудеям диаспоры на всех территориях, подвластных Риму, на чем мы остановимся подробней в последующем.

В 47 году до н.э. Антипатр, проводив Цезаря в Сирию, вернулся в Иудею. Он восстановил стены Иерусалима и энергично навел порядок в реально подвластной ему стране, хотя формально он действовал от имени Гиркана. При этом он обещал, что при условии повиновения власти Гиркана жители страны «будут вести жизнь в процветании и покое, наслаждаясь как своим частным имуществом, так и общим миром». В противном случае они найдут в Гиркане не доброго царя, а самодержавного владыку, а в Цезаре и римлянах не друзей и покровителей, но врагов. Заглядывая вперед, можно сказать, что таковыми были принципы будущего правления самого Ирода, и пожалуй такой путь был единственно возможной реальной политикой в тех условиях.

Явно желая укрепить порядок в стране, Антипатр не ограничивается только уговорами. Понимая, что Гиркан не способен стать по слабости характера реальным царём, он назначает своего старшего сына Фазаэля правителем Иерусалима и соседней области, а второго, 25-летнего Ирода, посылает в Галилею с целью навести порядок и установить твёрдую власть. С этого назначения и начинается восхождение Ирода к вершинам власти и на страницы истории. Шел 47 год до н.э.


Глава 8.

ВРЕМЯ ПЕРВОГО ИСПЫТАНИЯ ИРОДА ВЛАСТЬЮ

(47–44 гг. до н.э.)

Ирод в Галилее и на суде в синедрионе. Женитьба Ирода на Дорис. Римский наместник в Сирии Секст Цезарь назначает Ирода правителем Келесирии. Иудеи и иудаизм в державе Юлия Цезаря. Убийство Юлия Цезаря.

Ирод в Галилее и на суде в синедрионе. Женитьба Ирода на Дорис. Римский наместник в Сирии Секст Цезарь назначает Ирода правителем Келесирии. Иудеи и иудаизм в державе Юлия Цезаря. Убийство Юлия Цезаря.

Итак, Ирод в возрасте 25 лет впервые получает самостоятельное поручение, и, конечно, от его выполнения зависит дальнейшая карьера нашего героя. Образно говоря, он впервые лично появляется на подмостках исторической сцены, именно в ту эпоху, когда на ней разыгрывались исторические драмы и трагедии, под стать запечатленным пером Шекспира. И он сумел понравиться разным людям, среди которых были первые лица тогдашнего мира. Поэтому, конечно, следует повнимательнее присмотреться к нему.

Об образованности Ирода в эллинистическом смысле уже упоминалось ранее, когда речь шла о его воспитании. Несомненно, он прекрасно владел языком тогдашней культуры — греческим и был достаточно начитан, чтобы вести даже изысканные светские беседы. Вряд ли он в этом отношении уступал представителям римской аристократии, которые к тому времени подпали под власть греческой образованности и, как правило, греческий знали наравне с латинским. Труднее говорить о его познаниях в латинском, хотя, вероятно, в ходе совместного боевого содружества с римлянами он многому научился от римских офицеров и солдат. Однако, пожалуй, его латинский вряд ли был изысканным и скорее всего не превышал уровня военного жаргона. Впрочем, его несомненное мужество и дипломатическое искусство, а также военные дарования полководца помогали ему прекрасно находить общий язык с римскими военными и многому от них научиться.

Ещё более трудно представить его внешний облик. Ирод, строго придерживаясь иудейской традиции, избегал следования общепринятому тогда обычаю помещать своё изображение на чеканившихся по его приказу монетах. Поэтому приходится прибегнуть к хотя и ненадёжному в деталях, но все же допустимому для общего представления его образа методу аналогии. Прежде всего отметим, что, когда иудей Иосиф Флавий называет иудейского царя красивым внешне, то имеет в виду образец мужской красоты классического семита, а не, скажем, древнего эллина или римлянина. К счастью, облик подлинного семита сохранился в его первозданном виде среди современных арабских обитателей Синая — области, непосредственно прилегающей к родине самого Ирода — Идумее, о чем можно судить по древнеегипетским изображениям семитских пришельцев в долину Нила. Еще с библейских времен эти обитатели пустыни считали себя потомками Авраама — общего прародителя с сынами Израиля и особенно тесно, даже брачными союзами и по образу жизни, были связаны с идумеями — одним из родов израильского круга народов.

Поэтому, по нашему мнению, представление о внешности Ирода может дать характерный портрет вождя бедуинского племени, доныне кочующего в Северном Синае на границе с Негевом (Южным Израилем){88}. В глаза сразу бросается твёрдо и горделиво прямо посаженная голова, укрытая от палящего солнца и ветров пустыни белой повязкой, глаза зоркого степного коршуна, сильно загорелое лицо с твердо очерченным ртом и небольшим прямым носом, вдоль немного впалой щеки резкая складка, жёсткая щетина усов и маленькой бородки. При встрече с такими людьми невольно чувствуешь в них силу как бы сжатой стальной пружины. Это вождь немногословный, ума трезвого, расчётливого, при этом нрава жёсткого, а если надо, жестокого и неумолимого. Так проявил себя Ирод в ходе всей его долгой и трудной жизни. Тут надо отметить, что, скорей всего, с молодых лет Ирод в походах усвоил одежду и облик римского военачальника и, несомненно, вооружил и обучил свои войска по римскому образцу, лучшему и самому эффективному в то время.

Вскоре после своего назначения Ироду пришлось убедиться в необычной сложности порученного ему дела. Галилея была завоёвана ещё царём Александром Яннаем и давно уже стала надёжным оплотом иудаизма. Однако положение на границе этой плодородной и важной страны с соседней языческой Сирией было весьма напряжённым. Как сообщает Иосиф Флавий в «Иудейской войне» и в «Иудейских Древностях», «деятельный от природы Ирод очень скоро нашёл применение своим склонностям. Именно: обнаружив, что главарь шайки разбойников Хизкия (Езекия) вместе со своими людьми опустошает прилегающие к Сирии области, он захватил и казнил и его самого и многих его людей. За это он снискал благодарность сирийцев и был прославляем во всех городах и селениях: ведь не кто иной, как он возвратил им мир и имущество. Вследствие этого он стал известен Сексту Цезарю, родственнику Цезаря Великого и наместнику Сирии» (ИВ. С. 37).

Последнее событие очень важно для дальнейшей карьеры сына Антипатра — его таланты и энергию заметило высшее должное лицо Римской Сирии и двоюродный брат самого Цезаря. Можно сказать, что Галилея стала для Ирода тем, чем взятие Тулона для Наполеона. Какие социальные силы представлял Езекия, не совсем ясно. Есть мнение, что это были сторонники Аристобула и его сыновей, нападавших на римские владения в Сирии. С другой стороны, Крайсиг полагает, что в основе этого движения лежал социальный протест угнетённых масс, в основном крестьянства, хотя к нему могли примкнуть действительно деклассированные элементы, жаждущие грабежа{89}.

В пользу этого взгляда свидетельствует и сообщение Иосифа Флавия о том, что сын этого Езекии, Иуда уже после смерти Ирода «в Циппори Галилейском… собрал значительное войско, ворвался в царский арсенал, вооружил своих сторонников и стал нападать на других искателей царской власти». Надо отметить, что, по другому сообщению Флавия, в то же время на территории Иудеи произошло несколько подобных восстаний, в том числе возглавляемых самозванными претендентами на престол, один из них был «царский раб», а другой «пастух». Показательно, что нападая на римлян и на царские отряды, как пишет Флавий, «ни один еврей, если только он попал в их (мятежников) руки, имея при себе что-то ценное, не мог спастись от них» (ИВ. С. 115–116).

Предпринятые Иродом жесткие меры привели к самым серьёзным последствиям. Первым из них была, как уже сказано выше, признательность сирийцев — жителей пограничных городов и селений Ироду и одобрение его действий со стороны наместника Сирии. Вторым можно назвать укрепление положения в Иерусалиме его брата Фазаэля, который сумел добиться установления порядка в городе, «не злоупотребляя при этом безрассудно своей властью». В результате действий братьев «Антипатр почитался в народе как если бы он был царём, и все воздавали ему почести как неоспоримому главе государства». При этом однако Флавий считает нужным сделать важное дополнение: «Тем не менее, его преданность и верность Гиркану остались непоколебленными» (ИВ. С. 37).

Но удача, очевидно, в политике не прощается никому. Как видно из вышеприведенных цитат, народ признавал заслуги семейства Антипатра и его сыновей в установлении хотя бы относительного порядка и спокойствия в стране. Однако это вызвало резкое противодействие и недовольство аристократии, не желавшей уступать власть новым, по её мнению, людям. Надо сказать, что подобным настроениям явную поддержку оказал и Гиркан, что противоречит прежним утверждениям о его слабохарактерности. Впрочем, такие взрывы активности и даже проявления доблести могут наблюдаться и у слабых натур, особенно при сильном давлении окружающих. Как пишет Иосиф, «более его (Гиркана) удручали успехи Ирода и непрерывный приток вестников, объявлявших об одной его победе за другой.

Его горечь усугублялась злоречием многочисленных придворных, задетых умеренным образом жизни сыновей Антипатра: к этим троим, — говорили они, — перешло управление делами государства, в то время как он, Гиркан, полностью отдалён отдел и располагает только званием царя, но не царской властью». Противники хорошо продумали план действий и начали с предъявления молодому наместнику Галилеи требования явиться в Иерусалим и ответить за совершённые по его приказу казни пойманных мятежников. Как они говорили, «Ирод казнил всех этих людей безо всякого приказа, устного или письменного, с его (Гиркана) стороны, преступив тем самым еврейский закон, и, если он подданный, а не царь, он должен быть привлечён к суду и в присутствии царя оправдаться в нарушении отеческих законов, запрещающих предание казни без суда».

Между рассказами об этом эпизоде (ИВ. С. 37–39; ИД.С. 87–90) есть разногласия в более краткой версии в «Иудейской войне» и более подробной в «Иудейских древностях». Отметим прежде всего то, что в обеих версиях нет указания противников семейства Антипатра на якобы не чисто иудейское, а идумейское происхождение семейства, в частности и самого Ирода. Однако в версии «Древностей» появляется сообщение о том, что влияние Антипатра возросло ещё и потому, что он уговорил Гиркана пересылать денежные средства римским властям через него. Более того, старую иудейскую аристократию возмутило то, что он передавал деньги от своего имени, а не от имени Гиркана. Последнее якобы не только не огорчило самого Гиркана, но даже обрадовало. Впрочем, в обеих версиях говорится о благожелательном отношении Гиркана к молодому губернатору, и вообще «Гиркан любил Ирода как родного сына».

Далее, в обеих версиях Ирод является перед судом по совету отца в сопровождении значительного отряда телохранителей. Численность отряда была недостаточной для свержения Гиркана, но вполне внушительной для непосредственной защиты самого Ирода. Вместе с тем были, конечно, использованы и другие сильные доводы. Римский наместник Сирии Секст Цезарь направил послание в Иерусалим с недвусмысленным требованием оправдать действия Ирода.

Удивительным представляется и появление в более пространной версии сообщения о том, что Ирод вынужден был предстать перед высшим религиозным судом — Синедрионом. Согласно рассказу пространной версии, Ирод явился облачённый в роскошное одеяние, украшенное пурпуром (особой красной краской — символом верховной власти), хотя полагалось являться в скромном, чёрном, и в праздничном головном уборе. При этом его сопровождал отряд вооружённых воинов. При виде его все обвинители были поражены страхом и молчали, ожидая самого худшего. Но тут выступил один из членов Синедриона — Самея и произнес речь, в которой заявил: «Я не стану обвинять Ирода, что он более занят ограждением своей личной безопасности, чем соблюдением закона: ведь вы сами, равно как и царь, приучили к такой смелости. Однако знайте, что этот (юноша), которого теперь желаете оправдать, некогда накажет вас и самого царя за это». Далее Иосиф пишет, что это всё подтвердилось. «Ирод, сам став царём, казнил всех судей Синедриона, кроме самого Самеи… Самею ставил очень высоко за его праведность, равно как и за то, что, когда впоследствии город был осаждён Иродом и Сосием, Самея советовал (в тексте перевода неточность — «уговорил». — В. В.) народ впустить их, ссылаясь на то, что вследствие греховности народа это неизбежно». «Иудейские древности» писались гораздо позднее «Иудейской войны», вероятно, в конце I века н.э. Поэтому вполне возможно согласиться с Ричардсоном, считающим эпизод с Синедрионом и выступлением Самеи вставленным позднее и отражающим какое-то предание{90}.

Личность Самеи не совсем точно установлена, однако в любом случае его считают уважаемым законоучителем — фарисеем. Есть мнение, что это Шемая, названный вместе с Авталионом в Талмуде «мужами поколения», или не менее знаменитый Шаммай, современник и коллега великого талмудического законоучителя Гилеля. Для нас важно то, что сообщение Иосифа, хотя, возможно, и не совсем достоверное, отражает то, что тогда Ирод пользовался поддержкой народной партии фарисеев. Кстати сказать, описание проримской позиции Самеи очень напоминает отношение фарисейского законоучителя Иоханана бен Заккая, тайно покинувшего осаждённый Иерусалим во время Иудейской войны и предложившего римскому полководцу Веспасиану признание их полного политического подчинения римской власти в обмен на сохранение духовной свободы иудеев.

Вероятно, всё же решающим было послание покровителя Ирода Секста Цезаря. Вполне возможно также, что опасаясь податливого на уговоры придворных Гиркана, Ирод по решению, принятому на семейном совете, якобы по своей воле покинул Иерусалим и направился к своему покровителю Сексту Цезарю в Дамаск. Там молодой наместник, уже хорошо знавший Ирода и высоко ценивший его достоинства, доверил ему умиротворение восточных рубежей своей провинции и назначил его начальником войск (стратегом в «Иудейской войне»), расположенных в Келесирии. Под Келесирией тогда понималась территория современного южного Ливана, Северной Галилеи, Долины Бекаа и Голанских высот, в общем, недалеко от тех мест, где ранее Ирод усмирил банды «разбойников». Согласно тексту «Иудейской войны», в его ведение были переданы и войска в Самарии, территории, непосредственно прилегающей с севера к Иудее. В связи с таким доверием кажется недостоверным утверждение Иосифа в «Иудейских древностях» о том, что Ирод получил свою должность только за взятку, хотя, несомненно, он прибыл в Дамаск не с пустыми руками. Особо следует отметить, что Ирод к тому времени был уже женат на Дориде (Дорис), как сказано в «Иудейской войне», иудейке «благородного происхождения», «уроженке Иерусалима», от брака с которой у него родился его первый сын Антипатр. О его личной жизни, которая сложилась у него столь трагически, речь пойдёт ниже. Пока же скажем, что и она, и её сын доставили ему очень много несчастий и бед.

Получив в своё распоряжение столь внушительную силу, Ирод решил преподать своим обидчикам урок, тем более, как пишет Иосиф, «не только преданность ему народа, о и оказавшиеся в его распоряжении силы сделали его грозным противником». Во главе войск Ирод выступил в поход на Иерусалим, явно угрожая своим противникам, среди которых был и переменчивый в своих настроениях Гиркан. Уже перед самими воротами города его встретили отец и брат, уговорившие Ирода пощадить царя — этнарха, бывшего до недавнего времени благодетелем всего семейства. Выслушав доводы близких ему людей, Ирод уступил, ограничившись только демонстрацией своей мощи. Однако было ясно, что теперь именно он является той сильной личностью, которой надо опасаться представителям старой династии, а также прежней духовной и светской аристократии.

Назначение иудея Ирода на столь высокий военный и административный пост не было случайным и исключительным явлением. В этом назначении проявилась общая тенденция политики Цезаря, имевшая непосредственное отношение и к иудейскому населению не только в самой Иудее, но во всей Римской империи.

Напомним, что описываемые события происходили в последний период правления Цезаря, в 47–46 годах до н.э., и до трагической гибели диктатора оставалось 2–3 года. О его выдающейся личности мы писали раньше. Однако ещё большее показательны и интересны результаты его весьма краткого правления. Дело в том, что в последние два столетия в Европе и во всём мире происходил постепенный переход от монархических, тоталитарных и автократических режимов к демократии, хотя и в самом различном её понимании. Но на наш взгляд, не меньший интерес представляет и обратный процесс, самым показательным образцом которого было создание нового римского государства в период правления Цезаря. Он завершил дело преобразования республики города Рима в Мировую многонациональную империю, охватывающую весь тогдашний культурный мир. Как точно пишет Моммзен, «дело Цезаря было необходимо и благотворно не потому, что оно само по себе приносило и даже могло лишь принести благоденствие, а потому, что при античной народной организации, построенной на рабстве и совершенно чуждой республиканско-конституционного представительства, и рядом с законным городским строем, превратившимся за пять веков существования в олигархический абсолютизм, неограниченная военная монархия являлась логически необходимым завершением постройки и наименьшим злом»{91}.

Объявленный диктором в 49 году до. н.э., став к концу жизни, оборвавшейся через пять лет, диктатором пожизненным, Цезарь сумел преобразовать почти все стороны жизни римского общества. Однако для нашего изложения важно отношение Цезаря к территориям, ставшим римскими провинциями. Их было в Европе — 10, Африке — 2 и в Азии — 5 (Азия, Вифиния и Понт, Киликия с Кипром и Сирия с Иудеей). Как пишет Моммзен, «римская олигархия… вполне походила на шайку разбойников и обирала провинциалов, словно это была её профессия, с полным знанием дела; умелые люди не были при этом слишком разборчивы, так как приходилось делиться с адвокатами и присяжными, и, чем больше они крали, тем увереннее делали это; крупный грабитель смотрел пренебрежительно на мелкого, а этот, в свою очередь, презирал воришку; тот, кто из них каким-нибудь чудом подвергался осуждению, гордился выясненным судебным следствием размером суммы, добытой им путём вымогательства. Так хозяйничали потомки тех людей, которые привыкли бывало по окончании срока своего управления возвращаться домой, провожаемые благодарностью подданных и одобрением сограждан»{92}. И это не считая многочисленных случаев произвольных казней, насилий и истязаний подданных правителями провинций и их челядью.

Цезарь сумел самыми первыми декретами изменить положение. Назначаемые им чиновники были строго подотчётны, «как рабы и вольноотпущенники перед хозяином»{93}. Для ограничения их возможных злоупотреблений у наместников была отнята военная власть, переданная представителям верховного командования в Риме. Вместе с тем вся политика Цезаря в отношении провинциалов была направлена на максимальное сближение народов империи. Он всячески поощрял создание римских колоний за пределами Италии, становившихся очагами латинской культуры. Постепенно исчезала разница между Италией и провинциями. Во всей империи наряду с латинским языком распространялось римское гражданство, возникала единая денежная система, единый календарь, единая культура. Как отмечает Моммзен, при нём «страны вокруг Средиземного моря вошли в Рим или готовились в нём раствориться… как в старину объединение Италии совершалось на обломках самнитской и этрусской народности, так и средиземноморская монархия возникла на развалинах бесчисленных государств и племён, некогда живых и полных силы; однако это такое разложение, из которого взошли свежие и до сих пор зелёные посевы»{94}. И всё это он сумел совершить в течение пяти с половиной лет своего правления! Причём в этот период ему пришлось вести семь больших войн, так что в Риме ему довелось провести не более 15 месяцев!

Стремление объединить народы Средиземноморья было очевидно для всех настолько, что даже его длительный роман с молодой египетской царицей Клеопатрой, родившей от него сына, которого так и звали Цезарион (Цезарёнок), представители старой аристократии рассматривали как признак его намерения вообще перенести столицу единой империи в Александрию из Рима и тем самым продолжить дело Александра Македонского. Подтверждением этого могло служить и покровительство Цезаря распространению эллинистической культуры и эллинской образованности. Есть даже основание полагать, что сама его держава становилась как бы двуединой, латинско-эллинской, или греко-италийской.

Однако в создаваемом объединённом средиземноморском мире оставалась одна странная народность, сокрушённая политически, но тем не менее наряду с римлянами и греками сохранявшая свое значение и единство, которая пережила и саму Римскую империю, — иудеи.

Явно недоброжелательно относившийся к ним Моммзен, скорее всего потому, что их история выбивается из его концепции истории Рима, вынужден был писать об этом народе: «Можно было поставить наряду с греками и римлянами ещё третью народность, которая в тогдашнем мире соперничала с ними своей вездесущностью и которой суждено было в государстве Цезаря играть не последнюю роль». По его мнению, «иудаизм являлся и в древнем мире активным ферментом космополитизма и национального распада и вследствие этого был особенно полноправным членом цезарева государства, в котором гражданственность, в сущности, была лишь космополитизмом, народность же была в основе лишь гуманностью»{95}.

Многое из высказываний Моммзена об иудеях в Древнем Риме явно ошибочно, в частности, приписывание иудеям в качестве главного занятия торговли и накопления капиталов. Однако, конечно, нельзя сомневаться в широком расселении иудеев в Средиземноморье к началу новой эры, о чём существует обширная литература и многочисленные исследования. Наличие таких общин надёжно засвидетельствовано источниками в трёх частях света — Африке (Египет и Кирена), Азии (помимо самой Иудеи, Сирия, Малая Азия, Парфия за пределами Римской державы), Европе (Греция, Кипр, Македония, Италия, возможно, Испания). Достаточно указать, что города, где были значительные влиятельные иудейские центры, одновременно являлись главными культурными и политическими центрами — Александрия Египетская, Милет, Эфес, Фессалоники, Коринф и, конечно, сам Рим. О том, каким было в столице иудейское влияние, уже было сказано ранее. Напомним, что Цицерон ещё в 59 году до н.э. сообщает открытому суду, что вынужден говорить тише, поскольку боится активности иудеев, настроенных против его подзащитного. Но имеются достаточные основания полагать, что иудеи появились в Риме значительно раньше. Во всяком случае писатель начала I века до н.э. Валерий Максим в своём сочинении о суевериях сообщает об изгнании в 139 году до н.э. из города «иудеев, которые пытались передать римлянам свои священные обряды»{96}. Однако, на наш взгляд, самым ярким свидетельством распространённости иудеев в Вечном городе может служить упоминание иудейской субботы в сочинении римского поэта Овидия (45 г. до н.э. — 17 г. н.э.). В поэмах, воспевающих, как сказал Пушкин, «науку страсти нежной» — «Наука Любви» и «Лекарство от любви» — поэт, конечно, не интересовался иудеями. Но в первом сочинении, поучая молодого повесу: «Будь уверен в одном: нет женщин тебе недоступных»{97}, он все же советует делать избраннице подарки «когда в семидневный черёд все дела затихают и палестинский еврей чтит свой завещанный день» (здесь и далее выделено нами. — В. В.){98}. Когда же встаёт проблема противоположная — противостоять прежней привязанности, поэт рекомендует не поддаваться зову прежней страсти, стремиться прочь от неё: «Шаг непокорной ноги к быстрой ходьбе приохоть. И не надейся на дождь, и не мешкай еврейской субботой»{99}.

Также об иудейской субботе, священной для его друга Аристия Фуска, говорит и Гораций (65 г. до н.э. — 8 г. н.э.), который вообще упоминает евреев в своём творчестве 4 раза{100}. Упоминается иудейская суббота («праздник Сатурна святой») у поэта Тибулла (вторая половина I в. до н.э.) в первой книге «Элегий»{101}. К сожалению, до нас дошло немного источников, но и сохранившиеся упоминания лирических римских поэтов об иудейской субботе как о чём-то хорошо известном их читателям в Риме свидетельствуют вполне убедительно о том, что иудеи были уже весьма заметной частью населения столицы.

Но, конечно, не менее интересно социальное положение иудеев. Тщательно исследовавший этот вопрос Чериковер приходит к следующему выводу: «Жизнь в еврейской диаспоре в эллинистическом мире была весьма далека от ограниченной жизни в гетто. Евреи ещё не утратили естественной связи людей и земли. В чужих странах, в новых и трудных условиях, они восстановили образ жизни, к которому привыкли на родине. Помимо священников, в Палестине не было ни одного класса, который не существовал бы в диаспоре. Военачальники, солдаты, полицейские, чиновники, откупщики, землевладельцы, сельскохозяйственные рабочие, рабы, ремесленники, торговцы, ростовщики и, несомненно, представители свободных профессий — такие как врачи, писцы и тому подобные — людей всех этих состояний можно обнаружить в диаспоре. Если же у нас были бы в распоряжении более многочисленные источники, то разнообразие социальных групп было бы ещё большим… Совершенно ошибочно полагать, что еврейские интересы в эллинистической диаспоре были сосредоточены в какой-либо одной области жизни, что евреи существовали только за счёт торговли или ремесла или что они были все богатыми или бедными. Жители больших городов, естественно, были больше заняты в торговле, финансах и ремесле; однако проживавшие в сельской местности и провинциальных городах были вовлечены в занятия сельским хозяйством или находились на государственной службе. Богатство было сконцентрировано в руках отдельных лиц, преуспевших в торговых операциях или при сборе налогов, но огромное большинство жило весьма скромно, в поте лица добывая себе пропитание. Короче говоря, с экономической точки зрения не существовало никакой разницы между евреями и народами, среди которых они жили, и ни одна из областей экономической жизни не являлась монополией еврейской деятельности»{102}.

В связи с этим, конечно, возникает трудноразрешимый вопрос о численности иудеев в диаспоре. Однако общим является мнение, что уже тогда она превышала численности иудеев в собственно Иудее. Не вдаваясь в обсуждение этой темы, упомянем самую правдоподобную, на наш взгляд, оценку, приводимую в статье израильского исследователя М. Броши. Он полагает, что в конце I века до н.э. — начале I в. н.э. в Иудее проживало около 0,5 млн. иудеев, в то время как в диаспоре (большей частью в Римской империи) — 1,5 млн. человек{103}. При всей спорности этих цифр стоит сопоставить их с косвенными данными. Выше указывалось, что Красс изъял из Храма сокровищ на 10 тыс. талантов, что на 8 тыс. талантов превосходило то, что было в Храме при Помпее за 9 лет до этого. Следовательно, после включения Иудеи в состав Римской империи ежегодные доходы Храма увеличивались примерно на 1000 талантов в год. С другой стороны, из Второй Книги Маккавейской известно, что ежегодные платы Иудеи Селевкидам составляли 360 талантов{104}. Невозможно, конечно, прямо сопоставлять эти суммы, поскольку фонды Храма пополнялись не только из обязательного добровольного налога на всё иудейское население империи. Вместе с тем можно полагать, что это также косвенно свидетельствует о том, что иудейское население в диаспоре значительно превышало население в самой Иудее.

Одной из причин, способствовавших столь быстрому росту численности и, главное, влияния иудейских общин Средиземноморья в этот период, был, конечно, прозелитизм. Иудеи в тот период не ограничивались замкнутостью внутри общин, но, напротив, занимались распространением своей веры, активно привлекая соседей-язычников к культу Невидимого Бога. Об этом свидетельствует и вышеупомянутый римский писатель Валерий Максим (начало I века н.э.), который сообщает, что в 139 году до н.э. иудеи были изгнаны из Рима, «поскольку пытались передать римлянам свои священные обряды»{105}.

Другим важным источником пополнения иудейских общин был отпуск на волю рабов хозяевами-иудеями. Об это свидетельствуют и мраморные стелы, найденные, в частности, в Северном Причерноморье, с вырезанными на них документами об освобождении рабов под покровительство иудейских общин{106}. Судя по именам освобождаемых, они принадлежали к местным племенам. Однако следует отметить ещё один немаловажный источник пополнения иудейских общин — смешанные браки, то есть браки между иудеями и местными женщинами из языческих народов, среди которых иудеи жили, и, возможно, в меньшей степени между иудейками и мужчинами из язычников. В этой связи Левинская разбирает характерный пример, правда, из более позднего времени — I века н.э. В Деяниях апостолов (57–59 гг. н.э.) приводится показательный эпизод. «Он (Павел) дошёл до Дервии и Листры. И вот, был там некоторый ученик, именем Тимофей, которого мать была Иудеянка, уверовавшая (в христианство), а отец Эллин, и о котором свидетельствовали братия, находившиеся в Листре и Иконии (Малая Азия). Его пожелал Павел взять с собою; и взяв, обрезал его ради Иудеев, находившихся в тех местах; ибо все знали, что отец его был Эллин»{107}. В этом эпизоде, помимо сообщения о браке иудейки с греком, — первый случай соблюдения матрилинейного принципа определения, то есть определения принадлежности к еврейству по женской линии. Как утверждает исследователь этого вопроса Коэн, матрилинеиныи принцип не известен ни из одного домишнаитского текста, за исключением указанного пассажа из Деяний{108}.

Свидетельством успеха распространения иудейского прозелитизма может служить и сообщение Иосифа Флавия «в Иудейской войне». Говоря о начале конфликта между язычниками и иудеями в 66 году н.э. он отмечает: «В то время жители Дамаска, узнавшие о гибели римского войска, задались целью истребить живущих среди них евреев. Этот замысел ничего не стоило осуществить: ведь они уже давно держали всех евреев запертыми в гимнасии, приняв эту меру предосторожности против них. Однако они боялись своих собственных жён, из которых почти все перешли в иудейскую веру, и поэтому более всего беспокоились, как бы скрыть свои приготовления от них» (ИВ. С. 170). Стоит отметить, что, по сообщению Иосифа, евреев в Дамаске было 10500 человек, следовательно, их врагов было гораздо больше, отсюда и женщин, принявших иудаизм насчитывалось, как можно предположить, не менее 20000.

Однако каковы бы ни были результаты иудейского прозелитизма, надо признать справедливыми выводы Левинской: «Иудейский мир диаспоры состоял из трёх групп: евреев, прозелитов и квазипрозелитов». К последним относятся все люди, «чтущие Бога Высочайшего», жившие по всему Средиземноморью в эллинистическое и особенно в римское время. Самые ранние надписи с их упоминанием встречаются в Египте II в. до н.э.{109} Как пишет Левинская, «некоторых из боящихся Бога от иудаизма отделял лишь один шаг, другие лишь добавили Бога иудеев к своему пантеону. Но если они проявляли хоть какую-нибудь заинтересованность по отношению к иудаизму, они могли считаться квазипрозелитами»{110}.

Именно эти многочисленные квазипрозелиты обеспечивали поддержку иудейским общинам, влияние которых во много раз превышало численность собственно иудеев в народных собраниях как в Риме, так и других городах. О том, какие масштабы приняло это явление, можно судить по некоторым фактам опять-таки более позднего периода. Как сообщает Иосиф Флавий, в начале Иудейской войны происходили острые вооруженные столкновения в городах Сирии между иудеями и греко-сирийцами. По его словам, «вся Сирия была охвачена ужасным смятением, и каждый город разделился на два лагеря, причём выживание одного прямо зависело от гибели другого… Ибо, хотя казалось, что они уже избавились от евреев, в каждом городе оставались иудействующие, которых держали на подозрении. Не решаясь уничтожить подозрительных из своей же собственной среды, они боялись этих принадлежащих к обоим лагерям людей, как настоящих чужаков» (ИВ. С. 32).

Ещё более наглядной является ситуация даже в столь отдаленном от основного Средиземноморского региона эксклаве античной цивилизации — Боспорском царстве, расположенном по обоим берегам Керченского пролива. Как пишет Левинская, анализ многочисленных эпиграфических находок свидетельствует, что «начиная с первого века, в этом регионе наблюдается поразительный рост количества частных посвящений Богу Высочайшему, а в одном из городов Боспорского царства, в Танаисе, этот культ становится основным»{111}. Поскольку самая ранняя найденная надпись датируется 16 годом н.э., то, несомненно, сам процесс образования таких квазипрозелитов даже в столь отдалённом регионе начался гораздо раньше — ещё в I веке до н.э. По нашему мнению, только имея в виду такую структуру иудейского мира, можно понять и влияние проиудеиских настроений на римском форуме, столь беспокоившее Цицерона. Римскому оратору вторит и даже усиливает его опасение греческий историк и географ Страбон (64 г. до н.э. — 20-е гг. I в. н.э.), т. е. младший современник Ирода. Страбон, говоря о жителях Кирены (Северная Африка), упоминает среди них иудеев и добавляет: «Они проникли уже во все города, и в мире нелегко найти место, где бы это племя не обреталось или не добилось бы превосходства»{112}.

Именно такое иудейское моральное и религиозно-идеологическое влияние должен был учитывать и Юлий Цезарь, покровительствуя иудеям, хотя, возможно, нельзя отрицать и чувство благодарности римского диктатора за оказанную ему иудеями поддержку в Египте. Иосиф Флавий подробно излагает указы и распоряжения в пользу иудеев, изданные Цезарем. Список экономических, материальных и моральных привилегий и пожалований исключительно велик. Как было уже сказано раньее, Иудее были возвращены обширные территории бывшего государства Хасмонеев, отторгнутые от неё ранее, причём самым важным было возращение морского порта Палестины — Иоппе (Яффа). Был подтверждён статус Гиркана и его потомства как этнарха (главы иудеев) не только в самой Иудее, но во всей империи. Ему были обязаны платить налоги жители его страны, а также ему было позволено восстановить оборонительные стены Иерусалима. Последнее, как отмечет Смолвуд, стоило позднее римлянам длительной осады{113}. Иудея была освобождена от такого тяжкого бремени, как расквартирование римских войск, что другие провинции сравнивали с опустошениями страны вражескими войсками. Иудея была освобождена также от обязанности поставлять Риму солдат во вспомогательные войска. Как было сказано выше, Антипатру и его сыновьям было даровано римское гражданство, но эта очень важная привилегия, видимо, при благосклонности Цезаря предоставлялась достаточно часто. Это следует из освобождения иудеев — римских граждан по просьбе этнарха Гиркана от службы в рядах римской армии. Показательно и основание просьбы: «Невозможность его единоплеменникам носить оружие и участвовать в походах в субботние дни, равно как и невозможность доставать предписанную им законом пищу» (ИД. Т. 2. С. 95). По установлениям Цезаря запрещалось мешать иудеям собирать денежные средства на отправление своего культа, а также пересылать их в Иерусалимский Храм и никоим образом не дозволялось препятствовать иудеям выполнять свои религиозные предписания. Последнее проявлялось, между прочим, и в том, что иудеям предписывалось являться на судебные заседания в субботу. В самом Риме Цезарь запретил все собрания и коллегии, сделав исключение для иудеев. Им было разрешено собираться для выполнения законов предков, собирать пожертвования и устраивать совместные трапезы. К этому следует добавить, что весь иудейский народ был причислен «к друзьям и союзникам римского народа», а самому этнарху «Гиркану, его сыновьям и их послам предоставляется право сидеть в театре среди сенаторов во время гладиаторских боёв или боя зверей и, в случае, если бы они попросили у диктатора (Цезаря) или высшего сановника право присутствовать на заседаниях сената, то должны быть допускаемы туда, и постановления сената должны сообщаться им не позже десятидневного срока после постановления решения» (ИД.С. 92–93). Таким образом Гиркан, оставаясь формально этнархом, фактически приобрёл статус царя. Все это объясняет приверженность иудейского мира Цезарю и прежде всего иерусалимского двора, в том числе семейства Антипатра.

Но, конечно, у великого римского диктатора было много врагов как явных, так и тайных, главным образом, среди представителей прежней аристократии. Действовать они начали в отдалённых от Рима провинциях. В Сирии сторонник Помпея Цецилий Басе, организовав заговор, убил Секста Цезаря и захватил власть в провинции. Против него были посланы войска, и к ним охотно присоединились отряды под руководством сыновей Антипатра, при этом ссылок на религиозные ограничения не было, ведь речь шла об угрозе интересам их благодетеля. Но самого Цезаря угроза подстерегала в Риме. Видимо, он или очень устал от долгой борьбы за власть, или искренне поверил в свою божественную миссию. Иначе говоря, он полагал, что сама прародительница Венера в нужное время призовёт его к себе, а земные опасности ему не страшны. Во всяком случае в иды (15) марта 44 года до н.э. безоружный и без охраны Цезарь вопреки всем дурным предзнаменованиям и просьбам родных отравляется на последнее в своей жизни заседание сената. По дороге он получает донос некоего Артемидора об ожидающих его в сенате убийцах, но не читает его.

Это эпизод живописует поэт:

Могущества страшись, душа,
И если обуздать ты не сумеешь
свои честолюбивые мечты, остерегайся,
следуй им с опаской.
Чем дальше ты зайдёшь, тем осторожней будь.
Но вот достигнута вершина, Цезарь ты,
вниманием, почётом окружённый,
идёшь со свитой на виду у всех —
могучий властелин — как раз смотри:
вдруг выйдет из толпы Артемидор
с письмом в руках и скажет торопливо:
«Прочти немедля, это очень важно
тебе узнать», — так не пройди же мимо,
остановись, другое дело отложи,
прерви беседу, отстрани людей случайных,
что подошли приветствовать тебя
(их повидаешь после), и сенат
пусть тоже подождёт, прочти немедля
посланье важное Артемидора{114}.

Но Цезарь отложил чтение письма Артемидора и направился в сенат, чтобы принять смерть на 56 году жизни от кинжалов заговорщиков, среди которых был его любимец Марк Брут. Как пишет Светоний в биографии Цезаря, в Риме «множество иноземцев то тут, то там оплакивали убитого каждый на свой лад, особенно иудеи, которые и потом ещё много ночей собирались на пепелище» (пепелище от костра, где по римскому обычаю было сожжено тело убитого. — В. В.)»{115}.

Теперь Иудею, Ирода и семью Антипатра, как и весь средиземноморский мир, ждали новые тяжкие испытания. Начиналась очередная гражданская война за наследство убитого диктатора, обожествлённого после смерти. А в качестве наместника Востока для её подготовки прибыл второй руководитель заговора Гай Кассий.


Глава 9.

ВОЗВЫШЕНИЕ ИРОДА ПРИ ГАЕ КАССИИ И МАРКЕ АНТОНИИ

(44–41 гг. до н. э.)

Рим после убийства Цезаря. Кассий проконсул Сирии, жестокое вымогательство средств из Иудеи. Второй триумвират (Антоний, Октавий, Лепид). Новая гражданская война в Римской державе. Гибель Антипатра. Повторное утверждение Кассием Ирода наместником Келесирии. Разгром республиканцев Антонием и Октавианом. Ирод расстается с Дорис и обручается с царевной Мариамной. Прибывший на Восток Антоний назначает Ирода и его брата Фазаэля тетрархами Иудеи.

Рим после убийства Цезаря. Кассий проконсул Сирии, жестокое вымогательство средств из Иудеи. Второй триумвират (Антоний, Октавий, Лепид). Новая гражданская война в Римской державе. Гибель Антипатра. Повторное утверждение Кассием Ирода наместником Келесирии. Разгром республиканцев Антонием и Октавианом. Ирод расстается с Дорис и обручается с царевной Мариамной. Прибывший на Восток Антоний назначает Ирода и его брата Фазаэля тетрархами Иудеи.

Как это неизменно происходит во все времена и у всех народов, после успеха победители стали делить добычу. Республиканцам она казалась грандиозной — огромная Римская держава, по тогдашним представлениям, весь обитаемый культурный мир. Восток державы достался самому расчётливому и неблагородному, даже по тогдашним понятиям, — Кассию.

Его характер и коварство гениально изобразило перо Шекспира. Буквально на пороге здания сената, где он будет убит, Цезарь говорит своему близкому помощнику Антонию о Кассии:

Хочу я видеть в свите только тучных,
Прилизанных и крепко спящих ночью.
А Кассий тощ, в глазах холодный блеск.
Он много думает, такой опасен…
...
Он слишком тощ! Его я не боюсь:
Но если бы я страху был подвержен,
То никого бы так не избегал,
Как Кассия. Ведь он читает много
И любит наблюдать, насквозь он видит
Дела людские; он не любит игр
И музыки, не то, что ты, Антоний.
Смеётся редко, если уж и смеётся,
То словно над самим собой с презреньем
За то, что не сумел сдержать улыбку.
Такие люди вечно недовольны,
Когда другой их в чём-то превосходит,
Поэтому они всегда опасны{116}.

Как всегда во время гражданских войн, для большинства тех, кто лично или идеологически не был заинтересован в успехе какой-либо из сторон, залогом выживания являлось умение поставить на того, кто побеждает в данное время. Проигрыш в этой игре мог стоить местным правителям не только власти, но и самой жизни. В связи с этим можно понять сложность задачи, стоявшей перед Антипатром и его сыновьями, поскольку покойный Цезарь был их покровителем. Ведь еще за год до его гибели, узнав об убийстве их друга, наместника провинции, родственника диктатора Секста Цезаря, сыновья Антипатра, первым из которых, несомненно, был Ирод, сразу же присоединились во главе своих войск к римским войскам, столкнувшимся с отрядами Басса у г. Апамея на Оронте. Вскоре в качестве преемника Секста из Рима прибыл новый наместник, Мурк (ИВ. С. 39; ИД. С. 100). Война затянулась, а после получения известия об убийстве Юлия Цезаря практически замерла. Благоразумность подобного поведения подтвердили последующие события. Все сильные и влиятельные люди империи понимали, что устранение Цезаря никоим образом не означает возвращение прежних республиканских добродетелей и законности. Это было абсолютно невозможно, вопрос заключался только в том, кто станет новым Цезарем. Прибытие в Сирию Кассия с полномочиями, данными сенатом, хотя есть сведения, что он сам себе их присвоил, резко изменило обстановку.

Коварный Кассий сразу проявил себя искусным дипломатом и хитрым политиком. Прибыв к Апамее, он сумел примирить Басса и Мурка, видимо, обещав им блестящие перспективы при новом правительстве. Римские военачальники, да и их войска с начала эпохи гражданских войн привыкли продаваться победителю, полагая, что каждая перемена власти сулит им, если вовремя поддержать победителя, деньги, подарки и привилегии. Но, конечно, для подготовки к решающей схватке с цезарианцами требовались не только награды имеющимся войскам, но и набор новых. Как всегда, для этого требовались три вещи — деньги, деньги и ещё раз деньги. Поэтому Кассий стал беспощадно и жестоко выжимать их из городов и жителей провинции. Возражать, конечно, никто не осмелился, потому что под командованием Кассия было целых 12 легионов.

Иосиф Флавий пишет, что тяжелее всего пришлось Иудее, с которой требовали особенно много. Вряд ли это было так, поскольку убийцы Цезаря вообще рассматривали все провинции, а также их население в качестве дойной коровы римской аристократии. Потом мы увидим, что с теми, кто платил исправно, обращались покровительственно независимо от происхождения. Кассий потребовал от Иудеи огромную сумму — 700 талантов. Чтобы понять её значительность, укажем, что она составляла примерно годовой доход всего царства Ирода в конце его правления, то есть примерно на той же территории после десятков лет процветания (ИВ. С. 119–120). Эти деньги выжимались самым беспощадным образом. Как пишет Иосиф Флавий, задержавшие, по мнению жестокого республиканца, плату иудейские города — Гофна и Эммаус, а также два менее значительных, были сурово наказаны, а их жители были проданы в рабство.

У Антипатра и его сыновей, давно сделавших ставку на римлян, конечно, колебаний не было. Антипатр, видимо, выполнявший роль реального распорядителя финансов, поручил сбор средств своим сыновьям и другим иудейским вельможам. Среди последних был и некий Малих, явно возглавлявший в окружении Гиркана оппозицию семейству Антипатра. Само имя Малих часто встречается у представителей соседнего арабского племени набатеев, и вполне возможно, что он по своему происхождению является иудаизированным набатеем. Хорошо известно, что в армии Хасмонеев служили многие представители языческих народов даже из весьма отдалённых краёв, например, фракийцы и писидийцы из Малой Азии, а в будущем на службе у самого Ирода были даже германцы. Другие исследователи высказывают мнение, что это искажённое еврейское имя, например, Элимелех, или Малахия. Во всяком случае у Иосифа Флавия нигде не указывается его нееврейское происхождение, он явно пользовался особым покровительством Гиркана и входил в ближайший круг его придворных.

Причиной этого могло быть следующее обстоятельство. Ирод, бывший наместником Галилеи, сумел одним из первых выполнить требование Кассия, предоставив ему 100 талантов, так же оперативно действовал его брат. Кассий был настолько доволен действиями Ирода, что, согласно некоторым источникам, в стране возникли слухи, что Кассий был так благосклонен к Ироду, что якобы обещал ему корону Иудеи после победы над цезарианцами. Этот слух не мог не обеспокоить и Гиркана, и членов его династии. Поэтому, в противоположность Ироду, явно при их скрытой поддержке Малих не спешил платить. Вряд ли он просто намеревался потянуть время и поторговаться или не понимал серьёзности положения. Скорее всего, была задумана коварная интрига, имеющая целью свалить вину за задержку дани на главного финансиста Гиркана, которым был, как было сказано выше, отец Ирода — Антипатр. Подтверждением такого замысла является дальнейший ход событий. Интрига Малиха провалилась, разгневанный Кассий распорядился его арестовать и казнить. Но тут Гиркан, явно спасая своего фаворита, поспешил успокоить римского наместника подарком в 100 талантов.

Надо отметить, что Кассий, хотя и объявил себя приверженцем нравов замкнутой старой римской аристократии, на деле уже усвоил представления космополитической Римской империи. Главное для него были деньги, и при этом он следовал римской пословице «Дважды даёт тот, кто даёт быстро».

Поэтому он высоко оценил расторопность, безоговорочное послушание и, конечно, другие способности и таланты Ирода.

Двинувшись в 43 году до н.э. в поход против врагов — Марка Антония и молодого Октавиана, своего внучатого племянника, усыновлённого убитым диктатором, он поручил Ироду заведование делами в во всей Келесирии, предоставив ему конные и пешие отряды, а также флот. Такое доверие даёт основание полагать, что его обещание предоставить Ироду после победы корону царя Иудеи не было просто слухом (ИД. С. 115).

Впрочем, как отмечает Ричардсон, в оригинальных греческих текстах должность, предоставленная Ироду, называется по-разному. В тексте «Иудейской войны» она называется epimeletos (вероятно, ответственный за сбор финансовых средств), а в «Иудейских древностях» он именуется strategos (командующий войсками) Келесирии. Последний титул скромнее, но более ответственный. Есть основания полагать, что с оставленными ему Кассием силами он должен был сохранять порядок на территории Южной Сирии, современных Ливана и северной Иордании{117}.

Как это обычно бывает в смутные времена великих империй, на их периферии среди местных элит конфликты принимают особенно острые формы. Не стало исключением и положение в Иудее, при дворе Гиркана, где первой жертвой стал до сих пор неуязвимый, искусный и, в общем, честный политик Антипатр. Обстоятельства этого преступления в изложении Иосифа довольно запутанные. Ещё до начала похода Кассия на запад о том, что придворные круги во главе с Малихом замышляют отстранить его от власти, несомненно, стало известно такому опытному политику, каким был Антипатр. Хотя формально гарнизон Иерусалима находился под командованием его сына Фазаила, а склады оружия в городе были в ведении Ирода, в Иудее возник заговор, во главе которого стоял Малих. Силы заговорщиков были настолько значительны, что Антипатр направился за Иордан для вербовки из местных племен (не иудеев) войск для того, чтобы в решающий момент подавить мятеж. Узнав об этом, Малих отложил свои планы до лучших времён и стал притворно уверять Антипатра, что тот напрасно подозревает его в недобрых намерениях. Ведь в любом случае это предприятие было бы невозможно ввиду тех ключевых позиций в стране, которые занимали его сыновья. Вряд ли Антипатр поверил уверениям Малиха, но, учитывая стоявшие за ним силы и не желая новых беспорядков в стране и даже возможного вмешательства римлян, он принял заверения Малиха. Более того, по его ходатайству римский наместник Сирии Мурк отменил смертный приговор Малиху, вынесенный ему после разоблачения заговора.

Однако, явно обеспокоенный укрепившимся положением семейства Антипатра, Малих пошёл на крайний шаг. Притворно помирившись со своим спасителем, на одном из пиров, устроенных Гирканом, где, как обычно, присутствовала высшая духовная и светская аристократия Иудеи, подкупленный им виночерпий добавил яд в чашу с вином Антипатру, в результате чего тот скончался. Это случилось в 43 году до н.э. То, что Малих участвовал в придворных пирах вместе с представителями высшей аристократии и обладал значительной военной силой, несомненно, показывает его близость к узкому кругу семьи Хасмонеев и, конечно, к самому Гиркану.

Личность Антипатра полностью соответствует характеристике, данной ему обычно скупым на похвалы Иосифом. Он называет его «отличавшимся благочестием, справедливостью и любовью к своей отчизне» (ИД. С. 102).

Отметим со своей стороны, что в точном понимании нужд Иудеи он проявил себя настоящим государственным деятелем, трезво сознавал реалии того времени и не гонялся за пустыми фантазиями. Он хорошо понимал, что созданное воинственными царями — наследниками Маккавеев — государство включило и территории, населённые эллинизированным населением. Отношения между иудеями и жителями греческих городов были крайне враждебными. Поэтому после перехода под власть Рима его властители могли решить опереться на враждебное иудеям население Палестины, что приведёт к ликвидации династии Хасмонеев или решительному уменьшению её политического значения. Отсюда вытекало понимание неизбежности и другого следствия. Поскольку Сирия и Палестина были завоёваны великой средиземноморской державой, то единственно правильной национальной политикой для маленькой Иудеи было безусловное подчинение римской власти и необходимость включиться в общее социально-политическое пространство Римской державы. Такой последовательно проводимой политике могли противодействовать только очень национально ограниченные и самолюбивые люди.

При этом ничто не свидетельствует о том, что Антипатр когда-либо стремился сместить сложившуюся уже национальную династию, ведущую свою родословную от славных Маккавеев, возродивших национальное государство. Он вполне удовлетворялся реальной властью в тени признанного римлянами «этнархом» Гикана. Надо указать, что титул «этнарх» — глава народа — означал признанное Римом право покровительствовать всем иудеям, населявшим просторы Римской державы, и право обращаться в их защиту к самому её властителю. При таком порядке под защитой находилось и главное святилище иудеев всего мира — Иерусалимский Храм. Поэтому убийство Антипатра, а главное, отказ от его политики, исходя из каких-то призрачных надежд, сделали падение династии неизбежным и через 6 лет привели на иудейский трон сына Антипатра Ирода.

Однако всё же следует добавить к вышесказанному следующее. Несомненно, можно с высоты прошедших 2000 лет признать, что иудаизм стал мировой религией после разрушения собственно Иудеи. Но столетие сохранения Иерусалимского Храма и той идеологически насыщенной социально-экономической жизни до его разрушения дало возможность возникновения и мирного развития как самого иудаизма талмудического, так и зародившегося в его среде христианства. В общем, в столкновении между Малихом и Антипатром проявился, кроме сугубо политического, также идеологический и религиозный конфликт между национальным и вселенским началами иудаизма. Ведь в тогдашних условиях вселенское означало включение в политическую систему Римской империи. Но, конечно, этого никак не могли сознавать участники политической драмы не только в Иудее, но во всей Римской империи.

Причины гибели отца, несомненно, не оставались неизвестны братьям, но Малих имел достаточно широкую поддержку и благоразумно заранее мобилизовал своих вооружённых сторонников. Очевидно, в свою очередь, понимая, что сыновья Антипатра опираются на римлян, Малих стал лавировать и убеждать братьев в своей невиновности. Мнения последних разделились. Ирод решил двинуться во главе своих войск к Иерусалиму с целью отомстить убийце отца. Более осторожный старший брат Фазаил, возможно, просто лучше знавший положение в городе, убедил брата действовать более изощрёнными методами, чтобы избежать гражданской войны в городе. Он притворился, что верит уверениям Малиха и демонстративно занялся возведением роскошной гробницы для отца.

По-видимому, сторонники Малиха были активны не только в Иерусалиме и собственно Иудее, потому что Ирод со своим войском повернул в Самарию, чтобы подавить там вспыхнувшие народные волнения. Вскоре после этого Ирод со своими войсками всё же двинулся к Иерусалиму. Испуганный Малих обратился к Гиркану, чтобы тот не разрешал Ироду входить в город. Этнарх, он же Первосвященник, в ответ на это направил своего посланца к Ироду. Гиркан, не имея возможности просто запретить, попросил не вводить в Священный город воинов-неевреев в дни наступившего тогда религиозного праздника. Этот факт лишний раз подчеркивает, что в войсках иудейских военачальников было много наёмников из языческих племен. Тем не менее, Ирод, видимо, опасаясь за своего брата Фазаила и спеша ему на помощь, пренебрёг призывом Гиркана и ночью вошёл в город. Однако опять, хотя теперь братья имели достаточный перевес в силах, желая избежать гражданской войны в городе и неизбежного при этом кровопролития, они сделали вид, что поверили личным уверениям Малиха о скорби по Антипатру, который якобы был его лучшим другом.

Ирод посылает негласное послание Кассию с обвинением Малиха в отравлении Антипатра, лучшего друга римлян. Надо сказать, что Малих уже был замечен в антиримских настроениях и действиях. В частности, как было уже сказано, за задержку выплаты римлянам контрибуции он едва не был казнён римлянами, но Антипатр спас его. Поэтому Кассий в ответном послании уведомил Ирода, что он предписал римским властям оказывать ему всемерное содействие в деле Малиха. Такой случай скоро подвернулся. После удачного начала похода на Запад Кассий захватил важный город Лаодикею в Северной Сирии. После этого к нему поспешили многие местные правители и просто влиятельные люди с приветствиями и дарами. Ирод, конечно, предполагал, что к римскому полководцу должен прибыть и Малих. Однако последний решил действовать по-другому. Дело в том, что его сын находился в качестве заложника в финикийском городе Тир. У Малиха родился дерзкий план, достойный авантюрного романа: проникнуть в город, освободить ребёнка и вернуться в Иудею. Там он решил, пользуясь тем, что Кассий был занят войной со своими противниками, поднять восстание против римлян, а потом провозгласить себя царём. Забегая вперед, скажем, что у этого плана могли быть шансы на успех. Никто ведь не знал, какой характер примет гражданская война в Римской империи, и к тому же, как показали дальнейшие события, в игру могла вмешаться соседняя великая держава за Евфратом — Парфия, где проживало многочисленное иудейское население. В таком случае участь сыновей Антипатра была бы незавидной.

Однако Ирод разгадал этот план и сумел предупредить местные римские власти Тира. После этого он устроил пир в этом городе и притворно пригласил на него Гиркана и Малиха. Несколько римских офицеров встретили гостей на пляже у города и, внезапно напав, закололи Малиха мечами. Как пишет Иосиф Флавий, Гиркан был так потрясён, что лишился чувств и упал на землю. Очнувшись, он спросил у Ирода, кто приказал убить Малиха, на что последовал ответ одного из римлян: «Кассий». После этого Гиркан высказал одобрение случившегося, указав, что убитый был гнусным человеком и замышлял против отчизны. Иосиф Флавий проницательно отмечает, что нельзя сказать, было ли это его истинным мнением, или он был слишком испуган, чтобы осуждать случившиеся. В изложении Иосифа заметно оправдание действий Ирода и осуждение коварства Малиха. Однако вполне возможно, что в реальности Гиркан полагал, что действия последнего как бы уравновешивают влияние сыновей Антипатра и тем самым усиливают его позицию и независимость. Во всяком случае ясно, что проримская позиция Ирода и его брата высоко ценилась римлянами.

Однако смерть Малиха не успокоила сторонников его политической линии, и немедленно после этого в Иерусалиме и вокруг него обстановка только обострилась. Помимо личных причин конфликта, исход противостояния между республиканцами и цезарианцами был совершенно не предрешённым, и в условиях безвластия сильные лидеры пытались воспользоваться плодами анархии для личного обогащения, а также испытать счастья в обретении былой независимости. Поэтому неудивительно, что конец 43 года — начало 42 года до н.э. доставил много беспокойств сыновьям Антипатра.

Во-первых, в трудном положении оказался остававшийся блюстителем порядка в Иерусалиме Фазаэль. Есть основания полагать, что шок Гиркана от убийства на его глазах Малиха не был притворным. Явно при его тайной поддержке против Фазаэля в Иерусалиме начался очередной бунт, во главе которого был некий Геликс, или Феликс, брат покойного Малиха, намеревавшийся отомстить за смерть своего брата. Только содействием сторонников этнарха можно объяснить сравнительно лёгкий захват мятежниками некоторых важных территорий и крепостей, в том числе и сильной крепости Масада, расположенной на горе у Мёртвого моря. Положение обострялось тем, что Ирод, находившийся в Дамаске у римского наместника Фабия, заболел и не мог прийти к нему на помощь, хотя искренне стремился помочь брату. К счастью для него, Фазаэль оказался на высоте положения и справился сам. Он сумел разбить отряд Геликса, захватил в плен его самого и даже закточил пленника в тюрьму. Однако он неожиданно выпустил его на свободу, явно заключив какое-то соглашение с теми, кто стоял за его спиной. Несомненно, среди этих лиц были приверженцы этнарха и, конечно, он сам. Коварное поведение Гиркана не было секретом для Фазаэля, поскольку он открыто упрекал этнарха в неблагодарности. Но в результате соглашения все захваченные области и Масада были возвращены под контроль братьев. Объяснение причин компромисса надо искать в появлении нового династического претендента на власть в Иудее в лице второго сына Аристобула, то есть племянника Гиркана — Антигона.

Но прежде надо указать, что одновременно с Фазаэлем для его едва оправившегося от болезни брата Ирода настали трудные времена. Назначенные Кассием, вероятно, за крупные подношения, для каждой небольшой области правители остались после его ухода в поход без жесткого надзора. Пользуясь подкупностью оставленных местных римских властей, не исключая самого наместника Сирии Фабия, все они старались урвать что-нибудь у своих соседей. Нападениям с различных сторон подверглись и владения Ирода. В частности, правитель независимого города Тира Марион захватил часть Галилеи. Ирод сумел отбить захваченное. Однако, проявив политическую дальновидность, он не только приказал освободить захваченных воинов Мариона, но даже одарил их подарками, желая привлечь на свою сторону и поссорить с Марионом. Эта политика полностью оправдала себя, поскольку ему пришлось противостоять новому претенденту на наследие Маккавеев — Антигону.

Напомним, что эта ветвь династии Хасмонеев была традиционно настроена антиримски. Выше было указано, что брат Антигона Александр был казнен римлянами в 49 году до н.э., а он сам был взят под покровительство Птолемеем, царьком небольшого Халкидского царства, расположенного в Южном Ливане. Этот Птолемей после смертельного конфликта со своим сыном даже женился на сестре Антигона — Александре. Видимо, выбрав удачный, по его мнению, момент, энергичный Антигон, при поддержке подкупленного наместника Сирии Фабия, шурина Птолемея и жаждавшего реванша Мариона, решился выдвинуть претензии на трон. Ему удалось собрать достаточно войск, и он двинулся в Иудею. Тут уже опасность угрожала не только сыновьям Антипатра, но и самому Гиркану.

Однако Ирод, как всегда, проявил себя решительным и удачливым полководцем и заставил Антигона отступить из пределов Иудеи. Неудивительно, что в Иерусалиме он был встречен с восторгом, ему были поднесены венки от самого Гиркана и народа. Последнее доказывает, что Ирод воспринимался как защитник и спаситель Гиркана. Признательность самого этнарха была настолько велика, что произошло неожиданное — Ирод обручился и стал официально провозглашённым женихом внучки Гиркана — принцессы Мариамны, которая была дочерью сына Аристобула Александра и дочери самого Гиркана — Александры, то есть её родители были двоюродными братом и сестрой. Ввиду юности Мариамны, ей было всего 12–13 лет (она родилась прим. в 54 году до н.э.), брак был отложен.

Переплетение новых семейно-династических связей Ирода оказалось исключительно изощрённым и парадоксальным. Ведь получается, что Ирод стал сводным племянником своего недавнего врага Антигона. Иначе говоря, он был включён в систему династических интриг и связей Хасмонеев. Это заставляет задуматься о причинах такого шага со стороны уже женатого и имеющего сына Антипатра 30-летнего Ирода. Преобладает мнение, что он вызван стремлением обосновать свои претензии на власть в стране и попытками легитимизировать свои претензии на власть. В древности и Средневековье, да и в Новое время такое имело место и довольно часто. Однако, как справедливо показал Шалит, никаких преимуществ в этом смысле брак с принцессой Хасмонейского дома Ироду не давал. Ведь согласно античному взгляду, претензия на власть в государстве основывалась на праве сильного. Таковым был в то время сам Ирод, с помощью военной силы изгнавший Антигона. Причём Ирод действовал при полной поддержке Рима, властители которого в лице Кассия могли обещать ему царскую власть после победы. Поэтому он совершенно не нуждался в легитимизации своей власти со стороны семейства Хасмонеев, которых римляне лишили царской власти, оставив их представителю только почётные звания этнарха и Первосвященника. Более того, родство с домом Хасмонеев не прибавляло Ироду легальности ещё и потому, что в глазах значительной части иудейского населения — сторонников радикальных фарисеев — она была незаконной. Ведь по их представлениям, Хасмонеи незаконно, насильственно захватили наследие династии царя Давида, на что они совершенно не имели права. При этом, вступая в тесные связи с семьёй Хамонеев, Ирод сознательно шел на конфликт со своей семьёй. А как показала вся его жизнь, для него не было ничего дороже его матери, братьев, сестер. Вдобавок для него не могло быть неожиданным то, с каким «дружелюбием» к ним отнесутся заносчивые аристократы Хасмонейского дома — прежде всего сама Мариамна, её мать Александра и их родственники. Поэтому он вполне мог предвидеть те ужасные события и конфликты между новыми и старыми его родственниками, которые отравляли всю его последующую семейную жизнь.

Последним по порядку, но не по значению было то, что вступление в близкое родство с Хасмонеями могло сильно повредить ему в глазах римских покровителей. Ведь самые активные из них в лице Антигона были явными врагами Рима, как увидим далее, они призвали себе на помощь самого сильного врага Римской державы — Парфию. Так что помолвка Ирода и последующая женитьба на хасмонейской принцессе Мариамне объясняется самым простым образом — любовной страстью к молодой красавице. Никаких других причин у этого поступка нет, хотя политически это также принесло один вред, а в личной жизни только огромные бедствия и нравственные мучения. Хотя Иосиф Флавий отмечает красоту Мариамны, всепоглощающая власть женщины над любящим мужчиной не может объясняться столь простой и к тому же нередко мимолётной и субъективной причиной. Стоит только указать, что ей не смогли противостоять как библейский символ силы физической Самсон, так и признанный мудрейшим из людей царь Соломон. Подобное несколько позднее произошло и с современником Ирода — вышеупомянутым претендентом на власть над Римом Антонием с его губительной и роковой страстью к египетской царице Клеопатре. Как образно и парадоксально сказал Паскаль: «желающий полностью познать суетность человека пусть рассмотрит только причины и последствия любви. Причина её — я не знаю что (Корнель), а последствия ужасны. Это не знаю что настолько малое, что не может быть узнано, движет государями, армиями, всем светом.

Будь нос Клеопатры покороче, лицо земли было бы иным»{118}.

Согласие на обручение Ирода и Маримны её деда Гиркана объяснить гораздо проще. Претензии Антигона убедили его, что только Ирод и его римские покровителями могли быть его спасителями. Правда, последующая история показала, что этот защитник оказался опаснее Антигона. Остаётся ещё добавить, что после обручения с Мариамной Ирод развелся с прежней женой Дорис, а рождённый ею сын Антипатр стал впоследствии врагом новой родни и даже его самого.

Но пока Ирод занимался местными и своими личными делами, в конце 42 года до н.э. пришло известие о сокрушительном разгроме в битве при Филиппах (Македония) Марком Антонием и молодым Октавианом войск республиканцев и смерти их вождей Марка Брута и Гая Кассия. Это событие буквально выбило почву из-под ног Ирода и Фазаэля. Теперь прежняя близость к Кассию могла стать роковой для них самих, их сторонников, а также для самой Иудеи. Но и тут счастливая судьба им не изменила. Восточная часть Римской державы досталась одному из новых хозяев тогдашнего мира — Марку Антонию.

Нельзя сказать, что это был человек из тех личностей, о роли которых в истории спорят веками, однако мало кому так повезло в мировой литературе. Именно этого неудачливого претендента на власть в Римской державе великий Шекспир изобразил в двух своих лучших трагедиях «Юлий Цезарь» и «Антоний и Клеопатра». Несомненно, причиной этого было то, что по-человечески беззаветная любовь к женщине стоит выше и трогательней для потомков, чем даже упущенная им абсолютная власть над миром. Так что с высоты 2000 лет в глазах потомства, наверное, трудно считать Антония неудачником.

Но это случится потом, а пока что после разгрома республиканцев, в котором он сыграл решающую роль, Антоний с триумфом появляется на Востоке как законный его властелин. Этому баловню судьбы немного больше 40 лет (он родился примерно в 83 году до н.э.) и он происходил из достаточно знатной семьи. Шекспир в выше приведенном монологе Цезаря в полном соответствии с исторической правдой подчеркивает противопоставление Антония тощему и коварно-расчётливому Кассию. Как пишет Плутарх, «он обладал красивою и представительною внешностью: отличной формы борода, широкий лоб, нос с горбинкой сообщали Антонию мужественный вид и некоторое сходство с Гераклом, каким его изображают художники и ваятели. Существовало даже древнее предание, будто Антонии ведут свой род от сына Геракла Антона. Это предание, которому, как уже сказано, придавало убедительность обличие Антония, он старался подкрепить и своею одеждой»{119}.

Ещё в большей степени отличался Антоний от Кассия. Строгий моралист Плутарх осуждает его беспутную, разгульную юность и дурное общество, в которое первый нередко добровольно попадал. Но вместе с тем он признаёт, что тот же Антоний находит в себе силы вовремя уехать в Грецию, где он телесными упражнениями и изучением ораторского искусства готовил себя к будущей серьёзной карьере и службе.

Она началась со службы у наместника Сирии Габиния, сразу же в должности начальника конницы, фактически второго лица. Здесь Антоний принимает активное участие в иудейских делах, командуя войсками, поддерживающими Гиркана. В борьбе со сторонниками его брата Аристобула сложилось боевое содружество с иудейскими союзниками Антония, прежде всего, с Антипатром и его сыновьями. Оно окрепло во время похода в Египет, предпринятого по личной просьбе изгнанного из него царя Птолемея.

В дальнейшем Антоний стал верным сторонником и сподвижником Юлия Цезаря в боях гражданской войны. При этом в то суровое время он пользовался всеобщей любовью за свой разгульный, весёлый, щедрый нрав. Как пишет Плутарх, «даже то, что остальным казалось пошлым и несносным, — хвастовство, бесконечные шутки, неприкрытая страсть к попойкам, привычка подсесть к обедающему или жадно проглотить кусок с солдатского стола, стоя, — всё это солдатам внушало прямо-таки удивительную любовь и привязанность к Антонию. И в любовных его утехах не было ничего отталкивающего, — наоборот, они создавали Антонию новых друзей и приверженцев, ибо он охотно помогал другим в подобных делах и нисколько не сердился, когда посмеивались над его собственными похождениями. Щедрость Антония, широта, с какою он одаривал воинов и друзей, сперва открыла ему путь к власти, а затем, когда уже возвысился, неизменно увеличивала его могущество, несмотря на бесчисленные промахи и заблуждения, которые подрывали это могущество и даже грозили опрокинуть».

Эта выразительная и яркая характеристика, конечно, не совсем полна. Антоний не был изнеженным аристократом, стремившимся к роскоши и наслаждениям. Он неоднократно показал себя достойным сподвижником Цезаря, верным в дни неудач и способным выдерживать наряду с солдатами в походе, казалось бы, невыносимые лишения и даже быть для них примером. Этот любитель роскоши мог пить при необходимости тухлую воду и питаться кореньями, плодами диких деревьев и даже древесной корой. В сражениях он проявлял огромное личное мужество и незаурядные полководческие способности. Поэтому Цезарь прощал ему многое. Его преданность Цезарю была настолько явной, что некоторые республиканцы предлагали даже вместе с диктатором расправиться и с Антонием.

Однако после убийства Цезаря Антоний проявил чудеса политического искусства. Оправившись от первого замешательства, он сумел добиться от заговорщиков права выступить перед римлянами на похоронах Цезаря. В искусно составленных речах, которые прекрасно изложил в стихах Шекспир, Антоний сумел переломить ситуацию. Народ поднялся на защиту убитого Цезаря против его убийц, которым пришлось бежать из города. Затем был создан так называемый триумвират, состоявший из Антония, 19-летнего наследника Цезаря Октавиана и маловлиятельного третьего участника — Лепида. Главенство тогда явно принадлежало Антонию. Именно он сыграл решающую роль в разгроме республиканцев при Филиппах. После этой победы Антоний, оставив более бедную, охваченную бунтами западную часть Римской державы болезненному «юнцу» Октавиану, которого он явно недооценивал, прибыл на Восток как император и неограниченный властитель.

Там знали, как обуздывать таких людей. Метод был простой — не только не сопротивляться, но поклоняться им, как живым богам. Многотысячелетняя история научила, что именно такого испытания не выдерживали самые, казалось бы, великие завоеватели. Даже непобедимый Александр, покоривший великую Персию, превратился в конце своей короткой жизни из сурового македонского предводителя — просто первого среди равных таких же воинов — в богоподобного восточного владыку, перенявшего все придворные обычаи восточных царей.

Антоний же по своей простодушной и широкой натуре и не думал сопротивляться искушениям новых подданных. Он с удовольствием воспринимал все знаки поклонения и раболепия. В городах Востока его приветствовали как воплощение бога Диониса. Надо сказать, что культ этого бога растений, виноградарства и виноделия, а также театрального искусства был широко распространен во всём античном мире. В Риме он был известен под именем Вакха, в честь которого устраивались особые праздники — вакханалии.

Такими же празднествами сопровождался весь путь Антония. В Эфесе это были грандиозные театрализованные сакральные представления, в которых принимали участие толпы наряженных вакханками женщин, а мужчины и мальчики в костюмах представляли собой сатиров и лесного бога Пана. Город был украшен плющом, всюду раздавались песнопения, гимны и музыка. Все старались как можно изысканней ублажить нового божественного властителя. Его окружали толпы льстецов, служителей Афродиты — женщин и юношей, музыкантов, воспевателей величия Правителя — поэтов и просто просителей всяких милостей. Среди последних немало было и царственных особ. Местные цари искали его благосклонности щедрыми дарами и льстивыми речами, а царицы, помимо этого, пытались прельстить любвеобильного Антония и своими женскими прелестями.

Поступки разомлевшего от такого поклонения Антония были весьма противоречивы — недаром у Диониса были разные прозвища: с одной стороны — Податель Радостей, Источник Милосердия, но с другой стороны, его именовали Кровожадным и Неистовым (возможно, это отражало двойственное действие вина на человека). Но обиженных было больше, чем облагодетельствованных, и, хотя пострадавших это не утешало, всё же его поступки не были последовательными и обдуманными. Как пишет Плутарх, он «долго не замечал своих ошибок, но раз заметив и постигнув, горячо винился перед теми, кого обидел, и уже не знал удержу ни в воздаяниях, и ни в карах. Впрочем, насколько можно судить, он легче переступал меру награждая, чем наказывая»{120}. В общем, надо отметить, что такие люди очень полезны в качестве близких помощников сильных вождей, каким был для Антония Цезарь, но неспособны достойно сами занимать их место.

Но в одном достоинстве Антонию нельзя отказать: в верности дружбе и боевому товариществу. Он не забыл прежние заслуги своих иудейских соратников по египетскому походу Габиния — Антипатра и его сыновей. Антоний настолько благосклонно и приветливо встретил прибывшего к нему Ирода, что отказался даже слушать жалобы иудейских вельмож на него и его брата. В Эфесе он принял официальное послание от этнарха иудеев Гиркана и всего народа иудейского, а также присланный ими золотой венец. Антоний милостиво и благожелательно выслушал пожелания иудейских послов и немедленно приказал выслать по их просьбе соответствующие послания.

Первое адресовано иудеям: «Марк Антоний император посылает привет Первосвященнику и этнарху Гиркану, а также всему иудейскому народу. Если дела ваши хороши, я доволен.

Убежденный их (послов Гиркана. — В. В.) вещественными доказательствами и доводами в том, что вы действительно преданы нам, и узнав ваш благородный образ мыслей и ваше благочестие, позволяю себе выразить вам своё благоволение». Заканчивается послание такими словами, обращённым к Гиркану: «…Я помятую о тебе и (твоём) народе, заботясь о развитии вашего благосостояния. Ввиду сего я рассылаю указы по отдельным городам, чтобы была возвращена свобода всем тем свободнорождённым и рабам, которые проданы с публичного торга Гаем Кассием или его подчинёнными. Вместе с тем я утверждаю невозбранное пользование всем тем, что даровано вам мною. Тирийцам я сим запрещаю подвергать вас каким бы то ни было насилиям и повелеваю возвратить всё то, что они отняли у иудеев. Присланный тобою венец (с благодарностью) принимаю» (ИД. С. 105–106).

Одновременно в посланиях тирийцам, сидонянам и антиохийцам Антоний под угрозой сурового наказания предписал немедленно освободить проданных в рабство иудеев и вернуть иудеям всю захваченную у них при Кассии собственность.

Попытки противников Ирода снова послать к Антонию многочисленные делегации с жалобами на Ирода были безуспешны. Уже находясь в своей основной резиденции в Антиохии, Антоний выслушал обе стороны, а после этого спросил присутствующего Гиркана, кто, по его мнению, способен лучше управлять народом. В ответ Гиркан указал на уже породнившегося с ним Ирода. Антоний, видимо, ранее принявший решение, после такого признания Первосвященника и этнарха назначил Ирода и Фазаэля тетрархами и поручил им управление делами иудеев. Надо сказать, что титул тетрарх (буквально по-гречески «правитель четвёртой части наследства прежнего правителя») к тому времени приобрёл значение независимого владетеля, не имевшего, однако, права именоваться царём. Теперь оставался только один решающий шаг до восстановленного пусть зависимого, но самостоятельного Иудейского государства. Ускорило это событие реальная угроза восточным владениям Рима со стороны соседней Парфии.


Глава 10.

ИРОД ПРОВОЗГЛАШАЕТСЯ ЦАРЕМ ИУДЕИ

(40 г. до н.э.)

Парфия. Вторжение парфян в Сирию и Иудею. Предательский захват ими Гиркана и Фазаэля. Бегство Ирода из Иерусалима. Парфяне захватывают Иерусалим, возводят Антигона на царский трон и высылают изуродованного Гиркана в Парфию. Гибель Фазаэля. Ирод, встретив неблагоприятный приём в Аравии, отправляется в Египет. Встреча с царицей Клеопатрой в Александрии. Прибытие Ирода в Рим. При содействии Антония и Октавиана римский сенат провозглашает Ирода царём Иудеи.

Парфия. Вторжение парфян в Сирию и Иудею. Предательский захват ими Гиркана и Фазаэля. Бегство Ирода из Иерусалима. Парфяне захватывают Иерусалим, возводят Антигона на царский трон и высылают изуродованного Гиркана в Парфию. Гибель Фазаэля. Ирод, встретив неблагоприятный приём в Аравии, отправляется в Египет. Встреча с царицей Клеопатрой в Александрии. Прибытие Ирода в Рим. При содействии Антония и Октавиана римский сенат провозглашает Ирода царём Иудеи.

После завоевания римлянами практически всего Средиземноморского мира единственный достойный их соперник остался только за Евфратом — Великая Парфия. Это государство, в сущности, было последним наследником и преемником как Древней Персии, так и одновременно империи Александра Македонского. История возвышения этого ранее малоизвестного народа связана с потерей ряда восточных провинций ещё Селевкидским царством, претендовавшим на азиатские завоевания Александра. В области Северо-восточного Ирана и современной Южной Туркмении, именуемой Парфиена, примерно в 238 году до н.э. власть захватил некий Аршак, видимо, отложившийся наместник (сатрап) этой провинции. Его опорой были местные воинственные иранские кочевые племена — «парны», а сам он, по свидетельству римского историка Юстина, «человек неизвестного происхождения, но большой доблести»{121}. По его имени получила наименование вся династия царей — Аршакиды. При его потомке Митридате I (171–138 гг. до н.э.), человеке явно также высокой доблести и таланта, Парфия превратилась в великую державу того времени, границы которой простирались от Инда до Евфрата. Победы его самого и его сына Фраата II (138–128/7 гг. до н.э.) над последними Селевкидами во многом способствовали становлению и укреплению независимого Иудейского царства, также воевавшего с царством Селевкидов. Окончательно упрочил величие Парфянской державы Митридат II (123–88 гг. до н.э.), который первым на своих монетах именуется «Царь царей». При нем была подчинена и Великая Армения. Он же первый в 92 году до н.э. направил посольство в Рим к Сулле, как бы уведомляя о рождении великой державы. С тех пор начинается вековое соперничество этих держав, и, естественно, каждый из покоренных одной из империй народов рассчитывал на помощь империи-соперника. Далее увидим, как это нашло отражение и в судьбе Ирода.

Однако прежде чем перейти к этим событиям, надо рассказать о том, что собой представляла Парфия в то время. К сожалению, сведений о ней сохранилось немного, главным образом, в сочинениях греческих и римских писателей, которые, правда, существенно дополнили материалы археологических раскопок. Определённо известно, что Аршакиды утверждали, что они законные преемники прежнего великого царства Ахеменидов, завоёванного Александром Македонским. Не только, как было сказано ранее, были возрождены ахеменидский титул правителя — «царь царей» и другие пышные звания знати и сановников придворной бюрократии, но был также восстановлен весь сложный ритуал царского дворца.

Однако высшая знать продолжала играть огромную роль в управлении государством и даже при выборе нового царя. Более того, Парфянская держава, по описаниям римских источников, состояла из вассально зависимых от верховной власти царств, отдельных наместничеств — «сатрапий» и даже сохранивших былую автономию больших эллинистических городов, например, Селевкии. Такая система была достаточно сильна при великих царях, но, несомненно, при ней государству постоянно угрожали кризисы и внутренние смуты.

Похожая ситуация была и в сфере культуры и религии. При Аршакидах наряду с местным диалектом персидского языка, греческий продолжал служить одним из письменных языков. Поразительно то, что потомки вождей степняков не только не разрушили эллинистическую культуру, но сами стали со временем её поклонниками и, в частности, превратились в завзятых театралов. Парфянская аристократия прекрасно понимала и ценила греческую драму, и даже в далёкой Нисе (недалеко от Ашхабада) были раскопаны остатки театров античного типа. Мрачной иллюстрацией любви к театральным зрелищам даже при царском дворе может служить следующий эпизод, приведенный Плутархом. После сокрушительного разгрома римского войска в битве Каррах (53 г. до н. э), голова римского полководца Красса показывалась при декламации того отрывка из драмы Эврипида «Вакханки», где речь идёт о голове убитого царя Пенфея, восставшего против бога Диониса. Парфянский царь, «не чуждый греческой речи и литератур», и парфянская знать с восторгом приветствовали артиста-декламатора, которого царь затем щедро наградил за прекрасное представление{122}. Однако в Месопотамии большое влияние имели семитские языки, из которых самым распространённым был арамейский, послуживший основой и для парфянской письменности.

Парфянский царь считался призванным к своей миссии верховным божеством и даже сам почитался как божество. На монетах наряду с именем царя изображался большой пылающий алтарь — символ традиционной религии Ирана, зороастризма, и парящий над ним крылатый бог иранского пантеона — Ахура Мазда. Жрецы этого культа — маги — являлись, подобно левитам в иудаизме, наследственной кастой. Вместе с тем в Парфянском царстве существовала широкая веротерпимость. Каждая община пользовалась самоуправлением и подчинялась своим духовным вождям. В этом отношении особенно благоприятно было положение многочисленной еврейской общины в Месопотамии. В частности, в самой Селевкии проживали десятки тысяч иудеев, и Парфянская держава, как и последующая Сасанидская Персия, даже могла стать местом появления самого Мессии. Эти надежды такими словами выразил талмудический мудрец рабби Шимон бар Иохаи (II в. н. э): «Как увидишь персидского коня, привязанного у гробов Страны Израиля, приготовься к приходу “Царя Мессии”»{123}. Позднее Ирод, став царём, активно приглашал иудеев из Вавилонии, как учёных мудрецов, так и простых крестьян, воинов и ремесленников.

Естественно, что римляне, много воевавшие с единственной независимой от них державой за Евфратом, больше всего сохранили воспоминаний о парфянской армии. Она отличалась тем, что главной ударной силой у парфян была кавалерия. Этот род войск подразделялся на лёгкую, вооружённую дальнобойными луками, и тяжелую кавалерию — «клибанариев», вооруженных тяжелыми копьями, а также «катафрактариев» с луками. Всадники тяжёлой кавалерии были, подобно средневековым рыцарям, хорошо защищены бронёй. Кавалерийский характер парфянского войска, безусловно, отражал прежнее кочевническое прошлое парфян. Отразилась оно и на их одежде, состоявшей, в частности, из широких шаровар, заправленных в сапоги. О том впечатлении, которое в начале парфянская кавалерия производила даже на испытанных в боях римлян, свидетельствует Плутарх в рассказе о битве при Каррах, где римские солдаты «передавали (вести), как водится, в преувеличенном виде, уверяя, будто от преследующих парфян убежать невозможно, сами же они в бегстве неуловимы, будто их диковинные стрелы невидимы в полёте и раньше, чем заметишь стрелка, пронзают насквозь всё, что ни попадается на пути, а вооружение закованных в броню всадников такой работы, что копья их всё пробивают, а панцири выдерживают любой удар»{124}.

После поражения Красса граница между этими великими державами древности фактически замерла по реке Евфрат, но, конечно, ненадолго. Начавшаяся гражданская война предоставила парфянам отличные возможности для экспансии на Запад. Как это всегда бывает, внутренний враг казался опасней внешнего.

Тот же Кассий, который, будучи одним из первых помощников (квестором) в армии Красса, с величайшим трудом спас остатки римской армии после поражения при Каррах, является характерным примером. Собирая силы для похода против Антония и Октавиана, он предложил союз своим бывшим врагам. Есть сведения, что в сражении при Филиппах на стороне республиканцев сражались отряды парфянской кавалерии. После поражения сторонников республики этот союз принял более откровенную форму. Когда в 40 году до н.э. парфянские войска перешли Евфрат и двинулись на запад, этот поход возглавили сын и соправитель парфянского царя Пакор, а также посланец Кассия к персидскому царю римлянин Лабиен. Более того, именно последний убедил парфян воспользоваться благоприятным моментом. В своём рвении Лабиен дошёл до того, что даже выпустил динарий, причём на одной из сторон монеты (аверсе) был вычеканен его портрет, окружённый надписью «Q. LABIENUS. PARTHICUS. IMP». («Император Лабиен Парфянин»), а на обратной стороне был изображён парфянский конь, к седлу которого был прикреплён колчан. Изображение коня и колчана символизировало главную ударную мощь парфянской армии — конных лучников.

Надежды на успех этого похода не были лишены оснований. Антоний, поддавшись чарам вызванной им в Сирию Клеопатры, неожиданно бросил все приготовления к намеченной им войне с парфянами и уехал вместе с ней в Александрию. Это глубоко оскорбило и деморализовало офицеров и солдат римских гарнизонов в Сирии, состоявших, в сущности, из прежних солдат Кассия. Они охотно перешли на сторону их бывшего командира Лабиена. Под власть Лабиена и Пакора попали столица провинции Антиохия и другие города. Окрылённый успехом Лабиен повел свои римско-парфянские войска в Малую Азию и захватил её большую часть.

Пакор, в свою очередь, повернул на юг, направляясь в Финикию и Иудею. Здесь также обстановка ему весьма благоприятствовала. Дело в том, что средства на разорительные безумства Антония выжимались из простого народа провинций, что, конечно, отразилось на отношении к римлянам и их сторонникам. В Финикии парфянам открыли ворота все приморские города, кроме Тира. На границе Иудеи вышеупомянутый неудачливый претендент на иудейский престол Антигон при поддержке Писания, сына и преемника своего старого союзника — царя южно-ливанского халкидского царства Птолемея — предложил парфянам свои услуги. За помощь в свержении своего дяди Гиркана и уничтожение Ирода и Фазаэля парфянам были обещаны тысяча талантов и 500 женщин-невольниц из числа иудейских женщин, естественно, молодых и красивых.

Пакор и его ближайший сподвижник Барзафарн, явно польстившись на лёгкую добычу, направились в Иудею: Пакор продвигался вдоль моря, а Базафарн шел прямо в глубь страны. Непосредственно к Иерусалиму, видимо, из осторожности, на разведку был направлен с Антигоном сравнительно небольшой конный отряд. Во главе его был приближённый Пакора, носивший титул «кравчего, или чашника», которого также именовали Пакор. Первые успехи Антигона и парфян были несомненны. Ненависть к Антонию и его местным сторонникам проявилась в повсеместных восстаниях против Гиркана и тетрархов. Мятеж разразился и в самом Иерусалиме, где только с большим трудом Ироду и Фазаэлю удалось удержать царский дворец. Однако повстанцы захватили Храм. Положение обострялось тем, что это произошло в праздник Шевуот (Пятидесятнница), один из трех праздников (наряду с Пасхой и Суккот), когда в Иерусалим стекаются толпы паломников, в том числе и вооруженных. В городе постоянно происходили кровопролитные стычки, в которых в полной мере Ирод показал мужество, полководческие способности и выучку своих войск, не раз рассеивавших толпы нападающих. Всемерную помощь брату оказывал Фазаэль, солдаты которого смогли удержать контроль над городскими стенами. Но обстановка для осаждённых оставалась критической. Она усугублялась тем, что неясно было, куда можно бежать, поскольку вся страна была охвачена восстанием.

Тем не менее, Ирод и Фазаэль обладали достаточными силами и осада могла продлиться довольно долго. Поэтому Антигон и парфяне решили действовать хитростью. Подошедший к городу с небольшим конным эскортом чашник Пакор предложил свои услуги в качестве посредника для мирного урегулирования конфликта. Фазаэль согласился на переговоры и весьма благожелательно принял в городе Пакора, который стал уговаривать поехать с ним в Галилею к Базафарну для мирных переговоров.

Ирод решительно выступал против этого и даже призывал брата не только отклонить предложение Пакора, но и расправиться с пришельцем и его свитой. Он был уверен, что Антигон действует в полном согласии с парфянами и для него жизненно необходимо устранить все препятствия на пути к реальной царской власти и положению Первосвященника Храма.

Однако Фазаэль согласился на уговоры коварного парфянина и отправился в Галилею. Вряд ли Фазаэль, сын такого искусного политика как Антипатр, рассчитывал в переговорах склонить парфян к отказу от союза с Антигоном. Скорее всего, он, понимая опасность всего предприятия, рассчитывал с помощью подкупа и дипломатии попытаться убедить их сохранить жизнь себе и брату. Во главе делегации формально был Гиркан в качестве официально признаваемого этнарха иудеев. Дальнейшие события подтвердили опасения Ирода.

Весь последующий рассказ Иосифа Флавия показывает благородство и мужество Фазаэля. По прибытии посольства в Галилею Базарфан лицемерно хорошо принял Гиркана и Фазаэля и даже одарил их подарками. Посланцев поместили в городе Экдиппе (Ахциб, Тель-Ахциб), немного севернее Птолемаиды. Скоро они узнали об обещании Антигона предоставить парфянам в плату за царский престол тысячу талантов и 500 иудейских невольниц. Подозрения ещё больше укрепились, когда они заметили, что за ними наблюдает парфянская стража. У Фазаэля нашлись доброжелатели, причем весьма влиятельные, которые советовали ему бежать как можно скорее. Среди них упоминается некий Самаралла — «самый богатый человек Сирии». Он даже предлагал приготовить корабль для бегства по морю. Как пишет Шалит, исследование именной формулы Самараллы позволяет считать его представителем племени набатеев, столь дружественного семейству Антипатра. Стоит вспомнить, что во время войны с Аристобулом Антипатр укрыл свою семью именно в набатейском царстве. Возможно, что Самаралла был связан узами личной дружбы с семьёй Антипатра, во всяком случае он предлагал помощь только Фазаэлю, не интересуясь судьбой Гиркана{125}. Однако Фазаэль решительно отказался, поскольку не мог оставить Гиркана на произвол судьбы, так как его благородный характер не позволял нарушить данное брату обещание заботиться о Гиркане. Ведь во дворце с Иродом оставались его дочь Александра и невеста Ирода Мариамна, внучка Гиркана. Фазаэль сделал попытку спастись другим способом. Он сам отправился к Базарфану, стал упрекать его в коварстве и предательстве и предложил ему в качестве выкупа сумму денег, гораздо большую той, которую предложил Антигон за царский венец. В ответ парфянин опять-таки лицемерно стал опровергать слова Фазаэля. Однако затем он тайно приказал арестовать посланцев. Закованным в цепи пленникам оставалось только осыпать коварных предателей проклятиями.

Но даже после этого парфяне старались усыпить бдительность Ирода и выманить его из дворца. Перед арестом Фазаэль, стремясь предупредить брата, сумел отправить гонца в Иерусалим. Гонец был перехвачен, но именно отсутствие известий от Фазаэля больше всего возбудило подозрения Ирода. Возвратившийся из Галилеи вышеупомянутый виночерпий Пакор стал убеждать встревоженного брата выйти навстречу прибывающему посланнику с письмом, содержащим известие о Фазаэле. Однако Ироду случайно стало известно о судьбе брата, а его подозрения сменились уверенностью, когда его посетила будущая тёща Александра. Эта, по словам Иосифа Флавия, хитроумнейшая из женщин буквально умоляла не доверять парфянам. Положение становилось критическим, и Ирод решил действовать, пока парфяне не отваживались открыто напасть на дворец. Видимо, усыпив подозрения парфян притворным согласием на их предложение, он тайно собрал всех верных сторонников, прислугу, домочадцев и младшего брата Ферору и, посадив на вьючных животных мать, сестру, невесту — юную Мариамну, её мать, ночью тайно вышел из дворца. Как пишет Иосиф Флавий, мало кто из беглецов верил в успех предприятия. Только сам Ирод «нисколько не терял мужества и присутствия духа, но во время пути утешал ещё своих спутников и уговаривал их не предаваться слишком печали, потому что это только помешает их бегству» (ИД. Т. 2. С. 111). Конечно, предприятие было крайне рискованным, но, как это нередко бывает, удача сопутствовала смелым и решительным. Отряд Ирода двинулся на юг, где находились ранее укреплённые крепости, прежде всего Масада на Мёртвом море и страна предков Идумея. Нет сомнения, что ранее туда были переправлены деньги, продовольствие и другие запасы.

Иосиф Флавий рассказывает о единственном, но характерном случае, когда мужество покинуло Ирода. В начале похода один из мулов оступился и его мать едва при этом не погибла. При виде этого отчаяние Ирода было настолько велико, что он выхватил свой меч и готов был поразить себя. Только убеждения его спутников, что он не имеет права покинуть их в самый трудный момент, удержали его от этого шага. К счастью, мать его скоро оправилась и беглецы продолжили свой путь. Движение, конечно, замедляли столкновения с преследователями. Ироду пришлось вступить в ожесточённую схватку с парфянами, которых поддерживали их иудейские союзники. Сражение было очень тяжёлым, но закончилось полным разгромом нападавших. Уже став царём, Ирод приказал воздвигнуть на этом месте, расположенным на расстоянии 60 стадий (прим. 11 км) от Иерусалима, великолепную крепость с роскошным дворцом, названную им Ирадион (Геродион). После этого дела беглецов пошли лучше. Теперь уже к Ироду стали присоединяться многие сторонники, а в Идумее к нему со значительными силами присоединился его брат Иосиф. Общая численность отряда Ирода насчитывала уже около девяти тысяч человек. Посовещавшись, братья решили укрыть в неприступной и хорошо снабженной крепости Масаде женщин, а для их охраны отрядить самых надёжных и стойких воинов, всего примерно 800 человек. Остальных Ирод распустил, снабдив каждого деньгами и продовольствием. После этого Ирод направился в Петру, столицу набатейского царства, надеясь на помощь его царя Малха.

Тем временем после бегства Ирода парфяне окончательно сбросили маску посредников и доброжелателей. Они стали безжалостно грабить Иерусалим и, прежде всего, царский дворец. Правда, Ирод сумел заблаговременно скрыть свои личные богатства в Идумее, и парфянам мало что досталось. Обманутые в своих ожиданиях, они стали грабить окрестности города и другие местности, том числе и столицу Идумеи — богатый город Марису. Однако желая закрепить свою власть, парфянский царь провозгласил иудейским царём Антигона, передал ему не разграбленным личное достояние Гиркана — 300 талантов и выдал ему на расправу Фазаэля и самого Гиркана. Судя по рассказу Иосифа, закованный в цепи Фазаэль, не желая подвергаться унижениям, покончил с собой, размозжив голову о каменную стену своей темницы. Последним утешением этого мужественного человека было переданное ему тайное сообщение о том, что Ирод избежал гибели и может успешно продолжать борьбу.

Расправа с Гирканом была жестокой и позорной. По одному сообщению, он бросился к ногам Антигона, униженно прося о пощаде. В ответ новопровозглашённый парфянами царь в злобе лично отгрыз своему дяде уши (по другому сообщению, он приказал отрезать Гиркану уши). В любом случае Гиркан лишился возможности оставаться Первосвященником, поскольку закон требовал, чтобы Первосвященник обладал телесным совершенством. Хотя Антигон не выполнил своего обещания парфянам о передаче 500 пленниц, они утвердили его в качестве иудейского царя в Иерусалиме, а искалеченный Гиркан в оковах был увезён в далёкую Парфию.

Всего этого, конечно, не знал Ирод, направлявшийся в Набатею. Как было уже сказано ранее, это царство было связано давними и длительными интересами с семейством Антипатра. Кроме того, в этой стране семья имела значительные финансовые интересы, поскольку Набатея была важным посредником в международной торговле между Средиземноморьем и странами Востока, в том числе и Дальнего. Ирод явно рассчитывал получить там хотя бы часть денег, вложенных его отцом в торговые операции, или просто получить деньги в долг, чтобы выкупить брата Фазаэля. Речь шла о весьма большой сумме в 300 талантов, причём в качестве залога он даже хотел оставить набатейцам семилетнего сына Фазаэля. Возможно также, Ирод рассчитывал вообще укрепить союз с набатейским царём Малхом (58–28 гг. до н.э.).

Однако его надежды не оправдались. Хорошо знавший его семью царь отказал ему в приеме, сообщив через послов, что ему в таком случае угрожают парфяне. Но Иосиф Флавий полагает, что он просто уступил настояниям знати, не желавшей отдавать деньги, оставленные в стране Антипатром. Будучи реалистом, Ирод вежливо и дипломатично просил послов передать царю, что он просто хотел получить от него добрый совет. Но нет худа без добра, Ирод понял, что единственным выходом для него является обращение к властителям Рима, среди которых был его покровитель Антоний. Он направляется в Египет и на его границе в городке Ринокорура (совр. Эль Ариш в секторе Газа) получает, наконец, достоверные сведения о трагических судьбах брата и Гиркана, о провозглашении Антигона парфянами царем Иудеи и даже Первосвященником. С огромным беспокойством он, конечно, узнал об осаде Антигоном Масады.

Скорбь по брату и опасение за судьбу своих близких, запертых в Масаде, не помешали Ироду трезво и хладнокровно оценить положение. Теперь совершенно ясно, что Антигон и его приверженцы — открытые враги Рима, ставленники враждебной Парфии, захватившей восточные провинции римской державы. Смерть брата резко изменила и положение самого Ирода. До этого в глазах Антония и других римских правителей они с Фазаэлем обладали равным статусом, оба были объявлены Антонием тетрархами, причем «вес» ведавшего столицей Иерусалимом Фазаэля было даже несколько больше. Поскольку же искалеченный Антигоном Гиркан был увезён в Парфию, то в Иудее не было ни этнарха, ни Первосвященника. Таким образом получалось, что у Ирода были все основания рассчитывать на то, что именно его, доказавшего преданность Римской державе, его покровители облекут высшими полномочиями в Иудее. Однако он также сознавал, что никто не может предсказать, каков будет ход войны римлян с наступающей Парфией. Ведь и сама республика раздирается противоречиями, и как знать, насколько привлекательны будут призывы к римской армии объявившего себя императором Лабиена. Ведь он взывал к восстановлению прежних римских республиканских добродетелей, и в этой ситуации возможны всякие варианты и компромиссы относительно возможной судьбы маленькой Иудеи. Ирод решает как можно скорее попасть в Рим и максимально использовать благоприятную, как ему казалось, обстановку.

Не медля, Ирод настолько стремительно покинул Ринокоруру, что его не застало там посольство Малха, раскаявшегося в своём негостеприимстве и направившего ему дружественное послание. В пограничном городе Пелузии Ирод при содействии местного начальства поднимается на корабль и прибывает в столицу Египта — Александрию. Очевидно, его имя было уже хорошо известно на Востоке, поскольку его с почётом принимает царица Клеопатра VII. Впоследствии эта поразительная женщина, сыгравшая столь удивительно романтическую роль в истории двух гражданских войн, окончательно превративших Римскую республику в Римскую империю, станет врагом Ирода. Однако тогда они были объединены общей приверженностью Марку Антонию, договаривавшегося с другим триумвиром Октавианом о разделе власти над миром. Гость из Иудеи, несомненно, произвёл на царицу, понимавшую толк в мужчинах, столь сильное впечатление, что она даже предложила ему остаться в Египте, намереваясь использовать его в качестве военачальника. Не исключено, впрочем, что Клеопатра рассматривала Иудею как бывшее владение державы Птолемеев, которую эта честолюбивая женщина рассчитывала восстановить. Интересно заметить, что высоко образованная царица владела многими языками, в том числе и еврейским, и, несомненно, с Иродом могла говорить и на его родном языке.

Однако Ирод стремился как можно скорее добраться до Рима, несмотря на то что в условиях начавшейся зимы навигация по Средиземному морю считалась крайне опасной. Действительно, в первую часть пути буря едва не потопила его корабль, и, добравшись до острова Родос, он лишился большей части своего багажа. Однако там он встретил друзей, возможно, своих сторонников, бежавших от Антигона. Жителям Родоса, серьёзно пострадавшим от войн, он пожертвовал, несмотря на ограниченность в средствах, значительную сумму денег и, снарядив другой корабль, благополучно прибыл с друзьями в южно-италийский порт Брундизий, а оттуда сухопутным путём в Рим.

Вряд ли Ирод за семь дней пребывания в столице тогдашнего мира мог серьезно познакомиться с великолепием Рима. Ведь его не оставляла тревога о том, что от успеха его обращения к владыкам римского мира зависит судьба его близких, осаждённых в Масаде. Однако его ласково принял старый знакомый и покровитель Антоний. Этот честолюбец, бесшабашный солдат и кутила был, в сущности, отзывчивым человеком, насколько, конечно, на это способен римский аристократ, и мог ценить верность, мужество и гостеприимство старых друзей. Он с большим сочувствием выслушал рассказ Ирода о бедствиях его семьи, давно и хорошо знакомой Антонию, о мужестве, с которым иудейский тетрарх сопротивлялся врагам Рима парфянам, а также их ставленнику Антигону. Антоний давно уже высоко ценил энергию, мужество, воинские дарования Ирода и, конечно, решил, что лучшего и более преданного интересам Рима царя иудеев, чем ранее назначенный им тетрархом иудеев Ирод, не найти. Это было тем более важно, что предстоял большой поход против парфян.

Конечно, на такое назначение требовалось согласие другого триумвира — Октавиана, который лично ранее не встречал Ирода. Однако он знал о дружественном покровительстве, которое его приёмный отец Юлий Цезарь оказывал семейству Антипатра. Кроме того, тогда он старался сохранить союз с Антонием и всемерно избегал несогласия с ним. Поэтому официальное утверждение Ирода царём иудеев состоялось на заседании сената, формально сохранявшего все полномочия высшей власти в Риме, хотя действительная власть принадлежала, конечно, триумвирам, прежде всего Октавиану и Антонию. Трудно представить, какие чувства испытывал Ирод, представ перед взорами сидящих на курульных креслах одетых в сенаторские тоги почтенных вождей великого римского народа. Возможно, он внимательно рассматривал статую Помпея, у подножия которой всего четыре года назад окровавленным пал слишком доверчивый могущественный владыка мира и покровитель его семьи Цезарь. Сначала перед почтенным собранием выступил Валерий Месала Корвин, знаменитый оратор, воин и покровитель искусств. Он хорошо знал Ирода, поскольку годом раньше защищал его перед Антонием в Дафне. В красноречивой речи Месала рассказал о заслугах перед Римом отца Ирода, о гибели членов его семьи в борьбе с парфянским ставленником Антигоном, но, конечно, главным было то, что, приняв царский венец Иудеи с помощью парфян, Антигон сам признал себя заклятым врагом Рима. Затем с аналогичной речью выступил другой оратор, Атратин. Сенаторов охватило такое негодование и гнев против парфян и Антигона, что предложение Антония о провозглашении царём Иудеи верного друга республики Ирода перед началом войны с Парфией было принято единогласно. Иосиф Флавий рассказывает, что после этого Антоний и Октавиан вместе с Иродом вышли из здания сената, причём новопровозглашённый иудейский царь торжественно шествовал между обоими хозяевами римской державы. Предшествуемая консулами и другими должностными лицами торжественная процессия отправилась совершить торжественное жертвоприношение Юпитеру Капитолийскому, после чего на Капитолии было торжественно выставлено состоявшееся решение. Всё закончилось роскошным пиршеством в доме Антония.

Несомненно, такое небывалое чествование нового царя далёкого варварского государства, образованного к тому же из римской провинции, в значительной степени отражало и впечатление, которое произвел сам величественный облик Ирода, его военные заслуги, дипломатический талант и умение держаться перед хозяевами мира. Рискнём отметить также, что его приветствовала и та толпа местных иудеев и им сочувствующих, которую побаивался на форуме сам Цицерон и которая бурно оплакивала смерть Юлия Цезаря. Вся эта церемония как бы символизировала включение иудейского народа в римский мир, фигурально говоря, сочетание на первый взгляд несовместимого — покровителя Рима Юпитера Капитолийского и невидимого всемирного Бога Иудеев — Яхве. Как пишет Иосиф Флавий, это случилось в конце 40 года до н.э., в год 184 Олимпиады (в июле этого года), когда консулами в Риме были Гней Домиций Кальвин и, что знаменательно, создатель первой публичной библиотеки в Риме Гай Азиний Поллион.

У Ирода оставалось только самая главная задача — отвоевать своё царство у победоносных пока ещё парфян.


Глава 11.

ВОЙНА ЗА ЦАРСТВО

(40–37 гг. до н.э.)

Поход Ирода в Галилею. Освобождение осажденных в Масаде близких и друзей. Первая попытка овладеть Иерусалимом. Интриги Антигона и недовольство римских союзников. Вынужденное отступление в Самарию. Подавление очагов сопротивления в Восточной Галилее. Руководство Иродом доставкой большого римского обоза на помощь к Антонию. Гибель брата Иосифа. Антоний приказывает наместнику Сирии оказать всемерную помощь Ироду. Начало решающей осады Иерусалима.

Поход Ирода в Галилею. Освобождение осажденных в Масаде близких и друзей. Первая попытка овладеть Иерусалимом. Интриги Антигона и недовольство римских союзников. Вынужденное отступление в Самарию. Подавление очагов сопротивления в Восточной Галилее. Руководство Иродом доставкой большого римского обоза на помощь к Антонию. Гибель брата Иосифа. Антоний приказывает наместнику Сирии оказать всемерную помощь Ироду. Начало решающей осады Иерусалима.

Провозглашение Ирода царём Иудеи в качестве «друга и союзника римского народа», а также благосклонность к нему триумвиров Антония и Октавиана, разумеется, давали ему много в глазах римлян, превыше всего ценивших юридические документы. Ведь теперь захвативший власть в Иерусалиме с помощью врагов республики — парфян — представитель прежней династии Антигон уже официально мог рассматриваться врагом римского народа. Однако новоиспечённый царь отлично понимал, что право не заменит реальную силу, нужно самому немедленно отправляться в Иудею, собирать армию, договариваться с римскими союзниками и суметь воцариться в Иерусалиме, по возможности нанеся как можно меньше ущерба теперь уже своему царству.

Даже краткое пребывание в Риме дало Ироду возможность почувствовать, что республике угрожала не только война с сильным восточным врагом, уже далеко вторгшимся в восточные провинции империи. Проницательность Ирода не обманули внешнее согласие и дружба триумвиров — его друга и покровителя Антония с молодым наследником старого Цезаря — Октавианом. Ирод ясно осознавал, что в республике, превращавшейся в империю, не может быть двух владык, и соперничество неизбежно примет характер гражданской войны, в которой судьба ещё реально не обретённого им царства совершенно не известна. Отметим также, что, конечно, эти общие соображения не заслоняли его личную проблему — необходимость спасения его близких, осаждённых Антигоном в крепости Масада.

Царь понимал, что борьба предстояла тяжелая. Даже кратковременное пребывание в Риме убедило его, что права, дарованные ему формально «римским сенатом и римским народом», нуждаются в поддержке римскими войсками. Но, во-первых, они были заняты войной с парфянами. Во-вторых, использовать их помощь было крайне опасно, ведь старшее поколение иудеев ещё хорошо помнило взятие в 63 года до н.э. (немногим более 20 лет тому назад) Иерусалима Помпеем и осквернение им Храма. Кроме того, длительные гражданские войны и неопределённость верховной власти способствовали тому, что отдельные римские военачальники стали вести себя слишком свободно и не брезговали брать взятки даже от врагов, а за всякое содействие требовали свободы грабить и бесчинствовать для своих солдат. Но без их поддержки обойтись было нельзя, поскольку с помощью парфян Антигон и его сторонники сумели укрепить в стране свои позиции, в частности, посредством создания в ключевых частях страны крепостей и сильных опорных пунктов. Антигон прекрасно понимал, что в случае победы над Иродом, а ещё лучше его физического устранения, остается некоторая возможность попробовать изменить парфянам и договориться с римлянами о сохранении в какой-то форме власти династии Хасмонеев. Несомненно, эту позицию разделяла также иудейская светская и духовная элита, с полным основанием полагавшая, что при новой династии она потеряет прежнее положение, а то и саму жизнь.

Ход этой запутанной и трудной для Ирода кампании, закончившейся воцарением его в Иерусалиме осенью 37 года до н.э. описан в двух книгах Иосифа Флавия — в «Иудейской войне» и написанных им позднее «Иудейских древностях». Кое в чем эти рассказы противоречат друг другу, но в основном совпадают, а иногда и дополняют один другой.

Итак, приняв решение, Ирод в зимой того же 40 года до н.э. отправляется на корабле через бурное и опасное в это время года Средиземное море и в начале 39 года до н.э. высаживается в Птолемаиде (ныне Акко). Теперь этот город входит в состав современного государства Израиль, но тогда считался частью провинции Сирии и, соответственно, морскими воротами в Галилею. Начало кампании в этой провинции было для Ирода вполне естественным, он управлял ею с 47 года до н.э. и с полным основанием рассчитывал приобрести там надежную базу для дальнейших действий. Эта небольшая даже по палестинским масштабам земля приобрела всемирную известность в связи с историей христианства — как родина его основателя Иисуса. Галилея делится на две части: южную — Нижнюю Галилею и северную — Верхнюю Галилею. Нижняя Галилея (с севера на юг 25 км, а с запада на восток — 40 км) наиболее плодородная, ограниченная с севера долиной Мегиддо и Изреельской долиной. Последняя прерывается рядом холмов, достигающих высоты несколько сот метров, главный из которых — гора Табор (Фавор в русской традиции). Верхняя Галилея (с севера на юг — 45 км при ширине 40 км) является самой гористой частью Палестины, где расположен горный массив Мерон, достигающий высоты 1208 м (г. Мерон). Горы, сложенные из доломита и твердого мела, подвержены карстовыми явлениям, образующим многочисленные промоины и пещеры, покрыты густыми зарослями кустарника и участками леса. Этому способствует относительно большое количество осадков, приносимых средиземноморскими ветрами. С запада Галилею замыкает северная часть Иорданской впадины. В районе Галилеи находятся верховья Иордана, где расположено озеро Хуле, через которое протекает Иордан. Эти места были покрыты болотами, особенно севернее озера Хуле, а сразу к востоку возвышается базальтовый горный массив горы Хермон (2810 м). В общем, горы Верхней Галилеи и прилегающая к ней с востока система болот были весьма благоприятны для действий вооруженных групп, воюющих партизанскими методами. Впоследствии с этим в полной мере пришлось столкнуться Ироду.

Наиболее привлекательной частью Галилеи является прежде всего нижняя Галилея. Именно к ней можно отнести слова Иосифа Флавия: «…Галилеяне с малых лет отличаются воинственностью и численность их велика. И никогда эти люди не страдали малодушием, и никогда их страна не испытывала недостатка в жителях, ибо земля её тучна, богата пастбищами и изобилует деревьями разных пород, так что своим плодородием она даже ленивого побуждает возделывать её. Оттого-то она из конца в конец и возделана своими жителями, и нет ни одного пустующего уголка, но вся она усеяна городами и деревнями, которые благодаря её изобилию населены так густо, что самый малый из них насчитывает более 15 тысяч жителей» (ИВ. С. 186). Конечно, это сильное преувеличение, но, несомненно плодородие и процветание Галилеи, ставшей, между прочим, важным районом производства оливкового масла.

Однако там же Иосиф сообщает об окружении Галилеи многочисленными «иноземными» народами, проживавшими в городах Тир, Птолемаида, Самария, Скифополь (Бейт-Шеан), Гиппос, Гадер и стране Голан. Некоторые из них вместе с прилегающей к ним сельской местностью являлись центрами эллинистической цивилизации со времени завоеваний Александра Великого. Иудаизм в Галилее возобладал во времена царей Хасмонеев — Иуды Аристобула I и Александра Янная. После включения Иудеи в состав римской державы административным центром области стал город Сепфорис (Циппори), расположенный в Нижней Галилее на полпути между Средиземным морем и Тивериадским озером. Важным стратегическим центром была также крепость Иотапата (Иодфат), защитой от римлян которой руководил сам Иосиф Флавий во время Иудейской войны (66–73 гг. н. э).

Многие поселения носили смешанный характер, о чем свидетельствуют обнаруженные в них археологами языческие святилища, особенно на севере и западе Галилеи. Но в социальном отношении эту процветающую страну населяли занятые сельскохозяйственным трудом мелкие землевладельцы, арендаторы или сельскохозяйственные рабочие. Об этом можно судить по малому количеству следов вилл богатых землевладельцев, значительно меньшему, чем в других частях империи. Несомненно, что такой характер страны и её населения во многом объясняют последующие действия Ирода, вступившего с небольшим отрядом в Галилею в начале 39 г. до н.э.

Начался поход во вполне благоприятной обстановке. Римскому полководцу Вентидию удалось нанести парфянам несколько сокрушительных поражений. Сам Ирод также не терял времени даром: ему удалось довольно быстро набрать значительное войско, состоявшее как из иудеев, так и из наемников других народов. Стоит обратить внимание на то, что Иосиф Флавий только воинов-неиудеев именует наёмниками. Из этого можно сделать вывод, что, во-первых, у Ирода имелись значительные средства, скорее всего, местного происхождения, а во-вторых, наличие иудейских воинов-ненаемников показывает, что его поддержало крестьянское население Галилеи. Иосиф даже отмечает, что «по мере того, как Ирод продвигался вперёд, могущество его росло с каждым днём и, за малыми исключением, к нему присоединилась вся Галилея» (ИД. Т. 2. С. 117). Но поскольку Иосиф не указывает ни одного взятой им крепости или вообще города, то это показывает, что позиции Антигона, державшего там свои гарнизоны, оказались весьма сильны, что и подтвердили дальнейшие события.

Однако царь не мог задерживаться и должен был спешить. Антигон продолжал непрерывно осаждать Масаду, где находились его родственники и близкие, в том числе невеста и мать. Крепость на скале была почти неприступной — достаточно сказать, что через 110 лет во время Иудейской войны большая римская армия осаждала её почти три года. Однако тогда, перед приходом Ирода, крепость спасло буквально чудо. Снабженные всеми видами припасов осаждённые испытывали острый недостаток воды, и в крепости пересохли все цистерны. Командующий защитниками брат Ирода Иосиф даже решился на отчаянный шаг — попытаться прорваться в Аравию с двумястами людьми. Однако произошло совершенно неожиданное в этой жаркой и пустынной местности — в ночь перед прорывом прошёл проливной дождь, наполнивший все цистерны. Естественно, защитники увидели в дожде доказательство поддержки своего дела Всевышним, воспряли духом и с новой силой усилили вылазки против осаждающих. Большие надежды принесли им сведения о походе победителя парфян римского полководца Вентидия на помощь Иосифу против парфянского ставленника Антигона.

Однако Вентидий, почувствовав себя самостоятельным, думал прежде всего о своих интересах. Простояв некоторое время у стен Иерусалима и получив от Антигона солидную взятку, он увел от города большую часть войска. Правда, желая отвести от себя подозрения в коррупции со стороны своего патрона Антония, он оставил небольшой отряд под командованием своего офицера Силона. Антигон, надеясь на возвращение парфян, постарался небезуспешно взятками договориться и с Силоном. Во всяком случае римляне не проявляли никакой боевой активности.

Маршрут Ирода пролегал по прибрежной равнине на юг до родной Идумеи, откуда он повернул к Масаде. По пути он встретил сопротивление только со стороны гарнизона Яффы. Во время осады к царю присоединился со своим отрядом Силон. При этом его отряд по дороге подвергся нападению иудеев и был спасён Иродом, пришедшим ему на помощь с небольшим отрядом. Взятие Яффы помогло значительно увеличить авторитет и влияние иудейского царя, что по мере продвижения к Масаде способствовало усилению его войска. Как пишет Иосиф, «из жителей многие теперь примкнули к нему отчасти вследствие расположения к отцу Ирода, отчасти ввиду славы, которая следовала за Иродом, отчасти в воздаяние оказанных ими услуг, большинство же побуждаемое надеждами, которые возникли у них относительно будущего, когда Ирод утвердит за собой царскую власть». Этот пассаж показывает, что Ирод приобретает общее признание как подлинный царь Иудеи, а не просто римский ставленник. Несомненно, это может объясняться сильными враждебными настроениями по отношению к Хасмонеям и язычникам парфянам, которые накопились у различных слоев народа. Легко преодолев попытки противодействия сторонников Антигона, Ирод освобождает своих родных в Масаде, затем после краткой осады отвоевывает в Идумее крепость Рису. После этого, видимо, чувствуя себя уже достаточно сильным, он направляется к Иерусалиму. Как сообщает Иосиф Флавий, к нему перебегают «многие жителей города» (ИД. Т. 2. С. 117). Правда, иудейский историк пишет, что они сделали это из страха перед его мощью. Однако это объяснение вряд ли можно признать исчерпывающим. Ведь дело Антигона далеко не было безнадежным. Могли снова появиться парфяне, кроме того, римские полководцы были подкупны, наконец, могло измениться и положение самого Ирода. Ведь Хасмонеи были всё же традиционной законной монархией, а для помешанных на юридических правилах римлян это было немаловажным фактором. Они могли или помириться с изменившим парфянам Антигоном, или просто назначить царем другого принца из этой династии. Наконец, вполне возможной была и потеря Иродом покровительства со стороны его патрона Антония или даже гибель или Антония или самого Ирода. В свете этого, благодаря оказанному царём после победы покровительству фарисеям, именно они составляли большинство перебежавших к нему иерусалимцев.

Вероятно, рассчитывая на своих тайных сторонников в городе, Ирод прежде всего приказал торжественно известить у стен города, что он, «явившись лишь для блага народа и спасения города, готов не только забыть все обиды, нанесённые ему отъявленными врагами, но и дать амнистию за самые тяжкие провинности» (ИД. Т. 2 С. 118). Как пишет Иосиф Флавий в «Иудейской войне» (ИВ. С. 51), Антигон и его сторонники немедленно запретили кому бы то ни было слушать эти воззвания или переходить на строну врага. Агитаторов Ирода постарались отогнать от стен города вылазками и стрельбой из бойниц. Тем самым негласно признавалось, что потенциальных сторонников Ирода было достаточно много.

Однако при этом Антигон попытался обратиться к римлянам, находившимся в войсках Ирода. По его уверению, только он, как представитель законной династии Хасмонеев, имел право занимать иудейский трон, а Ирод — частное лицо и к тому же происходит из идумеев, то есть является якобы неким «полуевреем». То есть Антигон явно в качестве довода для законников римлян постарался использовался принцип этнический, а не религиозный, что было совершенно чуждо тогдашнему иудаизму. Достаточно сказать, что даже основатель самой законной династии Иудеи царь Давид происходил, согласно библейскому преданию, от моавитянки Руфь, хотя моавитяне были враждебным иудеям племенем. Помимо этого, Антигон предложил, что если римляне считают его ставленником и сторонником парфян, то он готов уступить свой трон другому принцу из династии.

Силон и его офицеры, конечно, не слишком вникали в тонкости вопросов иудейского престолонаследия, но, поскольку юридические доводы были негласно подкреплены солидными подношениями, они возымели своё действие. Явно по инициативе своих офицеров солдаты стали жаловаться на недостаток продовольствия, кроме того, в связи с приближением зимы они стали требовать отвести их на удобные зимние квартиры, поскольку окрестности Иерусалима были разорены. Тут надо отметить, что в то время климат в Палестине был гораздо суровее, поскольку у Иосифа Флавия есть несколько ссылок на сильные снежные бури.

Стремясь предотвратить самовольный уход римских союзников, Ирод призывал Силона и его отряд не покидать его. При этом он не только ссылался на постановление сената и приказы Антония и Октавиана, но обещал снабдить римское войско всем необходимым. Временно волнение стихло, а царь, обратившись к друзьям в расположенной севернее Иудеи Самарии, попросил срочно направить ему весь необходимый провиант. Как сообщает Иосиф Флавий, царю удалось в самое короткое время собрать требуемое продовольствие, и к нему потянулись обозы с хлебом, вином, оливковым маслом, а также многочисленные стада скота. Все попытки сторонников Антигона перехватить их оказались безуспешны, благодаря умелым и быстрым действиям царя. При этом Ирод опять-таки старался действовать мудро, по возможности щадя своих потенциальных подданных. Характерно, что, разбив большой отряд Антигона, он захватил важный город Иерихон, где нашел около пятисот жителей, которых он отпустил с миром. Напротив, его римские союзники рассыпались по городу в стремлении ограбить оставленные населением дома. Очевидно, поняв, что с такими ненадежными союзниками, особенно в преддверии неблагоприятной зимней погоды, захватить сильно укреплённый Иерусалим невозможно, царь был вынужден согласиться предоставить римлянам удобные зимние квартиры в преданных ему Галилее, Идумее и Самарии. Не терявший надежды дипломатически переиграть Ирода и завоевать расположение римлян Антигон, в свою очередь, предложил Силону разместить часть своих войск в иудейском городе Лидда (ныне Лод в совр. Израиле). Таким образом, римляне вместо боевых действий прекрасно устроились зимой 39/38 года до н.э. на долгий зимний отдых, устранившись от какой-либо помощи царю.

Однако Ирод решил действовать как можно энергичнее. Оставив гарнизон в Иерихоне, он посылает своего брата Иосифа во главе сильного отряда (2 тысячи пехотинцев и тысяча всадников) в Идумею. Сам же царь с основной частью войск уже без римских союзников отправляется в Галилею, чтобы захватить оставшиеся укрепленные города, в которых располагались гарнизоны Антигона. Путь его лежал через Самарию, где он и устраивает освобожденных из Масады родных и близких.

Поскольку эта область неоднократно упоминается как надёжная база его сторонников, то она заслуживает особого внимания. Напомним, что историческая область Самария, расположенная между Иудеей и Галилеей, является в основном территорией бывшего Северного царства — Израиля, одного из двух царств, на которые раскололось единое царство Давида и Соломона. По площади она почти сопоставима с собственно Иудеей. Северная граница этой области — горы Кармель и Гилбоа, восточная — река Иордан, западная — Приморская долина Саронская, на юге — условная линия примерно на десяток километров севернее Иерусалима. Земля в Самарии более плодородна, чем в Иудее. На севере у невысоких гор Гаризим и Гевал (940 м) расположены широкие возделываемые долины, водные источники и хорошие почвы. Показательно, что именно там было особенно много поселений, особенно в персидский период в IV и V веками до н.э. Тогда, как полагают исследователи, многие вернувшиеся из вавилонского плена поселялись не только в Иудее, но и в Самарии. Уменьшение поселений в эллинистический период объясняется противодействием собственно самаритян Александру Македонскому. (Напомним, что самаритяне — потомки переселенных после разгрома ассирийцами Израильского царства в 722 г. до н.э. семитских племен из Месопотамии, смешавшихся с избежавшими изгнания остатками 10 племен Израиля. Самаритяне признают Священным Писанием только Пятикнижие Моисеево и Книгу Иисуса Навина, но отрицают пророческую литературу и священную сущность Иерусалима и Сиона.) На юге области природные условия хуже и поселений заметно меньше. В общем Самария к I веке н.э. представляла собой, подобно Галилее, область с хорошо возделанными полями и садами. Её западные районы гораздо лучше, чем Иудея, орошалась дождями (500–700 мм в год против 200–400 мм). Поэтому именно там особенно много скоплений малых поселений, однако в поздний эллинистический и римский периоды они стали заменяться большими поместьями. Земля Самарии в изобилии производила виноград, оливки, фрукты, зерно и овощи. При этом, конечно, процветало овцеводство.

Однако Самария для Иудеи имела также и важное стратегическое значение, через нее шли важные пути сообщения. Это объясняет тот факт, что после включения её в состав Хасмонейского царства его правители пытались иудаизировать самаритян. Иудейский царь Иоанн Гиркан даже разрушил их священный храм на горе Гаризим, который они почитали вместо горы Сион. Для закрепления контроля над Самарией был построен ряд крепостей и опорных пунктов, самой важной была сооруженная на юго-востоке области крепость Александрион (Сарбата). Построенная на горе, она была важным стратегическим пунктом, гарнизон которого мог контролировать долину Иордана.

Население этой важной в стратегическом и экономическом отношении исторической территории было весьма сложным и пестрым по составу. Как было уже отмечено, значительное количество иудеев расселилось там в послепленный период и особенно в период правления Хасмонейских царей. Однако всё же самый большой процент населения составляли самаритяне. Правда, к сожалению, пока нельзя точно выявить отличие поселений самаритян от поселений иудеев. Гораздо проще по остаткам культа богов определить поселения язычников. Последних в Самарии было заметное число, поскольку известно, что ещё Александр Македонский превратил главный город области Самарию в македонскую военную колонию. Эллинистическое население, несомненно, увеличилось во время правления в Палестине Птолемеев и Селевкидов. Пережив трудные времена под властью Хасмонеев в составе независимой Иудеи, эта часть населения укрепила свои позиции при господстве римлян, заинтересованных в увеличении лояльного к ним населения. Таким образом, в области проживали три группы населения, явно недружелюбно относящиеся друг к другу. Однако именно она стала надёжным оплотом Ирода. Поскольку ничего не сообщается о волнениях и беспорядках, то надо признать, что иудейский царь наряду с полководческими проявил отличные дипломатические и организационные способности.

Обеспечив себе тыл, Ирод направляется в Галилею, чтобы овладеть последними опорными пунктами Антигона, главным из которых была крепость Сепфорис (Циппори). Стремительный марш к этой твердыне не задержала даже снежная буря, поскольку зима 39/38 года до н.э. была особенно суровой. По причине того, что или само имя царя уже внушало страх, или из нежелания сражаться за дело Антигона гарнизон Сепфориса, не дожидаясь осады, просто разбежался. Ироду достались большие склады продовольствия, что помогло быстро восстановить силы его измученных бурей войск. Далее он, не теряя времени, выступил на восточную границу Галилеи с Сирией против «разбойников», скрывавшихся в пещерах Хермонского горного хребта. Как пишет Иосиф Флавий, необходимость этого похода была вызвана набегами этих воинственных горцев, «опустошавших большую часть страны, приводя её в такое состояние, в какое не привела бы даже война» (ИД. Т. 2. С. 52).

Трудно определить этническое и социальное происхождение этих «разбойников». Есть основания полагать, что частично это были бежавшие сторонники Антигона галилеяне, смешавшиеся с местными горными племенами. Во всяком случае нет сомнения в их боевом духе и способности вести как регулярную войну, так и партизанскую. В первом же сражении в открытом поле у деревни Арбела на берегу Тивериадского озера только с большим трудом отряду Ирода удалось одержать победу, после чего «разбойники» бежали в труднодоступные тогда места в верховья Иордана, а многие укрылись с семьями в горных пещерах. Добраться до них при том уровне техники представляло весьма трудную задачу. Пещеры были расположены в склонах почти отвесных скал, а все подходы к ним представляли собой узкие горные тропы по краям глубоких пропастей. Снабженные большим количеством продовольствия, обитатели этих естественных укрытий могли держаться очень долго. Здесь Ирод проявил свою изобретательность. По его приказу было сооружены окованные железом платформы типа современных подвесных строительных «люлек». Эти «люльки» с размещёнными на них воинами спускали на цепях к устью пещер. Солдаты Ирода были снабжены особыми баграми, с помощью которых они старались сбросить защитников пещер в пропасть и ворваться в пещеры. Успех такой тактики был полным. Однако Иосиф Флавий, подробно описывающий эту операцию и отвагу солдат Ирода, все же отмечает, что сам царь неоднократно предлагал осажденным сдаться, обещая милость и прощение. Многие «разбойники» приняли это предложение и подчинились ему. Как особый случай Иосиф Флавий описывает фанатизм одного из осаждённых. Глава семейства, несмотря на мольбы своей семьи, встал у входа в пещеру, убил последовательно своих детей и жену, а затем сам бросился вслед за ними в пропасть. Всё это время царь лично, стоя на платформе, протягивал к нему правую руку, «умолял его пощадить собственных детей», обещая ему и его семье полную безопасность (ИВ. С. 53). В ответ фанатик отвечал царю дерзкими словами, надсмехаясь над его «слабодушием». Интересно, что в варианте рассказа об этом эпизоде в «Иудейских древностях» «разбойник» обвинял Ирода в «низком происхождении» (ИД. Т. 2. С. 121). Такие обвинения характерны для Антигона и его сторонников, однако отсутствует другой пункт — обвинение в «неполноценном еврействе». Отсюда очевидно, что утверждение Антигона о «полуеврействе» Ирода годилось только для ушей ничего не смыслящих в иудейских делах римлян, но для иудеев, даже весьма враждебных царю, тогда такое утверждение выглядело бы слишком абсурдным.

Но как показали дальнейшие события, миролюбивая позиция царя все же не оказалась достаточно успешной. После его ухода с основными силами в Самарию для подготовки продолжения борьбы с Антигоном в усмиренной им части Галилеи снова вспыхнул мятеж, и оставленный Иродом небольшой отряд был истреблен. На этот раз повстанцы пытались скрыться в болотах в верховьях Иордана. Царю пришлось вернуться и с помощью военной силы окончательно подавить восстание. При этом на ряд посёлков и городков была наложена контрибуция в размере 100 талантов.

Пока происходили эти события, положение в войне римлян с парфянами резко изменилось. Талантливый, хотя и не чуждый греха корыстолюбия Вентидий в решающей битве разгромил парфян, и в битве пал сам Пакор, вновь наступавший на Сирию во главе огромного войска. Как отмечает Плутарх, «победой этой — одной из самых прославленных своих побед — римляне полностью отомстили за гибель Красса и снова загнали парфян, потерпевших подряд три тяжелых поражения, в пределы Мидии и Месопотамии». Однако он пишет: «Преследовать парфян далее рубежей Месопотамии Вентидий не захотел — он боялся зависти Антония, — но обратился против изменивших римлянам городов, привёл их к покорности и осадил в Самосате Антиоха, царя Коммагены»{126}.

Для нашего изложения важно то, что на Востоке появился всемогущий триумвир Антоний, разделивший с Октавианом Римскую державу Судя по поведению Вентидия, он уже, несомненно, претендовал на императорское величие. Его сложные отношения со вторым триумвиром и ту власть, которую приобретали над ним чары египетской царицы Клеопатры, мы рассмотрим позднее. Пока что отметим, что появление Антония, давнего покровителя семейства Антипатра и особенно Ирода, разумеется, предоставило иудейскому царю новые возможности. Надежды Ирода не остались обманутыми. Ознакомившись с положением в Иудее, Антоний приказал Вентидию отправить на помощь своему ставленнику дополнительные силы. И действительно, на помощь Ироду был направлен сильный воинский отряд — два легиона (ок. 10 тыс. солдат) и тысяча всадников во главе с Махерой.

Однако опять чуть было не повторилась та же старая история. Антигон, хорошо зная нравы римских военачальников, тайно предложил Махере взятку. Но на этот раз готовый к такому развитию событий Ирод предложил Махере ещё большую сумму. Поэтому римский военачальник не решился изменять приказаниям Вентидия и Антония, но вопреки советам Ирода стал действовать самостоятельно. Прикинувшись другом Антигона, он двинулся к Иерусалиму. Однако Антигон не поверил ему, закрыл ворота и встретил его градом камней. Разъяренный неудачей римский полководец по дороге к Эммаусу приказал своим войскам бесчинствовать, грабить и убивать всех иудеев, не разбирая врагов и друзей. Ирод был настолько разгневан этим, что едва не начал против него военные действия. Однако он сдержал свою ярость и решил лично отправиться к Антонию, чтобы попросить не присылать ему таких союзников, которые ведут себя хуже врагов. Узнав об этом, Махера осознал угрожавшую опасность и стал упрашивать Ирода разрешить отправиться вместе с ним. Будучи реальным политиком, Ирод уступил просьбам Махеры и поручил своему брату Иосифу остаться с частью войск, чтобы в его отсутствие он мог вместе с римлянами противостоять Антигону.

Прибыв в Антиохию с небольшим отрядом пехотинцев, иудейский царь узнал, что Антоний находится в войсках, осаждающих парфянскую крепость Самосату на Евфрате. Между тем оказалось, что путь из Антиохии до Самосаты крайне опасен из-за партизанских действий местных племен, мешающих подвозу припасов для осаждающей крепость армии Антония. Ирод смело предложил возглавить всю экспедицию. Иосиф Флавий красочно и подробно описывает, как на расстоянии двух дней пути до Самосаты весь огромный обоз подвергся неожиданному нападению конных и пеших врагов. Сначала нападавшие обратили сопровождающий отряд в бегство и захватили много трофеев. Положение спас Ирод. «Царь… ринулся немедленно на выручку товарищей вперёд и стал рубить врагов; этим он вновь возбудил мужество своих людей и придал им отваги, а так как тем временем бежавшие вернулись назад, то на варваров отовсюду посыпались удары и множество их подверглось избиению». После разгрома царем повторной атаки ещё более многочисленных врагов, его спутники с полным правом называли его «своим спасителем и заступником» и получили возможность благополучно продолжить свой путь. Антоний, зная о всём происшедшем, выслал навстречу Ироду «войско и личную свиту, чтобы оказать ему почтение и поддержку. Он с удовольствием ждал приезда Ирода, и так как узнал о подвигах, им совершённых, то принял с выражением удивления его храбрости, немедленно заключил его в объятия и принял его с тем большим почтением, что сам недавно провозгласил его царём» (ИД. Т. 2. С. 122–123). Вскоре Самосата покорилась римлянам, и война окончилась. Антоний приказал новоназначенному наместнику Сирии Соссию оказать всемерную поддержку Ироду, а сам направился в Египет к любимой Клеопатре.

Однако вести из Иудеи омрачили радость от успехов Ирода. Прежде всего он узнал о гибели оставленного им в Иудее брата Иосифа. После смерти Фазаэля это был особенно сильный удар, потому что все братья горячо любили друг друга и всячески поддерживали своего самого выдающегося брата Ирода. Огорчительней всего было то, что горячий по характеру Иосиф отступил от инструкций старшего брата, велевшего соблюдать осторожность, только обороняться и всячески избегать наступательных действий. Видимо, заскучав в бездействии, Иосиф решил совершить поход на район Иерихона, чтобы, захватив область посеянного там хлеба, лишить Антигона продовольственной базы. Однако более опытный в военном искусстве полководец Антигона Папп неожиданно напал на отряд Иосифа и разгромил его. Иосиф погиб как настоящий воин, сражаясь до последней возможности. Победители не проявили великодушия и по приказу Антигона надругались над телом погибшего, отрубив голову Иосифа. Победа вдохновила сторонников Антигона, вспыхнули мятежи в Галилее и других местах.

Как пишет Иосиф Флавий, «Ирод лишь на краткий миг дал выход своему горю и, отложив проявления скорби на будущее, устремился с превосходящей пределы возможного быстротой в направлении врага». На этот раз в его распоряжении была реальная помощь римлян. Сначала по приказу Антония под его начало был отдан один легион римской армии, а затем другой. Выступив из Антиохии, он усмиряет повстанцев восточной Галилеи одним видом своего войска. Затем Ирод стремительно движется к Иерихону, желая отомстить за смерть брата. Опять, как пишет Иосиф Флавий, «из Иерихона и других мест к нему непрерывным потоком стекались иудеи: одни из ненависти к Антигону, другие — под впечатлением успехов Ирода, но большинство — из непостижимой жажды перемен» (ИВ С. 55–56). Отметим, что это уже свидетельствует о том, что Ирод воспринимался многими иудеями как национальный вождь, несмотря на наличие в рядах его армии большого контингента регулярных римских войск. В решающем кровопролитном сражении войска Антигона потерпели сокрушительное поражение. Погиб непосредственный убийца Иосифа полководец Папп, и в отместку за надругательство над трупом Иосифа Ирод приказал послать брату Фероре голову Паппа.

Надо сказать, что успехи царя породили предания о чудесных спасениях Ирода как «доказательстве милости Божией к царю». Например, перед решающим сражением Ирод провел совещание со своими приближенными начальствующими лицами в здании, которое рухнуло, как только совещание было закончено. Другой случай ещё более чудесен. После сражения уставший царь решил в одном из домов искупаться. При нем во время купания не было никого, кроме мальчика-слуги. Когда же он разделся, вдруг мимо него «пробежал какой-то воин с мечом в руке и выскочил в дверь, за ним выбежали второй и третий. Эти воины бежали было в тот дом и скрывались внутри его из страха. Теперь они были так напуганы, что не тронули царя, думая об одном лишь, как бы самим беспрепятственно спастись из дома». Этот эпизод Иосиф Флавий также сопровождает следующей сентенцией «Здесь (опять) он подвергся крайней опасности, из которой спасло его Божье провидение» (ИД. Т. 2. С. 125). Не имеет смысла исследовать, имели ли место указанные события, Важно народное истолкование их значений, которое сохранил в своём сочинении Иосиф Флавий.


Глава 12.

ИРОД И ЖЕНЩИНЫ

(37–36 гг. до н.э.)

Женщины в античном мире. Антоний. Клеопатра. Царь Ирод и две его семьи: мать Кипра, сестра Саломея, жена Мариамна, теща Александра. Любовь, злоба, зависть, интриги, заговоры. Первая жертва брат жены, красавец Аристобул.

Женщины в античном мире. Антоний. Клеопатра. Царь Ирод и две его семьи: мать Кипра, сестра Саломея, жена Мариамна, теща Александра. Любовь, злоба, зависть, интриги, заговоры. Первая жертва брат жены, красавец Аристобул.

История не была бы причислена древними к одному из видов искусств под покровительством музы Клио, если бы её законы не проявлялись через конкретных людей, каждый из которых обладает своей неповторимой личностью с дурными и хорошими страстями. В той или иной мере это сказывается на правлении любого государственного человека, и не только в древности, причём особенно при абсолютной власти властителя — вождя, царя, императора. На примере Ирода это видно очень отчётливо.

Казалось бы, после воцарения на престоле, сумев при этом спасти жителей Иерусалима и Храм от кровожадности и алчности своих союзников римлян, Ирод мог бы не бояться внутренних врагов. Однако опасности появляются там, где он особенно старался их избежать, — в окружении его семьи.

Причиной этого, прежде всего, был он сам, точнее, его страстная любовь к жене, столь нехарактерная для его современников. Ведь античным идеалом величия правителя, избранника богов, являлся Александр Великий. Но Плутарх в его биографии приводит следующие строки: «Александр говорил, что сон и близость с женщиной более всего другого заставляют ощущать себя смертным, так как утомление и сладострастие проистекают от одной и той же слабости человеческой природы»{127}.

Конечно, мнение Александра — лишь крайнее проявление отношения античного мира к женщине и её роли в семье и обществе. Это вполне объяснимо тем, что примитивное общество, основой жизни которого было сельское хозяйство и мускульная сила человека и животных, оно не могло не быть мужским. Крестьянин, возделывающий сохой землю, и воин, вооружённый мечом и тяжелым копьём, не могли считать равной себе слабую женщину, не способную выносить столь тяжелые физические нагрузки. Кроме того, свойственная женщинам в детородном возрасте ежемесячная потеря крови вызывала мистический страх — ведь кровь издавна считалась символом жизни. Женщина в этот период считалась тогда во многих культурах существом ритуально нечистым. Конечно, без женщин нельзя было ожидать продления жизни семьи и рода, которое было главным для людей того примитивного общества. Поэтому женщина поневоле являлась существом необходимым, но по своему социальному положению близким к неполноправным членам общества. Правда, в разных культурах это принимало различный характер.

В древнегреческом обществе, как и рабы, женщина была исключена из системы античной демократии. Вся её жизнь проходила в подчинении сначала отцу, а потом мужу.

Бесправие женщины в греческом обществе доходило до того, что муж мог выдать свою жену замуж за другого. Как свидетельствуют источники, «для этого, по-видимому, не было необходимости в её согласии. Правда, Плутарх, рассказывая о Перикле, который передал свою жену другому, прибавлял, что она дала на это согласие. Но не все тексты гласят одно и то же относительно этого вопроса. Стримидор Эгинский выдал свою жену замуж за раба Гермея. Банкир Сократ отдал свою жену за своего вольноотпущенника Сатира»{128}. Ещё более откровенно пренебрежительное смотрел на положение свободной женщины римлянин в период расцвета своей республики, законы и обычаи которой до завоевания Римом Средиземноморья отражали суровые нравы крестьянского общества. Ведь даже римское войско, победившее наёмные профессиональные войска Ганнибала, было крестьянским ополчением. Естественно, что женщина, в силу своей физической слабости, рассматривалась прежде всего как средство для появления законного наследника. Причём отец имел право признать ребенка или отвергнуть его — даже законного. Такого отверженного ребёнка, чаще всего девочку, просто выбрасывали, иногда его пожирали собаки.

Не большим уважением законная жена пользовалась и в римском обществе. Характерен пример даже из биографии выдающегося римлянина, ставшего примером высокой республиканской нравственности, — Катона Младшего, покончившего с собой после установления диктатуры Цезаря. Как пишет Плутарх, знаменитый оратор Квинт Гортензий, «человек с громким именем и благородного нрава… желая быть не просто приятелем и другом Катона, но связать себя самыми тесными узами со всем его домом и родом, попытался уговорить Катона, чтобы тот передал ему его дочь Порцию, которая жила в супружестве с Бибулом и уже родила двоих детей, пусть, словно благодатная почва, она произведёт потомство от него, Гортензия. По избитым человеческим понятиям, правда, нелепо, продолжал он, но зато согласно с природою и полезно для государства, чтобы женщина в расцвете лет и сил и не пустовала, подавив в себе способность к деторождению, и не рождала больше, чем нужно, непосильно обременяя и разоряя супруга, но чтобы право на потомство принадлежало всем достойным людям сообща, — нравственные качества тогда щедро умножатся и разольются в изобилии по всем родам и семьям, а государство благодаря этим связям сплотится изнутри. Впрочем, если Бибул привязан к жене, он, Гортензий, вернет её сразу после родов, когда через общих детей сделается ещё ближе и самому Бибулу, и Катону. Катон на это ответил, что, любя Гортензия и отнюдь не возражая против родственной связи с ним, находит, однако, странным вести речь о замужестве дочери, уже выданной за другого, и тут Гортензий заговорил по-иному и, без всяких околичностей, раскрыв свой замысел, попросил жену самого Катона: она ещё достаточно молода, чтобы рожать, а у Катона уже и так много детей. И нельзя сказать, что он отважился на такой шаг, подозревая равнодушие Катона к жене, — напротив, говорят, что в то время она была беременна. Видя, что Гортензий не шутит, но полон настойчивости, Катон ему не отказал и заметил только, что надо ещё узнать, согласен ли на это и Филипп, отец Марции (жены Катона. — В. В.). Обратились к Филиппу и он, уступив просьбам Гортензия, обручил дочь — на том, однако, условии, чтобы Катон присутствовал при помолвке и удостоверил её»{129}. Остается добавить, что Гортензий прожил с Марцией до конца своих дней и завещал ей своё огромное состояние. Катон после этого снова женился на ней, дав повод Цезарю съязвить: «Катон дал ему (Гортензию) жену молодой, чтобы получить её обратно богатой»{130}. Для современного читателя удивительно то, что мнением не только свободнорождённой, но даже аристократки Марции никто не поинтересовался.

Таковы были нравы даже самой благородной и образованной части римского общества. Нетрудно представить, что происходило в низших его слоях. Конечно, исключения встречались, и даже нередко, но они не меняли общего правила. В античном мире господствовал принцип, сформулированный ещё греческим оратором Демосфеном: «У нас есть друзья для удовольствий, а жены для того, чтобы рожать нам детей и вести порядок в доме»{131}. Ему вторит Сократ, обращавшийся к современникам с риторическим вопросом: «С кем бы ты меньше говорил, чем со своею женой?» Тонкий, высокообразованный и даже гуманный по отношению к рабам философ Сенека подхватывал и развивал идеи своего греческого предшественника такими словами: «Мудрец должен любить супругу свою по рассуждению о достоинствах её, а не по чувству». «Нет ничего постыднее, как любить жену с такою страстью, будто она любовница (конкубина)». Не обошла эту проблему даже римская юридическая наука. Известна формула знаменитого римского юриста Павла: «Конкубина отличается от жены только страстностью любовного к ней отношения» (solo delectu separatur). Жена берётся «ради рождения детей» (liberorum procreandorum causa), конкубина — похоти ради (libidinis causa){132}.

В этой связи огромную славу и влияние приобрели в античной Греции самые знатные куртизанки — «гетеры» (от греческого слова ethes — «друг, товарищ»), выполнявшие социальные функции всесторонне образованных и утончённо воспитанных светских дам.

Например, в афинском доме самой знаменитой из них, Аспазии, сначала подруги, а затем законной супруги Перикла (493–429 гг. до н.э.), возглавлявшего Афины в период их высшего расцвета, можно было встретить всех выдающихся людей Греции. Как пишет исследователь нравов общества того времени, «там они обменивались мыслями по самым возвышенным вопросам, разбирали вопросы философии, литературы, искусства. Там можно было встретить не только (философа) Сократа, Перикла, (политика и полководца) Алкивиада, (великого скульптора) Фидия, (философа) Анаксагора и вообще всю мужскую часть высшей афинской аристократии, но даже и самих матрон с дочерьми, забывших ради Аспазии нравы и обычаи своей страны». Как отмечает Плутарх, «они шли туда, чтобы слушать её речи, выводить по ним заключения о её нечестивой жизни, — нечестивой потому, что она и окружавшие её девушки торговали своим телом»{133}.

Такие нравы греческого общества во многом способствовали ухудшению положения жен римского высшего класса ко времени конца республики. Причиной этого послужил мощные потоки сокровищ, предметов искусств, а также рабынь и рабов из завоёванных эллинистических государств Греции и Малой Азии. Вместе с греческой культурой и философией в Рим вливались необузданные, извращённые нравы и обычаи утончённого разврата и магических культов. Все эти соблазны, сопровождаемые неслыханной ранее роскошью, эротической греческой поэзией, да и изяществом тысячелетней культуры наслаждений, быстро разрушили прежние суровые нравы непреклонных ранее покорителей мира. Как и в Греции, интересных, умных и образованных женщин римлянин мог встретить среди куртизанок и греческих рабынь, нередко становившихся владыками своих господ.

Учителями и воспитателями детей римских патрициев становились рабы и вольноотпущенники, а девочек — рабыни, как правило, греческого происхождения, часто становившиеся их наставницами и подругами по любовным похождениям.

Соперницами законных жен оказывались не только рабыни и вольноотпущенницы, завоевавшие сердца, разум и любострастие их мужей. Пышным цветом расцвело распространённое в мужском сообществе Греции и Востока мужеложство.

Существовало даже философское обоснование этого. Например, самый великий философ Греции Платон (428/427–348/347 гг. до н.э.) вкладывает в уста участника своего диалога слова о самых мужественных мужчинах, которые в юности предаются гомосексуальной любви. По его словам, «в зрелые годы только такие мужчины обращаются к государственной деятельности. Возмужав, они любят мальчиков, и у них нет природной склонности к деторождению и браку; к тому и другому их принуждает обычай, а сами они вполне довольствовались бы сожительством друг с другом без жен»{134}.

Но, конечно, человеческая природа не меняется, и оскорбленное женское чувство существовало во все времена. Разумеется, и современный феминизм является продуктом общего положения в обществе. Сегодня у женщины есть возможность быть экономически независимой от мужчины и даже превзойти его, например, в сфере высококвалифицированного труда. Но массово это стало возможным только через два тысячелетия, хотя уже тогда узкий круг дам высшего света смог восстать против рабства в доме мужа. Протест принял, правда, своеобразный характер: светские дамы стали вести себя как их успешные соперницы — куртизанки и вольноотпущенницы. Разумеется, это затронуло далеко не всех, но всё же в конце патриархальной республики многое решительно изменилось. Немало дам высшего света стали стремиться получить хорошее образование, они изучали греческий язык, писали стихи, занялись юриспруденцией и предпринимательством. Массовым явлением стали разводы, причем дело доходило до того, что, как шутили тогда, многие дамы считали время не по консулам, выбираемым ежегодно, а по меняемым мужьям. Знатные дамы рядом с посторонними мужчинами по вечерам возлежали (римляне за столом не сидели, а возлежали на пиршественных ложах) на продолжавшихся много часов римских обедах и даже охотно принимали участие в попойках. В театрах они с удовольствием наблюдали непристойные представления, не слишком отличавшиеся от современной порнографии, только не в виде изображений, а в «живом виде», и гладиаторские бои.

Частым явлением были различные эротические приключения, причём некоторые дамы даже находили особое удовольствие в том, чтобы провести ночь с гладиатором, обречённым погибнуть утром на арене цирка в схватке для увеселения публики. Именно тогда возникла различная литература эротического содержания, высшим художественным проявлением которой была поэзия Овидия Назона (43 г. до н.э. — 17 г. н.э.), то есть младшего современника Ирода, воспевшего, как писал Пушкин, «науку страсти нежной». Его произведения «Любовные элегии», «Наука любви», «Лекарство от любви» и сегодня не утратили своей пленительной прелести благодаря огромному таланту автора. О нравах тогдашнего высшего римского общества можно судить по его игривому совету читателю: «Будь уверен в одном: нет женщин тебе недоступных!// Ты только сеть распахни — каждая будет твоей!.. Если бы нам сговориться и женщин не трогать // Женщины сами, клянусь, трогать бы начали нас»{135}. Произведения Овидия пользовались настолько большой популярностью, что позднее Октавиан, в попытке восстановить прежнюю суровую римскую нравственность, повелел выслать его в степи на дикие тогда берега Дуная, где поэт провёл последние годы жизни, оплакивая свою горькую судьбу.

Не следует, правда, однако слишком преувеличивать этот круг античного общества. Вряд ли в самом Риме при населении около 1 млн. он насчитывал 25–30 тыс. человек сословия сенаторов и всадников. Однако каждый из них имел, по меньшей мере, десятки, а порой сотни и даже тысячи рабов{136}.

Такие нравы были следствием разрушения старых порядков и господства прежней родовой аристократии города Рима, превратившегося в мировую державу. Поэтому неудивительно, что Цезарь, покончивший с господством прежних аристократических римских родов, оказался характерным примером носителя новых порядков и нравов. Он снисходительно относился к дружеским насмешкам верных ему воинов по поводу его славы сластолюбца и распутника. Например, во время его триумфа в Риме после завоевания Галлии воины распевали двустишия «Прячьте жён: ведём мы в город лысого развратника. //Деньги, занятые в Риме, проблудил он в Галлии»{137}. Имелось в виду, что обходительный, любезный и щедрый Цезарь имел любовные связи со многими дамами не только в Риме, но и в провинциях.

Но, конечно, «новые женщины», восставшие против ига отцов и мужей, проявляли себя не только как свободные от прежних условностей и ограничений. Многие, осознав себя личностью, а не только вещью, стали претендовать и на власть. При этом они искусно использовали мужчин, замечая и эксплуатируя их слабости, особенно если те им поддавались. Одним из таковых был тогда хозяин Востока Марк Антоний. Для нашего изложения важно то, что замыслы, победы и поражения неразрывной пары — Антония и Клеопатры сильно влияли на судьбы самого Ирода, его семьи, да и всей Иудеи. Характер Антония, в общем, гораздо проще Клеопатры. Это типичный римский аристократ эпохи вырождения республики. Справедливо писал о нём русский писатель: «Великий воин и великий развратник, алчный грабитель и бессчётный мот, хитрейший дипломат и грубый пьяница, то герой, то шут, то рыцарь несравненного великодушия, то свирепый палач, — Антоний — образец натуры высокодаровитой, часто вдохновенной, но зыбкой в нравственных устоях и не способный к этической дисциплине. От юности тщеславный, самодур, фантазёр, эксцентрик, всегда готовый среди самого серьёзного и важного дела вдруг сорваться каким-либо детски взбалмошным дурачеством, он искупал свои пороки огромной политической и военной талантливостью. К старости он спился с круга, обабился под башмаком пресловутой Клеопатры, царицы Египетской, и потерял подобие характера. Таланты померкли, — остался старый алкоголик, безвольная и опасная игрушка в руках дрянной женщины, умевшей заставить его проиграть мировую ставку в битве при Акциуме. Красивое и трогательное самоубийство Антония явилось логическим концом его бурной и, в конце концов, бесплодно для него и вредно для государства разменявшейся жизни. Вопреки всем пятнам на исторической репутации Антония, этот грешный богатырь остался симпатичен потомству как широкая титаническая натура, в которой и зло, и добро, и порок, и доблесть, и гений, и безумие били одинаково искренним и могучим ключом»{138}.

В этом пассаже всё верно, за исключением характеристики Клеопатры (правильнее, Клеопатра VII) только как просто «дрянной» женщины. Она, несомненно, была наиболее яркой представительницей когорты «новых женщин» римской мировой державы. Во многом благодаря ей история донесла до нас имя самого Антония. Более того, её можно считать самой известной и даже самой знаменитой женщиной мировой истории. Её образ вдохновил гениального Шекспира, ей посвящено много книг и произведений: от прекрасной, хотя исторически и не очень достоверной поэмы Пушкина до роскошной голливудской продукции — фильма «Клеопатра». Но этого мало, в сочинении французской писательницы И. Фрэн{139} Клеопатра предстаёт как символ и знамя современного феминизма, она пала в неравной борьбе против мужского эгоизма и бесправия женщины, подобно тому, как её старший современник Спартак в борьбе против рабства вообще.

Поразительно, но сохранившиеся изображения и описания свидетельствуют о том, что она далеко не была красавицей, и это привлекательным и волнующим образом ломает общепринятые критерии успеха. Как точно отмечает Плутарх, «красота этой женщины была не той, что зовётся несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение её отличалось неотразимой прелестью, и потому её облик, сочетавшейся с редкой убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу Сами звуки её голоса ласкали и радовали, а язык был точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад — на любое наречие, так как лишь с очень немногими варварами она говорила через переводчика, а чаще всего она сама беседовала с чужеземцами — эфиопами, троглодитами, евреями, арабами, сирийцами, мидийцами, парфянами. Говорят, что она изучила и многие иные языки, тогда как цари, правившие до неё, не знали даже египетского, а некоторые забыли и македонский»{140}. Если учесть, что Клеопатра проявляла себя отличным политиком, администратором, то её пример может служить опровержением ряда представлений современных генетиков.

Дело в том, что она была наследницей одного из македонских полководцев Александра Великого Птолемея, основавшего после смерти Александра в 323 году до н.э. династию царей Египта. Клеопатра родилась в 69 году до н.э., причём наследницей первого Птолемея она была прямой в полном смысле этого слова, поскольку, восприняв обычаи двора египетских фараонов, браки царствующих особ заключались только между братьями и сестрами. Обладая реальным политическим чутьём, она прекрасно понимала, что Египет не сможет долго сопротивляться римской державе, а если так, то почему бы не попытаться стать царицей этой объединенный державы. Надо сказать, что временами она была недалека от успеха своих замыслов. При этом никакие моральные принципы царицу не сдерживал. Первым её успехом была любовь 53-летнего Юлия Цезаря, который в результате тяжелой войны помог 19-летней царице восстановиться на престоле в 48 году до н.э. Он был настолько увлечен своей юной возлюбленной, родившей ему сына Цезариона, что забыл о продолжении борьбы за власть с Помпеем. Тогда только угроза солдатского бунта заставила его покинуть Египет. Однако после абсолютной победы Цезаря Клеопатра приезжает в Рим, в котором находится почти два года с 46 до убийства Цезаря в 44 году до н.э., что породило у римлян слухи о том, что Цезарь желает провозгласить себя царём и перенести столицу из Рима в главный город Египта — Александрию Египетскую.

После гибели Цезаря казалось, всё потеряно, но встреча с новым хозяином Востока Антонием в 41 году до н.э. вновь возродила не просто прежние мечтания, но и обоснованные надежды. Ранее было говорилось, каким предстал на Востоке Антоний, которого новые подданные торжественно встречали как олицетворение бога Диониса. Готовилась война с парфянами, и богоподобный правитель подумывал о славе великого Александра. Клеопатре был отправлен посланец с приказом (именно такое слово упомянул Плутарх) явиться к Антонию — отчитаться за помощь республиканцам во главе с Кассием. Клеопатра осмелилась ответить ему ещё большим высокомерием. Она явилась к триумвиру в столицу Киликии Таре, по реке Кидн, на корабле «с позолоченной кормою, пурпурными парусами и посеребрёнными веслами, которые двигались под напев флейты, стройно сочетавшийся со свистом свирелей и бряцанием кифар. Царица покоилась под расшитою золотом сенью в уборе Афродиты, какою изображают её живописцы, а по обеим сторонам ложа стояли мальчики с опахалами — будто эроты на картинах. Подобным же образом и самые красивые рабыни были одеты женскими божествами — нереидами и харитами и стояли кто у кормовых весел, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам. Толпы людей провожали ладью по обеим сторонам реки, другие толпы двинулись навстречу ей из города, мало-помалу начала пустеть и площадь, и, в конце концов, Антоний остался на своём возвышении один. И повсюду разнеслась молва, что Афродита шествует к Дионису на благо Азии».

Успех Клеопатры был полный: «Дионис» был сразу пленен «Афродитой»{141} безоглядно. Антоний немедленно бросает все самые неотложные дела и уезжает с Клеопатрой в Александрию. Там он проводит в пирах и наслаждениях зиму 41/40 года, несмотря на то что в это время парфяне становятся хозяевами Сирии. Затем у Антония снова пробуждается энергия, он стремится к примирению с Октавианом. Ему даже удается в Бриндизи в 40 году до н.э. заключить договор с ним о разделе римской державы. В знак этого союза Антоний расстается со второй женой и женится на любимой сестре Октавиана Октавии. Опять-таки мнением даже этой горячо любимой сестры Октавиана, настолько красивой и добродетельной, что её считали «настоящим чудом среди женщин»{142}, не интересовались. Просто полагали, что её достоинства затмят чары Клеопатры, впрочем, только в политическом отношении, поскольку интимное сожительство с варварской женщиной, даже царицей, серьёзно не воспринималось. Именно тогда Антоний и Октавиан в сенате провозглашают Ирода царем Иудеи.

Опуская подробности взаимоотношений триумвиров, отметим только, что ко времени окончательного воцарения Ирода в Иерусалиме в 37 году до н.э. Антоний в столице Сирии Антиохии делает окончательный выбор в пользу Клеопатры, от которой у него уже было двое детей — Александр и Клеопатра. Страсть вспыхивает в нем с такой силой, что лишает его всякого здравого рассудка и даже инстинкта самосохранения. Он торжественно и официально признал своих детей от Клеопатры, дав сыну прозвище Солнце, а девочке Луна. Более того, он присоединяет к владениям Клеопатры большую часть Киликии, Финикию, Келесирию, Сирию, Кипр, половину Набатеи. Однако честолюбивая царица явно не хотела этим ограничиваться и претендовала на Иудею, стремясь восстановить тем самым под своей властью владения Птолемеев…

Ирод первым почувствовал приближение новой угрозы, тем более, что опасность усиливалась ситуацией в его собственной семье. Но прежде чем перейти к рассказу об этом необходимо кратко сообщить о различии моральных принципов в античном и иудейском обществах. Причём эти различия, пусть иногда формальные, сохранялись и у иудеев диаспоры, и даже у представителей эллинизированной светской иудейской аристократии. Прежде всего отметим совершенно иное отношение к женщине. Конечно, и по иудейским законам женщина была частью собственности рода, к которому принадлежала, точнее, была под властью сначала отца, а затем мужа. В десятой заповеди Всевышнего говорится: «Не пожелай жены ближнего» в контексте перечисления предметов имущества. Однако, из библейского текста всё же видно, что женщины в иудейском обществе пользовались свободой и почётом. Как сказано в пятой заповеди, Всевышний требует наряду с отцом почитать и мать. Как и мужчина, женщина является созданием Господа и также имеет право принимать участие в богослужениях. Без неё, конечно, невозможно выполнение священного завета: «плодитесь и размножайтесь». Она хранительница домашнего очага, но, в отличие от греко-римского мира, не машина для производства законных наследников, а, во всяком в случае в идеале, любящая и глубоко уважаемая спутница жизни. Причем союзы брачные, соединяющие любящие на всю жизнь сердца, заключает сам Бог. Формально полигамия не запрещена, но это привилегия прежде всего царей как символ государственно-политических союзов и мужской силы правителя. Решительно осуждаются и караются смертью половые извращения (мерзость) вроде гомосексуализма и содомии, а также супружеские измены, причем как со стороны мужчины, так и женщины. Во многих книгах Библии и апокрифах молодые люди убеждаются избегать случайных связей с порочными женщинами, особенно со служительницами эротических культов Астарты и Афродиты. Не отрицая того, что браки бывают неудачными, законоучители поучают, что хорошие жены делают своих мужей счастливыми{143}, помогают воспитывать детей{144}, делят с мужьями и радость, и горе, успехи и неудачи{145}. Более того, прелюбодейство — половая распущенность — считается нарушением седьмой Божьей заповеди. При этом, что совершенно немыслимо для античного мира, это распространяется и на отношения с рабынями. Как осуждающе отмечал законоучитель Гиллель (современник Ирода), «больше рабынь — больше греха разврата»{146}. Насколько такие взгляды отличались от представлений неиудейского мира, свидетельствует то, что они сохранялись достаточно долгое время после победы христианства. Так, святой Павлин Ноланский (353–431 г. г.), прославленный за свой аскетизм, вспоминает «Я сдерживал свои желания и уважал стыдливость. Я никогда не позволял себе любви к свободным женщинам, хотя меня часто к ней соблазняли. Я довольствовался служившими у меня в доме рабынями»{147}. Таким образом, даже для святого аскета христианина прелюбодеяние с бесправной рабыней грехом не являлось.

О великом значении счастливого супружества в иудаизме свидетельствует сравнение любви Бога к народу Израиля с любовью мужа к жене{148}. Надо сказать, что такие идеалы поведения иудеев отмечали даже те, кто относился к ним презрительно и недоброжелательно. Великий римский историк и аристократ Корнелий Тацит, называя установления иудеев «отвратительными и гнусными», был всё же вынужден отметить, что они «избегают чужих женщин», а «убийство детей, родившихся после смерти отца, считают преступлением» (в Риме это допускалось, и вообще, напомним, что судьба новорожденного зависела от отца), а также они «любят детей»{149}.

Такое большое предисловие совершенно необходимо, чтобы понять многие поступки Ирода, зачастую вызванные горячей любовью к жене и чувством ревности, совершенно непонятной римлянам по отношению к законной жене. Ведь, как справедливо отмечал Амфитеаторов, «брак древнего Рима, на протяжении добрых тысячи лет, не оставил следов ни одной крупной драмы супружеской ревности….В Риме не было Отелло»{150}.

Но вернемся в изложению хода событий во дворце иудейского царя. Они настолько драматичны, что многие достойны пера Шекспира, Шиллера, Пушкина! Непосредственной причиной всего было искреннее пожелание царя примирить в своем царственном доме своё семейство, где были две властные дамы — сестра Саломея и мать Кипра, с родственниками жены, где главной фигурой была его тёща Александра, дочь царя прежней династии Хасмонеев Гиркана и к тому же вдова Александра, сына Аристобула, — злейшего врага Ирода. Конечно, как и всякая попытка соединить несоединимое, попытка царя не только не удалась, но и привела к трагическим последствиям. Несомненно, идеи «новых женщин» с их претензиями на роль в обществе нашли последователей среди местной аристократии римских провинций, особенно эллинистических государств, к которым, как было указано ранее, принадлежали и цари Хасмонейской династии. Естественным поэтому представляется сообщение Иосифа о дружбе между претендовавшей на власть энергичной тёщей царя Александрой и всесильной, ставшей фактически супругой Антония Клеопатрой. Александра гордилась тем, что у нее, кроме ставшей царицей дочери принцессы Мариамны, был ещё горячо любимый молодой красавец сын Аристобул II. Александра считала именно его самым достойным кандидатом в Первосвященники, вероятно, в качестве первого шага к царскому трону. Её не останавливал юный возраст принца, которому едва исполнилось 17 лет, и он даже не достиг брачного возраста. Надо напомнить, что Первосвященник не только являлся главой Храма, то есть духовным главой, но обладал большим финансовыми возможностями, поскольку Храм был своего рода Государственным банком Иудеи. Несомненно, Александра рассчитывала руководить юным Первосвященником, подобно тому, как оказывала сильное влияние на свою дочь-царицу. Она нашла возможность передать через какого-то музыканта письмо Клеопатре с просьбой уговорить Антония отменить прежнее решение Ирода о назначении Хананиэля Первосвященником и заменить его на этом посту юным красавцем. Клеопатра благосклонно отнеслась к просьбе подруги, поскольку у неё самой для этого были свои причины. Как было сказано ранее, она поставила перед собой честолюбивую цель объединить под своей властью все владения Птолемеев, не останавливаясь ни перед чем. В этом смысле «новые женщины» ничуть не уступали «старым мужчинам» — политикам античного мира. Как писал Иосиф Флавий, «Клеопатра не переставала возбуждать Антония против всех. Она уговаривала отнимать у всех престолы и предоставлять их ей, а так как она имела огромное влияние на страстно влюблённого в неё Антония и при своей врождённой любостяжательности отличалась неразборчивостью в средствах, то решилась отравить своего пятнадцатилетнего брата, к которому, как она знала, должен перейти престол; при помощи Антония она также умертвила свою сестру Арсиною, несмотря на то, что та искала убежища в храме Эфесской Артемиды. Где только Клеопатра могла рассчитывать на деньги, там она не стеснялась грабить храмы и гробницы; не было алтаря, с которого она не сняла бы всего, лишь бы насытить своё незаконное корыстолюбие. Ничто не удовлетворяло этой падкой до роскоши и обуреваемой страстями женщины, если она не могла добиться чего-либо, к чему стремилась» (ИД. Т. 2 С. 141–142). В защиту этой обличаемой историком женщины можно сказать, что она только следовала примеру большинства современных ей политиков, наглядно доказывая при этом право не только на равенство, но и нередко на превосходство.

Просьба Александры заинтересовала её, но, что странно и даже поразительно, только в одном пункте её, казалось бы, безграничная власть над Антонием заканчивалась: когда она претендовала на власть над Иудеей. При упоминании этой страны и её царя Ирода в Антонии как бы просыпался дух предков — непреклонных покорителей мира, и он не соглашался на просьбы Клеопатры. Узнав об этом, Александра стала предпринимать действия, характерные для нравов эллинистическо-римского сообщества, но совершенно неприличные для иудейского нравственного вероучения. В это время в Иудее находился близкий сподвижник не только в делах, но и в «развлечениях» Антония Деллий. Отлично зная нравы и страсти Антония, Александра представляет Деллию своего юного красавца Аристобула и не менее прелестную царицу Мариамну. Деллий, естественно рассыпался в комплиментах матери таких божественно красивых детей. Согласно Иосифу, было употреблено именно слово «божественно». Деллий нисколько не сомневался в цели демонстрации Александрой красоты своих детей. Так обычно поступали многие царьки, угождая любвеобильному Антонию своими женами, дочерьми и даже сыновьями. Более того, он находил это вполне естественным и даже предложил Александре нарисовать портреты её детей, чтобы показать их Антонию, что и было выполнено. Как известно, иудеям было строжайше запрещено изготавливать портреты людей и вообще живых существ во избежание нарушения требований второй заповеди Бога: «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе наверху, и того, что на земле внизу, и что в воде ниже земли». Таким образом, эта история свидетельствует о том, что втайне от верующих представители иудейской царской династии Хасмонеев вели себя как откровенные язычники и не стеснялись откровенно пренебрегать святыми законами иудаизма, претендуя при этом даже на высший пост Первосвященника Храма.

Образы детей Александры действительно были настолько прекрасны, что заинтересовали даже эротически пресыщенного римлянина. Правда, Антоний настолько уважал Ирода, что, конечно, прямо не пригласил к себе его жену, но попросил прислать к нему юного красавца Аристобула, добавив, правда, «если это не представит затруднений» (Там же. С. 134).

Получив это послание, Ирод в полной мере оценил нависшую над ним и его семьёй опасность. Он хорошо знал Клеопатру, с которой встречался в Египте по пути в Рим в 40 году до н.э. Тогда она пыталась уговорить его возглавить её войска, однако он вежливо, но решительно отклонил её просьбу, полагая, что она просто хочет снова овладеть Иудеей. Совершенно ясно, что теперь она видела в нём — уже царе Иудеи — главное препятствие для своих замыслов. Ирод прекрасно понимал, что Аристобул, оказавшись любимцем Антония, станет при содействии Клеопатры самым главным претендентом как потомок царственного рода на иудейский престол, а не только на пост Первосвященника Храма. Царь хорошо сознавал, что его свержение означает гибель не только его самого, но всей его семьи, как уже погибли его отец и братья.

Пока надо было отступить и пойти на осквернение великого поста красивым и явно пустым мальчишкой. Опять-таки только страстная любовь к жене закрывала ему глаза на то, что и Мариамна безропотно подчиняется гнусным интригам матери и тоже упрашивает его назначить младшего брата Первосвященником.

Отступать было некуда, приходилось принять вызов врагов, которых он сам приютил в своём дворце. Как и в бою, главное — действовать на опережение. В ответ на письма Антония он сообщил, что, к сожалению, отъезд столь юного принца может послужит поводом для новых смут, поскольку в стране возникнут слухи о конфликте в царском семействе. Однако самый сильный ход был им сделан на общем собрании семей — как своей, так и жены. Царь неожиданно для всех громогласно объявил, обращаясь к Александре, что он хорошо осведомлён о её связях с Клеопатрой и её стремлении свергнуть его с престола и возвести на него с помощью Антония Аристобула. При этом, по его словам, она не сознает, что в случае успеха её незаконного замысла её дочь лишается своего почётного положения, и вообще он будет способствовать возобновлению смуты в государстве. Однако царь готов всё забыть и уступить её желанию. Поскольку Аристобул достиг 18 лет, он готов заменить ранее назначенного Первосвященником Хананиэля из рода Первосвященников и назначить на эту должность юного принца.

Как пишет Иосиф Флавий, радости Александры не было предела. Она, обливаясь слезами, стала оправдываться, доказывая, что добивалась сана Первосвященника, нисколько не думая о свержения царя с престола. Она поклялась ничего не замышлять против Ирода, во всём повиноваться ему и просила заранее извинить её, если она в чём-то нарушит свою клятву. Все закончилось радостным примирением родственников. Иосиф Флавий полагает, что всё это Ирод говорил притворно, желая ввести в заблуждение друзей и родственников. Но возможно, историк, зная последующие события, как бы реконструирует предыдущие. Полагаем, что Ирод слишком сильно любил жену и много сделал для спасения её родных, чтобы отказаться от принципа презумпции невиновности и подозревать её в отсутствии просто благих намерений.

Он честно выполнил свое обещание, передал пост Первосвященника юнцу Аристобулу, нарушив тем самым закон, по которому назначенный Первосвященник пожизненно несменяем. Тем самым он, кстати сказать, защитил его от эротических притязаний Антония, поскольку Первосвященник не имеет права покидать Храм. Однако Ирод продолжал сохранять осторожность в отношении тёщи, установив за ней наблюдение и ограничив её передвижения. Александра пришла в ярость, поскольку было задето её «женское тщеславие». Пылая новой ненавистью к зятю, она вновь тайно обращается к Клеопатре и с её помощью готовит побег. Очевидно, наблюдение за ней было не слишком строгим, поскольку Александру и её сына предполагалось вынести за стены города и донести до моря, где их будет ждать присланный Клеопатрой корабль. Всё было готово, но совершенно случайно о заговоре узнал некий Саббион, которого Ирод подозревал в участии в отравлении своего отца Антипатра. Заметим, что Ирод даже такого человека не только не подверг наказанию, но даже оставил на свободе. Этот Саббион, желая расположить царя к себе, раскрыл ему детали заговора. Ирод приказывает не мешать действиям беглецов, но в решающий момент захватить их с поличным. Когда же беглецы были пойманы и приведены к нему, царь показал своё великодушие и, скрыв свои чувства, простил их. Но, конечно, для него стало совершенно ясно, что Александра сама своими действиями сделала для Ирода и его семейства смертельно опасным врагом прежде всего своего красавца сына.

Развязка наступила скоро. В осенний веселый праздник Суккот 36 года до н.э. юный Аристобул II (его иудейское имя Ионатан) был особенно красив в своем облачении Первосвященника, и во время жертвоприношения и богослужения по ритуалу народ с восторгом приветствовал его, восхищаясь всем увиденным. Затем Ирод пригласил его на обед в свою резиденцию в Иерихоне. Там, повинуясь тяге своего возраста, юный Первосвященник стал купаться в специальных прудах-купальнях и там, как пишет Иосиф Флавий, купающиеся с ним молодые товарищи якобы шутя задержали его под водой, где он и задохнулся.

Греческий поэт К. Кавафис в таких строках описал гибель молодого красавца:

Аристобул
Рыдают слуги, безутешен царь,
царь Ирод обливается слезами,
столица плачет над Аристобулом:
с друзьями он играл в воде — о боги! — и утонул.
А завтра разнесутся повсюду злые вести, долетят
до горных стран, до областей сирийских,
и многие из греков там заплачут,
наденут траур скульпторы, поэты:
так далеко прославила молва лепную красоту Аристобула,
но даже в самых смелых сновиденьях
им отрок столь прекрасный не являлся.
И разве в Антиохии найдется хотя б одно изображенье бога,
Прекрасней юного израелита?
Рыдает безутешно Александра, исконная царица иудеев,
рыдает, убивается по сыну,
но стоит только ей одной остаться, как яростью сменяются рыданья.
Она кричит, божится, проклинает.
Как провели её, как насмеялись!
Пришла погибель дому Хасмонеев,
Добился своего кровавый деспот,
чудовище, душитель, кровопийца,
свой давний план осуществил убийца!
И даже Мариамна ни о чём
Не догадалась — всё свершилось в тайне.
Нет, ничего не знала Мариамна,
иначе бы не допустила смерти
возлюбленного брата: всё ж царица
и не совсем ещё бессильна.
А как, должно быть, торжествуют нынче,
злорадствуют паршивые ехидны:
и царская сестрица Саломея, и мать её, завистливая Кипра.
Смеются над несчастьем Александры,
над тем, что лжи любой она поверит,
что никогда не выйти ей к народу,
не закричать ей о сыновней крови,
не рассказать убийственную правду{151}.

Глава 13.

СЕМЕЙНЫЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДРАМЫ

(35–31 гг. до н. э.)

Обращение Александры к Клеопатре по поводу гибели сына. Вызов Ирода на суд к Антонию. Тайный приказ шурину Иосифу относительно Мариамны. Ревность царя и казнь Иосифа. Клеопатра в Иудее, вынужденные уступки. Испытания войны с соседним набатейским царем. Землетрясение в Иудее. Победа Октавиана над Антонием в битве при Акции. Казнь Гиркана II.

Обращение Александры к Клеопатре по поводу гибели сына. Вызов Ирода на суд к Антонию. Тайный приказ шурину Иосифу относительно Мариамны. Ревность царя и казнь Иосифа. Клеопатра в Иудее, вынужденные уступки. Испытания войны с соседним набатейским царем. Землетрясение в Иудее. Победа Октавиана над Антонием в битве при Акции. Казнь Гиркана II.

Несмотря на торжественные похороны юного Аристобула, объяснение его гибели несчастным случаем и публичную скорбь царя, версию о сознательном убийстве по его приказу юного первосвященника излагает Иосиф Флавий. Этот историк, сам принадлежавший к дому Хасмонеев, настолько в ней уверен, что прямо называет скорбь царя притворством. Однако попробуем высказать и возможные сомнения. Конечно, на первый взгляд, устранение Аристобула формально выгодно царю, но на наш взгляд, в данном случае возможно имеет место бессознательное перенесение последующих казней других его реальных или мнимых противников, включая членов его семьи, на событие, произошедшее при совершенно других обстоятельствах. Ведь, по описанию самого Иосифа, до гибели Аристобула Ирод из чувства любви к жене прилагал искренние усилия по примирению своих старых и новых родственников, тем более, что юный Первосвященник никакой самостоятельной роли не играл. Более того, гибель Аристобула в тот момент могла подвергнуть самого Ирода смертельной опасности, как это и произошло на самом деле. Царь отлично знал о дружбе его матери с Клеопатрой, обладавшей огромным влиянием на безумно влюблённого в неё Антония. У него не было при этом никаких сомнений, что египетская царица постарается использовать любую возможность завладеть его царством, считая его наследственным владением дома Птолемеев. Сегодня невозможно, конечно, провести независимое расследование, и эта история останется такой же исторической загадкой, как, например, роль Бориса Годунова в гибели царевича Дмитрия. О её обстоятельствах историки спорят уже четыре века, но вина Бориса всё же не доказана, хотя формально устранение царевича оказалось в его интересах.

Однако в случае гибели юного Аристобула последующие события прямо подтверждают сомнения в сознательной причастности Ирода к смертельно опасному для него и его семьи событию. Как и следовало ожидать, Александра снова обращается к своей царственной подруге Клеопатре с просьбой убедить Антония призвать Ирода к ответу за незаконное убийство её сына — главного священника местного святилища. Надо сказать, что последний довод имел особое значение для суеверных римлян. Клеопатра, в свою очередь, наговаривала своему возлюбленному: «Несправедливо, что Ирод, получивший от Антония без всякого со своей стороны права царскую власть, теперь совершает такие беззакония по отношению к настоящим царям». Антоний, слушаясь Клеопатру, послал Ироду указание прибыть к нему для отчёта, указав в письме, «что если это убийство произведено с его ведома, то он поступил незаконно» (ИД. Т. 2. С. 139). Ироду надо было явиться в Лаодикею (ныне порт Латакия в Сирии), куда Антоний прибыл весной 35 года до н.э., направляясь во второй, более успешный, поход на восток в Армению и Парфию.

Узнав о том, что его сопровождает Клеопатра, по общему признанию, полностью подчинившая себе волю Антония, Ирод вполне осознал грозящую опасность. Готовясь к самому худшему, он поручает мужу своей сестры Саломеи Иосифу управление делами государства на время своего отсутствия. Он также отдаёт ему тайный приказ в случае его гибели немедленно убить Мариамну. Ситуация была опять-таки достойной пера Шекспира: Ирода больше собственной смерти мучила мысль о том, что горячо любимая им Мариамна попадет в объятия другого, хотя бы самого Антония. Ведь он, несомненно, знал, что её портрет был послан любвеобильному триумвиру Александрой.

Однако Иосиф слишком добросовестно подошел к исполнению своих обязанностей, возможно, впрочем, что он также подпал под очарование царицы. При частых посещениях её он стал постоянно и настойчиво говорить о любви к ней царя. При этом, явно расчувствовавшись, он не выдержал и, нарушив строгий запрет, сообщил о тайном приказе Ирода. По его мнению, этот приказ свидетельствует о безмерной любви Ирода к Мариамне. Царь, якобы, не допускает мысли о том, чтобы она даже после его смерти принадлежала другому. Однако, как полагает Иосиф Флавий, Мариамна, конечно, под влиянием матери, истолковала этот приказ как свидетельство эгоизма царя, который даже перед лицом своей гибели думал о том, чтобы погубить их. Из этого эпизода видно, что надежды Александры на помощь её подруги Клеопатры в деле устранения Ирода были весьма велики и обоснованы.

Александра была настолько в этом уверена, что вскоре после отъезда царя из Иерусалима явно из царского дворца стали распространяться слухи о том, что Ирод подвергнут позорной казни. Видимо, действуя по заранее продуманному плану, она стала уговаривать Иосифа бежать вместе с нею и Мариамной под защиту римского легиона, расквартированного под Иерусалимом для защиты царской власти. Она явно имела в виду не только спастись от неизбежных после гибели царя беспорядков в городе. Как женщина нового типа она, пренебрегая условностями иудейской морали, надеялась предстать с красавицей дочерью перед самим Антонием. Александра не сомневалась в том, что любвеобильный триумвир не откажет ей в восстановлении власти настоящей царской династии Хасмонеев.

Однако в самый разгар всех приготовлений к бегству всё рухнуло — в Иерусалим из Лаодикеи прибыло письмо, в котором Ирод сообщал, что его свидание с Антонием прошло благополучно, и он отверг все наветы Клеопатры. Антоний после дружеской беседы со своим старым сподвижником и боевым товарищем даже заявил: «Нехорошо привлекать царя к ответственности за то, что происходит в его царстве (в таком случае он сам не желал бы быть царём), ибо те, кто предоставил царю его власть, должны предоставить ему и полное право пользоваться ею» (ИД. Т. 2. С. 140). Далее в письме говорилось, что Антоний не только решил дело в его пользу, но постоянно оказывал ему почести, приглашая его на совещания и к своему обеденному столу. Происки же Клеопатры против иудейского царя были решительно Антонием отвергнуты. Более того, Антоний даже нашел в себе силы сказать, что «не позволит больше Клеопатре вмешиваться в дела правителей». Трудно объяснить столь неожиданный поворот событий. Психолог, да еще склонный к мистике, мог бы объяснить это могущественным ощущением силы характера, исходившим от иудейского царя. Как мы видели ранее, его обаянию поддавались столь разные люди, как Юлий Цезарь, племянник Цезаря Секст Цезарь, убийца Цезаря Кассий, Октавиан, а впоследствии первый сподвижник Октавиана Агриппа. Влияние, видимо, было настолько сильным, что Антоний даже смог под ним стряхнуть хотя бы на время магические чары Клеопатры.

Но, безусловно, значение имели и рациональные доводы. Конечно, Ирод прибыл к Антонию, собиравшемуся в дальний поход на Восток и нуждавшемуся в средствах, не с пустыми руками. Помимо этого, весомым доводам была неоднократно проверенная способность Ирода сохранять спокойствие и порядок в такой беспокойной стране, как Иудея. О том, что силы, стремящиеся свергнуть царя, может быть, даже надеявшиеся на парфянскую поддержку, там существовали, свидетельствует наличие в стране сильной римской воинской части, расквартированной под Иерусалимом. К этому следует добавить, что за прежней династией Хасмонеев сохранилась репутация противников римлян. Что же касается собственно судьбы юного принца, то Антония она явно интересовала крайне мало. Убийство по политическим соображением, даже если оно действительно имело место, было нередким делом в римской междоусобной войне. По воле самого Антония был убит знаменитый оратор Цицерон и другие люди, включенные им и Октавианом в проскрипционные списки иногда только потому, что они просто обладали значительными состояниями, которые конфисковывались. В письме Ирода также сообщалось, что царю даже удалось ублажить и Клеопатру, удовлетворив её алчность территориальными уступками.

Однако после возвращения из опасного путешествия довольного царя ждали серьёзные неприятности. Горячо любимая мать и сестра Саломея немедленно донесли ему о планах бегства Александры. При этом Саломея, ослепленная ненавистью к Мариамне за постоянные упреки в низком происхождении, пошла даже на то, чтобы обвинить своего мужа Иосифа в совращении им Мариамны. Сестра, конечно, знала, как поразить горячо влюбленного царя в самое сердце. Однако, сдержав свой гнев, Ирод откровенно передал жене это обвинение. Мариамна была искренне оскорблена такой клеветой, и в конце концов сумела убедить царя в своей верности. Супруги примирились и с со слезами облегчения обнялись. Но тут у царицы в свою очередь пробудилась женская гордость и она с упрёком сказала Ироду: «Однако вовсе не доказательство твоей любви ко мне то, что ты приказал сделать, если бы погиб от руки Антония, а именно, чтобы я безвинно погибла» (ИД. Т. 2. С. 141).

Эти слова поразили безумно любящего мужа. Все подозрения пробудились в нём с новой силой. Как в трагедии Шекспира, этот суровый воин и правитель стал рвать на себе волосы, зарыдал и стал утверждать, что сообщение Маримне столь секретного приказа свидетельствует о наличии между ею и Иосифом весьма близких отношений. Только огромным усилием воли ему удалось сдержать себя и не убить жену, мать своих детей. Возможно, её спасли не только любовь мужа, но свойственные ей при всех её недостатках мужество и смелость. Однако, даже не повидав Иосифа, он приказал его казнить, а Александру как главную виновницу всех его семейных проблем заключить в темницу.

Что касается Клеопатры, то отделаться от её притязаний Ироду все же не удалось. Уступкой части Келесирии, видимо, областей севернее Галилеи, дело не ограничилось. Не получив от Антония полностью того, что желала, египетская царица все же стала обладательницей всех торговых городов Палестины вдоль побережья Средиземного моря, в том числе и единственного тогда морского порта Иудеи — Газы. Однако самой болезненной в экономическом отношении была уступка ей территории вокруг Иерихона, где росли великолепные финиковые пальмы и производился славящийся на всё Средиземноморье целебный бальзам. Этот бальзам считался лучшим средством для лечения головных болей и болезней глаз, а пальмовое вино из иерихонских фиников поставлялось даже в Италию. Ироду пришлось взять эту свою бывшую территорию у Клеопатры в аренду и выплачивать ежегодно 200 талантов (эта сумма составляла почти половину годового дохода Ирода от Иудеи, Самарии и Идумеи в 4 году до н.э.){152}.

Египетская царица, проводив в поход Антония до Евфрата, решила лично обследовать свои новые владения и в 34 году до н.э. по дороге в Египет через Дамаск приезжает к Ироду. Более нежеланной гостьи трудно было себе представить иудейскому царю. Однако, проявив выдержку искусного дипломата, он принимает её с большими почестями, хотя и сохраняя достоинство царя-воина. Клеопатра, конечно, преследовала своим путешествием несколько целей. Главной из них была экономическая — она хотела лично ознакомиться со своими новыми владениями и определить их доходность. Кроме того, царице хотелось организовать выплату дани, которую набатейский царь Малх должен ей платить в размере 200 талантов по приказу Антония в наказание за помощь парфянам (ИД. С. 147){153}. В свою очередь, Ирод был заинтересован в том, чтобы всеми силами по возможности воспрепятствовать египетскому влиянию в регионе. Поэтому он гарантировал египетской царице аккуратный взнос арендной платы за Иерихонскую область и обязался гарантировать выплату дани набатейцами.

Правда, из сообщения Иосифа Флавия следует, что Ирод сумел отстоять независимость соседнего Набатейского царства. За это набатейцы должны были платить 200 талантов в качестве компенсации за понесённые иудейским царём затраты. Таким образом получается, что формально переданная Клеопатре область вокруг Иерихона фактически оставалось у него совершенно бесплатно.

Но помимо урегулирования экономических вопросов, как свидетельствует Иосиф Флавий, египетская царица решила испробовать на Ироде то оружие, которое подчинило ей многих мужчин, в том числе Юлия Цезаря, Гнея Помпея и Марка Антония. Хотя в 34 году до н.э. ей уже исполнилось 35 лет (много по меркам античного времени), она немало пережила и испытала, имела уже много детей, но по-прежнему считала себя неотразимой, что неохотно признавали даже некоторые её недоброжелатели.

Очень точно её характеризует Шекспир словами сподвижника Антония Энобарба:

Над ней не властны годы. Не прискучит
Её разнообразие вовек.
В то время как другие пресыщают,
Она тем больше возбуждает голод,
Чем меньше заставляет голодать.
В ней даже и разнузданная похоть —
Священнодействие{154}.

Иосиф Флавий, правда, затрудняется объяснить причины её попытки соблазнить Ирода: или она увлеклась этим суровым, мужественно красивым иудейским царем, или делала это для осуществления каких-то коварных замыслов. В любом случае, её поведение внушило царю отвращение к ней, но, помимо этого, он понимал, что она, в конечном счёте, погубит его покровителя Антония. У него даже появилась мысль спасти Антония, просто приказав её убить, пока она была в его полной власти. Однако, сознавая её безграничную власть над триумвиром, он отказался от этой мысли, понимая, что этим поступком, как пишет Иосиф, «он потрясёт царство своё массой невообразимых бедствий и подвергнет таковым всю свою семью, тогда как он вполне приличным образом может отклонить столь преступное предложение Клеопатры» (ИД. Т. 2. С. 143). Иудейский царь решительно отказался от спасительного для Антония порыва её убить и, выполняя роль любезного и гостеприимного хозяина, щедро одарил царственную гостью и проводил её до границы с Египтом.

Последующие годы подтвердили его худшие предположения. После удачного похода в Армению, находившуюся в союзе с Парфией, Антоний устраивает себе триумф в Александрии и предпринимает торжественную раздачу земель, изображая себя властелином Востока. Клеопатру он провозглашает царицей Египта, Кипра, Африки и Келесирии, назначив ей в соправители Цезариона — её сына от Юлия Цезаря. Своих сыновей от Клеопатры он именует по-персидски «царями царей», поручив Александру управлять Арменией, Мидией и Парфией (после её завоевания), а Птолемею — Финикией, Сирией и Киликией. Более того, Клеопатра в тот день была одета в священные одеянии богиня Исиды. Такой вызывающий разрыв с римской державой подкрепился потом отказом Антония от звания римского консула и официальным разводом в 32 году до н.э. с сестрой Октавиана Октавией. После этого Рим официально объявляет войну Антонию и Клеопатре.

Иудейский царь, несомненно, готов был принять участие в войне на стороне Антония, у которого был явный перевес в численности армии и судов флота. Однако он, отлично предвидя роковую роль Клеопатры, наверняка был благодарен судьбе, избавившей его от обязанности принять участие в этом предприятии. Дело в том, что, воспользовавшись неопределённым положением в тогдашнем мире, набатейский царь перестал вносить требуемые платежи. Мятежника необходимо было примерно наказать за непослушание, для чего и был призван Ирод, что в этот момент освободило его от участия в походе с войсками Антония в Грецию навстречу армии Октавиана. Особенно была довольна этой войной Клеопатра, которой был выгоден любой её исход. В случае победы иудеев она сохраняет свои доходы и даже возможность аннексии Набатеи. Ещё больше её устраивал разгром войска Ирода, поскольку тогда возникла бы возможность добиться присоединения к своим владениям обоих царств.

Несмотря на многие превратности судьбы, война ещё раз показала блестящие способности Ирода как смелого воина и талантливого полководца. Этому, несомненно, способствовало применение хорошо знакомых ему военной тактики, организации и вооружения войск по римскому образцу. Вполне возможно также использование им римских офицеров и даже войсковых единиц. Ведь, как было сказано, в его распоряжении находилась значительная римская воинская часть. Начало похода в 32 г. до н.э. было вполне успешным — в первом сражении у Диума, как полагают, на юго-западе Сирии за Голанскими высотами была одержана победа. Второе сражение состоялось у Канафы в глубине Сирии, находившейся под контролем Клеопатры, где сконцентрировались значительные силы врагов. Предусмотрительный Ирод намеревался действовать осторожно и, по римскому образцу, приказал прежде всего организовать боевой укреплённый лагерь. Однако, в нарушение его приказа, воодушевлённые прежней победой войска, возможно, по призыву младших офицеров напали на врага. Начало сражения было удачным для иудейской армии, противник начал отступать, но неожиданно в помощь набатейцам с тыла на иудеев при содействии Афинея — полководца Клеопатры, явно выполнявшего её указания, — напал сильный отряд. Поражение армии Ирода было полным, враги быстро взяли недостаточно укрепленный лагерь, благодаря чему царь не успел подвести подкрепления. Впоследствии он имел полное право утверждать, что если бы лагерь был достроен и укреплён, то он успел бы снова вырвать победу.

Но тогда делать было нечего. Собрав уцелевшие войска, Ирод отступил в горную местность, где трудно было действовать вражеской кавалерии, и начал, используя тактику изнуряющей врага партизанской войны, совершать набеги на набатейские поселения. Вместе с тем он, избегая прямого столкновения, подтягивал пополнения и укреплял свои войска. Но в этот крайне несчастливый для него и особенно для страны 31 год до н.э. на Иудею обрушилось новое бедствие — огромной силы землетрясение. Как сообщает Иосиф Флавий, погибло около 30 тыс. человек — огромное число, если принять во внимание общую численность тогдашнего населения Иудеи, вряд ли превышавшего миллион человек. Помимо этого, погибло множество голов домашнего скота, в том числе основной тягловой силы тогдашнего сельского хозяйства — быков. Размеры катастрофы объясняются расположением страны на границе разлома двух гигантских геологических плит — Азиатской и Африканской, внешним проявлением которой служит Иорданская впадина, по которой течёт река Иордан. Следует указать, что раскопки центра поселения ессейской общины Хирбет-Кумран на берегу Мертвого моря выявили следы этого землетрясения.

В такой ситуации царь вынужден был прибегнуть к дипломатии и направить посольство к набатеям, вероятно, с целью выиграть время. Однако момент для миссии был явно неудачен. Врагов, конечно, не могло не вдохновить постигшее Иудею опустошение и, как они могли предполагать, огромный моральный и численный урон иудейской армии. Все мирные предложения Ирода были с презрением отвергнуты, а послы были вопреки всем законам схвачены и убиты в качестве культовой жертвы. После этого набатеи, рассчитывая на лёгкую добычу, вторглись в лежащую в развалинах Иудею. Хотя находившиеся в полевых условиях иудейские войска пострадали от землетрясения гораздо меньше, но боевой дух воинов сильно упал, ввиду постигших их сородичей бедствий.

Как пишет Иосиф Флавий, или, точнее сказать, сообщают его источники, Ирод обратился к войскам с красноречивой и зажигательной речью. Приведенный полностью текст этой речи является позднейшим сочинением, как и это было принято у античных историков. Но, конечно, нельзя утверждать, что она была полностью выдумана. Ирод, несомненно, показал себя эллинистически образованным и умеющим согласно античной риторике логически строить доводы. Это, на наш взгляд, хорошо видно из следующего пассажа речи: «А что сам Господь желает этой войны и считает её справедливой, это видно из следующего: в то самое время, когда многие погибли от землетрясения, все воины остались невредимыми, и все вы спаслись, так что тем самым Предвечный показал нам, что, если бы вы двинулись в поход всем народом, с детьми и женами, никто из вас не потерпел бы никакого урона. Имея всё это в виду, особливо же помятуя, что в Господе Боге вы имеете всегдашнего заступника, вы теперь смело и спокойно можете выступить против тех, кто нечестив к друзьям, кто вероломен в битвах, кто насильственен по отношению к послам и кто всегда побеждаем вашей доблестью» (ИД. Т. 2. С. 149).

Вдохновлённые Иродом войска перешли Иордан, разгромили набатейскую армию, затем осадили их главную крепость Филадельфию (Рабат-Амон, ныне Амман, столица Иордании). После непродолжительной осады отрезанные от источников воды, осаждённые капитулировали. Ещё раз отметим, что из кратких описаний этого похода видно, как войска Ирода строго следовали римской тактике, в частности, в устройстве укрепленного военного лагеря, строгой дисциплине и организации правильной осады.

Поэтому вполне объяснимо сообщение «Иудейских древностей», что набатеи, «изумляясь военному искусству Ирода, добровольно подчинились ему и признали его правителем своего народа» (ИД. Т. 2. С. 150). (В «Иудейской войне» сказано, что они признали его своим «покровителем».) В любом случае ясно, что набатеи были приведены к покорности и обложены данью.

Но именно тогда, на вершине его славы как спасителя Иудеи, до Ирода дошла весть о победе 2 сентября 31 года в решительном морском сражении у мыса Акциум (Актий, Западная Греция) Октавиана над флотом Антония и Клеопатры. Подробности сражения подтвердили опасения Ирода, что именно Клеопатра погубит его покровителя. Как писал Плутарх, «битва сделалась всеобщей, однако исход её ещё далеко не определился, как вдруг у всех на виду шестьдесят кораблей Клеопатры подняли паруса к отплытию и обратились в бегство… Вот тогда Антоний яснее всего обнаружил, что не владеет ни разумом полководца, ни разумом мужа, и вообще собственным разумом, но — если вспомнить чью-то шутку, что душа влюблённого живёт в чужом теле, — словно сросся с этой женщиной и должен следовать за нею везде и повсюду. Стоило ему заметить, что корабль Клеопатры уплывает, как он забыл обо всём на свете, предал и бросил на произвол судьбы людей, которые за него сражались и умирали, и погнался за тою, что уже погибла сама и вместе с собой готовилась сгубить и его»{155}.

Такой оборот большой политики сразу изменил положение иудейского царя: судьба ещё раз поставила его и его семью перед смертельной угрозой. Ведь несмотря на успешную войну с негласным союзником Клеопатры — набатейским царем Малхом, он справедливо считался приближённым Антония, настолько близким, что только ради него Антоний ко всеобщему изумлению осмеливался твёрдо возражать желаниям Клеопатры. Положение было угрожающим, но Ирод не привык уступать обстоятельствам. Прежде всего, как большинство приверженцев Антония, ввиду его постыдного поведения он решает перейти на сторону нового властителя мира. Скоро представился случай оказать услугу Октавиану, продолжавшему преследование Антония. Дело в том, что Ирод приказал своим войскам перехватить направлявшийся в Египет на помощь своему хозяину отряд гладиаторов Антония, оказав тем самым помощь наместнику Сирии Квинту Дидию, также перешедшему на сторону Октавиана. Однако царь сознавал, что этого может оказаться мало при личном свидании с победителем Антония в его резиденции на острове Родос.

Ему надо было тщательно обдумать и предусмотреть все возможные последствия, поскольку речь шла о судьбе не только его, но всей его семьи. Главной проблемой для царя в сложившейся ситуации мог стать дед Мариамны — последний мужской представитель династии Хасмонеев Гиркан II, бывший Первосвященник и царь, как было сказано ранее, смещенный братом Аристобулом и изувеченный (лишением ушей) племянником Антигоном. Возвращённый из парфянского плена Иродом, он, достигший уже весьма почтенного для того времени возраста — за 70 лет, мирно доживал свой век при царском дворе. Однако, тем не менее, Гиркан оставался самым законным претендентом на царский престол в случае смещения и последующей казни самого Ирода как верного союзника Антония. Обстоятельства складывались так, что речь шла о жизни и смерти даже не только самого Ирода, но и его горячо любимых матери, сестры и брата, а также его сторонников. Всем им в случае воцарения Гиркана постарались бы отомстить приверженцы прежней династии Хасмонеев.

О трагической судьбе Гиркана, человека по характеру мягкого, слабого, всю жизнь поддававшегося чужим влияниям, Иосиф Флавий сообщает две версии. Одна из них излагается в воспоминаниях самого Ирода. Согласно им, его тёща Александра, искренне ненавидевшая зятя, стала уговаривать своего отца Гиркана, довольного жизнью при царском дворе, тайно связаться с набатейским царём Малхом. Его он должен был упросить предоставить последним Хасмонеям безопасное убежище, рассчитывая в случае ожидаемого смещения Ирода Октавианом законно претендовать на царский престол. Сначала старик якобы отказывался слушать дочь, но затем уступил и написал требуемое послание, в котором он просил набатейского царя прислать ему конных всадников, которые могли сопровождать его до отстоящего от Иерусалима на 300 стадий (прим. 56 км) Мертвого моря. Передать это послание было поручено некоему Досифею, родственнику казненного из ревности Иродом его шурина Иосифа. Однако этот посланник, желая приобрести благоволение царя, передал его самому Ироду. Царь, ознакомившись с содержанием письма, приказал ему запечатать послание и передать по назначению. Ответ Малха последовал незамедлительно. Набатейский царь обещал всяческое содействие не только Гиркану и членам его семьи, но и всем иудеям, противникам Ирода. Более того, он обещал даже выставить для их поддержки целое войско. Получив от Досифея это письмо, Ирод немедленно вызвал к себе Гиркана и прямо спросил о его договорённостях с Малхом. Гиркан всё отрицал, тогда Ирод в собрании высшего совета (синедриона) предъявил ему перехваченное письмо. В результате Гиркан был приговорён к смерти и казнён.

Однако Иосиф Флавий счёл нужным привести и другие версии происшедшего, авторы которых полагают, что Гиркан пал жертвой интриг царя. Якобы царь на пиру неожиданно спросил Гиркана: не получал ли он писем от Малха, на что тот ответил,