В.Л. Вихнович

ЦАРЬ ИРОД ВЕЛИКИЙ

Воплощение невозможного

(Рим, Иудея, эллины)

«Избиение младенцев — это всё, что большинство людей когда-либо слышали об Ироде Великом, а о живучести легенды свидетельствует количество европейских произведений искусства, которые посвящены этой теме <…> …Ясно, что это не подлинная история, а миф или народное сказание, мрачное свидетельство воздействия на воображение современников наводящей ужас личности этого человека… <…> В мире I веке до н.э. было трудно, если ты не видный римлянин или парфянин — так сказать, видная фигура западной великой державы или её восточного соперника, — достичь высокого положения. За возможным исключением Клеопатры, Ирод приблизился к нему в большей степени, нежели какой-либо другой неримлянин или непарфянин его времени. Во всяком случае, он был фигурой, возвышавшейся практически над всеми современниками в силу своих многосторонних талантов. Внутри римского космополиса он превратил Иудею в большое, пользующееся благами мира, процветающее царство. И, если, несмотря ни на что, он оказался неспособным сохранить Иудею и иудаизм от грядущих массовых бедствий, то они будут наблюдаться долгое время после его смерти, он же приложил все свои блестящие способности и сделал всё, чтобы предотвратить их».

М. Грант. Ирод Великий.

«Всё, что может дать правительство: развитие природных ресурсов, помощь во время голода и других бедствий и прежде всего — внутреннюю и внешнюю безопасность страны, — было дано Иродом Иудее. С разбоями было покончено, и была установлена строгая, систематическая охрана границ от бродячих народностей пустыни, что в этих местах являлось трудной задачей. Всё это побудило римское правительство подчинить Ироду и ещё более отдалённые области… С тех пор его владычество простиралось, как мы уже напоминали, на всю трансиорданскую землю до Дамаска и гор Хермона; насколько нам известно, после этого значительного расширения его владений во всей этой области больше не оставалось ни одного вольного города и ни одного не зависимого от Ирода правителя… поскольку это зависело от Ирода, ряд хорошо оборудованных пограничных крепостей и тут обеспечивал внутреннее спокойствие надёжнее, чем когда бы то ни было в прошлом. Отсюда понятно, что Агриппа (наместник Августа на Востоке. — В. В.), осмотрев портовые и военные постройки Ирода, убедился, что царь Иудеи стремится к тем же целям, что и он сам, и в дальнейшем относился к нему, как к своему сотруднику в великом деле организации империи».

Т. Моммзен. История Рима.

«Его (Ирода Великого) подход к проблеме отношения еврейства и эллинизма заключался, во-первых, в трезвом признании непобедимости превосходящего по силе врага, во-вторых, в необходимости учиться и брать у противника всё, что может быть полезным для евреев, если те хотят выжить в неизбежно эллинизируемом мире… Пока Ирод стоял над палестинскими евреями, ему удавалось спасать их от их же собственного безумия (имеется в виду зилотство — отказ от такого подхода. — В. В.). Но Ирод не получил благодарности за политический урок, который он преподнёс своему народу. Соотечественники не простили ему того, что он оказался прав. Как только завершилось искусное правление Ирода, евреи сразу же свернули на футуристическую тропу, которая привела их к ужасной и неотвратимой катастрофе».

А. Тойнби. Футуризм. Психологические последствия контактов между современными друг другу цивилизациями.

«Ирод Великий, как он обычно именуется, был весьма подобен Генриху VIII, Екатерине Великой или Петру Великому: одарённый, энергичный, сильный, искусный, харизматический, привлекательный, решительный, влиятельный — но глубоко несчастный в личной жизни. Как и они, Ирод изменил ход истории своего народа».

П. Ричардсон

ТОТ САМЫЙ ИРОД…

Ирод Великий — одна из наиболее «недооцененных» фигур в истории античного мира. Это связано с рядом обстоятельств — и со знаменитым упоминанием о нем в Новом Завете (о причинах которого в книге будет говориться подробно), и с двусмысленной ролью, которую он сыграл в истории I в. до н.э. Ирод — чужак. Для эллинов он был иноземцем, да к тому же царствовавшим над страной, которая за столетие с небольшим до того выступила против всего эллинского (Маккавейское восстание 165 г. до н.э.). Для римлян Ирод — всего лишь их ставленник на Иерусалимском престоле, терпимый до той поры, пока он успешен и верен. Но уже при его жизни в израильском обществе были распространены антиримские настроения, а в I–II вв. иудеи трижды восставали против Рима, поэтому отношение римских историков к Ироду не могло быть восторженным. С точки зрения ортодоксальных иудеев и националистически настроенных кругов Израиля Ирод был слишком дружен с римлянами и чересчур увлечен эллинством. К тому же он происходил из Идумеи, а его род обратился в иудаизм лишь за два поколения до воцарения Ирода в Иерусалиме.

Самые прославленные градостроительные и архитектурные начинания Ирода просуществовали недолго. Знаменитый Иродион был заброшен после 70 г., царская гробница (которую совсем недавно обнаружил Эхуд Нецер) разрушена и осквернена. Второй Храм, реконструкция которого началась при Ироде в 19 г. до н.э., а завершилась только спустя 85 лет, простоял всего 6 лет, прежде чем погиб во время Иудейской войны.

Неудивительно, что большая часть информации об Ироде принадлежит Иосифу Флавию, который и сам находился в двусмысленном положении: как по отношению к иудеям, так и к римлянам. Его свидетельства резко контрастируют с «общим мнением» об Ироде и заставляют нас взглянуть на последнего из великих израильских государей более внимательно и беспристрастно.

Нет сомнений, что Ирод был честолюбивым, прагматичным и жестким политиком. Он выиграл в острой конкурентной борьбе с другими претендентами на власть, связав свою судьбу с судьбой Рима. Он был способен на предательство и отступничество — именно так он вел себя по отношению к Марку Антонию, своему благодетелю, после поражения того в битве при Акциуме. Он не мыслил себя вне пространства власти, и чтобы остаться в нем готов был заплатить страшную цену: можно упомянуть казни сыновей Ирода, омрачившие последний период его правления. Совершенно особая тема — его отношения с женщинами.

Но так ли уж сильно Ирод отличался от большинства правителей того времени? Жестокости нет оправдания, однако давайте вспомним облик римских императоров, какими они предстают в книге Светония «Жизнь двенадцати цезарей». Ирод занял бы среди римских принцепсов далеко не последнее место — и не только по деловым качествам.

Действительное значение Ирода в истории цивилизации и культуры заключается в его попытке найти «золотую середину» между римским империализмом и израильской самобытностью. Его увлечение эллинскиримским образом жизни — от архитектурных форм и техники до театра, спортивных и гладиаторских состязаний — имело целью примирение иудеев с «западной» реальностью. В этом он был не одинок: многие цари и царьки восточной окраины эллинистического мира, правившие в Сирии, Малой Азии, Месопотамии, шли по тому же пути. Но усилия, предпринятые Иродом, являются, наверное, самыми титаническими, а их конечный провал — одной из самых больших трагедий в истории Древнего мира.

В отечественной науке Ироду Великому уделялось более чем скудное внимание. Его попытки придать жизни Израиля и израильтян респектабельный в глазах римлян и эллинов вид обычно вызывали недоверие, а образ правления — осуждение (с классовой или нравственной точки зрения). «Порочный, коварный и жестокий» — вот стандартное определение этого правителя в российской публицистике. Едва ли найдется работа, содержащая обстоятельный, с использованием всего круга исторических источников и, что самое главное, беспристрастный анализ его жизненного пути. Из последних изданий можно указать, пожалуй, лишь на популярную переводную книгу М. Гранта. «Двуликий правитель Иудеи» (Москва, 2002 г.).

Появление на книжных полках труда В.Л. Вихновича вселяет надежду, что Ирод Великий перестает быть persona non grata в отечественном сознании. Построенное в лучших традициях серии «Жизнь замечательных людей», это издание будет интересно не только ученым, занимающимся историей и идеологией Древнего мира. Вместе с автором мы задумаемся над соблазном абсолютной власти, над природой религиозных и политических конфликтов в Израиле рубежа эр, над условиями, в которых возникало христианство. В.Л. Вихнович рассматривает жизнь и деятельность Ирода не только сквозь призму финальной неудачи его государственной и культурной политики. Он показывает, что ту же модель развития общества можно увидеть в жизни и деятельности многих государственных реформаторов, в частности — Петра Великого. Возродившаяся в иных исторических условиях она, по мнению автора, оказывается удачной и плодотворной. И эта, казалось бы странная для исторического труда, тема актуальности опыта Ирода Великого делает изучение его судьбы занятием еще более интересным и поучительным.

Р. Светлов

* * *

Книга посвящается светлой памяти моей жены Аллы Борисовны Поляк (1934–2007)

ВВЕДЕНИЕ

Недавно пришлось слышать, как один архивист — не только высокопоставленный чиновник, но при этом и умный человек, на вопрос телезрителя: «Имеются ли сейчас оболганные исторические деятели?» ответил в высшей степени мудро: «Оболганных людей в истории нет, есть непонятые». На наш взгляд, это в полной мере относится и к жившему более двух тысяч лет тому назад иудейскому царю Ироду Великому, имя которого до сих пор одиозно известно любому обитателю ареала христианской культуры, то есть доброй половине человечества.

Согласно евангельскому преданию, встречающемуся только в Евангелии от Матфея (2:1–16), царь Ирод, узнав о том, что в Вифлееме Иудейском родился Иисус, предсказанный библейским пророком Михеем (5:2) словами: «Вождь, Который упасет народ мой Израиля», встревожился за свою власть. Он предпринял меры по его розыску с явно недобрыми намерениями. Однако заподозрив, что младенец с семьей убежали, царь в ярости приказал «избить всех младенцев и во всех пределах его, от двух лет и ниже» (Матф. 2:16). Это предание встречается только в этом Евангелии и не повторяется более ни разу во всей новозаветной литературе. Тем не менее, описание спасения Иисуса от злого могущественного царя нашло весьма широкое отражение в народной памяти благодаря красочной традиции ежегодного празднования Рождества Христова и особенно связанному с ним изобразительному искусству.

При этом никого не смущало, что даже по принятой в христианской традиции дате рождения Иисуса реальный царь Ирод ушел из жизни за четыре года до этого. Кроме того, имя иудейского царя стало названием династии его наследников, и, как полагает ряд исследователей, царя просто перепутали с его сыном — правителем Галилеи Иродом Антипой, который действительно казнил евангельского предтечу Иисуса — Иоанна Крестителя. В общем, сегодня ясно, что предание представляет местное сказание, возникшее в среде иудейских оппонентов царя, которых у него было достаточно и при жизни, но, конечно, не на пустом месте. Безликих и слабых вождей народная молва не удерживает в памяти, достаточно вспомнить сказания русского народа о князе Владимире, Иване Грозном, Степане Разине, Петре Великом…

Гораздо больше соответствует истине высказывание современного английского историка: «Избиение младенцев — это всё, что большинство людей когда-либо слышали об Ироде Великом, а о живучести легенды свидетельствует количество европейских произведений искусства, которые посвящены этой теме <…> …Ясно, что это не подлинная история, а миф или народное сказание, мрачное свидетельство воздействия на воображение современников наводящей ужас личности этого человека… <…> В мире I веке до н.э. было трудно, если ты не видный римлянин или парфянин — так сказать, видная фигура западной великой державы или её восточного соперника, — достичь высокого положения. За возможным исключением Клеопатры, Ирод приблизился к нему в большей степени, нежели какой-либо другой неримлянин или непарфянин его времени. Во всяком случае, он был фигурой, возвышавшейся практически над всеми современниками в силу своих многосторонних талантов. Внутри римского космополиса он превратил Иудею в большое, пользующееся благами мира, процветающее царство. И, если, несмотря ни на что, он оказался неспособным сохранить Иудею и иудаизм от грядущих массовых бедствий, то они будут наблюдаться долгое время после его смерти, он же приложил все свои блестящие способности и сделал всё, чтобы предотвратить их».{1}

Сказано верно, но этого совершенно недостаточно для объяснения причины столь странного конфликта Великого царя со своим народом, решительно отвергнувшим его даже после смерти, несмотря на столь замечательный успех правления. Ведь, действительно, сегодня можно с полным основанием утверждать, что Иудейское царство, возглавляемое Иродом, представляет собой вершину иудейско-еврейской государственности, превосходящую по своим достижениям даже библейские царства Давида и Соломона. Он добился этого в сложнейших условиях господства одной Великой Римской державы и практически без кровопролитных войн, обеспечив мирное сожительство в своем государстве разных народов и культур. А между тем, именно иудеи, страстно молившиеся в построенном им Храме, надругались над его гробницей и своим потомкам передали память о нем как о злодее, откуда она перешла в вызревшее в недрах иудаизма христианство.

Изучение и этой проблемы, как это ни покажется на первый взгляд странным, делает историю правления царя Ирода не только интересной, но весьма важной и поучительной для нашего времени. Благодаря трудам иудейского историка Иосифа Флавия «Иудейские древности» и «Иудейская война», жизнь и деяния царя Ирода известны весьма подробно и в сочетании с другими античными и еврейскими источниками рисуют красочную и интересную историческую сцену, на которой разворачиваются драматические события. Впечатляет даже один перечень государственных людей той бурной эпохи, с которыми сталкивала судьба Ирода, а также сила и значимость его личности, неизменно привлекавшая к нему благоволение первых лиц той эпохи, хотя зачастую сами они смертельно враждовали друг с другом. Одно перечисление этих лиц так похоже на перелистывание трагедий Шекспира и страниц римской истории эпохи конца республики и начала «золотого века» Августа: Юлий Цезарь, Марк Антоний, египетская царица Клеопатра, убийца Цезаря, Гай Кассий, конечно, сам Октавиан Август, его первый помощник Марк Агриппа, императрица Ливия…

Однако надо указать, что успех Ирода был связан не только с его личными качествами, поскольку способные и удачливые люди всегда и во все времена имеются. Дело в том, что две тысячи лет тому назад впервые в обширном пространстве Средиземноморья, объединенном властью Римской державы, сложилась уникальная модель встречи различных цивилизаций, государств и народов. Тогда наиболее развитыми были в культурном отношении — эллинистическая, а в организационно-технологическом — римская политеистические цивилизации. Причем обе они основывались, подобно современной европейско-американской, на развитой рыночной экономике. Ирод сразу отлично понял, что более технологически отсталая иудейская культура, опирающаяся на принципы монотеизма и традиции Священного Писания, чтобы выжить не должна в качестве протеста отвергать преимущества более развитых в узкокультурном и технологическом смысле цивилизаций, но заимствовать из них лучшее и приемлемое, сохраняя свою сущность не затронутой. Это послужило путеводной нитью его внешней и внутренней политики. В результате искусного её проведения ему удалось, казалось бы, невозможное — соединить несоединимое. Для внешнего мира он сумел одновременно стать римским аристократом, имеющим даже право носить почетное имя Юлий, родовое имя Юлия Цезаря и Октавиана Августа, покровителем эллинистической культуры и меценатом, за что был выбран почетным пожизненным судьёй Олимпийских игр. Но при этом он ввиду строительства небывало великолепного Иерусалимского Храма, которым восхищались даже его враги — иудейские противники всего языческого, мог претендовать на славу нового Соломона. Более того, всю свою жизнь император Август видел в нем искреннего и верного «друга и союзника римского народа» и активного помощника в строительстве империи, всемерно расширял границы его царства. В свою очередь, Ирод, активно используя свои связи с соседними с Римской державой регионами, сумел добиться не только повышения благосостояния своего государства, но и обеспечить процветание и защиту прав многочисленной иудейской диаспоры во всех провинциях Римской империи и даже в единственной сопернице — Парфяно-персидской державе.

Великий историк прошлого века А. Тойнби, посвятивший свое творчество взаимодействию в ходе исторического процесса различных цивилизаций, первым сумел отметить такую политику Иудейского царя, назвав её «иродианством», то есть умением более отсталой технологически и культурно цивилизации заимствовать самое полезное. Противоположный подход, который практиковали решительные противники всяких изменений, именуемые Тойнби «зилоты», мог привести в идеологии только к замкнутому сектантству, а в реальной политике к неминуемой катастрофе.

Такой пример политики Ирода и, самое главное, успешное претворение её в жизнь имеет огромное, можно сказать, судьбоносное значение для современности, перед которой стоят проблемы глобализующегося мира, прямым историческим прообразом и моделью которого является Римская империя. Проблема противостояния «иродианство — зилотство» характерна для всех обществ и цивилизаций «догоняющего типа». Им остро необходимо не отстать от технологически более развитых цивилизаций, каковой сегодня, несомненно, является Западная, точнее, «западноевропейско-североамериканская», как во времена Ирода — Эллинистическая. Если говорить о России, то на протяжении её многовековой истории проблема противостояния «иродианство — зилотство» сохраняется постоянно — от Ивана Грозного до Владимира Путина, принимая порой исключительно острые формы.

Однако в настоящее время положение представляется особенно судьбоносным. Ведь в сообществах не западного типа проживает пять миллиардов человек из шести миллиардов, населяющих планету Земля. При этом надо особо указать, что современные зилоты гораздо опаснее прежних, потому что они, решительно отрицая всё чуждое, не пренебрегают разрушительным оружием своих противников, которое в силу научно-технического прогресса способно уничтожить на Земле не только противников, но все человечество.

Если вернуться к эпохе царя Ирода, то нельзя забывать, что построенный им Иерусалимский Храм и перестроенный им Иерусалим стали сценой евангельской истории, которая была в такой же мере иудейской, как и христианской. Если бы не разумная политика Ирода, катастрофа постигла бы Иудею и Храм веком раньше, и вся история мира, во всяком случае, Европы прошла бы по другому, может быть, не христианскому пути. Поэтому можно понять веру сторонников царя в его мессианское призвание.

Для нашего времени крайне интересен и поучителен пример удачного взаимодействия цивилизаций, лежащих в основе современной Европы, что дает возможность указать на еще одну удивительную сторону личности Ирода. Если учесть, что основой европейской цивилизации являются греческая мудрость, римский порядок и иудейский дух, то Великий царь иудейский Ирод может считаться первым европейцем, органически соединившим все три составляющие этих культур. И в наш век, когда судьба всего мира зависит от успеха мирного и плодотворного исхода противостояния цивилизаций, этносов и культур, он и его судьба могут служить как примером, так и предостережением.

Поэтому автору представляется естественным предварить описание его жизни и трудов знакомством любознательного читателя со становлением всех трех основ этой культуры — Рима, Иудеи и Эллады, чему в книге уделено достаточно большое место и без чего невозможно понять исторические предпосылки формирования личности Великого Иудейского царя. При таком путешествии во времени перед взором невольно оживают и главные исторические фигуры той судьбоносной эпохи на пороге Новой эры, столь удивительно похожей на современность.

В заключение стоит отметить, что автор, относясь с глубоким уважением ко всем писавших на близкие к этой теме сюжеты, все же постарался дать свою трактовку исследуемого предмета, учитывающую, по его мнению, современное состояние исторической науки. Насколько убедительно, а также интересно это ему удалось — судить, конечно, может только читатель, на благосклонность которого остается только надеяться.

Остается поблагодарить тех, кто помогал нам в трудной, но крайне увлекательной работе над книгой. Среди них, мой первый дружеский редактор Татьяна Викторовна Алексеева — умный, тонко и глубоко чувствующий текст читатель, прекрасный стилист и к тому же талантливая поэтесса. Искренне благодарю также антиковеда кандидата исторических наук Александра Гавриловича Грушевого за помощь в поиске необходимой научной литературы и дружеские советы.

Глава 1.

РИМСКАЯ ДЕРЖАВА К НАЧАЛУ НОВОЙ ЭРЫ

(II тыс. до н.э. — 63 г. до н.э.)

Море среди земель. Италия и расселение италийских племен. Латиняне, этруски, карфагеняне. Возвышение Рима и разгром Карфагена. Наступление римлян на эллинистический Восток. Рабовладение, разложение республики. Претенденты в диктаторы. Власть денег. Завоевание Иудеи в 63 г. до н.э.

Средиземное море представляет собой небольшой залив Мирового океана. Но это море, соединяющее наиболее благодатные и плодородные части трех материков — Европы, Азии и Африки, является одновременно и колыбелью и, говоря языком христианства, купелью Римской державы. Если взглянуть на карту Средиземноморья, то видно, что со стороны Европы в море вдаются три полуострова. На крайнем западе — большой Пиренейский полуостров, как бы отделяющий Атлантический океан от Средиземного моря. Его контуры своими очертаниями напоминают распластанную шкуру огромного быка. Звездный час народов, его населяющих, наступит через много веков после распада Римской империи, когда представители Запада двинутся за океан открывать и завоёвывать новые земли и материки.

На востоке огромным массивом, отдалённо напоминающим треугольник, в море свисает Балканский полуостров, заканчивающийся тонким ответвлением, похожим на плодоносную виноградную лозу, и щедро разбросанными в море островами, подобно виноградинам с этой лозы. Тут расположена Греция, не столько сила, сколько красота и разум Запада. Там к началу новой эры уже родилась и прошла юношеский и почти зрелый возраст эллинская культура, великая культура слова, художественного творчества, философии и науки. Грандиозная попытка Александра силой греческого мира завоевать Восток удалась молодому гению, но мудрый древний Восток сумел, внешне подчиняясь пришельцам, сохранить свою сущность, а эллинский мир не сумел преобразовать красоту и философский блеск ума в силу и бездушную организованность и в конце концов тем самым обессилил себя.

В середине моря, деля его полосой, вытянулся средний Италийский полуостров. Сама его форма, напоминающая сапог, наступающий на противоположный, африканский, берег моря, как бы ясно дает понять, откуда выйдет та мощь, стальной скрепой соединившая на века все народы и страны Средиземноморья. Усиливая это впечатление, природа разместила у носка «сапога» остров Сицилию, и по контуру, и по своему плодородию напоминающий огромную торбу зерна. Нет необходимости напоминать о благодатном климате всего Средиземноморья, превратившем его в сплошную курортную зону современного мира.

Красота и прелесть Италии, изобилие её полей давно вызывали восхищение даже греков, которых природа также не обделила своими милостями. Густые леса в древности покрывали страну, а бурные реки стекали с гор в изумительно прекрасные заливы теплого моря. Высокие Альпы на севере защищают лежащую к югу от них плодороднейшую долину реки По (древнее название Пад) от северных ветров и жадных врагов. Рассудительный учёный древности Плиний Старший с восхищением отмечал: «На всей земле, куда ни простирался небесный свод, не найти страны столь прекрасной»{2}. Ему вторит его соотечественник поэт Вергилий: «Здесь вечная весна и лето занимает месяцы у других времён года. Дважды в год стада приносят приплод, дважды плодоносят деревья»{3}. Даже природные бедствия вроде извержения вулканов удобряли почву — продукты извержения смешивались с остатками органических веществ, улучшая плодородие почвы. С незапамятных времён в Италии росли яблони, груши, оливки, гранаты, миндаль. Ячмень, пшеница, просо, бобовые культуры и огородные овощи давали человеку здоровую пищу. Густые хвойные леса в Альпах, буковые, дубовые и каштановые леса, переходящие в вечнозелёную растительность на юге полуострова, были полны диких животных — медведей, волков, кабанов, серн, газелей, зайцев, белок. Омывающие полуостров моря полны рыбой и моллюсками. Из раковин Тирренского моря добывается пурпур. Правда, для современной промышленной эры полезных ископаемых в Италии немного, но для древнего мира их запасы были вполне достаточны: прежде всего, большие залежи соли в устье Тибра, прекрасная керамическая глина, строительный камень и великолепный мрамор, не в изобилии, но в достаточных количествах железо, медь, золото и серебро.

Казалось бы, именно это место больше всего подходит для библейского рая, а не плоская, богатая только камышом и глиной, опалённая безжалостным солнцем равнина Месопотамии. Там только тяжёлый труд десятков поколений, с неслыханными жертвами построивших оросительные каналы и дамбы, смог превратить междуречье Тигра и Евфрата в плодородные поля. Причём только неустанные усилия многих тысяч людей могли поддерживать это процветание, и любое нашествие варваров или просто небрежение обитателей края снова превращали его в пустыню. Более того, современный вольнодумец мог бы подумать, что Всевышний просто посмеялся над своим избранным народом, поместив его не в благословенную Италию, а в 10 раз меньшую, полупустынную страну между Иорданом и морем, не имеющую никаких серьёзных ресурсов и к тому же легко доступную могущественным врагам.

Всё говорило о том, что в такой благодатной стране, как Италия, рождаются весёлые, беззаботные, добрые люди, распевающие на прекрасной обильной земле сладостные мелодии песен и гимнов в честь красоты природы и человека, наслаждающиеся красотой художественных творений гениев кисти и резца. Казалось бы, ничто не может побудить обитателей столь благословенной страны взяться за оружие и нести уроженцам более суровых краёв злобу и ожесточение, а также ужасы насильственной смерти.

Но история, видимо, любит парадоксы. Именно здесь, в краю, созданном для «золотого века человечества», сформировался народ воинственный, холодно-расчётливый, исключительно дисциплинированный, не боящийся проливать чужую и свою кровь, склонный не к гармонии, а к алгебре, народ-строитель, юрист, безжалостный законник и расчётливый делец — римляне.

Первыми из культурных народов ещё в начале первого тысячелетия до н.э., то есть во времена Гомера, облюбовали юг полуострова греки, давшие ему из-за благодатных пастбищ название, происходящее от от слова Vitilus (бычок, телёнок), — Vitalia, «страна телят». Позднее это наименование распространилось на весь полуостров. Как всегда происхождение народов глубокой древности крайне туманно и невероятно трудно поддаётся определению. Не вдаваясь в пересказ блестящих догадок и остроумных предположений, изложим кратко то, что даёт строгая и, по возможности, точная наука. Пока что с известной степенью осторожности можно полагать, что во II тысячелетии до н.э. из области Дуная на Апеннинский полуостров двинулись италийские племена, говорившие на индоевропейских языках. По всей вероятности, в то же время из того же региона двинулись на Балканы и греческие племена дорийцев. Забегая далеко по времени (тысячи лет) вперед, отметим, что, видимо, из того же региона вышли другие индоевропейские народы Европы и, прежде всего, Европы Восточной.

Показательно, что примерно в то же время на востоке Средиземноморья, в семитском мире, еврейские племена вторглись в землю, обетованную им Богом. Хотя до встречи им ещё было весьма и весьма далеко, всё же натиск индоевропейцев на Балканский полуостров евреи скоро почувствовали. Согнанные с родных мест пришельцами прежние хозяева этих мест — архаические племена, известные под наименованием «народы моря», — двинулись на юг, в Египет. После жестокого противостояния они были оттеснены египтянами в юго-восточную часть страны между Средиземным морем и рекой Иордан и поселились там под именем народа «пелешет», библейское его наименование — филистимляне. Позднее от него произошло греко-римское название страны — Палестина.

Последние исследования подтверждают мнение многих исследователей, что на полуостров Италия италийские племена, в том числе самые важные для нашего изложения латины, самниты, венеты (от них произошло наименование города Венеции), прибывали, вероятней всего, морским путём волнами в течение II–I тысячелетия до н.э. Коренные жители полуострова — лигуры в северо-западной Италии (ныне итальянская провинция Лигурия), элимы и сиканы в Сицилии, сарды в Сардинии и корсы на Корсике были ассимилированы, и только названия провинции и островов напоминают об их существовании.

К началу I тысячелетия до н.э., в основном сложилась общая картина экономической жизни полуострова, наступил расцвет железного века, стальные орудия труда получили массовое распространение, что позволило умножить плоды земледелия и ремесла. Усовершенствованные орудия убийства позволили человеческой жадности захватывать эти плоды, а удачливым военным предводителям племенных дружин и ополчений — обращать для удовлетворения честолюбия и низменных страстей в «живые говорящие орудия» своих неудачливых или несчастных соседей.

Постепенно сложилась и карта расселения племён на полуострове. Родовое гнездо народа — будущего повелителя мира появилось в западной части середины полуострова, на южном берегу реки Тибр, недалеко от её устья. Старинная традиция, сохранившаяся в памяти этого народа, сообщает, что город там основали беженцы из павшей Трои, осаду которой воспел Гомер, во главе с Энеем. Они прибыли в страну, получившую позднее название Лациум, и основали там город Альба Лонга. Для сравнения вспомним, что евреи на другом конце Средиземного моря тоже бежали от врагов в Землю обетованную. Однако их вел сам Всемогущий Бог, и они были в стране Исхода рабами, а не отважными воинами, как Эней. Однако вёл евреев также великий пророк Божий Моисей и великий воин Иошуа бин Нун.

Римские учёные приписывали основание города Ромулу, вскормленному вместе с братом Ремом волчицей. В ссоре Ромул убил брата Рема. Ромул основал Рим 21 апреля 753 г. до н.э. Случайно, а может быт, и нет, это почти совпало с гибелью большей части древнееврейского народа в результате разрушения Северного царства Израиль и началом почти двухвековой агонии оставшегося совсем крошечного иудейского царства со столицей в Иерусалиме. Но с потерей силы физической возникла и укрепилась сила иудейского пророческого откровения, победившая, в конце концов, физическую мощь Римской державы. Однако до встречи их оставалось ещё почти 700 лет.

Пока же в то далекое время поселение на берегах Тибра, ставшее позднее Вечным городом, представляло собой жалкое скопище слабо укрепленных посёлков на вершинах холмов, низины между которыми были покрыты лесами, пастбищами и болотами. Археология безжалостно вскрыла нищету этих поселений. Жилища первых обитателей — это круглые или квадратные хижины площадью не более 30 кв. м. Остов стен представлял собой деревянные колья, промежутки между которыми переплетались ветками. Тростниковую и соломенную крышу поддерживал столб, вкопанный в земляной пол в середине хижины. Навес над дверью и окно слева от двери дополняли «архитектуру» этой благородной нищеты.

Казалось, ничто не могло предвещать сколько-нибудь приличного будущего для такого примитивного поселения, обычно называемого учёными несколько пренебрежительно «селищем». Ведь соседями по полуострову были сильные и процветающие народы и государства. Рядом, прямо за Тибром, находилась высококультурная Этрурия. Происхождение и язык этрусков до сих пор представляют собой загадку. Последние исследования показывают участие в формировании этой цивилизации выходцев из Малой Азии. Пока что только раскопки этрусских захоронений и остатки городов на древней земле богатой страны доказывают великолепие этой культуры. Росписи на камерных гробницах дают представление о жизни щедрой и роскошной знати. В них обнаружены богатые приношения: египетские сосуды, страусовые яйца с изображением сфинксов, изделия из слоновой кости, золотые и серебряные сосуды из Сирии и Кипра, великолепные греческие черно- и краснофигурные вазы и даже бусы из янтаря, доставляемого с берегов далёкой Балтики. Музеи Италии переполнены произведениями этрусского искусства, прежде всего — керамическими изделиями и великолепными творениями бронзолитейщиков. Структура этрусского общества была уже весьма развитой, засвидетельствовано существование большого количества рабов, принуждаемых обрабатывать землю, прокладывать каналы, прислуживать в домах и дворцах. Самым страшным изобретением этрусской знати было принуждение рабов драться насмерть друг с другом. Правда, эти поединки носили священно-ритуальный характер и не были развлечением для черни, во что они превратились у римлян.

Этруски (римляне называли их «туски», отсюда, видимо, происходит название провинции Тоскана) вели обширную морскую торговлю и, конечно, старались расширить области своего влияния. Здесь им пришлось столкнуться с другими претендентами на господство на полуострове и в Западном Средиземноморье. Среди них прежде всего надо отметить греческих колонистов, создавших в Сицилии и на юге Италии, а также в средней Италии, совсем рядом с жалким тогда Римом, знаменитые города Кумы и Неаполь. На юге греческие колонии были настолько богаты и великолепны, что они справедливо стали именоваться Великой Грецией, а от названия одного из её городов Сибариса произошло слово «сибаритство», означающее жизнь в неслыханной изнеженности и роскоши.

Но на сцене тогдашней большой политики появился третий игрок — Карфагенская держава, основанная выходцами из Финикии, практически соплеменниками древних израильтян. Единые с ними по языку и культуре и общим семитским предкам, они разительно отличались характером и исторической судьбой. Если иудеи как народ признавали в качестве главной сущности бытия только преданность Книге Книг, то их собратья финикийцы интересовались прибыльной торговлей, беззастенчиво стремились к наживе любой ценой, пиратствовали, захватывали чужие земли, осваивали колонии по всему известному миру, давали образцы массового безжалостного использования рабов в качестве гребцов на судах и практики человеческих жертвоприношений, в том числе принося в жертву и собственных детей. Но эти жадные, бессовестные семитские хищники сумели проникнуть во все западное Средиземноморье и явно не желали уступать свои позиции грекам и другим индоевропейским, или, как было обычно говорили историки XIX в., «арийским» конкурентам.

Если ещё учесть нападения варваров, в частности, диких галлов, захвативших расположенную в северной Италии плодородную долину реки По, то практически невозможно представить себе перспективы обитателей жалкого посёлка из хижин с соломенными крышами на левом берегу Тибра.

Но через 600 лет, ко времени изменившей в конечном счёте духовный мир Запада исторической встречи с Иудеей, Рим стал олицетворением материальной мощи Запада. Здесь не место для изложения подробных причин этого; скажем только, что обитатели поселения на семи холмах составили гражданское общество в лучшем смысле этого слова. Главным, однако, был национальных характер, проявленный гражданами этого сообщества. Этот характер отличался твёрдостью, суровостью, умением выдерживать испытания и удары судьбы, тяжесть поражений и величие побед, безжалостностью и одновременно особым чувством справедливости и, конечно, способностью создать великолепную военную организацию. В последней, на наш взгляд, была его главная сила. Отваги и смелости не были, конечно, лишены и их многочисленные противники. Но только римлянам удалось соединить верность, доблесть и отвагу воинов родового строя с железной дисциплиной профессиональных солдат.

Кроме того, в отличие от родственных им по происхождению греков, их город, по своему устройству первоначально аналогичный греческому полису, не встретил соперников среди других подобных полисов, и единство римских граждан не нарушалось междоусобной войной.

Поэтому к первому веку до н.э. мы видим Рим первым городом Средиземноморья с примерно миллионным населением. Римские легионы сокрушили всех своих противников на полуострове, и от когда-то могущественных этрусков остались воспоминания, римская одежда «тога», многие перенятые религиозные и бытовые обычаи и слова, да построенная римлянами по принуждению этрусских царей канализация города Рима («клоака максима»). Затем постепенно были подчинены и превращены в подданных разросшейся республики италийские племена, осмелившиеся сопротивляться народы были истреблены, а их земли переданы для поселения беднейшим гражданам.

Родственник и претендент на повторение славы Александра полководец Пирр в 280 году пожелал было по призыву греческих городов Юга Италии стать повелителем Италии и Западных земель. Но через пять лет он погиб, оставив о себе память в выражении «Пиррова победа», то есть победа, доставшаяся такой ценой, после которой неминуем конечный разгром. В результате богатые и цветущие города Великой Греции стали римскими владениями.

Три войны в течение более 100 лет (264–146 гг. до н.э.) с Римом вела великая Карфагенская морская держава. Ещё могущественная после первой, она сохранила после второй только своих жителей, хотя гениальный карфагенский полководец Ганнибал преподал всему миру немеркнущий урок военного искусства, разгромив в 216 году до н.э. близ местечка Канны вдвое большую по численности римскую армию. После третьей войны от карфагенской державы не осталось и следа, а сам город Карфаген был разрушен. Сицилия, Сардиния, Испания, Африка и южная Галлия (нынешний Прованс) превратились одна за другой в римские провинции (буквально «завоёванные»). Всюду устраивались колонии римских граждан, уничтожались непокорные, послушные становились «союзниками римского народа» и при верной службе могли стать и гражданами республики. Всюду распространялись латинский язык, римские верования и порядки.

После завоевания Запада наступила очередь Востока. Здесь ещё внешне сохранялось наследие Александра Македонского, держава которого распалась на отдельные государства, управляемые македонскими монархами. Римляне выступили якобы освободителями греческих городов, когда-то подпавших под власть македонцев. В результате нескольких кровопролитных войн все противники Рима были разгромлены. Во всех городах была восстановлена власть антидемократических проримских слоев населения. В греческие города были назначены римские наместники. Масштабы разрушения, ограбления и унижения «освобождаемых» можно представить по действиям римского полководца Луция Муммия. Его войсками был разрушен крупнейший торговый центр тогдашней (146 г. до н.э.) Греции Коринф, и все его жители проданы в рабство. В Рим было вывезено огромное количество произведений искусства. Полибий, уведённый в плен грек, ставший потом знаменитым римским историком, сообщает, что на великолепных картинах, выброшенных из храмов Коринфа, римские солдаты играли в кости.

Затем настала очередь и крупнейшего государства Передней Азии, где правили наследники полководца Александра — Селевка. Пытавшийся противостоять римлянам последний выдающийся правитель этой династии Антиох III был разгромлен римскими войсками в битве при Магнезии в 190 году до н.э. Для нашего изложения эта победа имеет особое значение, поскольку в состав этой уже распадающейся державы Селевкидов входила Иудея. Римская победа, подорвав силы этого государства, привела через несколько десятилетий к победе Маккавеев и восстановлению независимого еврейского государства.

Но столь решительные успехи привели к удивительным изменениям самой римской республики. Эта республика разрушилась под тяжестью своих успехов, побед и гигантских приобретений. Собственно, примерно сто лет до начала правления первого императора Августа стали непрерывной цепью кризисов, гражданских войн и внутренних кровопролитий, разрушений и жертв таких масштабов, которые не мог бы причинить ни один внешний враг.

Победы привели к порабощению огромных масс людей, которые стали собственностью практически большинства римских граждан, хотя, разумеется, в разных количествах. В республиканской армии служили прежде всего свободные граждане республики, а в наиболее боеспособных частях граждане более высокого имущественного положения. В частности, служившие в коннице состоятельные граждане образовали особое сословие «всадников», ставших позднее, ввиду накопленных ими богатств, античной «буржуазией», богатыми купцами и предпринимателями. Но тем не менее, носителем римских добродетелей и воинских достоинств все столетия существования римской республики всегда был свободный римский крестьянин. Именно глава семьи, проживавший в хижине и спавший с семьёй и одним-двумя рабами на соломе в одном помещении, составлял доблестные легионы, сокрушившие войска Ганнибала, македонские фаланги, укротившие нашествия орд галльских и германских воинов. Правда, простые воины в лучшем случае могли дослужиться до звания центуриона — нечто вроде полуофицерского чина в центурии, подразделении численностью примерно 100 бойцов. Офицерские, а тем более высшие посты могли занимать только представители знатных сословий. Впрочем, способных полководцев и правителей этот класс производил вполне достаточно. Имена Сципиона, Катона, Суллы, Цезаря, Лукулла и многих других вошли в учебники и хрестоматии. Естественно, большая часть военной добычи попадала им. Им прежде всего доставалась львиная доля «живых машин» того времени — рабов. Рабами были чаще всего военнопленные, а также обращенные в рабство жители долго сопротивлявшихся провинций и городов, ими являлись дети матери-рабыни. Существовало и долговое рабство (до 326 г. до н.э.), и продажа в рабство за преступления.

Юридически раб не имел никаких прав и вообще считался вещью. Господин мог его продать, наказывать, мучить, убить, отдать в цирк для растерзания дикими животными. В жизни, конечно, участь этих несчастных складывалась не всегда столь ужасно. Многие рабы, попадавшие в рабство в города, особенно если они преуспели в каких-то искусствах или ремёслах, становились полезными и необходимыми хозяевам и довольно скоро получали свободу, становясь таким образом римскими гражданами. Чаще всего это были греки или представители эллинизированных народов. Самая ужасная участь ожидала отданных в гладиаторы, которые своей смертью в боях с себе подобными должны были развлекать римскую публику. Едва ли основная масса их оставалась в живых больше 2–3 лет. Не намного больший срок жизни был отведён и тем, кого направляли на работу в государственных рудниках.

Но, конечно, в аграрном обществе того времени основная масса живой силы использовалась в сельском хозяйстве. У одиночных рабов, трудившихся вместе с хозяевами на полях, обычно устанавливались тесные связи с семьёй господина, и, как правило, они так или иначе становились младшими членами семьи. Но основная масса рабов безжалостно эксплуатировалась в рабовладельческих поместьях, часто весьма обширных и производивших более дешёвую продукцию, прежде всего, основную пищу простонародья древности — хлеб.

Проблемы складывающегося социального конфликта прекрасно иллюстрируют писатели того времени. Вот свидетельство Саллюстия: «Народ был обременён военной службой и нуждой, военную добычу расхищали военачальники с немногими приближёнными. Между тем родители солдат и их малолетние дети изгонялись со своих земельных участков, если оказывались соседями могущественного человека» (Sail. Jug., 41,78). Власть имущие использовали для ограбления простого народа и государственную власть. Из среды беднейших крестьян происходили пытавшиеся остановить неизбежное реформаторы братья Гракхи и их слабый подражатель Катилина.

Герой пьесы Ибсена «Катилина» ветеран Манлий такими словами обрисовывает свою горькую судьбу:

Известно, что служил я в войске Суллы

И выслужил клочок земли в награду.

Окончилась война — и зажил я,

Кормясь доходом скудным с той земли.

Теперь её вдруг отняли! Предлог?

Должны все государственные земли

Возвращены быть государству, — нужно

Распределять их будто равномерней.

Но это попросту разбой! Хотят

Лишь собственную жадность утолить!{4}

Высший слой римского общества (нобилитет) в условиях практически неограниченных ресурсов от эксплуатации рабского труда и ограбления провинций нашёл выход из положения. Он взял на себя содержание разорившихся граждан, в массе переселявшихся в города и образовывавших так называемый люмпен-пролетариат. Эти люди составили к I веку н.э. огромную массу избирателей народных собраний в Риме, выбиравших высших должностных лиц, которые пользовались большой властью — консулов, трибунов, эдилов. Они охотно продавали свои голоса любому демагогу и богачу, получая взамен «хлеб и зрелища». Зрелищами были, прежде всего, гладиаторские бои и травля обречённых людей дикими хищными животными. Кроме этих подарков государство устроило им своеобразный паразитический коммунизм. По закону Кассия, изданному в 73 году, каждый люмпен получал в месяц 5 модиев зерна (примерно 1,5 кг хлеба на один день) из государственных складов. Тогда их число достигало в Риме 300000 человек. Получали они и подарки от своих богатых и знатных покровителей, а также перебивались случайными заработками. К их услугам предоставлялись роскошные бани и сады, основанные богачами и претендентами на популярность у римского народа.

Надо сказать, что к тому времени в состав римлян вливались многочисленные представители подвластных народов. Прежде всего, это были романизированные жители Италии и других областей и провинций, например, испанцы, галлы и другие заальпийские народы. Многочисленное пополнение давали и потомки рабов, когда-то пригнанных в Италию и Рим в результате многочисленных побед. Всё Средиземноморье и прилегающие регионы напоминало огромное поле охоты на людей, подобно Африке уже в XVII–XVIII вв. После того как римская держава обратилась на восток, на Балканы, в Грецию, Переднюю Азию, поток рабов только усилился. Общей статистики, конечно, не сохранилось, но отдельные цифры тоже весьма красноречивы. На рынке рабов на острове Делос иногда продавали до 10000 человек в день. Показательны примеры проданных в рабство 40 000 сардинцев (177 г. до н.э.), 150000 жителей Эпира (167 г. до н.э.). Исследователь проблемы рабовладения в античном мире Валлон полагал, что к I в. в Италии соотношение свободных и рабов составляло 1:1, немецкий историк Ю. Белох определял это соотношение как 3:5 (37,5% рабов и 67,5% свободных), а американец У. Уестерман полагал, что рабы составляли только треть населения{5}. Тем не менее, ясно, что рабов было очень много, и в любом случае насильственно доставленные люди составляли важную часть населения. Отношения между ними, конечно, были весьма обостренными. У свободных римлян была даже в ходу поговорка «сколько рабов, столько врагов». Более того, мы знаем примеры больших восстаний рабов, для подавления которых требовались многочисленные армии под командованием лучших полководцев республики. Прежде всего, это восстания рабов в Сицилии и, конечно, восстание Спартака.

Но отношения свободных и рабов не всегда принимали столь острые формы. В античном мире не было расовых предрассудков, как в США. В римском праве существовал институт вольноотпущенников, когда господин отпускал на волю своего раба. Отпущенный получал родовое имя господина и обязывался почитать и услуживать ему до конца его жизни. Но практически он и уж во всяком случае его дети становились римскими гражданами. Вольноотпущенниками чаще всего были городские рабы. Это объясняется тем, что рабство в городах носило, как правило, характер «демонстративного потребления» знати и столичных вельмож и дам высшего света. Таких лиц обслуживала многочисленная челядь (иногда тысячи) из часто весьма квалифицированных людей рабского происхождения. Нередко это были уважаемые римлянами греки, высокообразованные люди — финансисты, книжники, секретари, искусные художники, ремесленники, воспитатели молодого поколения хозяев, услужливая прислуга, иногда обольстительные и образованные красавицы. Их отпускали на волю хозяева либо в знак благодарности за какие-либо важные услуги, либо просто по благосклонности. Отпущенники такого рода занимали затем в силу проявленных способностей видные места в общественной и финансовой жизни общества. Вольноотпущенники императора занимали высокие правительственные посты, и перед ними пресмыкались потомки знатных сенаторских родов и патрициев. Многие квалифицированные ремесленники с разрешения хозяев накапливали деньги, выполняя заказы, и выкупались на волю. Вообще, в городских условиях, особенно в стесненных финансовых обстоятельствах, господам было выгоднее отпускать на волю рабов, потому что отпущенники всю жизнь должны были платить определённую сумму бывшему хозяину.

Несколько иначе этот процесс выглядел в деревне. Дешёвый хлеб, поставляемый из завоёванных провинций, и его почти даровая раздача сделали невыгодным разведение зерновых культур в Италии. Предпочтение стало отдаваться виноделию, производству оливкового масла и, частично, скотоводству. Пастухов многочисленных стад нельзя было держать под постоянным контролем. Они, естественно, получали свободу, договариваясь с хозяином на тех или иных условиях. Получившие большое распространение рабовладельческие хозяйства с 20–30 рабами на казарменном положении ещё можно было контролировать, заставляя рабов эффективно работать. Конечно, при достаточно энергичном хозяине, особенно проживавшем в поместье постоянно. Последнее, безусловно, привлекало всё меньше и меньше господ, желавших, как и русские помещики, предаваться удовольствиям городской жизни. В огромных же латифундиях, ставших возможными при большом притоке рабов и переходе значительных массивов земель в руки удачливых военачальников и фаворитов, контролировать и насильственно принуждать к работе рабов становились всё более сложно и, главное, невыгодно. Доход хозяйства в таких случаях пожирал необходимый громоздкий аппарат надсмотрщиков и стражников. Поэтому и в сельском хозяйстве начался перевод рабов в колоны: рабу с семьёй предоставлялись на определённых условиях свобода и участок земли, конечно, с соответствующими обязательствами. Со временем и потомки этих людей пополняли ряды римских граждан.

Кроме того, в ходе гражданских войн победившая сторона объявляла приговорёнными к смерти с конфискацией имущества самых знатных граждан (занесённых в проскрипции). Рабам, выдававших своих хозяев, давали гражданство и включали в римский народ.

Словом, толпа, собиравшаяся к I веку на народное собрание и гордо именуемая «римский народ» (populus romanus), являла собой скопище черни самого разного происхождения. Эта толпа — пародия на когда-то великий свободный народ — охотно продавала свои голоса любому желающему добиться какого-либо высокого поста и должности или нужного судебного решения, и даже народного возмущения в свою пользу. Насколько менялся этнический состав этой толпы, можно судить по тому, что уже в 57 году до. н.э., всего лишь через семь лет после превращения далёкой Иудеи в римскую провинцию, Цицерон опасался пристрастного вмешательства иудеев и сторонников иудеев в ход слушания судебного дела в римском народном собрании.

Но изменение экономической ситуации привело и к решительному изменению сущности политического строя Рима. Давно уже закончились противостояния знатных родов «патрициев» и низших слоев населения «плебеев», и постепенно сформировалась структура власти. Как это принято в древних республиках, постоянного чиновничества не было, а управленческие должности (магистратуры) были выборными, причём работа не оплачивалась. Выборы, правда, не были совсем уж справедливыми, поскольку большинство голосов принадлежало более зажиточным слоям общества. Но все же самые важные магистратуры, среди которых были прежде всего 2 консула — представители верховной военной власти, избираемые на 1 год; 2 претора, осуществлявшие судебную власть; 2 цензора, распределявшие граждан по имущественным спискам; 4 эдила, ведавшие городским хозяйством; 10 народных трибунов, контролировавшие действия властей и обладавшие правом вето, а также 4 квестора, управлявшие финансовыми делами, избирались действительно свободным волеизъявлением римского народа. Помимо этого власть осуществлялась коллегиально и в течение короткого срока.

Разумеется, уже и тогда немаловажную роль играло богатство и знатность претендента, а также изощрённые приёмы избирательных кампаний, называемые в наши дни политическими технологиями. Но всё же важнейшие законы вырабатывались высшим законодательным органом республики — сенатом, пополнявшимся отслужившими свой срок магистратами. Такая форма управления республикой могла существовать и хорошо функционировать только при опоре на истинных республиканцев, которыми были римские крестьяне, считавшие своим долгом в тяжёлых боях защищать республику. Но когда завоевания разорили этих людей и превратили их в нищий люмпен-пролетариат, то оказалось, что в доблестных когда-то римских войсках некому служить. Дело доходило до того, что к I веку н.э. обороноспособность страны упала до самой опасной степени. Оказалось, что завоёванные ранее в многочисленных победоносных войнах богатства скопились у очень немногих. До нас дошли сведения, что тогда только 2000 римлян владели собственностью. Как писал римский историк Аппиан, «положение бедноты стало даже худшим, чем прежде. Плебеи потеряли всё… Число граждан и воинов продолжало уменьшаться». Как и можно было ожидать, этим воспользовались северные германские племена тевтонов и кимвров и огромными массами двинулись на владения республики.

Положение спас выходец из низов общества, выслужившийся из солдат Гай Марий. В условиях серьезной опасности он прибег к новой форме военного набора. В армию приглашались все, независимо от наличия собственности. Вооружение предоставлялось за казённый счёт, всем солдатам выплачивалось щедрое жалованье, а после окончания службы предоставлялся хороший земельный участок. Обещалась, разумеется, и доля в военной добыче. После соответствующей подготовки новые легионы наголову разбили многочисленные, но лишённые военной организации орды германцев. Только в одном сражении в 102 году в современной провинции Прованс (у Секстиев Вод) в южной Франции были убиты и пленены около 100000 человек. Через год Марий разгромил и другую орду германского племени кимвров. Встреченный с триумфом Марий сам не сознавал, что теперь республика потеряла свою основу. Реальная власть будет принадлежать тому, кого поддержит наёмная армия, преданная своему полководцу.

В дальнейшем это обстоятельство коренным образом изменило общественную структуру римского общества. Политическая борьба превратилась в борьбу сильных личностей, сумевших привлечь на свою сторону те или иные слои населения, большие деньги и, главное, солдат. Старая система господства родовой знати зашаталась и вскоре рухнула. Отличительной чертой этой революции было то, что внешние формы старой власти сохранялись всеми соперниками. Но, как и обычно случается при всех настоящих революциях, жертвы были ужасными.

Прежде всего, в 90–89 годах произошла кровопролитнейшая Союзническая война, когда против Рима с требованием гражданского равноправия поднялись подчинённые ему другие союзные италийские племена. В результате, несмотря на поражение восставших, побеждённые, в конце концов, добились своего, и монополия на власть римской аристократии (оптиматов) была подорвана. Затем революция приняла характер войны между Марием, ставшим предводителем плебейских кругов, и Суллой, защитником власти оптиматов. И того и другого уже не останавливало древнее правило не вводить войска в Рим. Сначала Марий, захватив столицу, уничтожил тысячи сторонников Суллы. В свою очередь, Сулла, вернувшись из победного похода против Понтийского царя Митридата и поддерживавших его греков, разбил марианцев и установил личную диктатуру, даже формально не испрашивая, как это было положено ранее, решения сената. Далее им были обнародованы проскрипционные списки своих врагов, приговорённых к смерти с конфискацией имущества. Высокая плата была обещана доносчикам. В результате террора Суллы погибли тысячи самых богатых и знатных граждан. В сенат были введены 300 представителей всадников, а народное собрание было пополнено 10000 бывших рабов. Установив, как ему казалось, «вечный порядок», он в 80 году до н.э. отошёл от власти, получив прозвище Феликс (Счастливый).

Однако ничего уже изменить было нельзя. Новые порядки, основанные на власти денег, отменить уже никто не мог. Армия во все времена была отражением экономики общества. Создание огромного государства, формирование общего рынка Средиземноморья и приток огромных средств в метрополию привели к окончательной гибели старого порядка. Прежде всего, после смерти Суллы, как всегда бывает после сильного правителя, возобновилась безудержная вакханалия борьбы за власть, при том, что старые общественные механизмы республиканского времени уже не функционировали. Никто не верил, как принято говорить сейчас, в «демократические институты», хотя формально их никто не отменял. Всё теперь покупалось и продавалось. Скупкой голосов занимались настолько открыто, что Цицерон свидетельствовал, что кандидаты приходили на Марсово поле прямо с деньгами. Для финансирования кандидатов приходилось занимать деньги в таком количестве, что в периоды избирательных кампаний проценты на займы повышались до 8%в в месяц, хотя уже столетиями раньше грабительскими считались 12% в год! Именно тогда были разработаны основы избирательных технологий. Кроме обильных угощений тысяч граждан, устройства дорогостоящих гладиаторских боёв с участием множества бойцов и травли экзотических животных, кандидаты за свои деньги строили общественные здания, подносили богатые подарки избирателям, естественно, давали самые щедрые обещания. Не игнорировалось и демонстративное общение с простыми людьми, как это принято и сегодня. У кандидата был специально обученный раб — «номенклатор». Обладавший феноменальной памятью, он подсказывал хозяину имена встречных людей. Но, разумеется, затраты надо было окупать.

Лучшим способом для этого было, конечно, ограбление провинций. Делалось это по-разному. Прежде всего, получали, а иногда тайно покупали должности проконсула или наместника какой-либо провинции. Наместники назначались на год и не получали официального жалования. Все зависело от того, сколько можно было выжать из вверенных им провинций. Несомненно, были честные правители, но подавляющее большинство выжимали последние соки из подвластных земель. Самые большие долги окупались многократно. Со вновь завоёванными провинциями не считались вообще. Сулла и его позднейшие подражатели Цезарь, Помпей, Лукулл привозили из походов неисчислимые миллионы. (Лукуллу, правда, принадлежит заслуга доставки в Италию вишнёвого дерева.) О том, как понималось богатство, можно судить по высказыванию победителя Спартака, миллионера Красса: «Никто не может считаться богачом, пока не в состоянии набрать, снарядить и содержать собственную армию»{6}.

Никакие жалобы жителей провинций в сенат не достигали цели. Их, конечно, выслушивали, но сенат превратился в корпорацию единомышленников, покрывающих друг друга. Кроме того, суды стали так же подкупаемы, как и избиратели. Цицерон писал: «Судебные разбирательства ведутся теперь с такой продажностью, что в будущем, наверно, будут осуждать только за убийство»{7}. Тогда, кстати, стали весьма распространёнными профессии адвоката и законника, часто получавших огромные гонорары.

Однако не меньшим злом были откупщики налогов «публиканы», которым за взятки предоставлялось право собирать в казну налоги. Доходило до того, что они выжимали из провинций в свою пользу столько же, сколько отдавали в римскую казну. В случае задержки выплат налогов на помощь приходили отряды римской армии. Несостоятельных должников ждали полное разорение, пытки и продажа в рабство.

К I веку н.э. Италия стала практически главным потребителем всех производимых в Средиземноморье и других местах товаров, в том числе и предметов роскоши. Главным было обеспечение хлебом города Рима, но ввозили также металлы и другое сырьё для развивающейся ремесленной промышленности, ювелирные изделия, греческие вина, пряности и даже шёлк из далекого Китая и слоновую кость из Африки и, конечно, живые машины — рабов. Расплачивался Рим, прежде всего, деньгами, выколачиваемыми из провинций всеми способами.

Несомненно, прокладка отличных дорог во все концы государства, обеспечение безопасности мореплавания и освоение природных ресурсов когда-то диких стран посредством устройства колоний римских граждан, а также дарование римского гражданства провинциалам способствовали повышению благосостояния жителей и несколько ослабляли результаты грабительской политики правящих кругов периода конца республики (оптиматов), но распад старого строя чувствовался везде. Власть денег, которую довольно смело некоторые исследователи называют античным капитализмом, сказывалась во всём. С упадком государства римская религия превратилась только в собрание грубых суеверий и парадных церемоний. Приток народов с эллинистического востока, особенно рабов, привел к распространению от высших до низших слоев общества различных восточных верований и мистических обрядов. Даже постоянный приток греческих учёных, философов, поэтов, ставшее необходимым знание греческого языка привели к тому, что усваивались только внешние формы великого эллинистического наследия. Часто это принимало форму простого разграбления произведений греческого искусства, массами вывозимого из самой Греции. Римская литература носила пока ещё в основном характер подражания греческой. Развивались, правда, юриспруденция и римское право, что было вызвано широким распространением рыночных отношений и финансовых операций.

Главным и определяющим в тогдашнем мире было общепризнанное господство денег. Лучше всего это господство капитала образно описал великий Моммзен: «Бедность считалась единственным пороком, почти преступлением. Деньгами можно было достигнуть всего, и в тех редких случаях, когда кто-нибудь отказывался от подкупа, на него смотрели не как на честного человека, а как на личного врага. В самых знатных семействах на почве денежных отношений совершались гнуснейшие преступления, не раз делавшиеся предметом судебного разбирательства. И параллельно с падением нравственности внешние сношения людей в высшем свете становились всё более и более утончёнными и изысканными: вошло в обычай постоянно посещать друг друга, переписываться, делать подарки по случаю всевозможных семейных событий.

Блестящее разложение нравов выразилось и в том, что оба пола как бы стремились перемениться ролями, и в то время как молодые люди всё менее и менее проявляли серьёзные свойства, женщины не только эмансипировались от власти мужа и отца, но стали вмешиваться в политические дела и стремились играть роль на том поприще, где прежде действовали Сципионы и Катоны. Среди женщин высшего круга распространились вместе с тем нравы, неприличные даже для куртизанок.

Между миром богачей и нищих внешне существовала глубокая, ничем не заполненная пропасть, но в сущности оба круга были похожи один на другой. По нравам и миросозерцанию между богатыми и бедными не было коренного различия: одинаковое ничегонеделание, одинаковое увлечение пустыми, ничтожными удовольствиями царило в обеих группах, в каждой — в доступном для неё виде: бедняки жили даровым хлебом, наполняли шинки, удовольствие находили лишь в гладиаторских играх — богачи утопали в роскоши бессмысленной, неизящной, гонявшейся только за дорогим… И тут и там мы видим полное падение семейной жизни, которая во всяком случае составляет основу и зародыш всякой национальности, одинаковую склонность к праздности и стремление к доступной роскоши, видим самое малодушное неумение устоять как в несчастии, так и перед деньгами…»

Заканчивает характеристику римского общества Моммзен довольно мрачным пророчеством: «В Риме господство капитализма дошло до предела. Везде капитализм одинаково, лишь разными путями, губит мир Божий, но в новое время пока нет ещё ничего подобного тому, что было в своё время в Карфагене, потом в Элладе, наконец, в Риме. И если человечеству суждено ещё раз увидеть те ужасы, которые переживали люди около времени Цезаря, то такое бедствие постигнет род людской только тогда, когда разовьётся вполне то господство капитала, семена которого заложены в цивилизации Северо-Американских Соединённых Штатов»{8}.

Таким было положение в державе, подчинившей себе все народы и племена Средиземного мира, ко времени рождения в независимой пока от неё Иудее Ирода, названного позднее Великим. В 63 году до н.э. полководец Помпей, претендовавший на власть в умирающей республике, присоединил Иудею к её владениям. Конечно, мирового значения для будущих судеб его родины и всего мира захвата этой крошечной и бедной страны, он, несомненно, не мог себе представить. Тогда Ироду было уже 10 лет.

Глава 2.

ЕВРЕЙСКИЙ МИР И ЕГО ВСТРЕЧА С ЭЛЛИНИЗМОМ

(XX тыс. до н.э. — III в. до н.э.)

Предыстория Древнего востока. Благодатный полумесяц. Месопотамия. Народ иври. Исход народа Израиля из Египта. Царства Давида и Соломона. Вавилонский плен. Иудеи в империи Александра Македонского. Царство Птолемеев. Александрия Египетская.

Ко времени оказавшейся судьбоносной для Запада встречи эллинизма с еврейским миром история последнего насчитывала уже без малого две тысячи лет. Конечно, как и в случае с римской историей, мы не можем точно указать её начало. Однако здесь мы в лучшем положении, поскольку духовная сила маленького и ничтожного в политическом смысле народа евреев содержалась в единственном его вечном достоянии, обеспечившем ему конечную победу над всеми врагами, — в Книге Книг — Библии. Именно в ней содержится описание становления и развития этого мира и прежде всего его духовной сути — веры, которая и составила его главную опору и обеспечила этому миру ни с чем не сравнимую жизненную силу.

Конечно, информация, содержащаяся в этом источнике, изложена весьма своеобразно и представляется безупречно истинной только для свято верующих в то, что там записано Моисеем из уст самого Всевышнего. Но за последние два столетия труды поколении исследователей ясно показали, что к моменту встречи с надвигающейся мощью Запада еврейский мир прошёл значительно более сложный путь, чем более молодой и энергичный повелитель древнего Средиземноморья — Римская держава. Оказалось, что этот мир является прямым наследником древневосточных цивилизаций, зародившихся в Западной Азии, точнее в регионе между Иранским нагорьем и условной линией река Нил — Балканы. Именно там, на стыке материков Азии и Африки, переход людей к производящей экономике восходит к IX тысячелетию до н.э. В то время, которое можно полагать «доисторическим», климат там был гораздо более благоприятный и влажный, чему причиной было частичное оледенение более северных широт. На землях нынешних безжизненных Аравийской и Сирийской пустынь была цветущая страна густых лесов и травянистых степей; в пересохших ныне пустынных вади текли полноводные реки. Другим был и животный мир, особенно было много крупных животных, нуждавшихся в большом количестве корма. На роскошных заливных лугах бродили стада слонов, вымершего сегодня дикого тура, диких овец и коз, бывших, разумеется, желанной целью подкрадывающихся хищников: волков, тигров, львов. Всё как бы напоминало благословенное царство библейского Нимрода-охотника.

Уже ближе к «историческому» периоду, то есть примерно к V–IV тысячелетиям до н.э., видимо, в условиях столь благодатного климата стало зарождаться и земледелие — возникает царство библейского земледельца Каина. Однако в связи с резким потеплением это становится возможным только там, где сохранились более или менее надёжные источники водоснабжения. В результате массового опустынивания большей части обширного региона такая возможность сохраняется только в широкой полосе, дугой огибающей с севера, запада и востока Сирийскую и Аравийскую пустыни. Эта огромная дуга получила наименование «Плодородный» или «Благодатный» полумесяц.

Более широкая восточная часть этой дуги приходится на междуречье двух великих рек Тигра и Евфрата, именуемое по-гречески Месопотамией. Западная ветвь дуги начинается за Евфратом, пересекает историческую область Сирии с центром в Дамасском оазисе. Затем она проходит вдоль восточного берега Средиземного моря узкой полосой на юг вплоть до Синайской пустыни. Северная часть этой полосы, Финикия, проходит между морем и горами, южнее её — страна между морем и рекой Иордан.

Не вдаваясь в подробности истории народов и стран, располагавшихся на пространстве Передней Азии, отметим главное для нашего рассказа: с незапамятных времен это был безраздельный мир семитских народов. В отличие от индоевропейцев, их прародина здесь, под жарким солнцем между Ираном и Средиземным морем. Сравнительно недалеко от семитского мира находилась другая древнейшая речная цивилизация — Египетская, возникшая в такие же отдалённые времена в долине Нила. Эта цивилизация, внешне весьма отличная от той, которая сформировалась в Междуречье, тем не менее, по мнению многих исследователей, типологически ей была близка. Более того, по современным представлениям, семитские языки и древнеегипетский возникли в результате распада примерно в X–XI тысячелетиях до н.э. единого праязыка. Обе цивилизации — египетская и месопотамская — время от времени взаимодействовали друг с другом, хотя политически оставались чуждыми.

По известным сегодня науке данным, к моменту выделения из народов и племён огромного семитского мира Месопотамии племенных групп протоевреев, то есть к 2000 г. до н.э., облик западной ветви Благодатного полумесяца решительно изменился. После неустанного коллективного труда на протяжении почти двух тысячелетий там возникла великая цивилизация. Удалось соорудить систему каналов и водохранилищ, позволявшую сохранить воду до периода вегетации растений. Эта задача была весьма сложной и трудоёмкой, поскольку, в отличие от Египта, разливы рек Тигра и Евфрата не совпадали с земледельческими циклами. В результате резко увеличились урожаи зерна — до сам-сорок и даже сам-пятьдесят. Процветают города — административные центры, управляющие сложной системой каналов и гидротехнических сооружений. Избыточный продукт — зерно — хранится там в особых складах, которые необходимо тщательно охранять. Города приобретают черты сильно укреплённых крепостей. Параллельно, а вероятнее, ранее формирования материальной культуры, складывается идеология общества, разумеется, в её религиозной форме. В городских центрах Междуречья находились храмовые комплексы со священными башнями — зиккуратами. Естественно, что такая сложная административно управляемая экономика не могла обойтись без фиксации различных законов, сведений и правил, хотя, конечно, поэтические и религиозные мифы сложились задолго до создания письма. В Месопотамии материалом писца были глина и тростник, и от значков, оставляемым на глине острой тростинкой в форме равнобедренного «клина», произошло название письменности — клинопись. Из сохранившихся глиняных библиотек мы узнаём о жизни, истории и сложной мифологии мира Месопотамской цивилизации. Надо отметить, что у её истоков наряду с восточными семитами — аккадцами стоял народ неизвестного происхождения — шумеры. Однако содружество между ними столь тесно, что создаётся впечатление, что речь может идти о двуязычном народе.

Согласно библейской традиции, родоначальник еврейского народа Авраам вышел со своим родом и домочадцами по призыву Божества из важного центра южной Месопотамии Ура Халдейского примерно в первой половине II тыс. до н.э. Это, видимо, отражает реалии того времени — передвижение на запад по Плодородному полумесяцу ранее долго пребывавшего там одного из полукочевых западно-семитских племён — амореев.

Как считается согласно традиции, в ходе движения на Запад по территории Плодородного полумесяца они достигли конца его западной ветви — страны между Средиземным морем и рекой Иордан. Чтобы достигнуть её, им пришлось пересечь реку Евфрат, и, по-видимому, по этой причине они приобретают своё имя «иври» — евреи (от еврейского глагола «авар» — переходить, пересекать, переправляться). Иначе говоря, известие Священного Писания отражает реальные факты перемещения семитских племен и народов в периоды бурных потрясений, связанных с возвышением и падением государств и имперских образований региона Ближнего Востока. То же Священное Писание свидетельствует, что долгое время жизнь переселенцев была тесно связана с покинутой прародиной в Месопотамии. Сын Авраама Исаак и внук Иаков находят себе жён у оставшихся там родственников, а Иаков — даже убежище.

Не вдаваясь в предысторию еврейского племенного союза, отметим только, что он, видимо, весь или часть его в первой половине II тысячелетия до н.э. принял участие в дальнейшем наступлении на семитов, известных под именем «гиксосов», ослабленный внутренним кризисом Египет. Это нашло, как полагает ряд исследователей, отражение в красочной истории Иосифа и переселении патриарха Иакова и его сыновей в Египет при покровительстве царствовавшего там тогда фараона, возможно, принадлежавшего к гиксосской династии.

Археологические и другие материалы свидетельствуют, что союз еврейских племен окончательно обосновался в стране между Иорданом и Средиземным морем в XIII веке до н.э. Вполне правдоподобно традиционное сообщение о том, что они переселились туда из Египта, освободившегося от власти гиксосских царей. В Писании рассказывается, что новый фараон обратил «сынов Авраама» в рабство, и они под водительством вдохновлённого самим Богом пророка и вождя Моисея через Синайскую пустыню добрались до земли, которую сам Всевышний даровал им и их потомкам, в знак их избранности. Сама же страна стала именоваться Землей Израиля (Израиль — второе имя патриарха Иакова). К началу I тысячелетия до н.э., после некоторого периода племенной раздробленности (эпоха Судей), сформировались основные исходные черты духовного облика того народа, с которым пришлось через несколько веков встретиться народам индоевропейской эллинистическо-римской цивилизации.

Несомненно, до этого времени народ Израиля испытал много превратностей и ударов судьбы. Период упадка власти двух великих держав Ближнего Востока — Ассирии и Египта в начале I тысячелетия н.э. способствовал блестящему, но короткому периоду царствования Давида и его сына Соломона из племени потомков одного из сыновей Иакова — Иуды. Именно тогда, примерно в 1000 году до н.э., Давид сделал Иерусалим столицей царства и местом священного Дома Божьего — Храма, построенного уже его сыном — премудрым царём Соломоном. Затем после его смерти в 928 году до н.э. последовал раскол единого царства на два по племенному принципу. Более сильное и богатое северное царство — Израиль, объединившее 10 колен народа, погибло в 722 году до н.э., а его население было тогда же уведено в ассирийский плен и там растворилось среди местного населения.

Более слабое и малочисленное южное Иудейское царство, охватывающее, в основном, только одно колено народа — Иудино, но более твёрдое в заповедях отцов, испытало подобное бедствие через без малого полтораста лет. В 586 году до н.э. Иерусалим был захвачен войсками царя Нововавилонского царства Навуходоносора. Город и Храм были разрушены до основания, а весь народ, включая аристократию, городское население и сословие священников — потомков колена Леви, был уведён также в Месопотамию. Но там они не только не ассимилировались, но и, сохранив свою национальную идентичность, многое восприняли от более культурной среды, в частности, новый алфавит. Когда победитель Вавилонской державы Кир Персидский в 538 г. до н.э. разрешает изгнанникам вернуться, то только меньшая их часть, возвратившись, восстанавливает Священный Храм, отстраивает Иерусалим, защищает его от врагов, и страна вокруг него постепенно оживает и возрождается.

Но важно не только это. Оставшиеся в стране Вавилонской образуют жизнеспособную, многочисленную и творчески плодотворную общину, просуществовавшую более двух тысяч лет. Так исполнился призыв великого Бога через великого пророка Иеремию, обратившегося к иерусалимским изгнанникам в Вавилонии: «Стройте дома и живите в них, разводите сады и ешьте плоды их, берите жен и рождайте сыновей и дочерей; и сыновьям своим берите жен и дочерей своих отдавайте в замужество, чтоб они рождали сыновей и дочерей, и размножайтесь там, а не умаляйтесь; и заботьтесь о благосостоянии города, в который переселил я вас; и молитесь за него Господу; ибо при благосостоянии его и вам будет мир»{9}.

Таким образом, уже в ходе и конце вавилонского пленения, то есть в VI веке до н.э. приверженцы иудаизма выходят за традиционные рамки территориально-этнического единства и расселяются далеко за пределы своей духовной и племенной исторической родины, свидетельствуя тем самым о начале новой «еврейской цивилизации». Это стало возможно потому, что ко времени вавилонского изгнания сформировался устойчивый психологический архетип, то есть коллективно наследуемые формы восприятия и понимания, характерные для этой еврейской цивилизации. Иначе говоря, сложилось то, что психолог Юнг называет «коллективным бессознательным», которое, согласно его определению, «состоит как из унаследованных моделей восприятия и понимания, так и культурных, являющихся продуктом современной социальной действительности»{10}.

Этот цивилизационный архетип и соответствующая ему социальная и религиозная структура иудейского общества окончательно сложились ко времени появления в конце IV в. до н.э. в Западной Азии новой эллинистической державы Александра Македонского, предшественника Римской империи.

Эти два культурно-исторических типа, иудейский и эллинский, были не только различными, но и диаметрально противоположными, вплоть до враждебности. Однако несмотря на это, полные противоречий взаимоотношения народов, представлявших могущественный тогда Запад, с одной стороны, и, казалось бы, слабое восточное племя, с другой, сыграли огромную роль в последующей истории мира и не только в духовном отношении.

Различие сторон легко объясняется глубинными историческими причинами их возникновения и развития. Великий поход Александра Македонского, начавшийся в 334 году до н.э. и продолжавшийся практически до его до смерти в 322 году, был, конечно, подлинным триумфом молодого царя. Его личные достоинства были всесторонни и неоспоримы — отвага, неукротимая энергия, полководческий дар, образованность, способность привлекать к себе даже народы завоёванных им стран. Помимо этого, царя возвышали замысел сплочения единой высокой культурой всего населения своей империи, благородное и великодушное обращение с побеждёнными и, наконец, просто личная красота. Всё это, казалось, оправдывало притязания Александра на звание потомка бессмертных богов.

Вместе с тем, не следует и переоценивать значение даже такой, безусловно, по-своему выдающейся личности. Ведь, вообще говоря, носители эллинской цивилизации не были совсем чуждыми Персидской державе. Археологические материалы свидетельствует о широком импорте греческих товаров, в частности, керамики и предметов искусства. Более того, к IV веку во многих торговых городах греческие монеты воспроизводились как великими царями, так и местными правителями Сирии и Палестины{11}. И самое существенное — самую боеспособную часть его войска составляли наёмные греческие войска под командованием грека Мемнона. Как свидетельствуют источники, если бы Дарий следовал его советам, то победа Александра, при всех его талантах, была бы крайне сомнительной. Но даже при успехе похода дело выглядело, к неудовольствию полководцев Александра, так, как если бы не он покорял Восток, а наоборот — Восток завладевал его помыслами и чувствами, превращая Александра не в победителя, а в наследника и преемника Великого царя.

Конечно, ученик Аристотеля отлично сознавал, что с ним в поход пошли не просто мстители Эллады за поход Ксеркса, разорение Афин и греческих городов, а в основном грубые македонские крестьяне, дикие фессалийские всадники, плебейские элементы эллинских полисов и в значительном количестве воины диких и необузданных фракийских племён и других варваров. Всем им дома приходилось нередко утолять голод ячменным хлебом, мечтая о праздниках с мясом и вином. Они жаждали и роскоши персидских вельмож, и военной добычи. Александр в полной мере старался удовлетворить эти желания при первой же возможности. Характерно сообщение Плутарха: «После битвы при Иссе Александр послал войска в Дамаск и захватил деньги, пожитки, жён и детей персов. Большая часть добычи досталась фессалийским всадникам, особо отличившимся в битве. Остальное войско Александра также имело всё в изобилии. Македоняне тогда впервые научились ценить золото, серебро, женщин, вкусили прелесть варварского образа жизни и, точно псы, почуявшие след, торопились разыскать и захватить все богатства персов»{12}.

Однако и сам царь, несмотря на строгое воспитание, целомудрие, умеренность и владение собственными страстями, не мог удержаться от восхищения, увидев роскошь, окружавшую побеждённого персидского царя. Как пишет моралист Плутарх, «когда Александр увидел всякого рода сосуды — кувшины, тазы, флаконы для притираний, все искусно сделанные из чистого золота, когда он услышал удивительный запах душистых трав и других благовоний, когда, наконец, он вошёл в палатку, изумлявшую своими размерами, высотой, убранством лож и столов, — царь посмотрел на своих друзей и сказал: “Вот это, по-видимому, и значит царствовать!”»{13} Такими представлениями можно в значительной степени охарактеризовать и цели его похода.

Вполне понятно, что многонациональные подданные персидского царя принимали идею Александра о том, что победитель всегда прав. Иначе говоря, если он победил прежнего царя, то тем самым он приобретает право собственности над всем его достоянием, то есть царством, подданными и богатствами. Ну а если новый царь дарует добровольно подчинившимся новые привилегии и послабления, то почему бы не принять его даже с воодушевлением. Такова, судя по всему, была и реакция населения Иудейской провинции, находившейся под властью персидского сатрапа.

В. Чериковер убедительно доказал, что Александр проследовал через Палестину в 332 году до н.э., направляясь в Египет и возвращаясь оттуда, не сворачивая в сторону. Тем не менее в еврейской традиции остались сказания, донесённые до нас Иосифом Флавием, о том, что великий завоеватель посетил Иерусалим. Там на виду всего войска и ближайших соратников он поклонился Первосвященнику Иерусалимского Храма, вышедшему навстречу македонскому вождю во главе большой делегации жителей города. Изумлённым спутникам царь пояснил, что он видел во сне этого почтенного старца, который от имени своего Бога предсказал ему победу над персидским царём. Далее Иосиф рассказывает о том, как Александр подтвердил право евреев жить по законам предков и даже поддержал их в споре с самаритянами. Все это представляется достаточно легендарным. Однако евреи, как и другие народы, безусловно должны были послать своих представителей новому владыке, чтобы засвидетельствовать ему свою верноподданность, но вряд ли сам полководец запомнил наименование этого народа. Однако несомненно то, что его милостивое обращение нашло благоприятный отклик у жителей Иудеи, и даже есть поверье, что в честь его имя Александр было принято иудеями.

Александра постигла ранняя смерть, и он ушел из жизни на вершине славы. После этого последовал неизбежный развал его огромной империи. Он умер, и она стала ареной борьбы его полководцев за куски его государства. Начались войны диадохов — военачальников, претендовавших на наследие великого завоевателя. Палестина была пограничной территорией между Египтом, где утвердился полководец Александра Птолемей, и Азиатской державой, ставшей владением другого полководца Селевка. Поэтому она стала предметом раздора между ними и ареной боевых действий, в которых пострадали и мирные жители страны, в том числе и евреи. Но в конце концов победил Египет, и Иудея в 301 году до н.э. на сто лет попала под власть державы Птолемеев.

Это столетие было весьма важным для развития иудейского народа, потому что впервые он оказался под властью эллинистического государства. Такие государства представляли собой совершенно новое явление. Можно сказать, что еврейское сообщество частично порывает с привычным миром Востока, к которому оно генетически принадлежало, и сталкивается с миром эллинской, западной цивилизации — тем зародышем, который развился потом в цивилизацию европейскую. Однако для появления этого зародыша, как и в биологии, потребовалось оплодотворение западного мира цивилизацией восточной, выразителем и наследником которой стал иудаизм — религия иудейского народа.

Пребывание под властью Птолемеев оказало весьма значительное влияние на развитие иудейской цивилизации. Дело в том, что благоразумный реалист Птолемей выбрал себе самое ценное и надёжное из наследия Александра. Египет с его многотысячелетней оригинальной цивилизацией и семимиллионным трудолюбивым населением, привыкшим повиноваться одному владыке — фараону, был основным производителем зерна в Средиземноморье. Этому способствовало благоприятное положение страны в долине Нила, разливы которого прекрасно удобряли почву плодородным илом. Эти разливы были регулярными и предсказуемыми. Кроме того, многотысячелетняя традиция земледелия коренным образом улучшила методы обработки земли и позволила расширить её площадь за счёт искусственного орошения. Необходимая для существования речной земледельческой цивилизации сложная государственная организация, включавшая многочисленный квалифицированный аппарат чиновников и специалистов, работала безотказно при любом правительстве. Величественная и одновременно таинственно-мистическая религиозная система Египта прославляла богов с головами крокодила, ибиса, сокола и других диковинных существ и отлично служила поддержанию незыблемого порядка в стране. Огромные усыпальницы фараонов — пирамиды, величественные храмы, на каменных стенах которых были высечены иероглифы, гигантские статуи властителей и богов как бы свидетельствовали о том, что время в этой стране остановилось. Птолемеи просто стали очередной династией фараонов, изгнавшей ненавистных египтянам персов.

Столицей Египта стал новый город — Александрия Египетская, основанная Александром в 331 году до н.э.. Она была построена по новому плану с правильно расположенными широкими улицами и великолепными зданиями. Здесь Птолемеи, явившиеся для остального Египта в облике прежних фараонов, которых благословила и освятила старинная религия, основали подлинный великолепный оплот греко-эллинистической культуры. Город этот, единственный на всём гигантском пространстве от Индии до Ливии, стал реальным воплощением западной культуры. Его развитие, положение и историческая роль были уникальны не только для древности, но и для всего Старого Света, за исключением, может быть, столицы Российской империи Санкт-Петербурга. Все великие столицы мира, как древние Вавилон, Мемфис, Рим, Афины, Антиохия, Константинополь, так и новые — Париж, Лондон, Москва, возникали всё-таки на месте старинных поселений и всем преобразователям приходилось приспосабливаться к прежней планировке города и прежней социальной структуре его населения. Вероятно, больше всего подходят для сравнения с Александрией города американского Дальнего Запада. Однако и здесь нет единого плана великого и просвещённого правителя, повелевшего выбрать лучшее место в тогдашнем мире и создать город — богатейшую и красивейшую столицу, своего рода воплощённую в жизнь идею античного просвещённого абсолютизма.

Наверное и тогда, как и при Петре Великом, при Александре были скептики и протестующие против искусственного создания по прихоти «самодержавного властелина» где-то на топком берегу одного из рукавов Нила, на месте рыбачьей деревушки города-гиганта. Но оказалось, что Александрию Египетскую можно считать самым полезным и замечательным созданием Александра Македонского. Только основанием этого города, сыгравшего огромную роль в культурном развитии человечества, бывшего в течение 300 лет столицей эллинистического мира, а не человекоубийственными подвигами заслужил этот оставшийся юным герой благодарность потомков.

По приказу Александра архитектор Динократ Родосский составил смелый для того времени план города. Две широкие магистрали пересекали его под прямым углом с севера на юг и с запада на восток. Длина магистралей была около восьми километров, каждая с небывалой для античных городов шириной — 30 метров. При этом они были окаймлены тротуарами. Образовавшиеся четыре квартала пересекались меньшими, но также прямыми и ровными улицами. Удивительно другое — город, раскинувшийся на площади 100 квадратных километров, создавался не как крепость или военная столица, а как центр торговли, финансов, морских путешествий, ремесла, науки, изящных искусств, зрелищ, развлечений и наслаждений разного рода, от высоких умственных до грубых чувственных.

Город сразу строился как каменный, а царский дворец и роскошные общественные здания, храмы и даже дома богачей сразу были мраморными. Но даже не столь богатые жители города обитали в достаточно комфортабельных многоэтажных домах, в которых сдавались отдельные квартиры. Это было совершенно необычно для греческих городов, ведь даже в Афинах, а тем более в Риме того времени большинство горожан обитали в жалких домишках, которые уместнее назвать хижинами. Нарастающее изумление посетителя из провинции вызывал вид огромного порта, разделённого на военную и гражданскую гавани, огромных верфей и великолепного здания высокого (111 м) маяка. Огонь от горящих просмоленных дров на его вершине усиливался искусной системой зеркал. Оборудованное особым подъёмником, это творение архитектора Сострата Книдского было признано одним из чудес света.

Поражало и то, с какой быстротой возникла эта столица тогдашнего мира. Уже через 50 лет в городе насчитывалось около 300 тыс. жителей. Конечно, туда стекались самые подвижные и предприимчивые люди со всего эллинистического мира, часто не с лучшей репутацией. Поселялись в городе македонские и греческие ветераны, заслужившие от полководца обещанные деньги, земельную и иную собственность. Не обошлось, как и при основании российской столицы, без насильственного переселения людей из других мест. Известно, например, что один из первых эллинистических царей Египта Птолемей Сотер (305–282 г. н.э.) после взятия Иерусалима переселил в Александрию тысячи иудеев. Мы ещё вернёмся к этому сюжету, но пока отметим интеллектуальное величие столицы Птолемеев.

Воспользуемся красочным описанием историка эллинизма П. Левека. «Два первых Птолемея под влиянием Деметрия Фалерского (ученика Фефраста) дарят своей столице Мусей и Библиотеку. Мусей (буквально “святилище муз”, основанный Птолемеем Сотером, уже при Птолемее Филадельфе стал исследовательским центром. Учёные полностью обеспечивались щедростью монарха, и они имели там всё необходимое для работы — инструменты, коллекции, зоологический и ботанический сады. Библиотека, дополнение Мусея, всё время росла. Её фонды насчитывали 200 тысяч свитков после смерти Птеломея Филадельфа, купившего много книг (в том числе библиотеку Аристотеля)… Кроме того, Птолемей Филадельф открыл в Серапейоне вторую библиотеку, насчитывающую 50 тыс. свитков»{14}. В Александрии работали математики, Евклид составил уже в 300 году основы геометрии, Эратосфен создал современную географию и вычислил длину меридиана Земли, процветали медицина, архитектура и искусства.

Поскольку еврейский мир античности оказался гораздо теснее связан с Птолемеевским Египтом, точнее с Александрией Египетской, то следует указать хотя бы кратко экономико-социальные основы его процветания. Прежде всего, Александрия не считалось собственно Египтом, что хорошо отражает латинская фраза «Alexandria ad Aegyptum» («Александрия при Египте»).

Этот город сразу стал космополитическим центром, жившим прежде всего за счёт нещадной эксплуатации египетского феллаха. Социально-психологические установки египетского общества являлись порождением речной цивилизации долины Нила. Тысячелетнее освоение этой долины было возможно только при строгой централизации жизни всего общества и подчинения её циклам разлива этой реки. Только при полном послушании земледельческого населения иерархической бюрократии была возможна организованная жизнь всего общества, да и вообще в абсолютном послушании заключался залог самой жизни. Поэтому египетский феллах на протяжении многих поколений покорно возделывал землю, безропотно отдавал большую часть своего урожая владыкам страны, терпел унижения и удары бича за малейшие провинности от надсмотрщиков. Он не слишком замечал того, кто представляет персону бога, — фараона в далёкой столице страны. Возможно, этот бесконечный однообразный быт способствовал тому, что древние египтяне больше заботились о богах и мертвецах, чем о живых. Именно обязательные поставки зерна и других продуктов сельского хозяйства в столицу царства обеспечили процветание многоплеменного населения города.

Как было уже сказано выше, приток населения со всего античного мира способствовал формированию того многочисленного класса населения города Александрии, который позднее получило не совсем точное наименование городской мелкой и крупной буржуазии и купечества, а также многочисленного пролетариата и люмпен-пролетариата. Особенности развития социально-экономической системы города, способствующие его процветанию, были, конечно, уникальными. Во-первых, он был резиденцией царя, многочисленных придворных и огромного бюрократического аппарата богатейшей и покорной страны. Сюда стекались средства и продукты, выжимаемые из подчинённого населения. Огромные богатства знати стимулировали развитие производства предметов роскоши и высококачественных ремесленных изделий. Во-вторых, представители элиты, да и большая часть населения страны принадлежала к наиболее предприимчивой части населения всего Средиземноморья, приносивших в этот город свои торгово-промышленные навыки, иногда капиталы, а самое главное — напористость, отсутствие аристократических предрассудков относительно дозволенного и недозволенного, страсть к наживе и «красивой» жизни, свойственную смелым людям, порвавшим со своей средой. В-третьих, только такие люди нового тогда типа, осознавшие, что только деньги, нажитые любым способом, дают возможность добиться чинов, счастья, уважения в обществе, смогли успешно реализовать перспективы, заложенные удобным положением города.

В результате Александрия становится центром международной торговли со всем Средиземноморьем, вплоть до Карфагена и Рима. Основой экспорта был, конечно, зерновой хлеб, тогдашняя бумага — папирус, льняные ткани. Но скоро в самой Александрии возникли предприятия по производству высококачественных ремесленных изделий, ставших известными как «александрийские товары». В полной мере александрийцы смогли использовать и преимущества транзитной торговли. Через Александрию в Средиземноморье доставлялись из Африки слоновая кость, страусовые перья, чёрные рабы, диковинные животные, а из Аравии и стран Востока — пряности, ароматические вещества, шёлк. Ввозились в город лес, металлы, мрамор, высококачественные вино и оливковое масло. Разумеется, развитие морской торговли потребовало развития кораблестроения и всего портового хозяйства.

Таким был этот город — рукотворное чудо света — плод замысла великого человека. В нем причудливо сочетались абсолютная царская власть фараонов с формальными признаками античного полиса — народным собранием — «буле» (правда, быстро отменённым), гимнасиархом — формально представителем граждан и защитником свобод полиса, паразитическое демонстративное потребление плодов труда египетского крестьянства и бурное развитие ремесленно-промышленного производства для собственного потребления и экспорта, рабский труд и хорошо развитая рыночная банковско-финансовая структура, строгий контроль над всем чиновничьего аппарата и возможность быстро нажить состояние всевозможным авантюристам и искателям приключений.

Не меньшее удивление вызывает и общественная жизнь города: путешественник мог встретить здесь и неописуемую роскошь вельмож и богатых купцов, и нищету пролетариата, перебивающегося случайными заработками или живущего на подачки, высокую мудрость учёных Мусея и благоговейный ужас перед чудесами огромного города чёрного раба-пигмея, доставленного из глубин Африки. Благородные наслаждения высоким искусством соседствовали с самым гнусным развратом портовых матросских кабаков.

Всё многоплеменное население города — греки, сирийцы, малоазийцы, персы поклонялось своим и чужим богам, и только многочисленные евреи, занимавшие целые кварталы города, вызывая всеобщее удивление, а иногда и негодование, признавали только своего невидимого Бога. Однако именно Александрия стала тем местом, где произошла столь важная и плодотворная для судеб Западного мира встреча иудаизма и эллинизма. Значимость этой встречи усиливалась ещё и тем, что под властью державы Птолемеев 100 лет находилась и территория самого Заречья, страны между Иорданом и Средиземным морем, где была родина иудеев со столицей в Иерусалиме.

Птолемеи долго удерживали её под своей властью, противостоя притязаниям правителей Азии, где утвердилась династия другого полководца Александра Македонского — Селевка. Но по своему культурному значению для эллинского мира это многоплемённое огромное азиатское царство и его столица Антиохия на Оронте было несравнимо с державой Птолемеев.

Великий поэт, уроженец Александрии XX века, Константинос Кавафис прекрасно выразил величие царей Египта и их столицы в стихах:

Слава Птолемеев

Я Птолемей, нет равных мне под солнцем!

В любом я наслажденье искушен, что Селевкид? — он попросту смешон,

Оставим варварам и македонцам пристрастие к распутству и пирам.

Мой город предпочту я всем дарам, мой город — высшего

Искусства храм, где дал приют я лучшим мастерам{15}.

Тому, как до появления новых повелителей Средиземноморского мира римлян складывались отношения эллинов и иудеев — необычной смеси любви и ненависти — посвящена следующая глава.

Глава 3.

ЭЛЛИНЫ, ЕВРЕИ, ИУДЕЯ

(III в. до н.э. — начало I в. до н.э.)

Иудея под властью Птолемеев. Иерусалимский Храм. Эллинизация иудеев Александрии и перевод Священного писания на греческий язык. Карьера семейства Тобии при дворе Птолемеев. Переход Иудеи под власть Селевкидов. Восстание в Иудее против эллинизированной иудейской элиты. Репрессии селевкидского царя Антиоха Эпифана. Война Маккавеев и победа повстанцев. Иудея — независимое царство. Эллинизация правящей в ней династии Хасмонеев.

Персидские властители предоставили иудеям, как и другим покорённым народам, право жить по законам предков, то есть внутреннюю автономию. Не вызывает сомнений, что это право было сохранено и Александром Македонским, и его наследниками диадохами. Это, конечно, определило и положение иудеев под властью эллинистических повелителей, первыми из которых были цари Египта Птолемеи. Собственно Иудея тогда представляла собой область вокруг Иерусалима, примерно как при правлении иудейского царя Иосии (639–609 гг. до. н.э.). На основании сообщения во Второй книге Паралипоменон, гл. 35, о жертвоприношении скота, которое совершил царь Иосия по случаю обновления Храма, можно с известной долей уверенности полагать, что общая численность населения Иудеи во времена царя Иосии не превышала 200 тыс. человек{16}. Таково приблизительно население Иудеи и во время Птолемеев.

Страна стала частью большой провинции Сирии и Финикии, управлявшейся стратегом, высшим чиновником Птолемеев. Прибрежные торговые финикийские города, пользовавшиеся и при персах определённой автономией, охотно провозгласили себя «полисами» по примеру греческих и даже получили право чеканить свою монету. Там постепенно поселяется и греческий торгово-промышленный люд. Вместе с тем везде, где возможно, властями создавались военные поселения — катойкии. В них поселенцам, как казакам в России, предоставлялись земельные наделы на условиях защиты границ страны от набегов соседних кочевников. Отметим только, что среди военных поселенцев были и евреи, о чём свидетельствуют имена колонистов. Впрочем, катойкии из евреев создавались ещё персами, самым известным было военное поселение в Элефантине на границе Египта и Нубии.

Несомненно, власть египетского царя сказывалась и на далёком от него Иерусалиме. Но, вообще говоря, эллинистические правители, по примеру предшественников, старались не вмешиваться во внутренние дела подвластных народов и довольствовались их покорностью, выплатой налогов, а также выполнением отдельных повинностей. Неизвестно даже, располагался ли в Иерусалиме постоянный гарнизон. Можно заключить только, что Птолемеи считали Иерусалим независимым этносом, находящимся под их властью и покровительством. Не ясно также, обязаны ли были евреи поставлять в царскую армию солдат. Однако, согласно Иосифу Флавию, Иерусалим ежегодно должен был поставлять царской казне достаточно крупную сумму ежегодной дани в 20 талантов (более 500 кг серебра, что соответствует 40 кг золота){17}. Известно также, что городом управляла герусия, то есть собрание старейшин, однако не известно, какие налоги с населения собирала собственно еврейская власть.

Хотя чужеземные правители Иудеи позволяли жить евреям «по законам предков», это, разумеется, совсем не означало, что всё общественное устройство соответствовало Священному Писанию и Законам Моисея. Известно, что центром города Иерусалима, да и всего еврейского мира был восстановленный ещё при персах примерно в 516 году Храм. Возможно, это было единственное значительное здание города. Здание это, или, точнее, комплекс различных служебных помещений, было окружён каменной стеной. К описанию Храма мы ещё вернёмся, поскольку его обновление и украшение является важнейшим деянием героя этой книги. Отметим только его исключительно высокое сакральное значение для иудеев всей ойкумены. Как весьма точно пишет Бикерман, «Храм был обиталищем Бога Живого. От него исходили лучи святости по всему Иерусалиму. В самом имени Ierosalem или lerousaleme греки и эллинизированные евреи обнаруживали hieros, то есть “святой”. Евполем уже около 160 г. до н.э. утверждал, что Hierousalem получил имя от Святилища, hieron. Из документа Селевка следует, что раввинистическая классификация десяти степеней святости от Палестины (святейшей других земли) и до священнейшего места (Святая Святых (Храма — В. В.)) — была известна ещё во дни первосвященника Симеона (Шимона) Праведного, то есть около 200 г. до н.э.»{18}.

Особое статусом обладали священники Храма, согласно традиции это были мужчины — потомки брата Моисея Аарона, иначе говоря, принадлежавшие к колену сына Иакова Левия. Ранее священники, будучи посредниками между Богом и простыми иудеями, сохраняли своё положение только при богослужении в Храме, поскольку святость была дарована всему избранному Богом народу. При македонских властителях священнослужители покорённых народов получили особые привилегии ввиду того, что они не слишком доверяли светским властителям. В связи с этим огромное значение приобрел пост Первосвященника. В 300 году до н.э. Гекатей уже именует его «архиереем», то есть главным духовным вождём иудейского народа. Исторически сложилась традиция, что первенство при избрании Первосвященника принадлежало роду выходцев из аристократической семьи Ониадов, ведущего своё начало от Садока. Садок занимал пост Первосвященника ещё при царе Давида, то есть традиция продолжалась почти 8 столетий.

Особое значение Храму придавало то, что там накапливались приношения святилищу со всего иудейского мира, и, кроме того, он выполнял функции своего рода государственного банка Иудеи, где находились на хранении капиталы и сбережения частных лиц. Священники Храма были освобождены от налогов и получали свою часть от приношений. Эта функция Храма придала посту Первосвященника и его окружению не только религиозное и политическое, но и большое экономическое значение. Поэтому многие дальнейшие события, происходившие в Иудее, в значительной степени могут объясняться этим фактором, хотя, конечно, внешне они сохраняли форму религиознонациональных движений.

Включение в состав державы Птолемеев сразу же вовлекло отсталую крестьянскую Иудею в огромный экономически развитый мир. Для иудеев был открыто экономическое пространство богатейшей страны древнего мира — Египта, и, самое главное, стране было даровано почти сто лет мирной жизни. В Иудее процветали сады, виноградники и оливковые рощи, на разведение которых требуется много лет. Начался интенсивный обмен с метрополией, которая экспортировала в Палестину зерно и ввозила вино и оливковое масло. Соотношение цен на зерно и оливковое масло было таково, что одна оливковая роща давала доход, в четыре или пять раз больший, чем с такой же площади зерновых{19}. На это масло сохранялась царская монополия, и оно хранилось в царских складах.

Птолемеи проводили политику сохранения замкнутости экономики своей империи и поэтому распространяли в ней только собственную серебряную монету. Рост населения Иудеи (при Птолемеях оно увеличилось в 2–3 раза{20}), а также развитие товарно-денежных отношений, привязавшее Иудею к экономике Египта, объясняет интенсивный приток туда еврейского населения и прежде всего в столицу — Александрию Египетскую. Этому, конечно, способствовала и строго централизованная бюрократическая система управления экономикой царства, унаследованная Птолемеями от фараонов. Как уже было сказано, Александрия представляла собой своего рода богатый и цветущий колониальный город, живший за счёт полурабского труда египетского крестьянина. Поэтому попасть туда для эмигранта из бедной крестьянской Иудеи было сравнимо с переездом бедняка еврея из местечка черты оседлости где-то в Восточной Европе в начале XX века в Нью-Йорк. Не все, конечно, добивались успеха, точнее, добивались его немногие, но привлекал эллинский город многим. Среди прочего привлекательным был свободный характер отношений между светскими людьми греческого города, отсутствие строгих религиозных ограничений иудаизма. Соблазнительно, хотя и грешно было видеть зрелища и развлечения эллинского мира с демонстрацей красоты обнажённых женских и мужских тел как в виде изображений богинь и богов, так и в образе актеров и атлетов в гимнасиях и театрах. Это было диковинно для жителей Востока, где даже храмовые проститутки — гиеродулы — закутывались в покрывала.

В Александрии евреи старались селиться обособленно. Но уже многие свободные умы привлекали красоты и гибкость греческого языка, в котором чётко различались гласные, прекрасны были красочные сказания о греческих богах и героях. Более того, многие эллинистически образованные иудеи наслаждались творениями Гомера, Софокла, Эсхила, Эврипида. Великие идеи Платона, Аристотеля, Эпикура, как полагали эти иудеи, могли более убедительно доказать справедливость и разумность иудейского Священного Писания. К 250 году до н.э. иудеи Александрии настолько вжились в царство греческого мира и культуры, что даже появилась греческая Тора — перевод Священного Писания на греческий язык, что сразу же ввело творение иудейского духа в мир эллинской образованности.

Постепенно, но очень быстро формируется тип эллинизированного алекандрийского иудея, облик которого воскрешён волшебной лирой Кавафиса:

Иудей (50 год)

Художник и поэт, бегун и дискобол,

красивый, как Эндимион, Ианфий, сын Антония,

был из семьи, где чтили синагогу,

Он часто говорил: «Благословенно время,

Когда оставив поиски прекрасного

и вместе с ними строгий эллинизм

с его неудержимым поклоненьем

молочно-белым рукотворным формам,

мечтал остаться — сыном иудеев,

святых и мудрых иудеев верным сыном».

Звучала страстно речь его: «Навек

остаться верным сыном иудеев».

Но это лишь слова —

Искусству и Неодолимой Неге

он поклонялся, сын Александрии{21}.

Конечно, такой поэтически обобщённый типаж не был массовым явлением, но тем не менее он отражает широкую эллинизацию иудеев, поселившихся в стране ещё при господстве персов в 6 веке. В отличие от Средних веков иудеи в Птолемеевском Египте занимались различными видами деятельности, были среди них военные, земледельцы, ремесленники, прислуга, мелкие чиновники и гораздо реже — купцы и ростовщики. Появляется обширная еврейская литература на греческом языке. Учёных евреев стала привлекать греческая историческая литература, и они пытались использовать её против своих «учителей» греков, доказывая более глубокую древность своей иудейской традиции. Первым из этих грекоязычных еврейских писателей был Деметрий (221–204 гг.){22}. Затем появились иудеи — эллинистические философы.

Но, разумеется, обособленность иудеев и нежелание поклоняться общеэллинским богам вызывали у греческих жителей Александрии чувство недоверия и отчуждения. Буквально это сформулировано такими словами: «Твои обычаи — возбудят ярость всех людей» (Еврейская Сивилла, II в. до н.э.){23}. Появляется и антииудейская, неточно называемая антисемитской, греческая литература. Способствовала этому и политика чиновничества царского двора, насквозь проникнутого коррупцией. Они за взятки заставляли включать в число полноправных граждан Александрии и богатых иудеев, не порвавших с верой отцов.

Особое положение создалось и в подвластной Птолемеям Иудее. Конечно, храмовая аристократия и элита старшего поколения держались за старый патриархальный образ жизни, довольствуясь подношениями бедных крестьян и ремесленников. Точнее сказать, тем, что оставалось после отчислений царю в далёкой Александрии. Но постепенно появляются и там люди, желавшие поучаствовать в пиршестве рыночно-денежных отношений греко-египетской империи. Оказалось, что и на далёкой её окраине нашлись люди, способные прекрасно проявить столь удивлявшую в Новое время иудейскую изворотливость и деловую хватку. Такими Ротшильдами Древнего мира оказалось семейство Тобии, рассказ о котором сохранился в трудах Иосифа Флавия.

Карьеру Иосифа из рода Тобии и его потомков основательно и подробно исследовал В. Чериковер. Сущность её заключается в том, что представителю этого знатного иудейского, но не принадлежавшего к высшим слоям теократии рода в результате сложных интриг удалось стать официальным представителем (prostates) народа Иудеи перед царской властью в Александрии. Но ещё поразительнее то, что этому человеку, оказавшемуся ловким финансистом, удалось убедить в 230–220 годах до н.э. царя назначить его сборщиком налогов со всей провинции, обещав увеличить сумму в два раза.

Как пишет Чериковер, «это пространство было гораздо более важно для Иосифа, чем маленькая Иудея. Отсюда вытекает его второе действие, а именно, получение от царя права собирать налоги “со всей Келесирии, Финикии, Иудеи и Самарии” (Ant. Jud. XII, 175). Такая деятельность не была связана с внутренним развитием дел в Иудее, и это было предпринято по его собственной инициативе»{24}. Не вдаваясь в подробности, отметим только, что обещание было выполнено в полном объёме.

Как отмечает Чериковер, ни один еврей до этого не достигал такого положения. Для нас интересно то, что как в Иерусалиме, так и в рамках большого эллинистического мира формируется новое поколение иудейской элиты, правда, не отвергающей религию предков. Однако её представители, подобно высшим социальным слоям александийских иудеев, стремятся влиться на равных в эллинистический мир полисной демократии, эллинской культуры и образованности. В конечном счёте речь шла об участии в переделе богатств, получаемых, говоря современным языком, тогдашним эллинистическом «городом» от эксплуатации тогдашней восточной «деревни». Правда, в отличие от современности, экономическая эксплуатация осуществлялась посредством прямого не экономического принуждения подвластного туземного сельского населения.

Разумеется, новые экономические реалии потребовали и формирования типа людей, соответствующего новым веяниям. То, что представляли собой эти люди, хорошо сформулировал Чериковер, заканчивая рассказ о карьере Иосифа из рода Тобии:

«Принципы, установленные Иосифом Тобиадом в Иудее, теперь совершенно ясны. Это были принципы эллинистической эпохи в целом, где преобладало стремление сильной личности проложить свой жизненный путь. Характер Иосифа демонстрируют столь характерные для греков того периода основные черты: огромная сила воли, быстрота действий, уверенность в себе и в результате, нескрываемое презрение к наследственным традициям. Неожиданно в спокойный и неизменный Иерусалим ворвались новые веяния, как если бы внезапно отворилось окно, открывая все богатства и великолепие обширного мира, того мира, где господствуют власть и деньги, отменяя все религиозные, национальные и моральные традиции. Оказалось, что можно вести переговоры с самаритянами, если это будет выгодно для дела; простительно проживать при царском дворе, есть за его столом запрещённую пищу, гоняться за греческими девушками-танцовщицами, если тем самым мужчина может получить доступ в нужное для его карьеры общество, нравственно нападать на мирные города и убивать его граждан, если это может усилить положение человека в качестве царского чиновника. Всё это было “разрешено” в греческом мире, но находилось в полном противоречии с духом еврейской традиции. Еврей типа Иосифа Тобиада не имел иного выбора как выйти из тесных рамок еврейской традиции или даже пойти на конфликт с ней. Хотя нам ничего не известно о таком столкновении, сам факт, что от семьи Иосифа произошли “сыны Тобии”, политики, возглавившие при Антиохе Эпифане эллинистическое движение в Иерусалиме, проясняет симпатии Иосифа и устремления его семьи»{25}.

Дальнейшие события в Иудее, как правильно показал Чериковер, во многом определяются внутренним конфликтом между эллинизированной верхушкой иудейского общества и основной крестьянской массой народа Иудеи. Дело заключалось, конечно, в том, что в условиях тогдашнего немашинного производства, когда источником энергии была только мускульная сила людей и животных, получить свою долю выгоды от включения в эллинистический мир могли, в основном, только высшие слои торгово-финансовой и храмовой аристократии. Но, разумеется, особенностью конфликтов того времени в стране с теократической формой правления был их остро выраженный религиозный характер. Надо учесть при этом, что внутренний конфликт развивался на фоне углублявшегося кризиса эллинистического мира и растущей мощи нового хозяина Средиземноморья — Римской державы.

Новый этап в истории Иудеи начался после победы в 200–198 гг. до н.э. сирийского царя Антиоха III над армией Птолемеев и перехода страны под его власть. Первоначально это никак не сказалось на внутренней жизни Иудеи. Царство Селевкидов также было эллинистическим по культуре, право иудеев жить по законам предков было торжественно подтверждено. Надо отметить, что и у Селевкидов, как справедливо полагает Э. Бикерман, «вся законодательная власть была сосредоточена в особе царя. Идёт ли речь об актах общего значения, временных распоряжениях или частных, относившихся к определённым лицам или городам, их содержание должно быть завизировано сувереном. Отчуждение парцелл домена, дарование привилегий городам, полицейские указы, равно как и свидетельства о назначении на должность, — всё это исходило от царя»{26}. Однако население этого обширного царства, в отличие от Египта, было весьма велико, разноплемённо и включало большое число давно существовавших греческих полисов. Царям, несмотря на их абсолютную власть, приходилось всё же считаться с этим обстоятельством, и жизнь в стране была даже несколько свободней, чем в египетском царстве. В отличие от державы Селевкидов, государство Птолемеев было чрезмерно бюрократизировано и его можно с гораздо большим основанием считать тоталитарным.

В общем, для Иудеи дело свелось к изменению столицы властелина государства: Антиохия сменила Александрию.

Интеллектуальный расцвет этого города наступил гораздо позднее, чем в Антиохии. Но и эта столица достойна восхищения новых подданных:

Гречанка искони

Гордится Антиохия великолепьем зданий,

и красотою улиц, и видом живописным

окрестностей своих, и множеством несчётным

живущих в ней людей. Горда служить престолом

прославленным царям. Гордится мастерами,

учёными мужами и ловкими в торговле

богатыми купцами. Но более всего

сирийская столица родством своим гордится,

гречанка искони и Аргосу сродни.

Встарь заложили город пришельцы-колонисты

в честь Инаховой дочери, аргивянки Ио{27}.

Но как мы уже упомянули, наступали иные времена. Даже называемый по праву за свои таланты Великим Антиох III, успешно повторивший поход Александра в Индию, не смог противостоять напору хищного римского орла. Не помогло ему и приглашение в качестве военного советника знаменитого карфагенского полководца Ганнибала. Разгром его войск римскими легионами в битве при Магнезии в 189 году положил начало агонии азиатской наследницы державы Александра Великого. Победители заставили Антиоха III уступить обширные территории и заплатить огромную контрибуцию, что потребовало от правителей Антиохии дополнительных средств, которые можно было выжать только из подчинённых им разноплемённых подданных. Это, конечно, вызывало повсеместное недовольство, и дело доходило до вооружённых мятежей. Чтобы избежать осложнений, правительству Селевкидов приходилось искать компромисс с местной элитой и идти ей на уступки за счёт основной массы народа.

Такая политика привела к неожиданным результатам в Иудее в период правления сына Антиоха III Антиохе IV Эпифане (175–168 гг.). Первое время этот энергичный правитель не проявлял интереса ни к Иудее, ни к иудаизму. Его занимали более великие цели — оборона Месопотамии от парфян или даже завоевание Египта, который его, правда, заставили очистить римляне. И вдруг, как обычно полагает еврейская, да и христианская традиция, он внезапно запрещает иудейскую религию и превращает Иерусалимский храм в языческое святилище. Это вызывает в 166 году восстание иудеев, возглавляемое священником Маттафией из рода Хасмонеев. Его сын Иуда, прозванный Маккавеем (Молотом) руководит партизанской войной восставших иудеев против греко-сирийских войск, и в декабре 164 году до н.э. ему во главе повстанцев удаётся освободить Иерусалим и вновь освятить Иерусалимский Храм.

Однако в своём исследовании Чериковер убедительно показал, что на самом деле никакой неожиданной вспышки «антисемитизма» у воспитанного в эллинистических традициях равнодушия к религиозным культам своих подданных у царя не было. Речь шла о внутреннем конфликте в самом иудейском обществе, в который Антиох Эпифан был вовлечён эллинизированной элитой Иерусалима.

Последовательность событий выглядит следующим образом. Эллинизированная аристократия Иерусалима, выразителем интересов которой был Первосвященник Ясон (Иосиф), получает в 175 году до н.э. от царя Антиоха Эпифана разрешение преобразовать Иерусалим в греческий полис Антиохию. Это означало прежде всего переход еврейского сообщества из одной политической категории в другую: от этноса к полису.

Социально-экономическую сущность этой радикальной перемены Чериковер характеризует следующим образом: «Привилегии, которые должны были выпасть на долю Иерусалима в результате реформ, являлись многообразными и различными. Города занимали особое положение в империи Селевкидов, резко отличавшееся от положения “этносов (народов)”, поскольку города-полисы служили опорой центральной власти в её противостоянии туземному населению. В качестве союзников этой власти они пользовались городским самоуправлением, имели право чеканить бронзовые монеты, что представляло собой очень важное преимущество для развития местной торговли. Более того, благодаря своей общей эллинистической базе, города любой страны и также и за её пределами были связаны узами дружбы, выражавшейся в участии в общекультурных мероприятиях, таких как атлетические празднества, а также в торговле, развивавшейся как между городами, так и между различными странами. Напротив, этнос представлял собой народ, отличный от других и живший своей традиционной жизнью по “законам предков”, вдали от главной дороги мировой культуры и без всякой надежды добиться экономического процветания. Это составляло подлинную сущность лозунга “давайте заключим соглашение с неевреями”, иначе говоря, войдём в сообщество эллинистических народов в качестве равноправного члена для обладания всеми привилегиями, который статус греческого полиса предоставлял всем возглавлявшим его.

Все другие детали реформы, такие как создание греческих образовательных учреждений, введение греческих обычаев в повседневную жизнь Иерусалима и, возможно, также публичное понижение внимания к соблюдению еврейских религиозных обычаев, существовавших со времени Эзры, — всё это было логическим результатом основной реформы. В общем, изменения в сфере религии и культуры являлись не причиной реформы, а её последствием, и здесь дело не касалось принципов. Но разумеется, такие перемены могли быть глубоко оскорбительны для людей старшего поколения, и следовательно, возможно они стали “паролями” реформ, возбуждая одновременно и сильное антиреформаторское движение.

Таким образом, иерусалимскую аристократию побуждали к реформам причины большого политического и экономического значения. С другой стороны, Антиох был готов оказать содействие любой попытке превратить восточный город в греческий полис….Достаточно подчеркнуть тот факт, что период создания настоящих греческих городов уже прошёл, и если Антиох желал приобрести способных помочь ему в борьбе с туземцами друзей и верных союзников, то у него не было другого выбора, как создавать греческие города искусственно, то есть эллинизировать восточные города и привлекать их на свою сторону предоставлением многочисленных привилегий.

Предоставляя права этим городам, Антиох углублял тем самым пропасть между богатым городским населением и жителями отсталой восточной сельской местности. Он рассчитывал, что в решительной борьбе, которая должна была начаться между Селевкидским царством и пробудившимся Востоком, его опорой будет богатая буржуазия. Эллинизация такого города как Иерусалим, расположенного в пределах южной границы его царства на пути в Египет, давала ему большие преимущества, особенно в случае войны с Птолемеями. Таким образом, интересы обеих сторон совпали. Стремление иерусалимской аристократии к экономическому и политическому росту соответствовало желанию царя приобрести опору в этой части царства, а эллинистическая реформа Ясона и была результатом такого совпадения интересов»{28}.

Нет оснований сомневаться в достоверности всех эпизодов, связанных с ролью Маттафии и его сыновей в народном восстании против эллинизаторов и их покровителей Селевкидов. Необходимо только отметить, что восставшие во главе с Иудой Маккавеем, а потом и его братьями вдохновлялись религиозными идеями и лозунгами. Этим легко объяснить и столь необычное для античного мира преследование иудейской религии в Иудее. Последовавшая после смерти Антиоха Эпифана борьба за власть в Антиохии позволила Маккавеям довести войну до успешного конца. В 142 году до н.э. последний оставшийся в живых из сыновей Маттафии — Симон был торжественно провозглашён в Иерусалиме наследственным первосвященником и правителем. И самым показательным было то, что за освободительной борьбой иудеев внимательно следила римская держава, возымевшая намерения завладеть азиатским наследием Александра Великого. Римский сенат приветливо принимал посланцев далёкой борющейся Иудеи и Иуды Маккавея. С ним могучей Римской республикой решением сената было заключено в 161 году до н.э. соглашение о дружественном союзе и даже о взаимной обороне. Рим также сразу же признал независимую Иудею и её первого правителя Симона.

Династия Хасмонеев, утвердившая свою власть над всей Палестиной, царствовала до 63 года, то есть немного менее ста лет. Не вдаваясь в подробности истории правления царей этой династии, можно отметить на её примере общий закон, которому подчиняются все общественные радикальные движения. Все они проходят три стадии. По терминологии времён Французской революции, начинают их якобинцы (пламенные революционеры), затем их сменяют идеологически менее ортодоксальные реформаторы (термидорианцы), и завершают всё реставраторы старого (правда на новой исторической основе).

Хасмонейские цари пришли к власти как пламенные противники эллинизма, а сам Иуда Маккавей, проявляя неразборчивость в средствах, яростно и беспощадно боролся с населением эллинистических городов в Палестине. Но внук его брата Симона Иуда (103 г. до н.э.) принял титул царя и второе имя, уже греческое, Аристобул. Он проникся любовью ко всему эллинскому настолько, что заслужил прозвище Филэллин, то есть «греколюб». Завершился этот процесс превращения потомков ревнителей иудаизма и Бога Единого и Всемогущего в обычных царей эллинистического мира уже в правление брата Аристобул а — царя Александра Янная.

Выразительно и красноречиво это преображение показано в замечательных стихах К. Кафависа:

Александр Яннай и Александра

Счастливые, исполнены довольства

царь Иудейский Александр Яннай

с супругой и царицей Александрой,

предшествуемы звуком труб, и флейт, и арф,

в пышной процессии проходят мимо

толпы на улицах Иерусалима.

Блистательный конец венчает дело,

которое начал Иуда Маккавей,

которое четверо его могучих братьев

неуклонно продолжали вопреки

трудам без счёта и опасностям.

Теперь чего не должно не осталось,

пришёл конец повиновению кичливым

властителям антиохийским. И сейчас

царь иудейский Александр Яннай

с супругой и царицей Александрой

во всём равны отныне Селевкидам.

Иудеи — о да, иудеи всегда, иудейский закон —

для них прежде всего.

Но если обстоятельства потребуют,

то греческая речь их совершенна,

и греческих царей, и тех, что стали греками,

супруги не чуждаются — но только

как равные. Пусть все об этом слышат.

Поистине блистательный конец —

достойный венец

делу, что начали Иуда Маккавей

и четверо его могучих братьев{29}.

Можно быть уверенным, что узнай Иуда Маккавей о таком «венце» своего дела, то он, конечно, оценил бы его как весьма печальный, а не «блистательный» или «достойный». Но исторический опыт показывает, что такова судьба всякого дела, начинаемого настоящим революционером. Однако решающая и наиболее плодотворная попытка достойно сочетать в едином Иудейском государстве две цивилизации — земную в лучшем и полном смысле этого слова, эллинистическую, и сугубо духовную — еврейскую, основывающуюся на принципах иудаизма, была предпринята Иродом Великим уже на развалинах политической системы эллинизма и в сотрудничестве с Римской державой.

Глава 4.

КРАТКАЯ, НО БУРНАЯ ЖИЗНЬ ЦАРСТВА ХАСМОНЕЕВ И РОДОСЛОВНАЯ ИРОДА

(163–67 гг. до. н.э.)

Внутренний кризис Иудейского царства. Нравы царского двора. Саддукеи, фарисеи, ессеи. Гражданские войны. Идумеи. Семья Антипатра и родословная Ирода.

Трудно подобрать слова для характеристики положения в царстве Хасмонеев перед концом государственной независимости Иудеи, настолько оно было запутанным и кризисным. Конечно, в любом случае Иудея не могла противостоять римской державе, но сам эпилог истории государства, созданного национальными героями, назвать полным величественного достоинства никак нельзя. Почти всё без малого столетие его независимого существования было наполнено острыми противоречиями самого разного вида — династическими, религиозными, социальными, этническими, культурными. Нередко дело доходило даже до жестокой гражданской войны с приглашением к участию в ней иностранных сил одной из иудейских сторон. Рассмотрим эти проблемы подробнее.

С внешней стороны начало царствования династии было вполне успешным. Как уже было упомянуто в предыдущей главе, восстание против Селевкидского царства, начатое в 167 году до н.э. в иудейском городе Модиине, завершилось безусловным успехом. Семья патриотов, состоящая из священника из этого города Матафии и его пяти сыновей, возглавила повстанцев. Самым выдающимся героем в борьбе всего иудейского крестьянства и городской бедноты против внешних врагов — сирийских язычников, а также их пособников — эллинизаторов из иудейской элиты был, конечно, народный вождь — сын Маттафии Иуда Маккавей. Он стал вождём народных масс — «тираном», по понятиям древнегреческой политической культуры, и олицетворением новой власти и новой национальной династии.

В ходе тяжелой и продолжительной борьбы против греко-сирийцев и их пособников из иудеев в живых остался только один сын — Симон. Он в 142 году до н.э. добился фактической независимости от Селевкидов, а 8 элула 140 года был провозглашён в Иерусалиме «Князем Израиля» и одновременно Первосвященником. Об этом свидетельствовали и отчеканенные им серебряные и медные монеты с надписями на одной стороне «Святой град Иерусалим» или «Симон, князь Израиля», на другой — «год такой-то со времени нашего освобождения». По родовому имени Маттафии Хасмона утвердившуюся династию называли Хасмонеями. Однако же Симону не пришлось долго пользоваться плодами своего успеха. В течение отведённых ему судьбою пяти лет правления он успел сделать многое для укрепления страны, прежде всего присоединить к Иудее важный портовый город страны — Яффу. Но в 135 году до н.э. на пиру у своего зятя Птолемея, которого Симон лично назначил начальником Иерихонской округи, он был предательски убит вместе с двумя своими сыновьями. Согласно Первой книге Маккавейской (16:16), это случилось, когда гости опьянели. Предатель Птолемей захватил также свою тещу в заложники, позже она была убита по его приказу, и пытался также убить сына Симона Иоанна (Иоханана), по прозвищу Гиркан. Последнему удалось избежать гибели, отомстить предателю и самому стать преемником своего отца — Первосвященником и Верховным правителем. Собственно, эти события можно назвать первой гражданской войной. Обратим только внимание на то, что зять первого Князя Израиля и Первосвященника носит греческое имя Птолемей. Впрочем разрыв с более развитой эллинистической цивилизацией, как было указано ранее, никогда не был полным. Ведь даже послы, направленные великим вождём восставших иудеев Иудой Маккавеем в Рим, носили также греческие имена — Евполем сын Иоханана и Ясон сын Элиэзера (ИД.Т. 1.С. 714).

Однако чудом спасшийся сын Симона, племянник народного вождя — Иоанн, постепенно становится правителем, подобным царю старого эллинистического типа. Способный полководец, получивший прозвище Гиркан, он распространил свою власть на всю страну, присоединив соседние области — Идумею, Самарию, Галилею, Итурею а также эллинистические города Палестины, силой повсеместно насаждая иудаизм. При нём иудейское царство распространилось до пределов времён Давида и Соломона. Такую же политику продолжали его сыновья Иуда Аристобул (104–103 гг. до н.э.) и особенно Александр Яннай (107–76 гг. до н.э.), выдающийся представитель этой династии. К последним годам правления Хасмонеев, вплоть до превращения Иудеи в римскую провинцию в 63 году до н.э. мы ещё вернёмся. Пока что отметим, что их можно характеризовать как агонию государства и самой династии.

Но, конечно, внутренний кризис Иудейского царства назревал и развивался в течение всего времени правления Иоанна Гиркана, Иуды Аристобула и Александра Янная. Было бы неверно объяснять это только личными качествами этих правителей, хотя они явно не были образцами добродетели. Однако жестокая расправа с непокорными врагами была вообще в духе того времени, и в этом отношении иудейские цари не отличались от современников. Иудаизация, иногда насильственная, нееврейского населения Палестины также могла рассматриваться тогда как ответ на враждебное отношение язычников к иудаизму. Ведь и язычники временами насильственно навязывали иудеям поклонение чужим богам. Однако даже в древности вызывали ужас действия, например, Иуды Аристобула. Немедленно после смерти отца Иоанна Гиркана он заключил в тюрьму свою мать, где она, согласно сообщению Иосифа Флавия, погибла от голода. Далее он провозгласил себя царём и, опасаясь соперничества, приказал держать в заключении трёх своих братьев, в том числе и будущего царя Александра Янная. Последний брат Антигон — выдающийся военачальник — был убит в результате заговора его царедворцев. Александр Яннай вышел на свободу после годичного правления Аристобула. Как пишет Иосиф Флавий, он казнил одного из братьев, пожелавшего оспорить его права на царство. Именно Янная и его супругу Саломею (вдову Аристобула) изобразил в своём стихотворении Кавафиса, приведённом в предыдущей главе. Но, наряду с преклонением перед античной образованностью, этот царь был способен наблюдать во время пира в окружении наложниц распятие на крестах сотен своих врагов — фарисеев. Более того, по его приказу перерезали на виду казнимых их жен и детей (ИД. Т. С. 54–55). К этому стоит добавить, что, по свидетельству Иосифа Флавия, причиной смерти царя была «невоздержанность в вине», то есть пьянство (Там же. С. 57). Александр Яннай в этом пристрастии явно был похож на своего деда Симона.

Однако главные причины кризиса Иудейского царства лишь в малой степени зависели от личных моральных качеств его правителей. Главной из них, как убедительно показал Чериковер, был разрыв между интересами народа и нового правящего класса — военачальников, крупных землевладельцев, храмовой аристократии, высших чиновников, богачей и крупных торговцев. Именно они в первую очередь получали выгоды от расширения границ царства, завоевания выхода к морю, захвата военной добычи и пленных в качестве рабов. Несомненно, это нашло выражение в изменении кадрового состава армии Хасмонейских царей. Несмотря на то, что победы повстанческой армии под водительством Иуды Маккавея наглядно доказали прекрасные боевые качества солдат-иудеев, армия царей независимой Иудеи превращается в наёмную и многонациональную, подобно армиям других эллинистических государств. Эту проблему изучал Кашер (A. Kasher){30}.

Согласно результатам его исследования, армия уже при первых Хасмонеях стала приобретать вид постоянных вооружённых сил, лично преданных правителю. Эти изменения были подобны реформам Мария, преобразовавшим римскую армии. Теперь каждый солдат снабжался оружием за казённый счёт и получал денежное содержание из казны. Первоначально главный контингент регулярной армии происходил из самых бедных слоев иудейского общества. По мере расширения территории царства представители иудейского населения активно переселялись на вновь обретённые территории. В связи с этим такой источник пополнения армии стал истощаться, поскольку переселенцы нужны были для закрепления территорий и укрепления экономической базы государства. Поэтому уже при Иоанне Гиркане по примеру других эллинистических государств стала осуществляться вербовка в армию иностранных наёмников. Разумеется, такая практика, помимо прочего, имела целью создать лично преданные правителю войска, способные по его приказу расправиться и с внутренними врагами.

Число наемников в армии Хасмонеев, разумеется, точно не известно. Однако, судя по отрывочным данным Иосифа Флавия, оно было достаточно значительно. У Янная, по его сообщению, число наёмников доходило до 9000 солдат (1000 кавалеристов и 8000 пехотинцев), при этом численность войск, в которых служили иудеи, составляла 10 000 человек. Даже если эта пропорция менялась, всё равно доля наёмников была весьма значительной. Поскольку войны велись с соседними сирийцами, то в качестве наёмников старались привлекать уроженцев дальних краев, в частности, жителей Малой Азии, особенно Киликии и Писидии. Особо ценились за свою воинственность и свирепость наёмники из далёкой Фракии. Нередко наёмные солдаты из одной провинции служили в армиях враждебных государств и, бывало, встречались на полях яростных сражений с земляками. Естественно, что такая армия была весьма ценным орудием Хасмонеев при проведении их внешней и внутренней политики, но её содержание ложилась тяжёлым бременем на податное население страны — иудейское крестьянство и городские низы иудейского царства.

Наследники дела народного героя Иуды Маккавея стали предметом ненависти народа Иудеи. В своём исследовании В. Чериковер отмечал:

«Определённые главы “Книги Еноха” (84–95) датируются хасмонейским периодом, или даже более точно, временем Александра Янная. В этих главах социальная ненависть эпохи нашла своё самое сильное выражение. Автор с яростью говорит о богатых, неправедно наживших свои богатства, угнетающих бедных и преследующих праведников (85:7; 86:8; 87:8–10). Они верят в свои богатства, но их вера суета, поскольку грядёт им погибель в день суда, и сам Бог возрадуется гибели богачей (84:7–8; ib. 10). Злой смеётся над праведным, но в день суда праведный вознесётся на небо, в то время как злой будет низвергнут в ад (103:1 ff.; 100:1 ff.). Бог покарает злых, и праведные примут также участие в мести и будут безжалостно убивать своих угнетателей (88:12). Богатые именуются также “злыми” и “неверными”. Они нарушают законы Торы Моисея (89:2) и автор этого раздела без колебания обвиняет своих врагов в идолопоклонстве (89:9, ib. 14).

Если мы сравним эти главы Книги Еноха с выражениями Бен Сиры (примерно 200 г. до н.э., то есть под властью Селевкидов. — В. В.), мы увидим, что в течение столетия классовая ненависть стала гораздо острее. Бен Сира высказывает отрицательное отношение — отношение презрения и насмешки — богатого к бедному, Енох говорит о преследовании. Бен Сира советует бедному не искать общества богатого, но Енох говорит о настоящей войне. Бен Сира всё ещё готов поверить, что богатство не связано с преступлением, а у Еноха богатство и преступление идентичны. Бен Сира полон предчувствием как бы богатство не привело личность к религиозному греху; в то время как Енох рассматривает богатство как язычество, которому суждено быть уничтоженным мечом. И если во времена Бен Сиры была ещё надежда, что внутренний раздор между двумя частями еврейской общины мог закончиться мирно, то теперь стало ясно, что только открытая война может решить проблему»{31}.

Такие социальные конфликты вообще не редкость и не только в древних обществах. Однако исключительное значение данного конфликта не только для иудейского царства, а, пожалуй, и для всей духовной истории Западного мира в том, что он разразился в обществе теократического характера. Противостояние нашло необыкновенно острое религиозной отражение с привлечением мощного религиозного чувства и мысли, заложенных в Книге Книг — Библии.

Религиозная форма социального конфликта иудейского общества была неизбежной ввиду самой теократической формы правления в Иудейском царстве, хотя формально для внешнего мира верховный правитель именовался царём. Более того, он и его приближённая знать искренне хотели, как это показал поэт Кавафис, чувствовать себя элитой эллинистического царства, но сущности дела это не меняло. Совместить иудейскую теократию и, в общем, достаточно светский эллинистический характер государства оказалось невозможным, поскольку здесь имел место конфликт цивилизаций.

Как было уже указано выше, все правители династии Хасмонеев прежде всего претендовали на должность Первосвященника, причём по причинам весьма земным. Выше отмечалось, что именно Храм был центром Иудейской религиозной цивилизации и всего иудейского мира. Ему поклонялись, и его служители составляли отдельную касту общества — своего рода касту когенов, потомков брата Моисея — Аарона. Именно в Иерусалимский Храм стекались пожертвования иудеев всего мира, он был центром паломничества. Более того, в том теократическом обществе он выполнял функцию Государственного банка страны. Там же хранились денежные накопления частных лиц. Словом, пост Первосвященника, безусловно, давал возможность контролировать и до известной степени распоряжаться финансовыми ресурсами страны. Этим и объясняется стремление членов династии Хасмонеев сохранить за собой этот пост. Несомненно, это было нарушением традиции, поскольку они, хотя и принадлежали по происхождению к левитам, всё же не были урождёнными когенами.

Естественно, что такое положение определяло соответствующую расстановку социальных сил в стране, что, разумеется, нашло своё идеологическое выражение в различных религиозно-политических течениях. Сохранившиеся источники, прежде всего сочинения Иосифа Флавия, называют главные из них — саддукеи, фарисеи и ессеи. Каждое из этих движений, конечно, отражало, хотя иногда и в непрямой и часто весьма противоречивой форме, интересы различных, нередко даже враждебных друг другу социальных групп и классов.

Разумеется, сведения об этих движениях, приводимые Иосифом Флавием, отражают положение, сложившееся в I веке н.э. Кроме того, его сочинения предназначались к образованных для представителей античной интеллигенции, и эти движения именовались философскими школами. Однако общую картину они характеризуют достаточно верно.

Саддукеи были выразителями интересов высших классов иудейского общества — представителей хасмонейской династии, высшей духовной и светской аристократии, богатых землевладельцев и, если можно прибегнуть к современной терминологии, верхов торгового капитала. В основном это те, кто выиграл и закрепил своё положение в результате завоеваний Хасмонеев и поэтому добивался включения страны на достойных условиях в систему политических и экономических отношений античного мира. Весьма часто представили этой элиты были связаны друг с другом тесными семейными узами.

Их название восходит к имени Цадок — Первосвященнику времени царя Соломона. Безусловно, было бы неверно видеть в них удачливых преемников прежних иерусалимских сторонников эллинизма, из-за которых и началось восстание Маккавеев. Они явно не чуждались внешних форм эллинистической культуры, особенно технических достижений, в частности, в области деловой и, конечно, военной технологии. О последнем, кстати, свидетельствует и наличие большого количества иностранных наёмников в царской армии. Ведь для общения с иностранными военными и гражданскими специалистами, приглашаемыми в страну, а также для дипломатических сношений, необходимо было знание иудейской элитой греческого языка. Однако нельзя сомневаться в их искренней преданности религии Моисея и авторитету Торы и Танаха. Исследования последних лет не подтверждают того мнения, что они не признавали Устную Тору. У них, конечно, была своя традиция толкования Священного Писания. В частности, саддукеи утверждали, что законы ритуальной чистоты относятся только к Храму и его священникам. Можно заключить, что тем самым они подчёркивали свой аристократизм. Не исключено, что духовный аристократизм саддукеев, утверждаемый также их высоким социальным и материальным статусом, способствовал формированию их теологических представлений. Они отрицали идеи посмертного воздаяния и бессмертия души. Их рационализм доходил до того, что они отрицали представление об ангелах как о сверхъестественных существах. Вера в свободу воли человека доходила до признания отсутствия участия Бога в человеческих делах. Как считает профессор М.М. Шахнович, вполне допустимо предполагать тут влияние идей античной философии, прежде всего школы Эпикура{32}. Но стоит ещё раз указать, что саддукеи никогда не покушались на авторитет Священного Писания, и их эллинизм носил поверхностный характер. Кратко говоря, они старались построить современное эллинистическое государство на иудейской религиозной и национальной основе.

Естественно, что у саддукеев были противники, опиравшиеся на настроения основной части народа, — фарисеи. Это наименование, как считается, происходит от еврейского слова «перушим» — «отделённые». По современным представлениям, это связано, вероятно, со стремлением к строгому соблюдению законов иудаизма, в том числе пищевых и ритуальных. Несомненно, что основы их мировоззрения были заложены в движениях предыдущих веков, в частности, «хасидеев» — борцов против греко-сирийцев за независимость, возглавляемых Иудой Маккавеем. Хотя прямая идентичность этих движений не доказана, всё же нельзя сомневаться в определённой преемственности их взглядов. В отличие от саддукеев, фарисеи представляли широкие низшие слои населения Иудеи, и, конечно, они гораздо теснее были связаны с иудейской традицией. Для них святы были только положения Торы Танаха, и хотя они могли пользоваться в полемике греческой терминологией, вся эллинистическая традиция была им глубоко чужда. Ясно, что это было следствием их низкого социального положения. Не могло, конечно, быть и речи о заимствовании из эллинистической культуры каких-то вольнодумных идей. В сложных случаях они руководствовались «поучениями отцов», которые впоследствии составили то, что стали называть Устной Торой, запечатленной через столетия в томах Талмуда. Они, в противоположность саддукеям, верили в бессмертие души в форме воскресения из мёртвых и воздаяние после смерти. Происхождение этого убеждения достаточно проблематично. Как пишет В. Тарн, «странно, что некоторые учёные утверждали, будто евреи заимствовали свою веру в бессмертие у греков, ибо у эллинистических греков такой веры не было; правда, по их верованиям некоторые люди могли достичь бессмертия, но только некоторые; обычной наградой хорошему человеку остаётся только вечная память… Более вероятно, что они самостоятельно выработали веру в бессмертие, хотя мнения об этом по разным причинам расходятся»{33}. Верили фарисеи в ангелов и в неразделимость свободы воли человека и Божьего предопределения. Характерно в этом смысле высказывание р. Акибы из талмудического трактата «Пирке Авот»: «Всё предопределено, но свобода дана выбора» (Пирке Авот 3:19). Хотя Акиба жил уже в конце I века н.э., нет сомнения, что его формула отражает фарисейскую традицию. Однако несмотря на оппозицию саддукеям, отношения фарисеев с Хасмонейскими властителями были в разные времена весьма различными.

Однако прежде необходимо отметить ещё одно важное движение в иудействе хасмонейского периода — ессейство. Об истории, а также идеологии этого движения известно гораздо больше, чем отрывочные сообщения Иосифа Флавия и других античных авторов. Свет на эти вопросы пролили находки рукописей этой общины Кумрана в пещерах у Мертвого моря. Не вдаваясь в подробности, отметим только выводы ведущего исследователя этой проблемы — профессора И.Р. Тантлевского. Ессейское движение, как и фарисейское движение, восходит к антиэллинистическому движению «хасидеев». Как отмечает исследователь, кумраниты рассматривали свою общину как духовное «святилище человеческое», резко противостоящее осквернённому, по их мнению, Храму. В этой общине господствовал имущественный эгалитаризм, вплоть до полного отказа даже от намёка на личную собственность. Кумраниты полагали, что только под водительством Мессии — Царя из рода Давида и при поддержке небесных сил возможны военные действия против врагов Израиля и установление истинного царства Божия. Кумраниты верили во всеобщее воскресение из мёртвых в конце дней, которое, как они ожидали, произойдёт ещё при их жизни. В результате неправого суда в Иерусалиме в период правления царя Иоанна Гиркана в 137/136 годах, был казнён их духовный вождь «Учитель праведности». После этого они отождествили своего Учителя с последним израильским пророком, которому дано преодолеть противостояние между порядками в мирах земных и духовных. Возникает со временем представление, что Учитель праведности в качестве Мессии своей мученической смертью искупил грехи всего человечества. Более того, второе его явление воскресит умерших, покарает нечестивцев и утвердит на земле царство Божие. Еще более поразительной была вера в предопределение вплоть до того, что вся мировая история, ещё не начавшись, уже состоялась в идеальной форме в Промысле Божием. Из этого следовало, что даже отдельные поступки, слова и даже мысли каждого человека являются реализацией замысла Божия. В общем, ессеи были наиболее заметным и многочисленным из движений мессианского направления{34}. У ессеев гораздо сильнее, чем у фарисеев, выражена враждебность к существующим в Хасмонейском царстве не только светским, но и религиозным порядкам. Более того, при утверждении того, что праведности личности служит отказ от собственности, нищета, безвестность, смирение, иногда они занимали активную общественно-политическую позицию вплоть до участия в вооружённом восстании и битвах гражданской войны.

Политика Хасмонейских правителей по отношению к этим движениям была весьма противоречивой. Поскольку ессеи самоустранились от участия в активной жизни общества, то публичная политика в масштабах государства велась саддукеями и фарисеями. Их вожди встречались на заседаниях своего рода государственного совета — Синедриона (по-гречески — собрание, совещание), происходивших в одном из помещений Иерусалимского Храма. Сложилась традиция обсуждения в этом совете наиболее важных государственных дел, издания законов и разбора наиболее важных судебных дел. Это учреждение состояло из 70 мудрецов во главе с председателем, и в нём были представлены как саддукеи, так и фарисеи. Первоначально Хасмонеи, утвердившие свою династию в результате общенародной войны с языческими полчищами Селевкидов, несомненно, сохраняли тенденцию идеологической близости с народными движениями. Первоначально Иоанн Гиркан был, очевидно, близок к фарисейской традиции. Однако по мере укрепления царской власти и усиления влияния эллинистических тенденций в кругу царского двора влияние саддукеев усилилось, разумеется, за счёт фарисеев.

Не осмеливаясь выступать против победоносного правителя страны, фарисеи избрали весьма изощрённую тактику. Они стали требовать от Иоанна отказаться от сана Первосвященника, считая его происхождение недостойным такого поста. Дело даже дошло до прямой клеветы, поскольку один из вождей фарисеев даже публично обвинил князя в том, что его мать была в плену у язычников. Это было явной неправдой, но члены Синедриона отказались удовлетворить требования разгневанного Иоанна о наказании клеветника. После этого случая на всех важных государственных постах, к недовольству народа, саддукеи были заменены фарисеями. Надо сказать, что требование отказаться от поста Первосвященника было хорошо продуманным ходом. Напомним, что Храм в иудейском теократическом государстве выполнял важные финансовые функции, он был своего рода Государственным банком страны. Там хранилась государственная казна и частные вклады, туда стекались пожертвования иудеев со всего мира. Отказаться от этого поста для князей, а потом царей Иудеи означало отказаться от контроля над важнейшим рычагом управления страной и практически оставить за собой только призрачную, хотя внешне и блестящую, власть правителя. Это было тем более неприемлемо, потому что и претензии Хасмонеев на царскую власть были недостаточно обоснованны, поскольку они не принадлежали к династии Давида и Соломона.

При Александре Яннае дело дошло до открытого вооружённого конфликта. Причиной этого было нарастающее недовольство народных масс хотя и блестящими, но крайне разорительными для народа войнами царя-воина. Гражданская война между сторонниками фарисеев Александром продолжалась почти 6 лет (90–85 гг. до н.э.). Согласно Иосифу Флавию, в ходе этой войны пало около 50 тыс. иудеев. Царские войска, среди которых было много наёмников, нередко побеждали на поле брани, но на все его попытки как-то закончить конфликт фарисеи отвечали: «Только после твоей смерти». Тантлевский показал, что в народном восстании против Александра приняли участии даже ессеи. Это весьма важный знак, поскольку ессеи отрицательно относились и к фарисеям, именуя их в своих текстах «толкователи скользкого». Дело дошло даже до того, что повстанцы, сознавая то, что им не справиться с хорошо обученными и вооружёнными войсками царя, призвали на помощь сирийского царя Деметрия III Эвкета. Клаузнер даже полагает, что фарисеи, идеологические наследники хасидеев Иуды Маккавея, были согласны стать снова подданными этого языческого царя при условии предоставления им религиозной автономии{35}. С огромным трудом царю удалось справиться с повстанцами и сирийцами. Расправа царя с побеждёнными была исключительно жестокой. Одним их примеров этого может служить выше приведенный эпизод распятия перед пирующим царём 800 фарисеев. В Талмуде сообщается об убийстве Яннаем мудрецов и массовом бегстве из страны оставшихся в живых. Также и ессеи именно тогда в страхе бежали из Иерусалима в Иудейскую пустыню, где и основали поселение Хирбет-Кумран. За жестокость народ прозвал царя «Фракиец». (Воинственные фракийцы считались в древности свирепыми и жестокими дикарями.)

Некоторое успокоение наступило после смерти Александра, во время недолгого правления его вдовы Саломеи Александры (Шломцион) (76–67 гг. до н.э.). Тогда положение фарисеев снова укрепилось, и наступил кратковременный период долгожданного мира. Правда, как свидетельствует наш основной источник Иосиф Флавий, фарисеи «стали терроризировать царицу, убеждая её перебить всех тех, кто посоветовал Александру избиение восьмисот (фарисеев). Затем они убили одного из таких людей, некоего Диогена, а после него последовательно нескольких человек…» (ИД. Т. 2. С. 59). То есть гражданский конфликт был только внешне приглушен.

Однако после смерти царицы гражданская война вспыхнула с новой силой. Но теперь она приняла форму династического спора между двумя братьями-наследниками — сыновьями Александра и Саломеи Гирканом и Аристобулом. Началась эта война, когда власть преемника матери как царя и Первосвященника, старшего сына Гиркана, стал дерзко оспаривать младший брат, честолюбивый и энергичный Аристобул. Не касаясь пока хода этого конфликта, вскоре приведшего к потере Иудеей независимости, отметим только следующую расстановку сил. Как свидетельствует наш основной источник Иосиф Флавий, на стороне Гиркана был народ, а на стороне Аристобула — «одни только священнослужители», то есть опять фарисеи выступили против саддукеев.

Но как часто бывает в острых социальных конфликтах, в таких сложных коллизиях решающую роль начинают играть возникающие как бы из тени другие лица, которых ранее не было видно на подмостках исторической сцены. Таким человеком оказался ближайший приближённый Гиркана Антипатр, отец Ирода, уроженец Идумеи.

Здесь следует указать ещё на одну проблему в независимой Иудее. Как было сказано выше, Хасмонеи в ходе многочисленных войн ещё со времени Иуды Маккавея распространили свою власть на всю Палестину. Границы царства были раздвинуты почти до пределов границ владений царей Давида и Соломона. Больше всех преуспел в этом Александр Яннай, при нем были завоёваны города на побережье Средиземного моря. Иудея превратилась в морскую торговую державу, что нашло отражение в изображении якоря на монетах, чеканившихся при этом царе. Естественно, что расширение границ иудейского государства натолкнулось на ожесточённое сопротивление различных соседей иудеев, прежде всего со стороны населения эллинистических городов. Войны носили тяжёлый, и а иногда и жестокий характер. Но, как справедливо замечает В. Чериковер, «ответственность за конфликт нельзя возлагать исключительно на евреев (точнее, иудеев. — В. В.), поскольку правда заключается не только в признании факта непрерывных нападений евреев во времена Хасмонеев. Не следует забывать, что не они первыми начали это дело. Ненависть населения Палестины к евреям, продемонстрированная во время Иуды Маккавея, как и поддержка, предоставленная этим населением Антиоху Эпифану и его полководцам, была уже показана выше. Греческие города были готовы к подавлению и уничтожению национального движения в Иудее даже до начала его развития. Таким образом, война Хасмонеев против греческих городов была продолжением сирийской войны против евреев во время Антиоха. Однако теперь евреи были более сильной стороной. Всё же даже при Хасмонеях эти города могли согласиться с новой ситуацией. Город Аскалон, например, радостно встретил новый режим и не сопротивлялся Хасмонеям, и поэтому он оставался нетронутым и сохранил свою автономию. Со 104 г. до н.э. Аскалон даже начал вести своё летоисчисление по особой эре»{36}.

Идеологическое обоснование этих завоеваний было сформулировано в заявлении Симона, брата Иуды Маккавея: «Мы ни чужой земли не брали, не господствовали над чужим, но владеем наследием отцов наших, которое враги наши в одно время неправедно присвоили себе. Мы же, выбрав время, опять возвратили себе наследие отцов наших»{37}. Завоевание эллинистических городов сопровождалось насильственной иудаизацией населения и потерей эллинистическими городами своей внутренней автономии. Но надо отметить, что сами Хасмонейские цари, конечно, не были идеологическими фанатиками и быстро приобщались к эллинистическим обычаям и культуре, вплоть до усвоения греческих имён и греческого языка. Нагляднеишим показателем превращения иудейских царей в эллинистических правителей может служить появление на службе у них многочисленных наёмных войск из языческих солдат и даже жестокое подавление с их помощью восстаний подлинных ревнителей Закона — фарисеев и ессеев. Жесткие меры по насильственной иудаизации под угрозой меча или изгнания в этих условиях, видимо, имели место в начале завоевания. В дальнейшем иудаизация, во всяком случае давно эллинизированных городов Палестины, носила, по всей вероятности, формальный характер, хотя и там находились люди, искренне ставшие иудеями. (Подобные примеры были даже и в глубокой древности. Вспомним военачальника царя Давида Урию — хеттеянина, у которого царь отнял жену Батшеву.) Их недовольство открыто проявилось только после превращения Помпеем Иудейского царства в римскую провинцию, когда они попросили восстановить их прежнее самоуправление. Безусловно, это пусть и скрытое недовольство не способствовало укреплению Хасмонейского царства. Резко недовольны были и самаритяне. Этот народ возник от смешения евреев, населявших Северное царство — Израиль и переселенных туда ассирийцами других народов. Они признавали только Пятикнижие Моисеево и считали Гору Гаризим, а не Иерусалим центром поклонения Господу. С ними жестоко расправился ещё Иоанн Гиркан, разрушивший их священный Храм на этой горе. Несомненно, что и самаритяне стремились к восстановлению своей независимости и святилища.

Но помимо самаритян и граждан, эллинистических городов, в Палестине проживало несколько туземных народов, весьма близких к иудеям по происхождению, языку и культуре, обычаям и даже религиозным обрядам, например, практиковавших «обрезание», но сохранивших старые языческие представления. Их иудаизация происходила, несомненно, легко, быстро, фактически добровольно, и они достаточно искренне становились частью иудейского народа. Именно этим можно объяснить необыкновенно быстрый рост численности иудеев во время правления Хасмонеев, которые непрерывно вели не всегда победоносные и кровопролитные войны. Таковыми среди обращенных были, в основном, галилеяне, итуреи и идумеи.

Племя идумеев заслуживает особого внимания, поскольку с ним связано происхождение семейства отца Ирода Антипатра (имя греческое, его иудейское имя не известно). Младший современник Ирода римский географ Страбон (конец I в. до н.э. — начало I в. н.э.) полагает, что Ирод происходил «из местных (иудеев. — В. В.)», позже он «добрался до священства»{38}. Иосиф Флавий приводит две версии происхождения отца Ирода — Антипатра. Одну из них в «Иудейских древностях» он заимствует от приближённого Ирода греческого учёного Николая Дамасского, относясь к ней критически: «Николай из Дамаска утверждает, что Антипатр происходил от первых иудеев, возвратившихся в Иудею из Вавилонии; но это он говорит в угоду сыну Антипатра Ироду, ставшему по прихоти судьбы царём Иудеи»{39}. Однако в написанной ранее «Иудейской войне» он, не упоминая мнения Николая, пишет, что предками Антипатра были идумеи знатного происхождения.

Племя идумеев с древнейших времён признавалось иудеями родственным и даже кровно близким, они явно говорили на одном языке, поскольку отсутствуют даже намёки на какие-либо языковые различия между ними. Согласно библейской генеалогии, идумеи были потомками брата патриарха Иакова Исава, то есть детей патриарха Исаака и праматери Ревекки. Более того, в Торе особо указано: «не гнушайся идумеем, ибо он брат твой»{40}, и что в третьем поколении он может войти полноправным членом в «общество Господне». Такое представление об идумеях отражено и в проповеди пророка Амоса (прим. 760 г. до н.э.), осуждающей идумеев за жестокое обращение с братьями своими — потомками Израиля{41}.

Библейское предание, несомненно, отражает исторические реалии. Полукочевые предки еврейских племен и идумеев одновременно во втором тысячелетии расселились рядом: евреи западнее Иордана, а идумеи восточнее, южнее Мёртвого моря. После разгрома Иудеи вавилонянами в 586 году до н.э. идумеи под давлением соседних набатейских племён проникают в районы северного Негева и южной Иудеи. Нет никаких свидетельств того, что переселение сопровождалось какими-либо военными столкновениями. Возможно, причиной этого была депопуляция Иудеи. Во всяком случае, ко II веку до н.э. район обитания идумеев располагался между Вифлеемом на севере и Беершебой на юге, и от Мертвого моря на востоке до приморской равнины на западе. Главным городом была Мариса. Во время борьбы за освобождение иудеев против Селевкидов отношения повстанцев со своими южными соседями были вполне мирными. При Иоанне Гиркане Иудейское царство стало расширяться, в том числе и в южном направлении. Как сообщает Иосиф Флавий, Иоанн «завоевал» идумеев и насильственно обратил их в иудаизм. Однако внимательное изучение обстоятельств включения Идумеи в состав Иудейского царства, предпринятое Арье Кашером, показало, что отец Антипатра и дед Ирода, как и большинство идумеев, за исключением жителей двух эллинизированных городов Марисы и Адоры, приняли иудаизм мирно и добровольно. Иначе говоря, Идумея была присоединена, а не завоёвана.

В качестве обоснования своей точки зрения Кашер приводит следующие доводы{42}. Прежде всего, ритуальные обычаи идумеев во многом соответствовали иудейским, они, в частности, издавна практиковали обряд обрезания. Этому обряду, глубоко чуждому другим народам, населявшим Палестину, при Иоанне Гиркане было просто придано соответствующее религиозное иудейское содержание. Показательными были последующие события. Помпей, превратив иудейское царство в римскую провинцию в 63 году до н.э., то есть всего лишь через два поколения после Иоанна Гиркана, реорганизовал административное деление провинции, отделив от собственно Иудеи неиудейские области. Однако Идумея не была отделена от Иудеи, поскольку она рассматривалась римлянами как полностью иудейская. Римляне при этом явно исходили из того, что никакая идумейская делегация, в отличие от других областей и городов прежнего царства, не обратилась с просьбой восстановить прежнюю автономию и прежний культ. Иосиф Флавий через сто лет после решений Помпея отмечает, что последний оставил иудейский народ в своих собственных границах, что невозможно было бы утверждать, если слияние иудеев и идумеев было бы неполным. Кроме того, сообщение Иосифа о том, что во время Ирода некоторая часть идумеев поклонялась местному культу бога Коса, исключало насильственное обращение всего народа. И самым весомым было то, что во время Великого восстания 66–74 годов н.э. жители Идумеи приняли в нем самое активное участие на стороне повстанцев. Кашер приводит также тот факт, что в среди учеников законоучителя Шаммая (конец I в. до. н.э. — начало н.э.) были выходцы из Идумеи, отличавшиеся особым рвением в соблюдении законов Торы.

Дополнительные доводы в пользу добровольного обращения в иудаизм идумеев приводит исследователь эпохи Ирода Ричардсон{43}. Правивший вскоре после «завоевателя» Идумеи Александр Яннай (103–76 гг. до н.э.) назначает деда Ирода Антипу «стратегом», то есть наместником Идумеи, оказывая ему высокое доверие, что невозможно представить, если бы обращение было насильственным. (В своей диссертации израильский исследователь Кохман пытается доказать то, что идумеи при Иоанне Гиркане исповедывали иудаизм, и речь может идти не об обращении, а, скорее, о реформе их религиозных представлений. С этим мнением не согласен Кашер, полагая его недостаточно обоснованным.) Ричардсон в этой связи приводит наблюдение Кашера, что идумейская знать активно стремилась заключать брачные союзы с иудейской аристократией. Например, Хасмоней Гиркан II женился на идумейке, а уроженец Идумеи Ирод на хасмонейской принцессе Мариамне. Ещё более показательным является то, что даже у глубоко эллинизированного и откровенно проримски настроенного Антипатра, отца будущего царя Ирода, двое детей носили еврейские имена — сын Иосиф и дочь Соломея (Шломцион), а двоюродный брат Ирода носил также еврейское имя Ахиаб.

Кашер в своём исследовании утверждает, что включение идумеев в состав Иудеи произошло посредством договора между Иоанном Гирканом и племенными вождями идумеев, среди которых был и дед Ирода — Антипа. Это решение было принято большинством племени, что объясняет назначение Антипы на высокую должность царского наместника Идумеи. Остатки прежнего культа местного божества Коса сохранились в некоторых именах, например, в имени шурина (супруга сестры Ирода) — Костобар. В любом случае нет оснований сомневаться в том, что Ирод вырос в добровольно иудаизированной и полностью влившейся в иудейскую аристократию семье. Справедливость этого подтверждается и тем, что он был представителем третьего поколения семьи, обратившейся в иудаизм, что полностью соответствовало библейским требованиям к «братскому» иудеям народу идумеев.

Согласно выводам П. Ричардсона, сама большая семья Ирода была типичной патриархальной еврейской семьей того времени, соответствовавшей модели большой семьи Восточного Средиземноморья. Можно только добавить, что сами идумеи не сомневались в своей принадлежности иудеям. Уже перед началом Великого восстания 66 года н.э. евреи города Кесарии отстаивали свои права в споре с жителями города — сирийскими греками, ссылаясь на то, что город «был построен евреем — царём Иродом». Характерен аргумент и другой стороны: «Сирийцы, хотя и соглашались, что основателем города был еврей, тем не менее настаивали, что Кесария принадлежит грекам, ведь если бы город был предназначен Иродом для евреев, он не воздвиг бы здесь изваяний и храмов» (ИВ.С. 139).

Полное слияние Идумеи и Иудеи подтверждается тем, что римские поэты, в частности, Лукан и Вергилий, часто вместо Иудея пишут Идумея{44}. Остаётся добавить, что и в Евангелии от Матфея, в котором царь Ирод обвиняется в избиении невинных младенцев, нет указаний на его якобы нееврейское происхождение.

Несомненно однако, что дед Ирода Антипа принадлежал к высшей родовой знати Идумеи и располагал немалыми богатствами. Своим процветанием эта сравнительно небольшая земля была обязана благоприятному расположению на пересечении торговых путей того времени. Восточная граница проходила по половине западного побережья Мёртвого моря, примерно в центре этой границы располагалась и знаменитая впоследствии крепость Масада. Южная граница пролегала по линии на запад примерно через Беершеву, не доходя берега Средиземного моря примерно 15–25 км. Затем граница поворачивала вдоль побережья. Северная граница проходила по линии между Вифлеемом и Хевроном. Давно осевшие на землю полукочевые племена идумеев выращивали на пригодных участках земли в западной части страны зерновые, оливы и фрукты. На менее пригодных для земледелия землях на востоке и на юге паслись стада овец, коз и верблюдов. Древний город Хеброн был известен своими керамическими и стеклодувными изделиями. Но конечно, главной ценностью Идумеи было выгодное расположение. Через страну проходили два транспортных торговых коридора: один связывал столицу соседнего Набатейского царства Петру на берегу Акабского залива с Аскалоном и Газой, соединяя тем самым Аравию со Средиземноморьем. Второй торговый маршрут проходил из Египта на север в Сирию, Месопотамию и другие страны Плодородного полумесяца.

Именно на этом пути вырос сравнительно небольшой, но важный торговый город Мариса. Он упоминается в папирусах египетского чиновника Зенона, купившего там рабов. Археологические исследования показали, что город как эллинистическая колония был основан около 257 года до н.э. чиновником Птолемея II Аполлонием. Планировка города выполнена в типично эллинистическом стиле, разработанном Гипподамом: основой плана служат две перпендикулярные улицы — одна с севера на юг, а другая с запада на восток. Для нас интересен состав населения города. Вскрытые гробницы горожан показали наличие живописи синкретического греко-восточного характера. Анализ имен захороненных показал, что среди них только несколько человек были греками. Подавляющее число носителей греческих имён, включая самого основателя, имели также идумейские «сидонские» (семитские) имена, то есть это были идумеи и представители других местных племён{45}.

Открытия захоронений в Марисе дают весомые основания полагать, что дед Антипа принадлежал к таким же поверхностно эллинизированным жителям Марисы, что и объясняет его греческое имя (семитское его имя до нас не дошло). По-видимому он, будучи одним из племенных вождей идумеев, получал значительные доходы от транзитной торговли. Добровольное соглашение с Иоанном Гирканом позволило ему укрепить свое положение и занять влиятельный пост царского наместника Идумеи. Это обращение было, конечно, облегчено идеологическим обоснованием. Ведь и иудеи, и идумеи рассматривали как святыню гробницу их общего прародителей — Авраама и его жены Сарры, а также их сына Исаака и его жены Ревекки — в Мамре, недалеко от расположенного в Идумее Хеброна. Надо отметить, что позднее, став царём Иудеи, внук Антипы Ирод окружил в знак особого почитания это святилище стеной. Но, разумеется, некоторое число упорствующих, скорей всего, из жителей в большей степени эллинизированных торговых городов Марисы и Адоры, пришлось обращать в иудаизм силой.

Таким образом, семья Антипы сразу же оказалась включённой в круг высшей иудейской аристократии. Поэтому не вызывает удивления карьера его сына Антипатра, ставшего близким другом и одним из ближайших советников и сподвижников правящей вдовы Шломцион и её сына Гиркана, иногда именуемого Гирканом И.О. роли Антипатра в начавшейся гражданской войне между братьями Гирканом и Аристобулом, приведшей к потере независимости Иудеи, будет рассказано в следующей главе. Отметим только то, что известно о личности Антипатра. По имеющимся источникам он, сохраняя верность идеалам иудаизма, был достаточно широко эллинистически образован. Иначе говоря, он продолжал традицию сочетания двух во многом противоположных цивилизаций. Видимо, продолжая получать большие доходы от транзитной торговли в Идумее, он поддерживал тесные связи с соседним эллинистическим портовым городом Аскалоном (Ашкелоном), замыкавшим торговый путь из Аравии.

С другой стороны, не менее важным было тесное сотрудничество с соседствующим на Востоке Набатейским царством. Это царство со столицей в городе Петра представляло собой культурное эллинистическое государство, при том что большую часть его жителей составляли североарабские племена. Однако судя по всему, здесь союз Антипатра с местной аристократией был гораздо теснее. Об этом, и вообще о положении этого важного деятеля последнего периода истории Хасмонейского царства и его семье, выразительно, хотя и кратко говорит Иосиф Флавий: «Антипатр… пользовался огромным авторитетом… у идумеян, из среды которых он взял себе жену знатного арабского рода, по имени Кипра. От неё Антипатр имел четырёх сыновей — Фазаила, Ирода, который впоследствии стал царём, Иосифа и Ферору, а также дочь Саломею. Этот Антипатр находился, впрочем, в дружеских отношениях с другими правителями, особенно с арабским (набатейским. — В. В.) князем, которому он переслал детей своих во время войны с Аристовулом» (ИД. Т. 2. С. 82.). На наш взгляд, непонятно происхождение жены Антипатра «из среды идумеев» и при этом «знатного арабского, точнее набатейского рода». Надо полагать, что браки между соседями — идумеями и набатеями — не были исключительным явлением. Вполне допустимо, что явно знатная идумейская семья, из которой происходила Кипра, находилась в родстве с какой-то родовитой набатейской. Мать будущего царя, которую, как мы увидим далее, он горячо и трогательно любил, носила имя романтического ароматного цветка «Кофэр, Кипер», или хенна (lawsonia inermis). Он до сего времени произрастает в виноградниках Ейн-Геди, восхваляемый за свой аромат в Песне Песней царя Соломона{46}. От него произошло наименование духов «Шипр»{47}.

Вопрос о происхождении семьи Ирода, сам по себе не имеющий значения, представляет всё же определённый интерес. Враждебная Ироду традиция старается доказать его нееврейское происхождение. С одной стороны, идумеев противопоставляют иудеям, а с другой, видимо понимая, что это явно неправомерно, ему отказывают даже в идумеиском происхождении, то есть представляют неким чужестранцем. Историк христианской церкви Евсевий из Кесарии Палестинской (260–340 гг. н.э.), ссылаясь на христианского автора Юлиана Африкана (ум. 237 г. н.э.), считает его отца Антипатра не идумеем, а уроженцем эллинистического города Аскалона, которого похитили и воспитали идумейские разбойники. Христианский писатель II века Юстин в «Диалоге с Трифоном» также утверждает, что именно Аскалон был местом рождения Атипатра. Согласно Евсевию, в пророчестве Иакова: «Не исчезнет правитель из рода Иуды и вождь от чресел его, пока не придёт тот, кого ожидают народы», содержится пророчество о рождении Иисуса. Как поясняет Евсевий, «пророчество оставалось неисполненным, пока власть над иудеями вручена была римлянами чужестранцу — Ироду»{48}.

Здесь не место вдаваться в текстологический анализ этого стиха и его перевода, сегодня есть и другие толкования. Но не исключено, что Евсевий цитировал какой-то вариант этого стиха из текста Писания, распространённый в Палестине среди христианских общин I–II веков. О том, что это были иудеохристиане, свидетельствует тот же Евсевий: «Из письменных источников я только узнал, что до осады Иерусалима Адрианом (восстания Бар-Кохбы 132–135 гг. — В. В.) их (иерусалимских епископов. — В. В.) было пятнадцать, преемственно сменявших друг друга, что все они были исконными евреями и Христово учение приняли искренне… Вся церковь у них состояла из уверовавших евреев, начиная от апостолов и до тех, кто дожил до этой осады»{49}. Так что имеются весомые основания полагать, что традиция подчёркивать нееврейство Ирода утвердилась в иудеохристианской среде, в частности для того, чтобы подтвердить её толкование пророчества Иакова. Затем она закрепилась в последующие времена в христианской литературе, и ее придерживаются многие современные историки, в том числе и еврейские.

Стоит затронуть вопрос об иудействе матери Ирода — Кипры. Как справедливо отмечает П. Ричардсон, «ритуалы обращения в иудаизм женщин появляются впервые в раввинистических текстах второго и третьего веков н.э. Ранее — особенно в период Второго Храма — женщина считалось обращенной в иудаизм в силу самого факта брачного союза с евреем»{50}.

Склонный к обобщениям А. Тойнби писал: «Из Идумеи иудеи получили незваного пришельца, как французы корсиканца Наполеона или русские — грузина Сталина»{51}. Наблюдение знаменитого историка остроумное, но некорректное. Корсиканцы даже сегодня, через двести лет после Наполеона, отстаивают свою национальную идентичность, противопоставляя себя французам, а русских и грузин в настоящее время разделяет решительно всё. В противоположность этому, предки Ирода уже за два поколения до него добровольно и ревностно слились с братским по языку и общим предкам иудейским народом. Правильней, на наш взгляд, будет сопоставление иудеев и идумеев, подобное сопоставлению в «Повести Временных лет» уверовавших и твердых в христианстве племени «полян» и погрязавших в язычестве вятичей или древлян.

Глава 5.

АГОНИЯ ИУДЕЙСКОГО ЦАРСТВА ХАСМОНЕЕВ

(67–63 гг. до н.э.)

Падение государства Селевкидов. Недолгое правление иудейской царицы Шломцион. Гражданская война между сторонниками её сыновей Гиркана и Аристобула. Иудеи и римляне. Помпей. Иудея переходит под власть Рима.

Последняя гражданская война, покончившаяся с независимостью Иудейского царства, разразилась в самый неблагоприятный для иудеев момент. К сожалению, в Иудее не нашлось государственного человека на вершине власти, чтобы осознать в полной мере то, что происходило за пределами государства, возрождённого потомками Хасмонеев. А времена между тем приближались судьбоносные, времена, превратившие Иудею, как и народы и государства Средиземноморья, из субъектов в объекты истории. Постепенно и неуклонно продвигался на Восток Рим, распространяя свою власть над остатками эллинистических государств. Завоевательные войны поддерживались всем римским народом, поскольку победы приносили Риму богатую добычу в виде сокровищ. Победители пригоняли огромное количество рабов — отборного человеческого материала для дарового труда и удовлетворения жажды развлечений, в том числе и самых низменных, римских граждан. Ведь нелишне отметить, что для рабской участи щадили только самых молодых и здоровых мужчин и женщин. Участь слабых, старых и немощных победителей не заботила. При отличной военной организации римской армии войны явно себя окупали. Правда, определённую пользу от римских завоеваний получали и побеждённые народы. Римляне устанавливали единое политическое и экономическое пространство в границах ойкумены. Уничтожение же пиратства на Средиземном море способствовало развитию торговли и благосостояния, и не только портовых городов.

Особо привлекательным направлением римской экспансии было продвижение на Восток — от Италии на Балканы, а далее на эллинистические государства Малой Азии и Сирии. Постепенно римские купцы, откупщики налогов и жадные наместники под прикрытием римских войск, используя римских юристов, оседали в эллинистических городах, выжимая их них всё что можно. Страдали от этого все, но больше всего народные массы. Накопившаяся ненависть проявилась в той поддержке, которую греки оказали последнему сильному эллинистическому царю Митридату Понтийскому, вторгшемуся в Малую Азию. По его призыву восставшие жители эллинистических городов истребили в 88 году до н.э., по разным данным, от 80 до 150 тыс. римлян. Митридат объявил об отмене долгов, равноправии метэков (давно живущих в городах чужеземцев) и даже освобождении рабов. Естественно, что его поддерживали низы общества.

Но в ходе Митридатовой и последовавшей за ней череды войн, социальных конфликтов и римских гражданских войн эллинистическая Азия пострадала значительно меньше Греции. Крупные города не были разрушены и постепенно под властью Рима восстанавливали своё благосостояние. Однако судьба когда-то великого царства Селевкидов оказалась особенно бедственной. Сами Селевкиды превратились в местную династию маленького царства Северной Сирии. Но даже этот обрубок когда-то знаменитой империи терзали кровавые внутренние династические конфликты и набеги на беззащитных её граждан соседних племён. Последний значительный царь из династии Селевкидов Антиох Сидет был убит в борьбе с Парфией в 130 году до н.э. Нравы его последователей напоминали хасмонейские. Достаточно сказать, что вдова Сидета Клеопатра Тея стала правительницей и в борьбе за власть отравила своего старшего сына. В свою очередь, поставленный ею в качестве соправителя второй сын Антиох VIII Грип воздал ей тем же. Уже после царя Антиоха последовала ожесточённая борьба за этот жалкий трон между многочисленными претендентами на него. Окончилось всё тем, что жители обратились к завоевавшему Северную Сирию армянскому царю Тиграну за спасением. Тигран воспользовался этим и захватил последний остаток царства Селевкидов в 83/82 годах, и управлял им 14 лет до 70/69 годах до н.э. в качестве преемника «Царя царей». Можно утверждать, что это была самая блестящая, хотя и краткая эпоха армянской истории.

Разумеется, раздираемое противоречиями государство Хасмонеев чувствовало себя неуютно, имея столь претензионного соседа. Как пишет Иосиф Флавий, правившей тогда в Хасмонейском царстве вдове царя Янная Александре (еврейское имя Шломцион) пришлось склонять на свою сторону Тиграна «при помощи переговоров и подарков» (ИВ.С. 25). Однако в это время римский полководец Лукулл вторгся в Армению, и Тигран вынужден был поспешно вернуться на родину. Опасность временно отступила. Но тем не менее элита иудейского царства своей внутренней борьбой делала всё, чтобы как можно скорее его погубить.

Как было было указано ранее, мирный, во всяком случае внешне, десятилетний период правления Иудеей закончился в 67 году до н.э. Имеющиеся в нашем распоряжении источники, прежде всего труды Иосифа Флавия, по-разному оценивают её правление. Однако несомненно, что тогда правительница Александра достаточно умело примиряла интересы различных партий и стоящих за ними слоев населения царства. При этом она опиралась на народную партию фарисеев, что подтверждают раввинистические источники, хотя, вероятно, Иосиф Флавий явно преувеличивал, утверждая, что при ней они, фарисеи, превратились «в действительных правителей государства» (ИД. Т. 2. С. 25). Но, с другой стороны, она способствовала освобождению от преследований со стороны фарисеев многих аристократов-саддукеев, вождём которых был её энергичный младший сын Аристобул II. Усилению позиций саддукеев, многие из которых принадлежали к высшим военачальникам, способствовало и резкое увеличение численности наёмных войск.

Формально наследником царица в 69 году до н.э. назначила старшего сына Гиркана II, ставшего ещё в начале своего правлении Первосвященником. Однако Аристобул II, когда мать серьёзно заболела, решил не дожидаться её кончины. Опираясь на своих «многочисленных», по выражению Иосифа Флавия, сторонников, прежде всего из военных кругов, он ещё при живой царице-матери захватил «все (именно так сказано у Флавия!) крепости, на взятые там деньги собрал наёмное войско и провозгласил себя царём» (Там же. С. 25). Умирающая царица, поддерживая Гиркана, приказала арестовать жену и детей сына — самозванного царя — и заключить их в крепость. Однако она умерла в самом начале конфликта, который правильнее называть гражданской войной. Исход её был очевиден. Всё решило поведение войск каждой из противоборствующих сторон. В начале сражения при Иерихоне большая часть войска Гиркана перешла на сторону противника. Если учесть, что войско Аристобула было наёмным, то таковыми наверняка были перебежчики от Гиркана. Наёмники были, как правило, выходцами из самых разных стран и, конечно, в основном не иудеи. Таким образом социальные верхи иудейского царства сделали первый шаг к передаче судьбы государства в руки иностранцев.

Побеждённому Гиркану пришлось пойти на унизительный компромисс. Он уступил брату царский трон, за что ему тот оставил почетный, но уже малозначащий в это время титул Первосвященника. В знак примирения они публично обнялись и поменялись домами. Аристобул занял царский дворец, а свергнутый царь смиренно переехал в дом своего брата-соперника. Однако в гражданских войнах, в отличие от войн внешних, искреннего примирения не бывает в принципе. Вражда внешне затихла, но сторонники Гиркана справедливо опасались не только за его, но и за свою жизнь. И тут на первый план иудейской политической сцены выходит главный советник Гиркана — Антипатр, сын которого Ирод и его потомки сменят династию Хасмонеев на иудейском троне.

Но до этого ещё далеко. Родившемуся в 73 году до н.э. Ироду во время первой победы Аристобула в 66 году только 7 лет. Пока что его отец, прекрасно зная нравы иудейского двора, вполне усвоившего общие обычаи эллинистических государств, старается спасти не только своё положение, но саму жизнь.

Поддержка основной массы иудейского крестьянства, чуждого эллинистической цивилизации своих правителей вряд ли могла помочь. Он хорошо понимает, что по приказу Аристобула его наемные солдаты, навербованные среди галатов, киликийцев и особенно диких фракийцев, без колебаний омоют свои мечи в крови любого врага хозяина. При этом Антипатр и его семья, конечно, представляли главную мишень для новых властей. Ведь он, главный друг и советник законного наследника — Гиркана, богат и занимает важный пост губернатора провинции Идумеи. Именно ему поступают большие доходы от международной транзитной торговли. У него также близкие дружеские, семейные и, главное, коммерческие связи с правящими элитами торговых городов Ашкелона, Газы, а главное — с правителями соседнего Набатейского царства со столицей в городе Петра. Поэтому Антипатр делает смелый ход.

Неожиданно Аристобул узнаёт крайне неприятную для себя новость. Гиркан, его ближайший советник, вместе с группой сторонников скрытно бежали в Петру под покровительство набатейского царя, причём ещё раньше туда была отправлена семья Антипатра, в том числе и его сын Ирод.

Сейчас развалины города Петра (по-гречески Скала) — туристическая достопримечательность современной Иордании в 80 км. южнее Мёртвого моря. Город находится в долине, окружённый живописными отвесными скалами. Сегодня только остатки высеченных в разноцветном песчанике храмов и гробниц, а также следы водопроводов, амфитеатров и укреплений напоминают о былом величии и процветании когда-то столицы удивительного царства, населённого народом набатеев. Этот народ представляет собой уникальное явление — арабы, хорошо усвоившие эллинистическую культуру. Иначе говоря, здесь, в отличие от Иудеи, победу эллинизма можно признать полной.

Набатейский царь Арета III, несомненно, в соответствии с предварительной тайной договорённостью, приветливо встретил беглецов. Это объясняется тем, что, кроме богатых подарков, Антипатр обещал царю от имени Гиркана, «если удастся вернуться в страну и вновь овладеть престолом, отдать ему область с двенадцатью городами, которые отец его Александр (Яннай) отнял у арабов (набатеев)» (ИД. Т. 2. С. 68). Естественно/такие обещания плюс возможность пограбить в охваченной братоубийственной войной стране вдохновили набатеев. Иосиф Флавий сообщает, что пятидесятитысячная набатейская армия в составе конницы и пехоты двинулась на Иерусалим возвращать трон Гиркану.

Возможно, численность наступавшей армии преувеличена, но всё же она была сильна, потому что разбитому в первом же бою узурпатору Аристобулу пришлось бежать и запереться в Иерусалиме. Как пишет Иосиф Флавий, исход осады был предрешён, и прежде всего по причинам внутренним. Подтверждением этого может служить последующее изложение Иосифом хода осады. Войско набатеев вошло в город к «святилищу (Храму) и приступило к осаде Аристобула. При этом народ стал поддерживать Гиркана и помогать ему в осаде, тогда как на стороне Аристобула остались одни священнослужители (sic! — В. В.)». Далее он сообщает, что «наиболее знатные из иудеев покинули теперь страну и бежали в Египет». Характерен и такой пример: одного «праведного и боголюбивого мужа по имени Ония» иудеи убили за то, что он отказался проклясть осаждённых, заявляя в обращении к Всевышнему: «Окружающие теперь меня народ твой, а осаждаемые твои служители». Самым возмутительным случаем Флавий считает то, что когда во время осады наступил праздник Пасхи, осаждающие бессовестно обманули своих противников. В ответ на просьбу продать им жертвенных животных сторонники Гиркана заломили за них издевательски неслыханную цену, а получив деньги, не отдали ничего. За это «священнослужители стали молить Бога воздать единоверцам по заслугам» (Там же. С. 69). Так что наш источник не оставляет сомнений, что узурпатора Аристобула поддерживали аристократические круги иудейского общества и саддукейская элита храмовых священнослужителей. Словом, как и прежде, конфликт носил социальный характер, хотя на этот раз принял форму династической войны.

Но тут на исторической сцене уже на территории самой Иудеи появились новые хозяева — будущие владыки Средиземноморского мира — римляне. Надо сказать, что иудеи были знакомы с этим великим и победоносным западным народом уже почти сто лет, то есть со времён Иуды Маккавея. После того что случилось впоследствии между Иудеей и Римом, только с удивлением можно читать слова из Первой книги Маккавейской, составленной, видимо, сподвижником Маккавеев не ранее 134 года до н.э.: «Иуда (Маккавей) услышал о славе римлян, что они могущественны, сильны и благосклонно принимают всех, обращающихся к ним, и кто не приходил к ним, со всеми заключали они дружбу. А что они могущественны и сильны, рассказывали о войнах их, о мужественных подвигах, которые они показали над галатами, как они покорили их и сделали данниками; также о том, что они сделали в земле Испанской, чтобы овладеть серебряными и золотыми рудниками, и своим благоразумием и твёрдостью овладели всем краем, хотя тот край весьма далеко отстоял от них; равно о царях, которые приходили против них от конца земли, и они сокрушили их и поразили великим, а прочие платят им ежегодно дань. Они также сокрушили на войне и покорили себе Филиппа и Персея, царя Киттийского (Македонии. — В. В.), и других, восставших против них, и Антиоха (III. — В. В.), великого царя Азии, который вышел против них на войну со ста двадцатью слонами и с конницей, и колесницами, и весьма многочисленным войском и был разбит ими. Они взяли его живого и заставили платить дань как его, так и следующих после него царей, — дать заложников и допустить раздел; а страну Индийскую, и Мидию, и Лидию, и другие из лучших областей его, взяв от него, отдали царю Евмению; и о том, как Еллины вознамерились придти и истребить их, но это намерение сделалось им известным, и они послали против них одного военачальника, и воевали против них, и много из них пало поражённых. И взяли в плен жён их и детей их, и разграбили их, и овладели их землею, и разорили крепости их, и поработили их до сего дня. И другие царства и острова, которые когда-либо восставали против них, они разорили и поработили».

Как видим, приведенный фрагмент представляет собой просто панегирик римскому оружию. Заметно также, что автор прекрасно знаком с историей завоевания римлянами эллинистических государств. Более того, заметно, что сподвижник Маккавеев старается представить справедливым характер войны римлян, которые, вопреки известным нам фактам, якобы только защищались от напавших на них эллинов. Впрочем, это вполне объяснимо, поскольку иудеи боролись против того же врага, а его дискредитация вполне укладывалась в то, что сегодня называется «психологической войной». Удивляет другое. Книгу Маккавейскую писал истинно религиозный иудей на еврейском языке (сохранился только греческий перевод), полагавший своей главной целью религиозное истолкование борьбы Маккавеев. При таком подходе все победы иудеев являются благоволением Божьим, а поражения — наказанием за грехи. Однако он никак не комментирует богословскими понятиями успехи язычников — римлян в их общей с правоверными иудеями борьбе против врага — эллинов.

Ещё больше в этом смысле удивляет восхваление добродетелей самих римлян и их государственного устройства. Вот что сказано далее в вышеприведенной цитате: «А с друзьями своими и с доверившимися им они сохраняют дружбу и овладели царствами ближними и дальними, и все слышавшие имя их боялись их. Если захотят кому помочь и кого воцарить, те царствуют, и кого хотят, сменяют, и они весьма возвысились; но при всём том никто из них не возлагал на себя венца и не облекался в порфиру, чтобы величаться ею. Они составили у себя совет, и постоянно каждый день триста двадцать человек совещаются обо всём, что относится до народа и благоустроения его. И каждый год одному человеку вверяют они начальство над собою и господство над всею землёю их, и все слушают одного, и не бывает ни зависти и ревности между ними»{52}.

Повторяем, странно видеть правоверного иудея, искренне полагающего лучшим правлением иудейскую теократию, то есть Царство Божие, благожелательно описывающего идеализированную, конечно, но всё же достаточно точно понятную римскую демократию. Поистине это редкий случай благожелательной встречи разных цивилизаций. Невольно возникает мысль, что автором этого пассажа был кто-то лично наблюдавший римскую действительность. Как и Чериковеру, мне хочется думать, что больше всего на эту роль подходил Язон (Ясон), сын Элеэзера, один из двух направленных в 161 году послов Иуды Маккавея в Рим для заключения союза с Римской республикой{53}. Косвенно на это может указывать имя автора Второй книги Маккавейской — Язон из Кирены и то, что он был современником и сподвижником Иуды Маккавея. Об эллинистической образованности свидетельствует само его имя Язон, а также несомненное знание греческого языка, без чего невозможно представить себе дипломата того времени и, конечно, сам стиль изложения римской истории, весьма близкий к манере изложения греческих историков. Если это так, то тут мы встречаем уникальный случай сочетания во II веке до н.э. в одном человеке понимания ценности античной демократии и эллинистического образования с горячей верой иудея и патриота.

Надо отметить, что дипломаты Иуды добились блестящего успеха. Как сказано об этом в той же Первой книге Маккавейской, они сообщили, что вошли в Риме в собрание совета (видимо, имеется в виду сенат), «и, приступив, сказали: Иуда Маккавей и братья его и весь народ Иудейский послали нас к вам союз и мир, чтобы вы вписали нас в число соратников и друзей ваших». На это заявление последовало «послание, которое они (римляне) написали на медных досках и послали в Иерусалим, чтобы оно служило для них там памятником мира и союза: «Благо да будет римлянам и народу Иудейскому на море и на суше на веки, и меч, и враг да будет далеко от них! Если же настанет война прежде у римлян или всех союзников их во всём владении их, то народ Иудейский должен оказать им всем сердцем помощь в войне, как потребует того время. И воюющим они не будут ни давать, ни доставлять ни хлеба, ни оружия, ни денег, ибо так угодно римлянам; они должны исполнять обязанность свою, ничего не получая. Точно также, если прежде случится война у народа Иудейского, римляне от души будут помогать им в войне, как требует того время. И помогающим в войне не будут давать ни хлеба, ни оружия, ни денег, ни кораблей: так угодно Риму; они должны исполнять свои обязанности, и без обмана». Поражает юридическая точность документа, столь характерная для римлян, подаривших миру римское право. Но дело не кончилось только формальным заключением союза. Рим сделал конкретное заявление: «А о том зле, какое делает иудеям царь Димитрий мы (римляне) описали ему так: “Для чего ты наложил твоё тяжкое иго на друзей наших и союзников, иудеев? Если они обратятся к нам с жалобой на тебя, то мы окажем им справедливость и будем воевать против тебя на море и на суше”»{54}. Отметим, что царь Дмитрий — это наследник умершего Антиоха Эпифана IV, продолживший войну последнего против Маккавеев.

Воспоминания о таких отношениях между союзниками в борьбе против общего врага вряд ли могли совсем уж забыться в Иудее за прошедшие 100 лет. Ведь угроза нашествий сирийцев и других эллинистических государств с севера сохранялась, а Рим продолжал противостоять им, и его окончательная победа в этой борьбе обозначилась только ко времени братоубийственной гражданской войны между последними потомками царей дома Хасмонеев — Гирканом и Аристобулом. Во всяком случае, как показывает де Ланж в своём исследовании об отношении евреев к римлянам, память об этом союзе сохранялась очень долго. Исследователь, в частности, указывает, что в талмудическом тексте IV века н.э. провозглашается, что только после союза с евреями римляне смогли победить греков{55}. Первые антиримские сочинения появляются только после превращения Иудеи в римскую провинцию в 63 году до н.э. Но до этого отношение иудеев к Риму и римлянам было вполне благожелательным.

Теперь обратимся к истории последних лет существования Хасмонейского царства, которую иначе как агония назвать нельзя. Надо сказать, что весь Ближний Восток того времени оказался втянут в события многолетних римских гражданских войн, по существу покончивших с римской республикой и установивших режим принципата. Но отличительной чертой этой эпохи было то, что различные стороны конфликта возглавляли, может быть, испорченные пороками разложения древнеримских добродетелей, но всё же по-своему талантливые полководцы и администраторы. Неудивительно поэтому, что большинство из них заинтересовали Шекспира, запечатлевшего их образы и характеры в своих драмах, тем самых подарив им бессмертие. И поразительно то, что все они так или иначе были связаны с Востоком. К их числу можно отнести Помпея, Цезаря, Красса, Брута и Кассия, Антония, Августа и его сподвижника Агриппу. При этом каждый из них был связан с Иудеей и иудеями, но первоначально судьбоносную роль в судьбе Хасмонейского царства сыграл Помпей.

Дошедшие до нас скульптурные портреты Гнея Помпея по прозвищу Магн (Великий) предоставляют счастливый случай соответствия показателей физиогномистики с действительными чертами его характера, известными из написанной Плутархом биографии. На портрете изображено широкое лицо уверенного в себе и привыкшего повелевать человека. Тяжёлая нижняя челюсть, тонкие сжатые губы, широкий крупный нос и невысокий лоб явно не предполагают склонности к высокой духовности, но, одновременно, и к низким порокам. Широкие плечи, крепкая шея и явно зоркие глаза свидетельствуют о здоровом и сильном теле воина. Трудно себе представить такого человека подчинённым, это классический тип хорошего полководца, практичного и делового администратора высокого ранга, скучного, но добродетельного человека. Именно таким предстаёт он на страницах биографии. Плутарх начинает жизнеописание Помпея такими словами: «Никто из римлян, кроме Помпея, не пользовался такой любовью народа, — любовью, которая возникла так рано, столь стремительно возрастала в счастье и оказалась бы столь надёжною в несчастиях». Далее биограф приводит основания для такого отношения: «Умеренный образ жизни, любовь к военным упражнениям, убедительность в речах, честный характер, приветливое обхождение, так что никто не был менее его назойливым в своих домогательствах, никто не умел более приятно оказывать услуги нуждающемуся в них. К тому же, когда он что-нибудь давал, то делал это непринуждённо, а принимал дары с достоинством»{56}.

Помпей появился на Востоке, точнее в Сирии, в разгар иудейской гражданской войны, в 65 году до н.э., в цветущем возрасте — 41 год, в зените своей воинской славы. Позади были уже два триумфа в Риме — один в 26 лет за победы в Африке в правление Суллы, даровавшего ему звание Магн — Великий. Второго он удостоился за вторичное покорение Испании через 9 лет. После этих подвигов Помпея призвали спасать отечество от голодной блокады. Дело в том, что нарушение экономического и политического порядка в Восточном Средиземноморье, вызванное и римскими гражданскими войнами, привело к расцвету морского пиратства. Пираты, имея береговые базы в Киликии (юг Малой Азии), стали господами на всём Средиземноморье. Они перехватывали и грабили суда, прибрежные города и местности. Особым мучениям и издевательствам они подвергали римских граждан, особенно тех, кто не мог заплатить огромный выкуп. Пиратство привело к фактическому прекращению торговли и подвозу хлеба в Италию. Получив неограниченные полномочия, Помпей решительными действиями войск и флота покончил с пиратством. Но и тут он проводил неожиданную не только для древнего мира трезвую и расчётливую гуманную политику. Захватив в плен десятки тысяч пиратов, а правильнее сказать, разбойников, он, имея законное право расправиться с ними или продать в рабство, приказал только расселить их в местностях, расположенных вдали от моря, и дать им возможность жить мирными земледельцами. Плутарх при этом отмечает: «Помпей исходил из убеждения, что по природе своей человек никогда не был и не является диким, необузданным существом, но что он портится, предаваясь пороку вопреки своему естеству. Мирные же и обычаи и перемена образа жизни и местожительства облагораживают его. Даже лютые звери, когда с ними обращаются более мягко, утрачивают свои лютость и свирепость»{57}.

После успешного решения проблемы пиратства Народное собрание римских граждан, вопреки сопротивлению боявшейся усиления власти одного человека знати, добилось передачи под командование Помпея всех войск, действовавших против Митридата и его союзника армянского царя Тиграна. Разгромив противника в боях и только немного не дойдя до Каспийского моря, Помпей и здесь проявил себя тактичным и разумным политиком и дипломатом. Как пишет Плутарх, «больше всего времени он посвящал разбирательству судебных дел, улаживая споры городов и царей… Действительно, слава его могущества была велика. Но не меньшей была слава его справедливости и милосердия»{58}. Характерен пример его решения в отношении армянского царя Тиграна. При вторжении Помпея в Армению к нему присоединился со своими сторонниками восставший против отца сын Тиграна, кстати, бывшего зятем парфянского царя. Сам Тигран вынужден быть сдаться на милость победителя. Однако, как пишет Плутарх, «когда царь предстал перед Помпеем, он снял свою китару (корону), намереваясь сложить её к ногам полководца, и, что самое постыдное, упасть перед ним на колени. Помпей, однако, успел схватить царя за правую руку и привлечь к себе. Затем усадил его рядом с собой, а сына по другую сторону». Далее, он предоставил царю царствовать в собственно Армении, а сыну предложил соседнее княжество. Тигран с радостью согласился, а нагло отказавшийся от этого предложения Тигран младший был по приказу Помпея арестован{59}.

Пришло время заняться делами Сирии и Иудеи, где безвластие и внутренние конфликты не могли не беспокоить римлян, поскольку по соседству с этими странами находилась единственная так и оставшаяся неподвластной Риму Парфянская держава. Помпей, довольный своими успехами в войне с Митридатом и Тиграном армянским, вполне обоснованно полагавший себя достойным третьего триумфа за победы уже в Азии, решил с особой славой окончить свой поход. Он надеялся «захватить Сирию и проникнуть через Аравию к Красному морю, чтобы победоносно достигнуть Океана, окружающего со всех сторон окружающий мир»{60}. По его представлению, это походило бы на поход самого Александра.

Первым в только что занятый римлянами Дамаск прибыл передовой отряд армии Помпея во главе с одним из его старших офицеров Скавром. До сих пор в эти места не ступала нога римского солдата. Поведение Скавра показывает, что римские добродетели Помпея были только его личным достоянием. В частности, о бескорыстии последнего свидетельствует тот факт, что из подарков, поднесённых ему после сдачи крепости любимой наложницей Митридата, Помпей взял только то, что могло служить украшением храмов или годилось для триумфа, остальное же оставил владелице{61}. Скавр же как истинный римлянин нового времени сразу же понял, что острый военный конфликт между царями соседней Иудеи сулит ему лично неплохие возможности и двинулся с войсками в Иудею. Разумеется, к нему сразу же прибыли участники конфликта, и, конечно, не с пустыми руками. Аргументы с каждой стороны весили достаточно основательно, по 400 талантов каждый. (Как указывает Иосиф Флавий, сумма жалованья всего войска Помпея составляла 10 000 талантов.)

Расчётливый римлянин нового времени, Скавр выбрал Аристобула. Как справедливо отмечает Иосиф Флавий, причиной этого были исключительно трезвые соображения. Во-первых, Гиркан был связан обещаниями Арете и, следовательно, явно не располагал ресурсами Аристобула. Кроме того, поддержка Гиркана означала трудную и, возможно, длительную осаду укреплённого города, в то время как против Аристобула выступали силы, неспособные в полевом сражении противостоять закалённым в боях и хорошо дисциплинированным легионерам.

Скавр приказал Арете убраться, пригрозив объявить его врагом римского народа, а затем, полагая свою миссию выполненной, возвратился в Дамаск, естественно с полученными подношениями. Осада Иерусалима была снята, а воспрявший духом Аристобул во главе большой армии напал на отступавших набатейцев и сторонников Гиркана, снова превратившихся в беглецов. В сражении погибли 6 тысяч врагов Аристобула, в том числе и брат Антипатра — Фаллион. Но, конечно, все понимали, что решающее слово остается за самим Помпеем.

Уже узнав корыстолюбие римлянами и по опыту убедившись, что несокрушимая римская сталь не может устоять перед иудейским золотом, Аристобул присылает римскому полководцу неслыханный подарок — «виноградник», сделанный из чистого золота, стоимостью не менее 500 талантов. Позднее, через более чем 100 лет, Иосиф Флавий видел его в святилище Юпитера Капитолийского. То есть Помпей не присвоил подарок себе, но передал его на общественные нужды. Одновременно к нему явились посланцы обеих сторон: от Гиркана — отец Ирода Антипатр, а от Аристобула — Никодим. Видимо, выбор Аристобула был крайне неудачен, поскольку его посланец обвинил Скавра и другого римского офицера Габиния во взяточничестве, превратив их сразу в своих врагов. Но серьёзно иудейскими проблемами Помпей занялся через некоторое время в Дамаске, когда к нему прибыли сами главы конфликтующих сторон — Гиркан и Аристобул.

Однако прежде чем перейти к рассказу о ходе самого дела хотелось бы задаться вопросом, знал ли вообще Помпей что-нибудь об иудеях. Есть основание полагать, что какое-то представление о них у него было, но, разумеется, не из книг. Дело в том, что и Плутарх, и Иосиф Флавий сообщают о его любимом и влиятельном вольноотпущеннике Деметрии, уроженце эллинистического палестинского города Гадара, разрушенного иудейским царём Яннаем. Этот Деметрии неслыханно разбогател во время восточного похода Помпея и в угоду ему римский полководец даже приказал восстановить его родной город. Несомненно, этот Деметрии мог сообщить Помпею некоторые сведения об иудейском народе и о странном культе невидимого бога. Но с другой стороны, вряд ли его сообщения были слишком благоприятны в связи с разрушением иудейским царём его родного города.

Во всяком случае Помпей внимательно выслушал просителей. Тут прежде всего он столкнулся с делегацией третьей стороны — иудейского народа, который, как сообщает Флавий, «был восстановлен против обоих, не желая подчиняться ни тому, ни другому, мотивируя это тем, что у них существует обычай, в силу которого народ обязан подчиняться лишь священнослужителям почитаемого Бога. Между тем, хотя Гиркан и Аристобул и потомки священников, они старались ввести другую форму правления, чтобы поработить себе народ» (ИД. Т. 2. С. 71). По всей вероятности, это были сторонники наиболее убеждённых фарисеев.

Гиркан в свою очередь занял наступательную позицию, что противоречит утверждению Флавия об его пассивности, отсутствии у него энергии и честолюбия. Он не только заявил об узурпации братом власти, но, что в глазах Помпея было важнее, указал на участие людей Аристобула в морских разбоях и нападении на соседей. Это обвинение поддержали около тысячи наиболее знатных иудеев, которых Антипатр специально привёл на суд. Доводы Аристобула были гораздо слабее, он просто утверждал, что вынужден был взять власть из-за бездеятельности Гиркана. Помпей выслушал все стороны, но, конечно, руководствовался интересами Римской державы.

Если бы Аристобул, как позднее Ирод, осознал бы, что наступила новая эпоха, и неизбежно включение Иудеи в новый порядок римского господства на эллинистическом востоке, то, несомненно, он мог стать «socius et amicus populi Romani» (друг и союзник римского народа). Возможно, сам Помпей не исключал этого, о чем может свидетельствовать его намерение выступить в поход против поддерживающих Гиркана набатеев. Однако этому помешала непоследовательность политики самого Аристобула. Он то заверял Помпея в своей поддержке, то проявлял вызывающее неподчинение, тайно готовясь к сопротивлению и возможной войне. В результате Помпей, расположившись лагерем в Иерихоне, после отказа сторонников Аристобула выполнить обещание своего вождя открыть ворота Иерусалима римскому отряду и выплатить обещанную значительную сумму денег приказал взять Аристобула под стражу и двинулся на Иерусалим. Опуская подробности осады города, отметим, что участниками активного сопротивления оказались только сторонники Аристобула. Флавий пишет: «Прочие же жители впустили римское войско и передали Помпею город и царский дворец». Противники римлян заперлись в Храме, превращенном в неприступную крепость. После отказа осаждённых закончить дело миром, началась правильная осада святилища. Поразительно и характерно сообщение Флавия, что Гиркан и его сторонники охотно помогали римлянам. Осада длилась три месяца, причём священники Храма не оставляли свои обязанности у жертвенников, даже когда их товарищи падали под ударами мечей ворвавшихся осаждающих. И опять поразительное свидетельство Флавия, искренне восхищавшегося благочестивым героизмом храмовых священников: «Некоторые из иудеев были перерезаны римлянами, другие же своими земляками»{62}. Иначе говоря, внутренняя гражданская война началась, продолжалась и закончилась с помощью иностранцев: сначала наёмных солдат, затем набатеев и в конце — римлян.

Характерен для Помпея эпилог. Обратимся опять к Флавию: «Сильное поругание постигло тогда и Святилище (Святая святых), которое до этого было закрыто и не видимо. Дело в том, что туда проникли Помпей и немалое число его товарищей и узрели то, что не разрешено видеть никому, кроме первосвященника». Но описываемое далее подтверждает слова Плутарха о добродетелях Помпея: «Несмотря на то, что он нашёл здесь золотую трапезу со светильником, жертвенные чаши и множество курений, да, кроме того, в казне было ещё около двух тысяч талантов священных денег, он в силу своего благочестия ничего этого не тронул, но поступил так, как того и следовало ожидать от его добродетели». Не меньше такта он проявил и в отношении иудейского культа. «Повелев на следующий день храмовым прислужникам очистить Храм и принести Превечному установленные жертвы, он передал первосвященство Гиркану за множество оказанных услуг и, между прочим, за ту услугу, которую он оказал ему, удержав живущих в той местности иудеев от союза с Аристобулом» (ИД. Т. 2. С. 74).

Далее последовали его распоряжения, покончившие с историей когда-то славного царства Хасмонеев. Произошло это в 63 году н.э. Напомним, что Ироду было уже 10 лет.

Глава 6.

ВРЕМЯ ДЕТСТВА И ЮНОСТИ ИРОДА

(63–55 гг. до н.э.)

Эллинистическое образование молодого Ирода. Предсказание ессея Менахема. Раздел Помпеем былого царства Хасмонеев. Гиркан — этнарх и первосвященник Иерусалимского Храма. Цицерон о влиянии иудеев в Римской державе. Помощь Антипатра Скавру Подавление антиримского восстания сына Аристобула Александра. Марк Антоний. Габиний меняет управление Иудеей. Повторный арест Аристобула. Окончательное усмирение страны. Укрепление положения семьи Антипатра.

Ещё до достижения Иродом совершеннолетия по еврейскому закону — 13 лет — семья будущего царя Иудейского во главе с мудрым Антипатром сразу же осознала, что наступил новый порядок, определяемый великой заморской державой Римом. Они сразу же поняли, что всякие романтические мечтания Аристобула и его сторонников о восстановлении прежней абсолютно независимой Иудеи могут только погубить страну, её народ, Иерусалим и Храм. С другой стороны, новые хозяева мира казались строгими, сильными, но разумными людьми, у которых многому можно научиться, особенно в делах земных — организации армии, земледелия, государственного порядка, торговли и ремесла. Они, правда, были невеждами в делах возвышенных Божественных, главными обладателями знаний о которых были, конечно, сами иудеи и мудрецы их Книги. Более того, на фоне утончённых и искушённых в философии, поэзии, а также изобразительных искусствах эллинов и получивших эллинское образование азиатов они выглядели варварами. И, разумеется, никто не мог сравнивать Рим и Александрию Египетскую.

Но эти западные люди стремились понять культуру и учения Эллады, их неискушённые умы явно интересовал Восток и особенно загадочный невидимый Бог иудеев, и они оказывали уважение Иерусалимскому Храму. Конечно, Помпей совершил кощунство, зайдя в Святая Святых, и за это его постигнет кара Всевышнего. Но, с другой стороны, полагал Антипатр, власть римлян может быть полезна для его семьи, ведь вместе с ней теряют силу многие заносчивые аристократические семьи, столь презрительно относившиеся к выходцам из Идумеи. Поэтому остается ждать и предельно внимательно следить за событиями уже не только в Иудее и соседних странах, но, прежде всего, в самой Римской державе, частью которой стала Святая земля и избранный Богом народ Израиля. Несомненно, что такими представлениями руководствовался Антипатр и при воспитании детей. Их у Антипатра и Кипры было пятеро: сыновья — Фазаил, Ирод, Иосиф, Ферора и дочь Саломея (евр. Шломит). Последующие события показали, что все члены семьи были незаурядными людьми, но, конечно, больше всего выделялся Ирод[1]. Но пока что ничто не предвещало в нём будущего царя Иудеи.

Нам почти ничего не известно о воспитании будущего царя. Ни в одной из его биографий этому вопросу не уделяется должного внимания, хотя без понимания этого нельзя понять его характер. Однако кое-что об этом мы сможем узнать из нашего главного источника — сочинений Иосифа Флавия. Нет сомнения, что Ирод получил хорошее эллинистическое образование, как и все эллинизированные иудейские аристократы. Иосиф мельком упоминает, что он посещал школу (ИД.С. 177). Возможно, что речь идёт об учебном заведении, подобном эллинским гимназиям. О прекрасном знании Иродом греческого языка, философии и литературы свидетельствуют слова его биографа и сотрудника греческого философа-перипатетика, историка и писателя Николая Дамасского. Он вспоминает о царе: «Ирод, изменив своей любви к философии, снова увлёкся ораторским искусством. Это обычно для людей высокого положения, потому что они могут браться за множество самых разных прекрасных вещей. Ирод заставил Николая заниматься с ним риторикой, и они вдвоём упражнялись в ней. Потом Ирод увлёкся историей. Ведь Николай хвалил занятия ею, говоря, что она имеет первейшее отношение к управлению делами царства и что царю полезно иметь описание деяний и судеб предков. Увлёкшись этим, Ирод увлёк и Николая, убедив его начать работать над историческим сочинением… Позднее, отправляясь в Рим к Кесарю, Ирод взял на свой корабль Николая, и они вместе занимались философией»{63}. Это путешествие иудейского царя к императору Августу датируется 12 годом до н.э., следовательно, к концу жизни царя, поэтому нет сомнения, что такую эрудицию можно приобрести только усердными занятиями в юности под руководством опытных педагогов. Об эллинистической образованности Ирода свидетельствует и его обширная деятельность реставрации памятников античного зодчества в странах Восточного Средиземноморья, строительству общественных зданий для украшения эллинистических городов, а также покровительство Олимпийским играм.

Более того, как известно, эллинистическое воспитание юношей предполагало также и воспитание физическое. И в этом отношении Ирод полностью соответствовал образу эллинского атлета и настоящего олимпийца. Как пишет Иосиф Флавий, «телесная сила Ирода равнялась силе его ума. Он всегда был первым в охоте, в первую очередь благодаря своему искусству верховой езды. Был случай, когда он за один день подстрелил 40 диких зверей — ведь Иудея изобилует кабанами, оленями и дикими ослами. И в борьбе ему не было равных; во время состязаний многие бывали поражены точностью, с которой он бросает дротик, и постоянством, с которым его стрелы находят цель» (ИВ. С. 70).

Но есть вполне достаточные основания не сомневаться и в преданности будущего царя вере предков. Об этом также свидетельствует в общем скупо сообщающий о воспитании Ирода Флавий. Он пишет, что особенно близок был Ирод к наиболее строгим и воинствующим приверженцам законов иудаизма — ессеям. Как отмечает Флавий, он «глубоко чтил ессеев и считал их выше прочих людей». Более того такая симпатия была, по-видимому, взаимной. Это можно видеть по приводимому Иосифом рассказу: «Был некогда ессей по имени Менахем, который вообще, особенно же вследствие своего праведного образа жизни, пользовался общим уважением, тем более, что Господь открыл ему знание будущего. Этот человек взглянул однажды на маленького Ирода, когда тот шёл в школу, и предсказал, что он будет царём иудейским. На это Ирод, полагавший, что тот его не знает или шутит с ним, ответил, что он принадлежит к простому классу. Менахем однако улыбнулся, ударил его рукой по спине и сказал: “И тем не менее ты будешь царствовать и притом счастливо, ибо Предвечный так решил. Помни также об ударах Менахема и пусть они будут символом переменчивости судьбы”. Далее следует нравоучительная часть предания, столь обычная в текстах сказаний о пророчествах праведных мудрецов царям. “Всё было бы прекрасно, если бы ты всегда любил справедливость и благочестие, равно как всегда был бы мягок со своими подданными. Но я, который знаю всё, знаю, что ты не останешься таковым. Правда, ты будешь счастлив, как никто другой, и уготовишь себе вечную славу, но вместе с тем ты забудешь также о благочестии и справедливости. Все это известно Предвечному и в конце своей жизни ты вспомнишь о его гневе на тебя”.

На эти слова Ирод тогда не обратил внимание, потому что не мог рассчитывать на их осуществление. Впоследствии, однако, он возвысился, достиг царской власти, послал за Менахемом и стал расспрашивать его, сколько времени он будет править. Менахем воздержался от точного ответа. Тогда, ввиду его молчания, Ирод спросил его, будет ли его царствование продолжаться десять лет, на что Менахем отвечал, что и двадцать и тридцать. Но при этом воздержался от точного определения этого срока. Ирод удовлетворился и этим, обласкал старика и с тех пор в его честь относился всегда относился с уважением к ессеям». В заключение Иосиф добавляет: «Несмотря на странность этого факта, мы всё-таки считаем необходимым уделить ему здесь место и сообщить нашим читателям всё о нем, тем более, что многие из ессеев высоко чтимы (у нас) за свой праведный образ жизни и знание всего божественного» (ИД. Т. 2. С. 177–178).

Нет оснований сомневаться в литературном характере приведенного рассказа, аналоги которому можно найти в фольклоре других народов, хотя, вероятно, ессей Менахем реально существовал. Также несомненно, что рассказ был составлен уже после смерти царя. Но тем не менее, рассказ верно передает характер взаимоотношений Ирода и воинствующих приверженцев иудаизма ессеев, для которых и Хасмонеи, и высшее Иерусалимское храмовое священничество представляются отступниками от истинной веры, о чем было сказано ранее, в гл. 4. Видимо, воспоминания об этом сохранились спустя почти сто лет, когда вышеуказанное предание записал Иосиф, сам близко знакомый с ессеями. Отметим только, что в процитированном пассаже Менахема полностью отсутствует какой-либо упрек относительно неиудейского происхождения будущего иудейского царя, только указывается на его низкое социальное происхождение.

Но этого мало. О приверженности Ирода вере отцов свидетельствует и покровительственное отношение Ирода к более умеренно, чем ессеи, настроенным фарисеям, которые также резко отрицательно выступали против Хасмонейской аристократии и высшего священничества.

Таким образом, несомненно, что по своему воспитанию и, как сегодня принято говорить, менталитету Ирод был глубоко верующим иудеем и одновременно почитателем достижений эллинистической культуры. В этом отношении он, видимо, был подобен многим представителям эллинистически образованной иудейской интеллигенции Александрии Египетской, самым блестящим представителем которой был его младший современник философ Филон Александрийский. Однако Ирода ждала судьба полководца, политика, правителя, дипломата, устроителя жизни столь трудного для управления государства и народа. Таким людям вообще, а тем более поднимающимся пусть и не из низов общества к его вершинам, совершенно необходимо ещё одно крайне редко встречающееся качество — удачливость. Как писал Флавий, «в придачу к телесным и умственным достоинствам он был ещё и баловнем удачи: ведь на его долю выпало очень мало поражений, да и те, которые были, произошли не по его вине, но из-за опрометчивости его воинов или вследствие измены» (ИВ. С. 70). К сожалению, надо добавить, что как показывает исторический опыт, удача — дама довольно капризная и близорукая, и её фаворитами становятся далеко не самые одарённые умом и другими достоинствами люди, а зачастую случайные проходимцы и просто сумасшедшие.

К сожалению, больше о воспитании будущего царя нам ничего не известно. Мы можем только догадываться, каким образом простой школьник, которого по-отечески старшие шлёпали по спине, через пятнадцать лет появляется на страницах истории уже вполне зрелым полководцем, дипломатом, строгим правителем, имеющим обширные связи с влиятельными римскими чиновниками, благодаря чему осмеливающимся противостоять Иерусалимскому Синедриону.

Но такими судьбоносными эти годы оказались для всего средиземноморского мира, что, конечно, непосредственно сказалось на Иудее. Включение Хасмонейского государства в систему Римской державы было неизбежным в силу его стратегического положения как страны, расположенной на пути между уже завоёванной римлянами Сирией и житницей тогдашнего мира Египтом. Помимо этого, огромное значение имела её территория как важный оплот в борьбе против другой мощной агрессивной державы Востока — Парфии и отличная база для расширения Римской державы в сторону Аравии. С экономической точки зрения эта страна не казалась Помпею особенно важной. Хотя через неё проходили некоторые важные торговые пути, там не было столь обширных плодородных земель для поселения римских ветеранов, как в западных землях будущей империи, на огромном пространстве от Средиземного моря до могучих рек Рейн и Дунай. Нельзя было также рассчитывать и на обильные поставки зерна и других продуктов земледелия, источником которых стал Египет. Человеческий ресурс в виде рабов и наёмных солдат также был весьма невелик. Населявший эту землю сравнительно немногочисленный иудейский народ был в своей основной массе весьма беден и непригляден, как и все азиатские крестьяне.

Римлян удивляли также рассказы местных греков о странном невидимом боге иудеев, которому они поклонялись в его Доме в Иерусалиме. Поражали и забавляли их то самомнение, с которым иудеи отвергали всех других богов, и то высокомерие, с которым этот малый и не сумевший существовать без внутренних раздоров народ полагал свою веру выше верований других народов. При этом яростные философские споры о правильном понимании этих законов вели не образованные ученые и поэты, как в Греции и Риме, а многочисленное простонародье, даже обычные крестьяне и одетые в лохмотья нищие отшельники. В качестве рабов или наёмных солдат иудеи считались мало пригодными из-за своих странных пищевых запретов и преданности своей вере, в частности, соблюдения субботы, чего они придерживались даже ценою жизни. Вместе с тем, среди высших аристократов, чиновников и членов царствующего дома, особенно в столице царства Иерусалиме, римляне встречали достаточно высокообразованных в эллинистическом смысле людей, с которыми вполне можно было иметь дело.

Более того, население царства включало в себя не только иудеев, его царям подчинялось и много городов-полисов с эллинизированным греко-сирийским населением, завоёванных прежними вождями иудеев, от Иуды Маккавея до царя Александра Янная. Надо сказать, что основание для их подчинения власти иудейских царей сформулировал ещё брат Иуды Маккавея Симон: «Мы ни чужой земли не брали, ни господствовали над чужим, но владеем наследием отцов, которое враги наши в одно время неправедно присвоили себе»{64}. В основном эти торговые города были расположены вдоль Средиземноморского побережья и на востоке страны, главным образом в Заиорданье. Как было уже отмечено ранее, завоевание иудейскими царями упорно сопротивляющихся городов нередко сопровождалось кровавыми эксцессами и даже насильственной иудаизацией населения. Однако с жителями добровольно покорившихся полисов сами сильно эллинизированные Хасмонеи сумели, видимо, наладить мирные отношения. Скорей всего, они довольствовались только доходами от торговли более развитых в экономическом отношении, чем крестьянская Иудея, эллинистических городских центров, предоставляя их жителям внутреннюю автономию. Об этом может свидетельствовать хотя бы быстрое восстановление их в качестве автономных эллинистических полисов после отделения Помпеем этих городов от этнического ядра Иудеи.

Автор капитального труда об царе Ироде А. Шалит подробно исследует причины решений римского полководца. Он совершенно справедливо полагает, что в данном случае этот трезвый государственный деятель руководствовался прежде всего интересами римской державы, а не какими-либо личными пристрастиями. Включение Хасмонейского царства в мир римских интересов было, конечно, неизбежно, но его формы могли быть самыми разнообразными. Надо отметить, что Помпей не был предвзято настроен по отношению к иудеями и иудейскому царству. Как было уже сказано, он вполне мог согласиться признать послушным «царём-клиентом» Рима более авторитетного и энергичного Аристобулом, уже доказавшего свою энергию и таланты воина. Как замечает А. Шалит, если бы Аристобул и поддерживавшие его воинственные аристократические слои иудейского общества заняли более реалистическую линию, то, естественно ожидать, что римский аристократ Помпей предпочёл бы иметь дело с ним, а не с его братом — оппонентом Гирканом и стоявшим за ним человеком более низкого происхождения Антипатром. В таком случае, «иудейский народ, возможно, нашёл бы свой “Modus vivendi” в Римской империи и обрел атмосферу взаимной терпимости, которая существовала в персидский период. И, может быть, было бы возможно избежать окончательного разрыва между Римом и Иерусалимом в 70 г. н.э.»{65}. Таким образом, по мнению маститого исследователя, ход мировой истории мог бы быть иным.

Однако, как полагает Шалит, своими действиями Аристобул и его сторонники сделали такой компромисс невозможным, и Помпеем были предприняты самые важные преобразования бывшего государства Хасмонееев. Следуя общим принципам римской стратегии, он прежде всего отделил от бывшего иудейского царства эллинистические города. Самой болезненной была «ампутация» цепи прибрежных городов, начиная с региона к северу от Риноколуры (современного Эль-Ариша), включая Газу и Иоппе (Яффы, Яфо). Утрата последних было особенно сильным ударом, поскольку через эти порты шла торговля Иудеи с внешним миром. Не меньшим ударом была и отделение от бывшей Иудеи многих эллинистических городов Заиорданья. Тут надо отметить, что источники не сообщают о том, что эти города были очень уж недовольны своим положением под властью иудейских царей. Замалчивание этого недовольства Иосифом можно объяснить его иудейским патриотизмом. Однако и Плутарх в своей биографии Помпея, говоря о его делах и добродетелях, кратко сообщает: «Помпей также покорил Иудею и захватил в плен царя Аристобула. Что касается городов, то многие он основал, а многие освободил, подвергая наказанию тиранов, захвативших их»{66}. То есть речь явно идёт о разрешении Помпеем внутренних конфликтов внутри самих городов, а не их освобождении от внешнего угнетения. Кроме того, само сохранение эллинистического характера этих городов, десятки лет находившихся под властью Хасмонейских царей, достаточно красноречиво.

Шалит справедливо отмечает, что римляне, конечно, уважали эллинскую образованность и литературу, но в своей политике, особенно на многонациональном и многоконфессиональном Востоке руководствовались прежде всего интересами Империи, и греки как народ ничем не выделялись из общей массы племён. Для римских властей, в частности для Помпея и Августа, характерно уважение ко всем восточным культам и одинаковое отношение ко всем покорённым племенам, если они аккуратно платили налоги и сохраняли полное спокойствие. Об отсутствии особого покровительства грекам свидетельствует, между прочим, и тщательно хранимое предание о происхождении основателя Рима от троянца Энея. Это предание послужило даже основой великой поэмы крупнейшего национального поэта эпохи Августа — Вергилия. Тем самым поэт, отвечая запросам эпохи Августа, торжественно в прекрасных стихах провозглашает фригийско-варварское происхождение Энея, героя кровопролитной войны его народа с греками, прославляя величие Рима и Римской державы. Так что никакого предвзятого чувства у Помпея и его сотрудников против иудеев в пользу греков, как и у последующих римских правителей, не было{67}. То, что отделение эллинистических городов от Иудеи не свидетельствовало об особом покровительстве римлянами эллинизму против иудаизма, показывает то, что Август спустя сравнительно короткое время вновь вернул вышеуказанные эллинистические города под власть иудейского царя Ирода, доказавшего ему умение править столь разным по составу населением и свою верность. (Правда, этот удачный опыт, вопреки предположениям Шалита, не предотвратил катастрофы 70 года)

В результате, как горестно отмечает Иосиф, «Иерусалим он (Помпей) заставил платить дань римлянам… народ же весь (иудейский), дошедший прежде до высокой степени могущества и распространения, он втиснул обратно в пределы его страны» (ИД. Т. 2. С. 75). Исходя из этих слов Иосифа Флавия, можно довольно точно определить те области, которые считались к тому времени чисто иудейскими по составу населения: Иудея (область вокруг Иерусалима, Идумея, Галилея и Перея). В связи с этим лишний раз убедимся, что отделять идумеев от иудеев никому тогда не приходило в голову Галилея была отделена от Иудеи отобранной римлянами Самарией и плодородной Изреельской долиной. Стены Иерусалима были разрушены. Как продолжает Иосиф: «Теперь мы утратили свободу и стали подвластны римлянам».

Главу это жалкого обрубка прежнего царства Гиркана лишили звания царя, присвоив ему менее значительный статус «этнарха», то есть главы народа, и, что гораздо важнее, титул Первосвященника. Видимо, такое положение было использовано столь проницательным и искусным политиком, каким был Антипатр. Унижение последнего Хасмонея усилило его реальную власть, а сведение царства к его этнической основе во многом подорвало положение и финансовые возможности старой иудейской аристократии. Вместе с тем, её последующие попытки восстановить прежнее положение неизбежно носили характер антиримского восстания. Следовательно, полагал Антипатр, спасено то, что вообще можно спасти. А нереалистическая политика Аристобула только повысила в глазах римлян значение его самого и его семьи.

После завершения этих дел Помпей, узнав о гибели своего могущественного врага царя Понтийского царства Митридата, прервал начатый было поход на столицу набатеев Петру и направился в Рим, оставив в завоеванной Сирии своему преемнику Скавру два легиона. Для участия в предстоявшем ему грандиозном третьем в его жизни триумфе (61 г. до н.э.) он приказал взять Аристобула и двух его сыновей — Александра и Антигона, а также двух его дочерей.

Конечно, Помпей и в самом фантастическом сне не мог предполагать последствия превращения крошечного иудейского царства в маленькую и бедную провинцию Римской державы. Как и все знатные римляне, он со снисходительным презрением относился к религии иудеев, считая её варварским суеверием. Это отношение вполне точно выражено словами современника Помпея, всего лишь через четыре года после его триумфа, знаменитого оратора Цицерона (100–43 гг. до н.э.). В своей судебной речи в защиту Луция Валерия Флакка (59 г. до н.э.) он хвалит Гнея Помпея за то, что тот ничего не тронул в Иерусалимском Храме. При этом он не думает, «что его остановило благоговение перед религией иудеев, притом религией врагов, скорее это было чувство чести». Он завершает свой пассаж об иудеях убедительным для образа мыслей гражданина Великого Рима доводом: «…сейчас это племя, взявшись за оружие, яснее прежнего показало что (оно) думает о нашей державе; а сколь мало дорожат этим племенем бессмертные боги — уже доказано: оно побеждено, обложено данью, обращено в рабство»{68}. О том, насколько устойчиво было такое мнение, свидетельствует то, что уже через много лет оно более развёрнуто будет высказано в произведении христианского апологета III в. Минуция Феликса: «Одинокое и жалкое племя иудеев почитало своего единственного бога и только в своей среде, но при этом открыто, в храмах, с алтарями и жертвоприношениями и обрядами, а у того было так мало силы и могущества, что римляне взяли его в плен вместе с его собственным народом»{69}.

Однако тот же Цицерон, один из самых выдающихся политических деятелей тогдашнего Рима, знаменитый философ и оратор, уже в другой своей речи «О консульских провинциях», произнесенной всего лишь через три года, в 56 году до н.э. полагает нужным указать, что покорённые иудеи уже уверенно обосновались в самой столице мира — Рима. Их влияние стало настолько велико, что в народном собрании, где происходило обсуждение данного вопроса, он откровенно признаётся: «Я буду говорить вполголоса, чтобы лишь судьям было слышно; ведь нет недостатка в тех, кто настраивает иудеев против меня, как и против любого достойного мужа». Более того, весьма показательно и содержание судебного дела. Вот как его излагает в этой речи сам Цицерон: «Когда от имени иудеев стали ежегодно из Италии вывозить золото в Гиерусалиму (Иерусалим), Флакк (его подзащитный, пропретор провинции Азия. — В. В.) издал указ, запрещающий и такой вывоз из Азии». Речь несомненно идёт о пожертвованиях в пользу Иерусалимского Храма, представляемого тогда, отметим, Гирканом, ближайшим сотрудником которого был Антипатр. Цицерон явно считает эту меру экономически оправданной. Но далее следует поразительное признание: «Оставаясь привержены нашей твёрдости, мы должны были воспрепятствовать этому варварскому суеверию, а не роняя достоинства, — поставить государство выше иудейской толпы, бушующей порой в народных собраниях»{70} (выделено мной. — В. В.).

Если исходить из презумпции достоверности текста документа, то можно сделать интересные выводы. Население Иудеи тогда было в основном земледельческим, а в городах диаспоры иудеев состояли из ремесленников или мелких торговцев, в лучшем случае, как в Египте, мелких государственных служащих, полицейских и солдат, но в целом неизвестно о каких-либо крупных состояниях, принадлежавших иудеям. Поскольку же в деле Флакка, защищаемого Цицероном, речь шла о крупных суммах, то можно говорить о пожертвованиях многочисленного населения, проживавшего к тому времени не только в провинциях, но также в Италии и даже самом Риме. Но этого мало. «Иудейские толпы» могли «бушевать» только при благожелательном отношении плебейских низов, исторически составлявших эти народные собрания. Во всяком случае, в тексте прямо говорится о проиудейских настроениях массы, собиравшейся на народные собрания. Если это так, то речь может идти не столько о собственно иудеях, сколько об «иудействующих» из язычников. Это тем более вероятно, что об успехе иудейского прозелитизма в последующие десятилетия имеются многочисленные свидетельства как иудейских, так и языческих авторов.

Далее Цицерон ясно даёт понять, что иудеи стали ежегодно посылать деньги «из Италии и всех наших провинций» в Иерусалим. Это, конечно, могло произойти только после включения Иудеи и Иерусалима в состав Римской державы. Таким образом Помпей, которого Цицерон в письме к Аттику (апрель 59 г. до н. э) именует «Гиеросолимарий (Иерусалимский)»{71}, разрушив иудейское царство, тем самым способствовал не только сплочению, распространению иудейских общин на всей единой территории огромной Римской державы, но и усилению влияния иудаизма на народные массы язычников. Если прибегать к несколько рискованным обобщениям, то получается, что именно Помпей является невольным автором появления пресловутого «еврейского вопроса» в Западном мире.

Возвращаясь же к иудейским сюжетам, можно отметить, что из речи Цицерона следует, что Гиркана как этнарх (буквально глава народа) и Первосвященник Иерусалимского Храма получил контроль над значительными финансовыми средствами. Как пишет Иосиф Флавий: «Никого не должно удивлять, что в нашем Храме такая масса золота, потому что все в мире иудеи, равно как и все прочие почитатели Предвечного, в Азии и Европе, с давних времён доставляли туда свои приношения… У нас нет другой казны, кроме священной» (ИД. Т. 2. С. 80). Добавим, что, как свидетельствует Цицерон, приношения поступали уже из Италии и даже самого Рима.

Безусловно, это повысило возможности прежде всего Антипатра. Первой его несомненной удачей была своевременная помощь преемнику Помпея Скавру, который необдуманно затеял поход против набатейского царя Ареты, не позаботившись о должном обеспечении своего войска продовольствием. Как пишет Иосиф, поход оказался тяжелым, к тому же страна была разорена самими римлянами настолько, что войско Скавра страдало от голода. Положение было бы совсем тупиковым, но проницательный политик и дипломат отец Ирода находит выход. Он за свой счёт обеспечивает римскую армию продовольствием и всем необходимым. Одновременно, используя свои связи с набатейским двором, он убеждает Арету прекратить военные действия, согласившись с формальным подчинением Риму и выплатив известную сумму в виде дани. При этом он из своих средств гарантировал выплату этой дани Аретой римлянам в размере 300 талантов. Тем самым война была прекращена и римляне формально могли провозгласить себя победителями.

Однако далеко не все были довольны укреплением позиций Антипатра и его семьи. У Аристобула и его сыновей оставалось достаточно сторонников, которые ждали удобного момента. Иосиф Флавий подробно описывает продолжавшуюся вплоть до 55 года до н.э. в Иудее ожесточенную партизанскую войну, которую с известным основанием можно назвать гражданской. Римские власти, несомненно, поддерживали одну сторону — Гиркана, точнее Антипатра, но странным образом действовали против Аристобула и его сыновей даже после военного разгрома их войск, очень осторожно и великодушно. Первое восстание поднял сын Аристобула Александр, которого Помпей вместе с Аристобулом и его семьёй приказал доставить в Рим для участия в триумфе. Александр, судя по его действиям, был похож своей энергией и мужеством, хотя и был неразумным, на отца. В течение короткого времени ему удалось собрать значительные силы (Иосиф называет 10 тыс. пехотинцев и 1500 всадников), укрепить крепости, в частности Александрион в центре страны и Махерон на границе с Аравией. Накопив достаточно сил, он даже попытался овладеть Иерусалимом, что «походило на то, что скоро Гиркан будет свергнут» (ИВ. С. 31). На помощь Гиркану и Антипатру против повстанцев выступил назначенный в 57 году до н.э. новый наместник провинции Сирии претор Габиний. Союзники разгромили войска Александра в сражении, и он заперся в крепости Александрион. После недолгой осады Александр сдался на милость победителя. Великодушие Габиния было настолько велико, что он обещал матери Александра отпустить из Рима находящихся там в плену других её детей. Ироду в это время было уже 16 лет, и можно не сомневаться, что именно тогда он получает первый боевой опыт в войсках своего отца. Вполне обоснованно предположение, что именно тогда он имел возможность познакомиться с римским офицером, будущим соправителем, а затем врагом Октавиана Августа 26-летним Марком Антонием. По словам Иосифа, «именно в этом сражении Марк Антоний проявил необыкновенное мужество; хоть и в прежних битвах он постоянно доказывал свою доблесть, но никогда не делал столь убедительно, как теперь» (ИВ. С. 31). Это боевое содружество помогло Ироду позднее, когда его товарищ по оружию Марк Антоний стал повелителем Востока, сломить силы которого смогла только египетская царица Клеопатра. Впрочем, эта же погубившая его любовная страсть побудила великого Шекспира обессмертить его имя в великой драме.

Габиний успокоил страну и способствовал восстановлению многих разрушенных междоусобной войной городов. Как пишет Иосиф, «люди охотно повиновались распоряжениям Габиния… Тогда можно было спокойно жить в тех городах, которые столь долго оставались пустыми» (ИД. Т. 2. С. 77). Поскольку эти города были в основном греческими, то можно полагать, что они были объектами нападений повстанцев.

Габиний подтвердил и укрепил власть Гиркана, прежде всего, его покровительство над Иерусалимским Храмом. Но при этом он разделил Иудею на пять частей, учредив в каждой из них свой синедрион, причём в Иерусалиме находился только один из них. Несомненно, это укрепило положение Антипатра, поскольку такое устройство подрывало авторитет прежней династии и усиливало власть других, подобных ему, местных правителей. Как отмечает Иосиф, «евреи же со своей стороны, были только довольны тем, что они будут избавлены от владычества одного человека и будут управляться аристократией» (ИВ. С. 32).

Однако спокойствие было нарушено бегством уже из Рима самого Аристобула вместе со своим вторым сыном Антигоном. Это выглядело довольно странно, поскольку обычно пленных царей, приведенных победителем для участия в триумфе, ожидала тюрьма или даже смерть. Но прибыв в Иудею он собрал много сторонников. Как пишет Иосиф Флавий, «многие иудеи перешли на сторону Аристобула за его прежнюю доблесть, а также потому, что они всегда радовались каким-либо новшествам» (ИД.С. 78). Заметно, что Иосиф, сам принадлежавший царскому роду Хасмонеев, отдавая должное мужеству Аристобула и его сыновей, не сочувствует их антиримским устремлениям, вызывающим только лишние жертвы. В результате очередного столкновения с Габинием Аристобул был схвачен и в цепях вторично отправлен в Рим, где уже содержался в темнице. Однако великодушный Габиний, согласно обещанию, данному им жене Аристобула, добился от сената возвращения его детей на родину.

Однако и это не угомонило его мятежного сына Александра. В 55 году до н.э. Габиний предпринял поход в Египет для восстановления на троне по поручению Помпея желательного для Римской державы царя Птолемея Авлета. Антипатр не только снабдил его войско всем необходимым, но пользуясь авторитетом Гиркана как Первосвященника Иерусалимского Храма, побудил охранявшие у Пелузия (около нынешнего Порт-Саида) дорогу в Египет иудейские воинские отряды не препятствовать Габинию. Однако в это время Александр снова собрал под свои знамёна мятежников, и восстание началось с новой силой. Возвратившись из Египта, Габиний направил Антипатра к восставшим, чтобы тот убедил их в безнадёжности мятежа. Многие иудеи послушались Антипатра и разошлись, остальные были разгромлены в жестокой битве, в которой мятежники проявили гораздо больше мужества, чем благоразумия. Александр был взят в плен и уже из него не вышел живым.

После этого, как сообщает Иосиф, «Габиний посетил Иерусалим, где установил правление согласно пожеланиям Антипатра» (ИВ. С. 33). Показательно, что именно Антипатра, а не Гиркана!

Подводя итоги событиям этих бурных лет, можно отметить решительный поворот в суцьбе семейства Ирода. Во-первых, римляне убедились на деле, что именно Антипатр является ключевой фигурой их политики в Иудее, поскольку все попытки договориться с партией Аристобула ни к чему не привели. Во-вторых, несмотря на формальные титулы и царское происхождение Гиркана, он превращался только в пышную декорацию реальной власти семейства Антипатра. В-третьих, участие войск Габиния в борьбе с ограниченными, узко мыслящими «патриотами», аристократами Хасмонеями помогло Антипатру сохранить и усилить свои вооружённые отряды, многому научившись в боях у римлян. В-четвёртых, восстановление Габинием разрушенных городов бывшего Хасмонейского царства способствовало оживлению экономической жизни страны. Это, безусловно, способствовало возрождению прежних торговых путей, что в свою очередь позволило Антипатру использовать контролируемые им большие финансовые доходы Иерусалимского Храма.

В общем, надо признать, что пока что судьба была благосклонна к семье выходцев из Идумеи. Подтвердилась их вера в то, что надо только уметь ждать и не упускать благоприятных возможностей. Вскоре такие возможности появились, правда, наряду и с огромными опасностями.

А пока что Авл Габиний, как пишет Иосиф, «после великих и славных военных подвигов отправился в Рим, а провинцию передал Крассу» (ИД.С. 79).

Ироду в этом, 54 году до н.э., было уже 19 лет.

Глава 7.

ЦЕЗАРЬ И ИУДЕЯ. МОЛОДОЙ ИРОД — ПРАВИТЕЛЬ ГАЛИЛЕИ

(54–46 гг. до н.э.)

Первый триумвират — Марк Красе, Гней Помпей, Юлий Цезарь. Ограбление Краевом Иерусалимского Храма и его гибель в походе на парфян. Личность Цезаря. Его благосклонность к подвластным Риму народам. Война с Помпеем. Освобождение и смерть Аристобула. Гибель Помпея. Отец Ирода Антипатр приходит на помощь осаждённому в Александрии Цезарю. Цезарь дарует Антипатру и его семье римское гражданство, провозглашает его наместником Иудеи и возвращает Иудее многие утраченные территории. Ирод назначается правителем Галилеи.

Даже самому выдающемуся человеку, не родившемуся на ступенях трона, для превращения в избранника судьбы нужен счастливый случай. Но, как известно, такие случаи представляются во время великих потрясений, войн, гражданских противоборств, кризисов, в общем, переворотов в жизни огромных масс населения. Именно это происходило на пороге новой эры не только в Иудее, но и на всём тогдашнем пространстве Римской державы. Первые носители республиканских добродетелей, выдержав тяжелейшие удары судьбы, расширили границы Рима от нескольких жалких поселений на холмах на берегах Тибра до границ древнейших цивилизаций в Междуречье Тигра и Евфрата на востоке, до Атлантики на западе, и от Британии на севере до Африки на юге. Как нередко бывает, это имело совершенно неожиданные последствия: создавшаяся громада своей тяжестью как бы раздавила своих создателей — римских республиканцев. Кризис назревал, конечно, давно, о чём сказано в первой главе, но теперь он принял весьма персонифицированные формы. При сохранении внешних одеяний республики на власть в государстве претендовали три выдающихся вождя, обещавшие вначале быть друзьями и даже сотрудниками в деле восстановления покоя и процветания в стране. Это были Марк Лициний Красе, уже известный нам Гней Помпей и Гай Юлий Цезарь.

Прихотливой истории оказалось угодно, чтобы все эти деятели, а также герои последующих мировых событий так или иначе оказались связаны с Иудеей и героем нашего сочинения — Иродом.

Первым на иудейской сцене появляется Марк Лициний Красс. Как пишет Плутарх, «римляне утверждают, что блеск его многочисленных добродетелей омрачался лишь одним пороком — жаждой наживы». Однако античный биограф считает нужным добавить: «А я думаю, что этот порок, взяв верх над всеми остальными пороками, сделал их менее заметными»{72}. Из дальнейшего изложения следует, что Плутарх, восхвалявший благородное бескорыстие и другие истинно римские достоинства Помпея, считает недостойным участие Красса в спекуляциях земельной собственностью в Риме, в распродаже конфискованного имущества противников диктатора Суллы, а также в ростовщичестве. Надо признать, что это не столько пороки, сколько умение воспользоваться элементами рыночной экономики, которым не брезговала прежняя знать. В общем, начав с собственности в 300 талантов, ко времени появления на Востоке он обладал огромным состоянием в 7100 талантов. Красс даже отказывался «признавать и называть богатым того, кто не в состоянии содержать на свои средства целое войско»{73}. Разумеется, Плутарх отмечает и несомненные достоинства Красса — ораторские способности, образованность, простота и приветливость поведения, личное мужество. Но вместе с тем вторым его пороком было, конечно, неумеренное тщеславие и стремление сравняться с Помпеем, прославившимся великими походами на Западе и Востоке. Между тем даже несомненно трудная победа возглавляемых Крассом римлян над Спартаком не доставила ему заслуженного триумфа. Главной причиной этого стало то, что победа над восставшими рабами не считалась достойной такой чести. Удовлетворить свою жажду славы ему удалось только посредством союза с другими сильными людьми Рима — Помпеем и любимцем народа Юлием Цезарем. Цезарь ранее отправился завоевывать новые провинции в Галлии, в 54 году до н.э., а Помпей по жребию получил в управление испанские провинции, так что Сирия и Восток достались Крассу.

Вряд ли Красс был бы хуже других римских наместников, но вторая его страсть пересилила первую. Он вознамерился превзойти достижения Помпея и даже сравняться с Александром Великим. Как свидетельствует Плутарх, «мечты его простирались до бактрийцев, индийцев и до моря, за ними лежащего»{74}. Однако для этого надо было прежде всего победить мощное государство парфян, расположенное за Евфратом, с которым у Рима был заключён договор. Но ещё спартанский царь Архидам II (469–427 гг. до н.э.) справедливо утверждал, что «война питается не по норме, а потому денежные средства, которые она требует, не ограничены»{75}. Поэтому Красс, естественно, стал прежде всего изыскивать деньги для подготовки столь дальнего и трудного похода. Все необходимые средства выжимались из городов и храмовых святилищ провинции. Плутарх, в частности, указывает, что Красс «много дней подряд взвешивал и мерил сокровища богини в Иераполе (город в северной Сирии, центр культа хеттскоаморейской богини Атергатис. — В. В.)»{76}. В свете этого понятно и поведение Красса в Иерусалиме, как его описывает Иосиф Флавий. В 54 г. до. э. Красс, в отличие от Помпея, не интересовался тем, что находится в «Святая Святых», а приказал просто забрать все сокровища Храма. За это деяние он заслужил проклятия иудеев, как и его предшественник Помпей, хотя надо признать, что ничего специфически антииудейского в этом мероприятии Красса не было, он так поступал со всеми.

Иосиф Флавий сообщает, что Красс забрал «храмовые деньги, оставшиеся от Помпея (на сумму две тысячи талантов), а также имел дерзость утащить из Храма золотую утварь (на восемь тысяч талантов)» (ИД. Т. 2. С. 80). Поскольку сокровищница Храма за 9 лет, прошедших после посещения Храма Помпеем, увеличилась на 8 тыс. талантов, то можно полагать, что годовые доходы Храма даже в эти неспокойные годы достигли весьма значительной суммы в 1 тыс. талантов золотом! (Это могло произойти только за счёт поступлений от иудейской диаспоры Римской державы, что свидетельствует о значительном увеличении её численности, к чему мы вернёмся позднее.) Пока что укажем, что в следующем году претендент на лавры Александра Великого, нарушив договор, пересек Евфрат и вторгся в Парфянское царство с 7 легионами римских войск, 4 тыс. всадников и 4 тыс. легковооружённых воинов. Однако парфянам удалось заманить римскую армию в пустыню, а потом нанести ей ужасающее поражение, которого римляне не терпели со времён Ганнибала. Но, несмотря на многочисленные полководческие ошибки, Красс показал отменное мужество и погиб как доблестный римлянин под старинным городом Харраном (Карры). При известии об этом иудеи безмерно радовались, искренне полагая, что Красс был наказан Всевышним за разграбление сокровищ Храма.

Таким образом триумвират превратился в дуумвират Цезаря и Помпея. Каждый из них, несомненно, считал другого лишним и очень скоро начавшаяся между ними борьба затронет Иудею и семью Антипатра. Ясно, что они, как и все иудеи, никак не могли быть на стороне Помпея, осквернившего Храм и уничтожившего Иудейское царство. Напротив, с Цезарем — ключевой фигурой этого времени — оказалось тесно связано благополучие иудеев Римской империи, в том числе и семейства Антипатра.

Личность Цезаря настолько значительна, что Плутарх находит достойным для него сравнение только с самим Александром Македонским. Уже в Новое время самые выдающиеся умы в области истории Древнего Рима Моммзен и Буасье, как бы соревнуются в возвеличивании его в качестве первого человека в истории Римского мира и даже всей Европы. Как отмечает Буасье, «об этой исторической личности до сих пор ведутся ожесточённые споры. Никто не возбуждал столько симпатий, не вызывал столько гнева, и, надо сознаться, что, по-видимому, он заслуживал и то, и другое, нельзя не удивляться ему, ни порицать его без некоторых оговорок, и в нём есть много и привлекательного и отталкивающего. Даже те, которые ненавидят его от всей души и не могут простить ему совершённый им государственный переворот, невольно проникаются к нему тайным расположением, лишь только вспомнят о его победах или станут читать его сочинения»{77}.

Физиономистика, безусловно, — наука не точная, но по отношению к Цезарю она не обманывает. На многих сохранившихся скульптурных портретах можно видеть лицо, которое с равным основанием можно приписать благородному аристократу, любимцу изысканного светского общества, но одновременно деятельному человеку, рождённому повелевать и принимать поклонение. Однако это также лицо интеллектуала, учёного и эстета, понимающего и ценящего всё разумное и прекрасное. Вместе с тем следует подчеркнуть, что вся его жизнь, деятельность и даже сама смерть являются образцом высокой степени того, что именуется элегантностью, иначе говоря изысканностью и изяществом. Кажется, сама судьба как будто специально создала именно такого человека, чтобы он своими достоинствами как бы скрасил гибель Римской республики.

Род Цезаря был одним из знатнейших в Риме. Предание возводило его к богине Венере, чьим сыном был спасшийся после падения Трои герой Эней. От сына Энея Юла идет его родовое имя Юлий. Родившийся в 100 году н.э. он получил прекрасное образование и уже с детства поражал всех своими способностями. Его родство с Марием вызвало гнев Суллы, внесшего молодого Цезаря в проскрипционные списки. Неохотно уступив настояниям влиятельных друзей юноши, диктатор прозорливо заметил: «Вы ничего не понимаете, если не видите, что в этом мальчишке — много Мариев»{78}. Его полное изящества мужество также проявилось ещё в юности. Будучи захваченным свирепыми киликийскими пиратами, он на их требование заплатить выкуп в 20 талантов, предложил пятьдесят, высокомерно указав, что они не знают кого захватили. В плену он находился больше месяца, надменно обращаясь с пиратами, как будто он не был их пленником, а они были его телохранителями. Тех из них, кто не восхищался произносимыми им речами, он именовал варварами и неучами, обещая повесить после освобождения. Надо сказать, что, освободившись, он выполнил это своё обещание.

Вернувшись после смерти Суллы в Рим, Цезарь продолжал полную светских удовольствий жизнь и благодаря своему красноречию, щедрости и обходительности, пользовался всеобщей любовью у простого народа и благосклонностью римских дам высшего света. Склонный к описанию интимных подробностей, прослывший почти сплетником Светоний, пишет, что «на любовные утехи он, по общему мнению, был падок и расточителен», и приводит большой список его возлюбленных, среди которых были даже жены Марка Красса и Гнея Помпея, а также мать его будущего убийцы Марка Брута. При этом невероятно то, что он умел так элегантно расставаться со своими любовницами, что они сохраняли с ним дружеские отношения и всемерно помогали ему в его карьере{79}.

Однако проницательных политиков Рима не могло обмануть внешнее поведение молодого аристократа, наряду с удовольствиями светской жизни явно ждавшего своего времени. Цезарь отлично видел, что великая республика агонизирует. Как красочно пишет Буасье, «с тех пор как триумвиры, чтобы завладеть республикой, спустили с цепи демагогию, она стало полною госпожою… Когда мы говорим о римской демагогии, не надо забывать, что она намного страшнее французской, а пополнялась за счёт элементов ещё более опасных. Как бы основателен ни был тот страх, какой внушает нам всякое народное волнение, когда в день восстания поднимаются все подонки наших торговых и промышленных городов, будем помнить, что в Риме эти низшие слои опускались ещё глубже. Ниже праздно шатающихся и безработных всякого рода и племени, обычного орудия революции, там имелась ещё целая толпа отпущенников, деморализованных рабством, которым свобода дала лишь возможность больше делать зла; там были ещё гладиаторы, обученные сражаться и с животными и с людьми и привыкшие играть как собственной жизнью, так и жизнью других; но хуже всех там были беглые рабы, которые, совершив какое-либо убийство или грабёж, сбегались отовсюду в Рим, чтобы затеряться во мраке его народных кварталов; это была ужасная и отвратительная толпа без семьи, без отечества, а поставленная общим мнением вне закона и общества, она не могла ничего уважать, так как ей нечего было терять… Из них по кварталам составлялись особые тайные общества… В определённый день, когда нужно было устроить народную манифестацию, трибуны приказывали закрывать торговые заведения, и тогда вся армия тайных обществ, усиленная освобождёнными от работы ремесленниками двигалась на форум. Там они встречали не честных людей, которые, чувствуя себя в меньшинстве, оставались дома, а гладиаторов и пастухов, которых сенат привез из диких стран, — и вот начиналась свалка… Приходилось поневоле жалеть о том времени, когда открыто торговали голосами. В это время уже не заботились более о приобретении общественных должностей за деньги, так как находили более удобным захватывать их силой»{80}.

Всё это происходило на глазах у Помпея, который несомненно, даже если бы очень хотел, ничего не мог бы сделать со всё усиливающей анархией и разложением. Цезарь же, напротив, тщательно следя за развитием событий в столице, ждал своего часа, чтобы явиться в Рим как спаситель отечества. Однако его ожидание не было пассивным. К удивлению многих этот светский лев, популярный среди народа прожигатель жизни, получив в своё распоряжение армию, в возрасте 46 лет, совершил подвиги и дела, заставившие древних сравнить его с Александром Македонским, а историков Нового времени — с Наполеоном.

Как пишет Буасье, «в то время Галлия была тем, что Америка была для 16 века. Думали, что в этих неизвестных для римлян странах имелись целые груды сокровищ, и все, жаждавшие разбогатеть, спешили отправиться к Цезарю, чтобы получить свою долю добычи. Такой наплыв людей к нему не был неприятен, так как он свидетельствовал о том сильном впечатлении, какое производили его завоевания, а это было ему на руку»{81}. Почти за 10 лет, проведенных в многочисленных сражениях, Цезарь совершил подвиги, определившие судьбу не только древнего мира, но всей Европы. Моммзен подводит итоги его заслуг: «Цезарь отразил и почти на 500 лет отсрочил то передвижение полуварварских ещё германских племён, которое совершилось в V веке. Этим он дал эллинск — римской культуре так распространиться и, главное так укрепиться в массе населения, что новые народы уже не смыли этой культуры, а наоборот сами ей поддались и её усвоили»{82}. Наряду с этим завоевание Галлии произошло таким образом, что кельтское население (галлы) современных Франции, Бельгии, Швейцарии и частично западной Германии, защищенное границей по Рейну от диких племен севера, стало со временем самым верным союзником Рима. Цезарь всюду активно привлекал к себе сторонников Рима, щедро раздавал римское гражданство местным нотаблям и многих даже смело вводил в сенат. По этому поводу в Риме остряки даже сочиняли своего рода частушки:

Галлов Цезарь вел в триумфе, галлов Цезарь ввел в сенат,

Сняв штаны, они надели тогу с пурпурной каймой.

(Штаны-галльская национальная одежда, презираемая римлянами, тога с пурпурной каймой — знак сенаторского достоинства){83}.

Надо сказать, что политика Цезаря в Галлии не была исключением. В своей борьбе с Помпеем он выступал против аристократии прежней республики, которая уже не могла управляться как союз небольшой общины свободных земледельцев, когда-то основавших республику на берегах Тибра. Завоевание всего известного тогда мира привело к притоку огромных богатств и рабов отовсюду, что, конечно, делало неизбежным изменение и формы правления. Как мудро заметил тот же Буасье, «из всех систем правления республика более всех остальных требует честности и политического смысла от тех, кто ею пользуется. Чем больше она даёт преимуществ, тем более требует преданности и сознательности. Люди, не пользовавшиеся своими правами или же торговавшие ими, не были достойны этих прав. Неограниченная власть, столь ими призываемая и принятая ими с восторгом, была как бы создана для них, и вполне понятно, что историк, изучающий издали события прошлого и видящий как в Риме погибла свобода, утешает себя, говоря, что эта гибель была заслуженна и неизбежна и что он готов простить или даже одобрить того человека, который низвергая свободу, был в сущности лишь орудием необходимости и справедливости»{84}.[2]

Таким орудием судьбы был Цезарь, объявивший после решающей победы над Помпеем под Фарсалом 9 августа 48 года до н.э., что не допустит новых проскрипций: «Я не хочу подражать Сулле. Водворим новый способ побеждать в милосердии и кротости». Как пишет Светоний, «между тем как Помпей объявил своими врагами всех, кто не встанет на защиту республики, Цезарь провозгласил, что тех, кто воздержится и ни к кому не примкнёт, он будет считать друзьями. Всем, кого он произвёл в чины по советам Помпея, он предоставил возможность перейти на сторону Помпея»{85}. Источники многократно подтверждают, что это были не только слова. Однако нет оснований полагать, что многие дела милости были вызваны трезвым расчётом. Цезарь совершал и жестокие поступки, когда считал их необходимым. Вообще он был человеком своего времени, к тому же и римлянином.

Тем не менее, политику умиротворения и привлечения сторонников Цезарь распространил и на народы Востока, включая, конечно, и иудеев. Нелишне напомнить, что Цезарь любил тогда выступать в качестве защитника простого народа, заметной частью которого в Риме, судя хотя бы по упомянутой выше речи Цицерона, были иудеи. Естественно, что Цезарь, провозглашённый в Риме диктатором, решил воспользоваться находящимся в столице пленённым Помпеем братом Гиркана Аристобулом. Он приказал его освободить и, передав ему два легиона, решил оправить на родину, полагая, что тем самым он сможет привлечь на свою сторону и других царей Востока — клиентов Рима. Однако радость освобождённого и возвеличенного Аристобула была недолгой. Как сообщает Иосиф, он был отравлен тайными сторонниками Помпея. Об огорчении Цезаря и его сторонников можно судить по тому, что тело Аристобула было забальзамировано в меду (такой же процедуре было подвергнуто и тело умершего Александра Македонского). Позднее Антоний передал его в Иудею для захоронения в царской усыпальнице. В ответ на освобождение и чествование Аристобула Помпей приказал казнить находившегося под арестом его сына Александра.

Его брата и сестёр вывез из Ашкелона по приказу царя ливанского царства Халкиды Птолемея его сын Филиппион. При этом произошла драматическая история, достойная античной трагедии. Как сообщает Иосиф Флавий, Филлиппион влюбился в младшую дочь Аристобула — Александру и женился на ней. Затем в эту Александу влюбился его отец — царь Птолемей. Дело кончилось убийством сына и женитьбой отца на его вдове Александре. Как сказано у Иосифа, после этого «Птолемей стал ещё больше заботиться о её брате и сестре» (ИВ. С. 34).

Смерть Аристобула создала благоприятную обстановку для Гиркана и семейства Антипатра. Скоро наступил столь долго ожидаемый ими подходящий момент. Отступая, точнее, спасаясь бегством от Цезаря, Помпей надеялся найти убежище в Египте, но был предательски убит в Александрии в 48 году до н.э. на глазах у жены и друзей. Это было совершено по приказу высших придворных чинов молодого египетского царя, отец которого Птолемей Авлет был возведён на египетский престол при содействии Помпея. Этим они желали заслужить благодарность Цезаря. Вместо этого Цезарь, как пишет Плутарх, прибывший в Александрию, увидев поднесённую голову 58-летнего врага отвернулся и даже заплакал. В отличие от Цезаря, иудеи возликовали второй раз после гибели Красса. Ведь Красс только ограбил Храм, в то время как Помпей осквернил его посещением Святая Святых.

Хотя убийцы Помпея были жестоко наказаны, Цезарь явно не спешил покидать Египет. Это привело в конце концов к Александрийской войне, едва не стоившей Цезарю жизни. Одни считают причиной этого возмущение египтян против явного господства римлян в стране, другие объясняют войну юношеской страстью 52 летнего, но ещё любвеобильного Цезаря к 21 летней египетской царице Клеопатре. Вероятней всего имели место, кроме этих двух, и многие другие причины. История этой войны изобиловала самыми неожиданными поворотами, из которых Цезарь спасся, вероятно, только благодаря, как принято было говорить в древности, своей покровительнице, богине Венере, считавшейся прародительницей рода Юлиев.

В ходе этой войны немаловажную роль в спасении Цезаря и его войска сыграло семейство Антипатра, а также иудеи Египта. В решающие для Цезаря и Клеопатры дни шедший им на помощь отряд Пергамского царя Митридата, опасаясь сопротивления восставших египтян, остановился в Ашкелоне. Именно тогда твердо решивший поддержать Цезаря Антипатр оказал ему значительную помощь. Он не только присоединился к Митридату с 3000 конным отрядом иудейских воинов, но и привлек к участию в спасительной для Цезаря экспедиции войска своих аравийских соседей, а также сирийских городов. Первым делом союзников был штурм пограничной египетской крепости Пелузий. Как отмечает Иосиф, Антипатр со своим отрядом первым пробил брешь в стенах крепости и ворвался в город. Когда же затем Митридат и Антипатр вступили в населённую иудеями область, Антипатр обратился к ним от имени Первосвященника Гиркана и убедил их не только не препятствовать продвижению объединённого войска, но и снабдить его всем необходимы. Пример иудеев побудил принять сторону Цезаря и египтян — жителей окрестности Мемфиса. В решающей битве у дельты Нила с египетскими войсками отряд Антипатра буквально спас всё предприятие. В то время как правый фланг, которым командовал Митридат, начал отступать, Антипатр одержал победу на левом и затем ударил в тыл преследовавшим Митридата египтянам. Как пишет Иосиф Флавий, «спасённый таким образом от угрожавшего ему разгрома Митридат представил Цезарю искреннее свидетельство деяний Антипатра. Вслед за тем Цезарь похвалами и обещаниями побудил его вновь ринуться в опасности войны, на этот раз уже ради самого Цезаря. Антипатр повсюду высказывал себя непревзойдённым по стойкости воином. Получив множество ран, он носил на каждой части тела свидетельства своей доблести» (ИВ. С. 35).

На основании этого пассажа можно сделать несколько наблюдений. Прежде всего, что иудеи составляли тогда заметную часть населения Египта и не только в Александрии, а воины иудеи являли собой немаловажный боевой элемент египетского общества. При этом египетские иудеи сохраняли тесные религиозные связи с Иерусалимским Храмом, поскольку они перешли на сторону Цезаря по призыву Первосвященника Иерусалимского Храма Гиркана, от имени которого к ним обратился Антипатр. Кроме того, египетские иудеи явно были склонны поддержать Цезаря, о чём свидетельствует и само место, где укрепились сторонники Цезаря — «Иудейский стан (Лагерь)» (ИВ. С. 35. ИД. Т. 2. С. 83). Стоит добавить, что, хотя об этом Иосиф прямо не говорит, несомненно, в боевых действиях, часто непосредственно в боевом содружестве с римскими воинами принимал участие и сын Антипатра — Ирод. Этот боевой и дипломатический опыт скоро ему очень пригодится.

После успешного завершения одновременно военно-политической и любовно-романтической египетской кампании к Цезарю с жалобой на Гиркана и Антипатра явился второй сын Аристобула Антигон. Он наивно полагал, что для обоснования своих притязаний достаточно того, что от рук сторонников Помпея погибли его отец Аристобул и брат Александр. В ответ Антипатр перед судом Цезаря «ответил тем, что сбросил одежды и показал многочисленные шрамы на теле. При этом он заявил, что его преданность Цезарю не нуждается в словесных доказательствах: хотя сам он не произносит ни слова, всё его тело громко кричит о ней». Хотя сцена кажется несколько театральной, вряд ли можно считать её полностью придуманной.

В решении Цезаря заметно продолжение его прежней политики в Галлии. Как и там, он в отношении Иудеи стремился опереться на преданную ему местную знать, щедро раздавая ей различные привилегии. Поэтому, решительно отвергнув притязания Антигона, Цезарь утвердил Гиркана в должности Первосвященника и этнарха (главы народа). Антипатру же он предложил самому выбрать свою должность. В ответ Антипатр дипломатично попросил римского диктатора поступить по своему усмотрению. Расчёт оказался правильным, поскольку щедрость Цезаря превзошла все ожидания. Он назначил Антипатра римским наместником Иудеи с правом восстановления стен Иерусалима и, предоставив ему и одновременно его семье римское гражданство, «освободил от всех налогов, а также другими отличиями и знаками расположения сделал примером для всех»{86}.[3]

Однако самым важным было то, что Цезарь значительно расширил границы Иудеи, в большой степени приблизив её территорию к границам царства Хасмонеев. Ей были возвращены морские ворота страны — Яффа, плодородная Изреельская долина, части владений сирийских и финикийских правителей. Кроме того, иудеям было предоставлено право свободного поселения в ранее принадлежавших им областях Эфраим, Лидд и Раматаим с возвращением им права собственности на ранее принадлежавшие этим переселенцам земли{87}. Дополнительно Гиркану и Антипатру были предоставлены привилегии защиты и покровительства иудеям диаспоры на всех территориях, подвластных Риму, на чем мы остановимся подробней в последующем.

В 47 году до н.э. Антипатр, проводив Цезаря в Сирию, вернулся в Иудею. Он восстановил стены Иерусалима и энергично навел порядок в реально подвластной ему стране, хотя формально он действовал от имени Гиркана. При этом он обещал, что при условии повиновения власти Гиркана жители страны «будут вести жизнь в процветании и покое, наслаждаясь как своим частным имуществом, так и общим миром». В противном случае они найдут в Гиркане не доброго царя, а самодержавного владыку, а в Цезаре и римлянах не друзей и покровителей, но врагов. Заглядывая вперед, можно сказать, что таковыми были принципы будущего правления самого Ирода, и пожалуй такой путь был единственно возможной реальной политикой в тех условиях.

Явно желая укрепить порядок в стране, Антипатр не ограничивается только уговорами. Понимая, что Гиркан не способен стать по слабости характера реальным царём, он назначает своего старшего сына Фазаэля правителем Иерусалима и соседней области, а второго, 25-летнего Ирода, посылает в Галилею с целью навести порядок и установить твёрдую власть. С этого назначения и начинается восхождение Ирода к вершинам власти и на страницы истории. Шел 47 год до н.э.

Глава 8.

ВРЕМЯ ПЕРВОГО ИСПЫТАНИЯ ИРОДА ВЛАСТЬЮ

(47–44 гг. до н.э.)

Ирод в Галилее и на суде в синедрионе. Женитьба Ирода на Дорис. Римский наместник в Сирии Секст Цезарь назначает Ирода правителем Келесирии. Иудеи и иудаизм в державе Юлия Цезаря. Убийство Юлия Цезаря.

Итак, Ирод в возрасте 25 лет впервые получает самостоятельное поручение, и, конечно, от его выполнения зависит дальнейшая карьера нашего героя. Образно говоря, он впервые лично появляется на подмостках исторической сцены, именно в ту эпоху, когда на ней разыгрывались исторические драмы и трагедии, под стать запечатленным пером Шекспира. И он сумел понравиться разным людям, среди которых были первые лица тогдашнего мира. Поэтому, конечно, следует повнимательнее присмотреться к нему.

Об образованности Ирода в эллинистическом смысле уже упоминалось ранее, когда речь шла о его воспитании. Несомненно, он прекрасно владел языком тогдашней культуры — греческим и был достаточно начитан, чтобы вести даже изысканные светские беседы. Вряд ли он в этом отношении уступал представителям римской аристократии, которые к тому времени подпали под власть греческой образованности и, как правило, греческий знали наравне с латинским. Труднее говорить о его познаниях в латинском, хотя, вероятно, в ходе совместного боевого содружества с римлянами он многому научился от римских офицеров и солдат. Однако, пожалуй, его латинский вряд ли был изысканным и скорее всего не превышал уровня военного жаргона. Впрочем, его несомненное мужество и дипломатическое искусство, а также военные дарования полководца помогали ему прекрасно находить общий язык с римскими военными и многому от них научиться.

Ещё более трудно представить его внешний облик. Ирод, строго придерживаясь иудейской традиции, избегал следования общепринятому тогда обычаю помещать своё изображение на чеканившихся по его приказу монетах. Поэтому приходится прибегнуть к хотя и ненадёжному в деталях, но все же допустимому для общего представления его образа методу аналогии. Прежде всего отметим, что, когда иудей Иосиф Флавий называет иудейского царя красивым внешне, то имеет в виду образец мужской красоты классического семита, а не, скажем, древнего эллина или римлянина. К счастью, облик подлинного семита сохранился в его первозданном виде среди современных арабских обитателей Синая — области, непосредственно прилегающей к родине самого Ирода — Идумее, о чем можно судить по древнеегипетским изображениям семитских пришельцев в долину Нила. Еще с библейских времен эти обитатели пустыни считали себя потомками Авраама — общего прародителя с сынами Израиля и особенно тесно, даже брачными союзами и по образу жизни, были связаны с идумеями — одним из родов израильского круга народов.

Поэтому, по нашему мнению, представление о внешности Ирода может дать характерный портрет вождя бедуинского племени, доныне кочующего в Северном Синае на границе с Негевом (Южным Израилем){88}. В глаза сразу бросается твёрдо и горделиво прямо посаженная голова, укрытая от палящего солнца и ветров пустыни белой повязкой, глаза зоркого степного коршуна, сильно загорелое лицо с твердо очерченным ртом и небольшим прямым носом, вдоль немного впалой щеки резкая складка, жёсткая щетина усов и маленькой бородки. При встрече с такими людьми невольно чувствуешь в них силу как бы сжатой стальной пружины. Это вождь немногословный, ума трезвого, расчётливого, при этом нрава жёсткого, а если надо, жестокого и неумолимого. Так проявил себя Ирод в ходе всей его долгой и трудной жизни. Тут надо отметить, что, скорей всего, с молодых лет Ирод в походах усвоил одежду и облик римского военачальника и, несомненно, вооружил и обучил свои войска по римскому образцу, лучшему и самому эффективному в то время.

Вскоре после своего назначения Ироду пришлось убедиться в необычной сложности порученного ему дела. Галилея была завоёвана ещё царём Александром Яннаем и давно уже стала надёжным оплотом иудаизма. Однако положение на границе этой плодородной и важной страны с соседней языческой Сирией было весьма напряжённым. Как сообщает Иосиф Флавий в «Иудейской войне» и в «Иудейских Древностях», «деятельный от природы Ирод очень скоро нашёл применение своим склонностям. Именно: обнаружив, что главарь шайки разбойников Хизкия (Езекия) вместе со своими людьми опустошает прилегающие к Сирии области, он захватил и казнил и его самого и многих его людей. За это он снискал благодарность сирийцев и был прославляем во всех городах и селениях: ведь не кто иной, как он возвратил им мир и имущество. Вследствие этого он стал известен Сексту Цезарю, родственнику Цезаря Великого и наместнику Сирии» (ИВ. С. 37).

Последнее событие очень важно для дальнейшей карьеры сына Антипатра — его таланты и энергию заметило высшее должное лицо Римской Сирии и двоюродный брат самого Цезаря. Можно сказать, что Галилея стала для Ирода тем, чем взятие Тулона для Наполеона. Какие социальные силы представлял Езекия, не совсем ясно. Есть мнение, что это были сторонники Аристобула и его сыновей, нападавших на римские владения в Сирии. С другой стороны, Крайсиг полагает, что в основе этого движения лежал социальный протест угнетённых масс, в основном крестьянства, хотя к нему могли примкнуть действительно деклассированные элементы, жаждущие грабежа{89}.

В пользу этого взгляда свидетельствует и сообщение Иосифа Флавия о том, что сын этого Езекии, Иуда уже после смерти Ирода «в Циппори Галилейском… собрал значительное войско, ворвался в царский арсенал, вооружил своих сторонников и стал нападать на других искателей царской власти». Надо отметить, что, по другому сообщению Флавия, в то же время на территории Иудеи произошло несколько подобных восстаний, в том числе возглавляемых самозванными претендентами на престол, один из них был «царский раб», а другой «пастух». Показательно, что нападая на римлян и на царские отряды, как пишет Флавий, «ни один еврей, если только он попал в их (мятежников) руки, имея при себе что-то ценное, не мог спастись от них» (ИВ. С. 115–116).

Предпринятые Иродом жесткие меры привели к самым серьёзным последствиям. Первым из них была, как уже сказано выше, признательность сирийцев — жителей пограничных городов и селений Ироду и одобрение его действий со стороны наместника Сирии. Вторым можно назвать укрепление положения в Иерусалиме его брата Фазаэля, который сумел добиться установления порядка в городе, «не злоупотребляя при этом безрассудно своей властью». В результате действий братьев «Антипатр почитался в народе как если бы он был царём, и все воздавали ему почести как неоспоримому главе государства». При этом однако Флавий считает нужным сделать важное дополнение: «Тем не менее, его преданность и верность Гиркану остались непоколебленными» (ИВ. С. 37).

Но удача, очевидно, в политике не прощается никому. Как видно из вышеприведенных цитат, народ признавал заслуги семейства Антипатра и его сыновей в установлении хотя бы относительного порядка и спокойствия в стране. Однако это вызвало резкое противодействие и недовольство аристократии, не желавшей уступать власть новым, по её мнению, людям. Надо сказать, что подобным настроениям явную поддержку оказал и Гиркан, что противоречит прежним утверждениям о его слабохарактерности. Впрочем, такие взрывы активности и даже проявления доблести могут наблюдаться и у слабых натур, особенно при сильном давлении окружающих. Как пишет Иосиф, «более его (Гиркана) удручали успехи Ирода и непрерывный приток вестников, объявлявших об одной его победе за другой.

Его горечь усугублялась злоречием многочисленных придворных, задетых умеренным образом жизни сыновей Антипатра: к этим троим, — говорили они, — перешло управление делами государства, в то время как он, Гиркан, полностью отдалён отдел и располагает только званием царя, но не царской властью». Противники хорошо продумали план действий и начали с предъявления молодому наместнику Галилеи требования явиться в Иерусалим и ответить за совершённые по его приказу казни пойманных мятежников. Как они говорили, «Ирод казнил всех этих людей безо всякого приказа, устного или письменного, с его (Гиркана) стороны, преступив тем самым еврейский закон, и, если он подданный, а не царь, он должен быть привлечён к суду и в присутствии царя оправдаться в нарушении отеческих законов, запрещающих предание казни без суда».

Между рассказами об этом эпизоде (ИВ. С. 37–39; ИД.С. 87–90) есть разногласия в более краткой версии в «Иудейской войне» и более подробной в «Иудейских древностях». Отметим прежде всего то, что в обеих версиях нет указания противников семейства Антипатра на якобы не чисто иудейское, а идумейское происхождение семейства, в частности и самого Ирода. Однако в версии «Древностей» появляется сообщение о том, что влияние Антипатра возросло ещё и потому, что он уговорил Гиркана пересылать денежные средства римским властям через него. Более того, старую иудейскую аристократию возмутило то, что он передавал деньги от своего имени, а не от имени Гиркана. Последнее якобы не только не огорчило самого Гиркана, но даже обрадовало. Впрочем, в обеих версиях говорится о благожелательном отношении Гиркана к молодому губернатору, и вообще «Гиркан любил Ирода как родного сына».

Далее, в обеих версиях Ирод является перед судом по совету отца в сопровождении значительного отряда телохранителей. Численность отряда была недостаточной для свержения Гиркана, но вполне внушительной для непосредственной защиты самого Ирода. Вместе с тем были, конечно, использованы и другие сильные доводы. Римский наместник Сирии Секст Цезарь направил послание в Иерусалим с недвусмысленным требованием оправдать действия Ирода.

Удивительным представляется и появление в более пространной версии сообщения о том, что Ирод вынужден был предстать перед высшим религиозным судом — Синедрионом. Согласно рассказу пространной версии, Ирод явился облачённый в роскошное одеяние, украшенное пурпуром (особой красной краской — символом верховной власти), хотя полагалось являться в скромном, чёрном, и в праздничном головном уборе. При этом его сопровождал отряд вооружённых воинов. При виде его все обвинители были поражены страхом и молчали, ожидая самого худшего. Но тут выступил один из членов Синедриона — Самея и произнес речь, в которой заявил: «Я не стану обвинять Ирода, что он более занят ограждением своей личной безопасности, чем соблюдением закона: ведь вы сами, равно как и царь, приучили к такой смелости. Однако знайте, что этот (юноша), которого теперь желаете оправдать, некогда накажет вас и самого царя за это». Далее Иосиф пишет, что это всё подтвердилось. «Ирод, сам став царём, казнил всех судей Синедриона, кроме самого Самеи… Самею ставил очень высоко за его праведность, равно как и за то, что, когда впоследствии город был осаждён Иродом и Сосием, Самея советовал (в тексте перевода неточность — «уговорил». — В. В.) народ впустить их, ссылаясь на то, что вследствие греховности народа это неизбежно». «Иудейские древности» писались гораздо позднее «Иудейской войны», вероятно, в конце I века н.э. Поэтому вполне возможно согласиться с Ричардсоном, считающим эпизод с Синедрионом и выступлением Самеи вставленным позднее и отражающим какое-то предание{90}.

Личность Самеи не совсем точно установлена, однако в любом случае его считают уважаемым законоучителем — фарисеем. Есть мнение, что это Шемая, названный вместе с Авталионом в Талмуде «мужами поколения», или не менее знаменитый Шаммай, современник и коллега великого талмудического законоучителя Гилеля. Для нас важно то, что сообщение Иосифа, хотя, возможно, и не совсем достоверное, отражает то, что тогда Ирод пользовался поддержкой народной партии фарисеев. Кстати сказать, описание проримской позиции Самеи очень напоминает отношение фарисейского законоучителя Иоханана бен Заккая, тайно покинувшего осаждённый Иерусалим во время Иудейской войны и предложившего римскому полководцу Веспасиану признание их полного политического подчинения римской власти в обмен на сохранение духовной свободы иудеев.

Вероятно, всё же решающим было послание покровителя Ирода Секста Цезаря. Вполне возможно также, что опасаясь податливого на уговоры придворных Гиркана, Ирод по решению, принятому на семейном совете, якобы по своей воле покинул Иерусалим и направился к своему покровителю Сексту Цезарю в Дамаск. Там молодой наместник, уже хорошо знавший Ирода и высоко ценивший его достоинства, доверил ему умиротворение восточных рубежей своей провинции и назначил его начальником войск (стратегом в «Иудейской войне»), расположенных в Келесирии. Под Келесирией тогда понималась территория современного южного Ливана, Северной Галилеи, Долины Бекаа и Голанских высот, в общем, недалеко от тех мест, где ранее Ирод усмирил банды «разбойников». Согласно тексту «Иудейской войны», в его ведение были переданы и войска в Самарии, территории, непосредственно прилегающей с севера к Иудее. В связи с таким доверием кажется недостоверным утверждение Иосифа в «Иудейских древностях» о том, что Ирод получил свою должность только за взятку, хотя, несомненно, он прибыл в Дамаск не с пустыми руками. Особо следует отметить, что Ирод к тому времени был уже женат на Дориде (Дорис), как сказано в «Иудейской войне», иудейке «благородного происхождения», «уроженке Иерусалима», от брака с которой у него родился его первый сын Антипатр. О его личной жизни, которая сложилась у него столь трагически, речь пойдёт ниже. Пока же скажем, что и она, и её сын доставили ему очень много несчастий и бед.

Получив в своё распоряжение столь внушительную силу, Ирод решил преподать своим обидчикам урок, тем более, как пишет Иосиф, «не только преданность ему народа, о и оказавшиеся в его распоряжении силы сделали его грозным противником». Во главе войск Ирод выступил в поход на Иерусалим, явно угрожая своим противникам, среди которых был и переменчивый в своих настроениях Гиркан. Уже перед самими воротами города его встретили отец и брат, уговорившие Ирода пощадить царя — этнарха, бывшего до недавнего времени благодетелем всего семейства. Выслушав доводы близких ему людей, Ирод уступил, ограничившись только демонстрацией своей мощи. Однако было ясно, что теперь именно он является той сильной личностью, которой надо опасаться представителям старой династии, а также прежней духовной и светской аристократии.

Назначение иудея Ирода на столь высокий военный и административный пост не было случайным и исключительным явлением. В этом назначении проявилась общая тенденция политики Цезаря, имевшая непосредственное отношение и к иудейскому населению не только в самой Иудее, но во всей Римской империи.

Напомним, что описываемые события происходили в последний период правления Цезаря, в 47–46 годах до н.э., и до трагической гибели диктатора оставалось 2–3 года. О его выдающейся личности мы писали раньше. Однако ещё большее показательны и интересны результаты его весьма краткого правления. Дело в том, что в последние два столетия в Европе и во всём мире происходил постепенный переход от монархических, тоталитарных и автократических режимов к демократии, хотя и в самом различном её понимании. Но на наш взгляд, не меньший интерес представляет и обратный процесс, самым показательным образцом которого было создание нового римского государства в период правления Цезаря. Он завершил дело преобразования республики города Рима в Мировую многонациональную империю, охватывающую весь тогдашний культурный мир. Как точно пишет Моммзен, «дело Цезаря было необходимо и благотворно не потому, что оно само по себе приносило и даже могло лишь принести благоденствие, а потому, что при античной народной организации, построенной на рабстве и совершенно чуждой республиканско-конституционного представительства, и рядом с законным городским строем, превратившимся за пять веков существования в олигархический абсолютизм, неограниченная военная монархия являлась логически необходимым завершением постройки и наименьшим злом»{91}.

Объявленный диктором в 49 году до. н.э., став к концу жизни, оборвавшейся через пять лет, диктатором пожизненным, Цезарь сумел преобразовать почти все стороны жизни римского общества. Однако для нашего изложения важно отношение Цезаря к территориям, ставшим римскими провинциями. Их было в Европе — 10, Африке — 2 и в Азии — 5 (Азия, Вифиния и Понт, Киликия с Кипром и Сирия с Иудеей). Как пишет Моммзен, «римская олигархия… вполне походила на шайку разбойников и обирала провинциалов, словно это была её профессия, с полным знанием дела; умелые люди не были при этом слишком разборчивы, так как приходилось делиться с адвокатами и присяжными, и, чем больше они крали, тем увереннее делали это; крупный грабитель смотрел пренебрежительно на мелкого, а этот, в свою очередь, презирал воришку; тот, кто из них каким-нибудь чудом подвергался осуждению, гордился выясненным судебным следствием размером суммы, добытой им путём вымогательства. Так хозяйничали потомки тех людей, которые привыкли бывало по окончании срока своего управления возвращаться домой, провожаемые благодарностью подданных и одобрением сограждан»{92}. И это не считая многочисленных случаев произвольных казней, насилий и истязаний подданных правителями провинций и их челядью.

Цезарь сумел самыми первыми декретами изменить положение. Назначаемые им чиновники были строго подотчётны, «как рабы и вольноотпущенники перед хозяином»{93}. Для ограничения их возможных злоупотреблений у наместников была отнята военная власть, переданная представителям верховного командования в Риме. Вместе с тем вся политика Цезаря в отношении провинциалов была направлена на максимальное сближение народов империи. Он всячески поощрял создание римских колоний за пределами Италии, становившихся очагами латинской культуры. Постепенно исчезала разница между Италией и провинциями. Во всей империи наряду с латинским языком распространялось римское гражданство, возникала единая денежная система, единый календарь, единая культура. Как отмечает Моммзен, при нём «страны вокруг Средиземного моря вошли в Рим или готовились в нём раствориться… как в старину объединение Италии совершалось на обломках самнитской и этрусской народности, так и средиземноморская монархия возникла на развалинах бесчисленных государств и племён, некогда живых и полных силы; однако это такое разложение, из которого взошли свежие и до сих пор зелёные посевы»{94}. И всё это он сумел совершить в течение пяти с половиной лет своего правления! Причём в этот период ему пришлось вести семь больших войн, так что в Риме ему довелось провести не более 15 месяцев!

Стремление объединить народы Средиземноморья было очевидно для всех настолько, что даже его длительный роман с молодой египетской царицей Клеопатрой, родившей от него сына, которого так и звали Цезарион (Цезарёнок), представители старой аристократии рассматривали как признак его намерения вообще перенести столицу единой империи в Александрию из Рима и тем самым продолжить дело Александра Македонского. Подтверждением этого могло служить и покровительство Цезаря распространению эллинистической культуры и эллинской образованности. Есть даже основание полагать, что сама его держава становилась как бы двуединой, латинско-эллинской, или греко-италийской.

Однако в создаваемом объединённом средиземноморском мире оставалась одна странная народность, сокрушённая политически, но тем не менее наряду с римлянами и греками сохранявшая свое значение и единство, которая пережила и саму Римскую империю, — иудеи.

Явно недоброжелательно относившийся к ним Моммзен, скорее всего потому, что их история выбивается из его концепции истории Рима, вынужден был писать об этом народе: «Можно было поставить наряду с греками и римлянами ещё третью народность, которая в тогдашнем мире соперничала с ними своей вездесущностью и которой суждено было в государстве Цезаря играть не последнюю роль». По его мнению, «иудаизм являлся и в древнем мире активным ферментом космополитизма и национального распада и вследствие этого был особенно полноправным членом цезарева государства, в котором гражданственность, в сущности, была лишь космополитизмом, народность же была в основе лишь гуманностью»{95}.

Многое из высказываний Моммзена об иудеях в Древнем Риме явно ошибочно, в частности, приписывание иудеям в качестве главного занятия торговли и накопления капиталов. Однако, конечно, нельзя сомневаться в широком расселении иудеев в Средиземноморье к началу новой эры, о чём существует обширная литература и многочисленные исследования. Наличие таких общин надёжно засвидетельствовано источниками в трёх частях света — Африке (Египет и Кирена), Азии (помимо самой Иудеи, Сирия, Малая Азия, Парфия за пределами Римской державы), Европе (Греция, Кипр, Македония, Италия, возможно, Испания). Достаточно указать, что города, где были значительные влиятельные иудейские центры, одновременно являлись главными культурными и политическими центрами — Александрия Египетская, Милет, Эфес, Фессалоники, Коринф и, конечно, сам Рим. О том, каким было в столице иудейское влияние, уже было сказано ранее. Напомним, что Цицерон ещё в 59 году до н.э. сообщает открытому суду, что вынужден говорить тише, поскольку боится активности иудеев, настроенных против его подзащитного. Но имеются достаточные основания полагать, что иудеи появились в Риме значительно раньше. Во всяком случае писатель начала I века до н.э. Валерий Максим в своём сочинении о суевериях сообщает об изгнании в 139 году до н.э. из города «иудеев, которые пытались передать римлянам свои священные обряды»{96}. Однако, на наш взгляд, самым ярким свидетельством распространённости иудеев в Вечном городе может служить упоминание иудейской субботы в сочинении римского поэта Овидия (45 г. до н.э. — 17 г. н.э.). В поэмах, воспевающих, как сказал Пушкин, «науку страсти нежной» — «Наука Любви» и «Лекарство от любви» — поэт, конечно, не интересовался иудеями. Но в первом сочинении, поучая молодого повесу: «Будь уверен в одном: нет женщин тебе недоступных»{97}, он все же советует делать избраннице подарки «когда в семидневный черёд все дела затихают и палестинский еврей чтит свой завещанный день» (здесь и далее выделено нами. — В. В.){98}. Когда же встаёт проблема противоположная — противостоять прежней привязанности, поэт рекомендует не поддаваться зову прежней страсти, стремиться прочь от неё: «Шаг непокорной ноги к быстрой ходьбе приохоть. И не надейся на дождь, и не мешкай еврейской субботой»{99}.

Также об иудейской субботе, священной для его друга Аристия Фуска, говорит и Гораций (65 г. до н.э. — 8 г. н.э.), который вообще упоминает евреев в своём творчестве 4 раза{100}. Упоминается иудейская суббота («праздник Сатурна святой») у поэта Тибулла (вторая половина I в. до н.э.) в первой книге «Элегий»{101}. К сожалению, до нас дошло немного источников, но и сохранившиеся упоминания лирических римских поэтов об иудейской субботе как о чём-то хорошо известном их читателям в Риме свидетельствуют вполне убедительно о том, что иудеи были уже весьма заметной частью населения столицы.

Но, конечно, не менее интересно социальное положение иудеев. Тщательно исследовавший этот вопрос Чериковер приходит к следующему выводу: «Жизнь в еврейской диаспоре в эллинистическом мире была весьма далека от ограниченной жизни в гетто. Евреи ещё не утратили естественной связи людей и земли. В чужих странах, в новых и трудных условиях, они восстановили образ жизни, к которому привыкли на родине. Помимо священников, в Палестине не было ни одного класса, который не существовал бы в диаспоре. Военачальники, солдаты, полицейские, чиновники, откупщики, землевладельцы, сельскохозяйственные рабочие, рабы, ремесленники, торговцы, ростовщики и, несомненно, представители свободных профессий — такие как врачи, писцы и тому подобные — людей всех этих состояний можно обнаружить в диаспоре. Если же у нас были бы в распоряжении более многочисленные источники, то разнообразие социальных групп было бы ещё большим… Совершенно ошибочно полагать, что еврейские интересы в эллинистической диаспоре были сосредоточены в какой-либо одной области жизни, что евреи существовали только за счёт торговли или ремесла или что они были все богатыми или бедными. Жители больших городов, естественно, были больше заняты в торговле, финансах и ремесле; однако проживавшие в сельской местности и провинциальных городах были вовлечены в занятия сельским хозяйством или находились на государственной службе. Богатство было сконцентрировано в руках отдельных лиц, преуспевших в торговых операциях или при сборе налогов, но огромное большинство жило весьма скромно, в поте лица добывая себе пропитание. Короче говоря, с экономической точки зрения не существовало никакой разницы между евреями и народами, среди которых они жили, и ни одна из областей экономической жизни не являлась монополией еврейской деятельности»{102}.

В связи с этим, конечно, возникает трудноразрешимый вопрос о численности иудеев в диаспоре. Однако общим является мнение, что уже тогда она превышала численности иудеев в собственно Иудее. Не вдаваясь в обсуждение этой темы, упомянем самую правдоподобную, на наш взгляд, оценку, приводимую в статье израильского исследователя М. Броши. Он полагает, что в конце I века до н.э. — начале I в. н.э. в Иудее проживало около 0,5 млн. иудеев, в то время как в диаспоре (большей частью в Римской империи) — 1,5 млн. человек{103}. При всей спорности этих цифр стоит сопоставить их с косвенными данными. Выше указывалось, что Красс изъял из Храма сокровищ на 10 тыс. талантов, что на 8 тыс. талантов превосходило то, что было в Храме при Помпее за 9 лет до этого. Следовательно, после включения Иудеи в состав Римской империи ежегодные доходы Храма увеличивались примерно на 1000 талантов в год. С другой стороны, из Второй Книги Маккавейской известно, что ежегодные платы Иудеи Селевкидам составляли 360 талантов{104}. Невозможно, конечно, прямо сопоставлять эти суммы, поскольку фонды Храма пополнялись не только из обязательного добровольного налога на всё иудейское население империи. Вместе с тем можно полагать, что это также косвенно свидетельствует о том, что иудейское население в диаспоре значительно превышало население в самой Иудее.

Одной из причин, способствовавших столь быстрому росту численности и, главное, влияния иудейских общин Средиземноморья в этот период, был, конечно, прозелитизм. Иудеи в тот период не ограничивались замкнутостью внутри общин, но, напротив, занимались распространением своей веры, активно привлекая соседей-язычников к культу Невидимого Бога. Об этом свидетельствует и вышеупомянутый римский писатель Валерий Максим (начало I века н.э.), который сообщает, что в 139 году до н.э. иудеи были изгнаны из Рима, «поскольку пытались передать римлянам свои священные обряды»{105}.

Другим важным источником пополнения иудейских общин был отпуск на волю рабов хозяевами-иудеями. Об это свидетельствуют и мраморные стелы, найденные, в частности, в Северном Причерноморье, с вырезанными на них документами об освобождении рабов под покровительство иудейских общин{106}. Судя по именам освобождаемых, они принадлежали к местным племенам. Однако следует отметить ещё один немаловажный источник пополнения иудейских общин — смешанные браки, то есть браки между иудеями и местными женщинами из языческих народов, среди которых иудеи жили, и, возможно, в меньшей степени между иудейками и мужчинами из язычников. В этой связи Левинская разбирает характерный пример, правда, из более позднего времени — I века н.э. В Деяниях апостолов (57–59 гг. н.э.) приводится показательный эпизод. «Он (Павел) дошёл до Дервии и Листры. И вот, был там некоторый ученик, именем Тимофей, которого мать была Иудеянка, уверовавшая (в христианство), а отец Эллин, и о котором свидетельствовали братия, находившиеся в Листре и Иконии (Малая Азия). Его пожелал Павел взять с собою; и взяв, обрезал его ради Иудеев, находившихся в тех местах; ибо все знали, что отец его был Эллин»{107}. В этом эпизоде, помимо сообщения о браке иудейки с греком, — первый случай соблюдения матрилинейного принципа определения, то есть определения принадлежности к еврейству по женской линии. Как утверждает исследователь этого вопроса Коэн, матрилинеиныи принцип не известен ни из одного домишнаитского текста, за исключением указанного пассажа из Деяний{108}.

Свидетельством успеха распространения иудейского прозелитизма может служить и сообщение Иосифа Флавия «в Иудейской войне». Говоря о начале конфликта между язычниками и иудеями в 66 году н.э. он отмечает: «В то время жители Дамаска, узнавшие о гибели римского войска, задались целью истребить живущих среди них евреев. Этот замысел ничего не стоило осуществить: ведь они уже давно держали всех евреев запертыми в гимнасии, приняв эту меру предосторожности против них. Однако они боялись своих собственных жён, из которых почти все перешли в иудейскую веру, и поэтому более всего беспокоились, как бы скрыть свои приготовления от них» (ИВ. С. 170). Стоит отметить, что, по сообщению Иосифа, евреев в Дамаске было 10500 человек, следовательно, их врагов было гораздо больше, отсюда и женщин, принявших иудаизм насчитывалось, как можно предположить, не менее 20000.

Однако каковы бы ни были результаты иудейского прозелитизма, надо признать справедливыми выводы Левинской: «Иудейский мир диаспоры состоял из трёх групп: евреев, прозелитов и квазипрозелитов». К последним относятся все люди, «чтущие Бога Высочайшего», жившие по всему Средиземноморью в эллинистическое и особенно в римское время. Самые ранние надписи с их упоминанием встречаются в Египте II в. до н.э.{109} Как пишет Левинская, «некоторых из боящихся Бога от иудаизма отделял лишь один шаг, другие лишь добавили Бога иудеев к своему пантеону. Но если они проявляли хоть какую-нибудь заинтересованность по отношению к иудаизму, они могли считаться квазипрозелитами»{110}.

Именно эти многочисленные квазипрозелиты обеспечивали поддержку иудейским общинам, влияние которых во много раз превышало численность собственно иудеев в народных собраниях как в Риме, так и других городах. О том, какие масштабы приняло это явление, можно судить по некоторым фактам опять-таки более позднего периода. Как сообщает Иосиф Флавий, в начале Иудейской войны происходили острые вооруженные столкновения в городах Сирии между иудеями и греко-сирийцами. По его словам, «вся Сирия была охвачена ужасным смятением, и каждый город разделился на два лагеря, причём выживание одного прямо зависело от гибели другого… Ибо, хотя казалось, что они уже избавились от евреев, в каждом городе оставались иудействующие, которых держали на подозрении. Не решаясь уничтожить подозрительных из своей же собственной среды, они боялись этих принадлежащих к обоим лагерям людей, как настоящих чужаков» (ИВ. С. 32).

Ещё более наглядной является ситуация даже в столь отдаленном от основного Средиземноморского региона эксклаве античной цивилизации — Боспорском царстве, расположенном по обоим берегам Керченского пролива. Как пишет Левинская, анализ многочисленных эпиграфических находок свидетельствует, что «начиная с первого века, в этом регионе наблюдается поразительный рост количества частных посвящений Богу Высочайшему, а в одном из городов Боспорского царства, в Танаисе, этот культ становится основным»{111}. Поскольку самая ранняя найденная надпись датируется 16 годом н.э., то, несомненно, сам процесс образования таких квазипрозелитов даже в столь отдалённом регионе начался гораздо раньше — ещё в I веке до н.э. По нашему мнению, только имея в виду такую структуру иудейского мира, можно понять и влияние проиудеиских настроений на римском форуме, столь беспокоившее Цицерона. Римскому оратору вторит и даже усиливает его опасение греческий историк и географ Страбон (64 г. до н.э. — 20-е гг. I в. н.э.), т. е. младший современник Ирода. Страбон, говоря о жителях Кирены (Северная Африка), упоминает среди них иудеев и добавляет: «Они проникли уже во все города, и в мире нелегко найти место, где бы это племя не обреталось или не добилось бы превосходства»{112}.

Именно такое иудейское моральное и религиозно-идеологическое влияние должен был учитывать и Юлий Цезарь, покровительствуя иудеям, хотя, возможно, нельзя отрицать и чувство благодарности римского диктатора за оказанную ему иудеями поддержку в Египте. Иосиф Флавий подробно излагает указы и распоряжения в пользу иудеев, изданные Цезарем. Список экономических, материальных и моральных привилегий и пожалований исключительно велик. Как было уже сказано раньее, Иудее были возвращены обширные территории бывшего государства Хасмонеев, отторгнутые от неё ранее, причём самым важным было возращение морского порта Палестины — Иоппе (Яффа). Был подтверждён статус Гиркана и его потомства как этнарха (главы иудеев) не только в самой Иудее, но во всей империи. Ему были обязаны платить налоги жители его страны, а также ему было позволено восстановить оборонительные стены Иерусалима. Последнее, как отмечет Смолвуд, стоило позднее римлянам длительной осады{113}. Иудея была освобождена от такого тяжкого бремени, как расквартирование римских войск, что другие провинции сравнивали с опустошениями страны вражескими войсками. Иудея была освобождена также от обязанности поставлять Риму солдат во вспомогательные войска. Как было сказано выше, Антипатру и его сыновьям было даровано римское гражданство, но эта очень важная привилегия, видимо, при благосклонности Цезаря предоставлялась достаточно часто. Это следует из освобождения иудеев — римских граждан по просьбе этнарха Гиркана от службы в рядах римской армии. Показательно и основание просьбы: «Невозможность его единоплеменникам носить оружие и участвовать в походах в субботние дни, равно как и невозможность доставать предписанную им законом пищу» (ИД. Т. 2. С. 95). По установлениям Цезаря запрещалось мешать иудеям собирать денежные средства на отправление своего культа, а также пересылать их в Иерусалимский Храм и никоим образом не дозволялось препятствовать иудеям выполнять свои религиозные предписания. Последнее проявлялось, между прочим, и в том, что иудеям предписывалось являться на судебные заседания в субботу. В самом Риме Цезарь запретил все собрания и коллегии, сделав исключение для иудеев. Им было разрешено собираться для выполнения законов предков, собирать пожертвования и устраивать совместные трапезы. К этому следует добавить, что весь иудейский народ был причислен «к друзьям и союзникам римского народа», а самому этнарху «Гиркану, его сыновьям и их послам предоставляется право сидеть в театре среди сенаторов во время гладиаторских боёв или боя зверей и, в случае, если бы они попросили у диктатора (Цезаря) или высшего сановника право присутствовать на заседаниях сената, то должны быть допускаемы туда, и постановления сената должны сообщаться им не позже десятидневного срока после постановления решения» (ИД.С. 92–93). Таким образом Гиркан, оставаясь формально этнархом, фактически приобрёл статус царя. Все это объясняет приверженность иудейского мира Цезарю и прежде всего иерусалимского двора, в том числе семейства Антипатра.

Но, конечно, у великого римского диктатора было много врагов как явных, так и тайных, главным образом, среди представителей прежней аристократии. Действовать они начали в отдалённых от Рима провинциях. В Сирии сторонник Помпея Цецилий Басе, организовав заговор, убил Секста Цезаря и захватил власть в провинции. Против него были посланы войска, и к ним охотно присоединились отряды под руководством сыновей Антипатра, при этом ссылок на религиозные ограничения не было, ведь речь шла об угрозе интересам их благодетеля. Но самого Цезаря угроза подстерегала в Риме. Видимо, он или очень устал от долгой борьбы за власть, или искренне поверил в свою божественную миссию. Иначе говоря, он полагал, что сама прародительница Венера в нужное время призовёт его к себе, а земные опасности ему не страшны. Во всяком случае в иды (15) марта 44 года до н.э. безоружный и без охраны Цезарь вопреки всем дурным предзнаменованиям и просьбам родных отравляется на последнее в своей жизни заседание сената. По дороге он получает донос некоего Артемидора об ожидающих его в сенате убийцах, но не читает его.

Это эпизод живописует поэт:

Могущества страшись, душа,

И если обуздать ты не сумеешь

свои честолюбивые мечты, остерегайся,

следуй им с опаской.

Чем дальше ты зайдёшь, тем осторожней будь.

Но вот достигнута вершина, Цезарь ты,

вниманием, почётом окружённый,

идёшь со свитой на виду у всех —

могучий властелин — как раз смотри:

вдруг выйдет из толпы Артемидор

с письмом в руках и скажет торопливо:

«Прочти немедля, это очень важно

тебе узнать», — так не пройди же мимо,

остановись, другое дело отложи,

прерви беседу, отстрани людей случайных,

что подошли приветствовать тебя

(их повидаешь после), и сенат

пусть тоже подождёт, прочти немедля

посланье важное Артемидора{114}.

Но Цезарь отложил чтение письма Артемидора и направился в сенат, чтобы принять смерть на 56 году жизни от кинжалов заговорщиков, среди которых был его любимец Марк Брут. Как пишет Светоний в биографии Цезаря, в Риме «множество иноземцев то тут, то там оплакивали убитого каждый на свой лад, особенно иудеи, которые и потом ещё много ночей собирались на пепелище» (пепелище от костра, где по римскому обычаю было сожжено тело убитого. — В. В.)»{115}.

Теперь Иудею, Ирода и семью Антипатра, как и весь средиземноморский мир, ждали новые тяжкие испытания. Начиналась очередная гражданская война за наследство убитого диктатора, обожествлённого после смерти. А в качестве наместника Востока для её подготовки прибыл второй руководитель заговора Гай Кассий.

Глава 9.

ВОЗВЫШЕНИЕ ИРОДА ПРИ ГАЕ КАССИИ И МАРКЕ АНТОНИИ

(44–41 гг. до н. э.)

Рим после убийства Цезаря. Кассий — проконсул Сирии, жестокое вымогательство средств из Иудеи. Второй триумвират (Антоний, Октавий, Лепид). Новая гражданская война в Римской державе. Гибель Антипатра. Повторное утверждение Кассием Ирода наместником Келесирии. Разгром республиканцев Антонием и Октавианом. Ирод расстается с Дорис и обручается с царевной Мариамной. Прибывший на Восток Антоний назначает Ирода и его брата Фазаэля тетрархами Иудеи.

Как это неизменно происходит во все времена и у всех народов, после успеха победители стали делить добычу. Республиканцам она казалась грандиозной — огромная Римская держава, по тогдашним представлениям, весь обитаемый культурный мир. Восток державы достался самому расчётливому и неблагородному, даже по тогдашним понятиям, — Кассию.

Его характер и коварство гениально изобразило перо Шекспира. Буквально на пороге здания сената, где он будет убит, Цезарь говорит своему близкому помощнику Антонию о Кассии:

Хочу я видеть в свите только тучных,

Прилизанных и крепко спящих ночью.

А Кассий тощ, в глазах холодный блеск.

Он много думает, такой опасен…

...

Он слишком тощ! Его я не боюсь:

Но если бы я страху был подвержен,

То никого бы так не избегал,

Как Кассия. Ведь он читает много

И любит наблюдать, насквозь он видит

Дела людские; он не любит игр

И музыки, не то, что ты, Антоний.

Смеётся редко, если уж и смеётся,

То словно над самим собой с презреньем

За то, что не сумел сдержать улыбку.

Такие люди вечно недовольны,

Когда другой их в чём-то превосходит,

Поэтому они всегда опасны{116}.

Как всегда во время гражданских войн, для большинства тех, кто лично или идеологически не был заинтересован в успехе какой-либо из сторон, залогом выживания являлось умение поставить на того, кто побеждает в данное время. Проигрыш в этой игре мог стоить местным правителям не только власти, но и самой жизни. В связи с этим можно понять сложность задачи, стоявшей перед Антипатром и его сыновьями, поскольку покойный Цезарь был их покровителем. Ведь еще за год до его гибели, узнав об убийстве их друга, наместника провинции, родственника диктатора Секста Цезаря, сыновья Антипатра, первым из которых, несомненно, был Ирод, сразу же присоединились во главе своих войск к римским войскам, столкнувшимся с отрядами Басса у г. Апамея на Оронте. Вскоре в качестве преемника Секста из Рима прибыл новый наместник, Мурк (ИВ. С. 39; ИД. С. 100). Война затянулась, а после получения известия об убийстве Юлия Цезаря практически замерла. Благоразумность подобного поведения подтвердили последующие события. Все сильные и влиятельные люди империи понимали, что устранение Цезаря никоим образом не означает возвращение прежних республиканских добродетелей и законности. Это было абсолютно невозможно, вопрос заключался только в том, кто станет новым Цезарем. Прибытие в Сирию Кассия с полномочиями, данными сенатом, хотя есть сведения, что он сам себе их присвоил, резко изменило обстановку.

Коварный Кассий сразу проявил себя искусным дипломатом и хитрым политиком. Прибыв к Апамее, он сумел примирить Басса и Мурка, видимо, обещав им блестящие перспективы при новом правительстве. Римские военачальники, да и их войска с начала эпохи гражданских войн привыкли продаваться победителю, полагая, что каждая перемена власти сулит им, если вовремя поддержать победителя, деньги, подарки и привилегии. Но, конечно, для подготовки к решающей схватке с цезарианцами требовались не только награды имеющимся войскам, но и набор новых. Как всегда, для этого требовались три вещи — деньги, деньги и ещё раз деньги. Поэтому Кассий стал беспощадно и жестоко выжимать их из городов и жителей провинции. Возражать, конечно, никто не осмелился, потому что под командованием Кассия было целых 12 легионов.

Иосиф Флавий пишет, что тяжелее всего пришлось Иудее, с которой требовали особенно много. Вряд ли это было так, поскольку убийцы Цезаря вообще рассматривали все провинции, а также их население в качестве дойной коровы римской аристократии. Потом мы увидим, что с теми, кто платил исправно, обращались покровительственно независимо от происхождения. Кассий потребовал от Иудеи огромную сумму — 700 талантов. Чтобы понять её значительность, укажем, что она составляла примерно годовой доход всего царства Ирода в конце его правления, то есть примерно на той же территории после десятков лет процветания (ИВ. С. 119–120). Эти деньги выжимались самым беспощадным образом. Как пишет Иосиф Флавий, задержавшие, по мнению жестокого республиканца, плату иудейские города — Гофна и Эммаус, а также два менее значительных, были сурово наказаны, а их жители были проданы в рабство.

У Антипатра и его сыновей, давно сделавших ставку на римлян, конечно, колебаний не было. Антипатр, видимо, выполнявший роль реального распорядителя финансов, поручил сбор средств своим сыновьям и другим иудейским вельможам. Среди последних был и некий Малих, явно возглавлявший в окружении Гиркана оппозицию семейству Антипатра. Само имя Малих часто встречается у представителей соседнего арабского племени набатеев, и вполне возможно, что он по своему происхождению является иудаизированным набатеем. Хорошо известно, что в армии Хасмонеев служили многие представители языческих народов даже из весьма отдалённых краёв, например, фракийцы и писидийцы из Малой Азии, а в будущем на службе у самого Ирода были даже германцы. Другие исследователи высказывают мнение, что это искажённое еврейское имя, например, Элимелех, или Малахия. Во всяком случае у Иосифа Флавия нигде не указывается его нееврейское происхождение, он явно пользовался особым покровительством Гиркана и входил в ближайший круг его придворных.

Причиной этого могло быть следующее обстоятельство. Ирод, бывший наместником Галилеи, сумел одним из первых выполнить требование Кассия, предоставив ему 100 талантов, так же оперативно действовал его брат. Кассий был настолько доволен действиями Ирода, что, согласно некоторым источникам, в стране возникли слухи, что Кассий был так благосклонен к Ироду, что якобы обещал ему корону Иудеи после победы над цезарианцами. Этот слух не мог не обеспокоить и Гиркана, и членов его династии. Поэтому, в противоположность Ироду, явно при их скрытой поддержке Малих не спешил платить. Вряд ли он просто намеревался потянуть время и поторговаться или не понимал серьёзности положения. Скорее всего, была задумана коварная интрига, имеющая целью свалить вину за задержку дани на главного финансиста Гиркана, которым был, как было сказано выше, отец Ирода — Антипатр. Подтверждением такого замысла является дальнейший ход событий. Интрига Малиха провалилась, разгневанный Кассий распорядился его арестовать и казнить. Но тут Гиркан, явно спасая своего фаворита, поспешил успокоить римского наместника подарком в 100 талантов.

Надо отметить, что Кассий, хотя и объявил себя приверженцем нравов замкнутой старой римской аристократии, на деле уже усвоил представления космополитической Римской империи. Главное для него были деньги, и при этом он следовал римской пословице «Дважды даёт тот, кто даёт быстро».

Поэтому он высоко оценил расторопность, безоговорочное послушание и, конечно, другие способности и таланты Ирода.

Двинувшись в 43 году до н.э. в поход против врагов — Марка Антония и молодого Октавиана, своего внучатого племянника, усыновлённого убитым диктатором, он поручил Ироду заведование делами в во всей Келесирии, предоставив ему конные и пешие отряды, а также флот. Такое доверие даёт основание полагать, что его обещание предоставить Ироду после победы корону царя Иудеи не было просто слухом (ИД. С. 115).

Впрочем, как отмечает Ричардсон, в оригинальных греческих текстах должность, предоставленная Ироду, называется по-разному. В тексте «Иудейской войны» она называется epimeletos (вероятно, ответственный за сбор финансовых средств), а в «Иудейских древностях» он именуется strategos (командующий войсками) Келесирии. Последний титул скромнее, но более ответственный. Есть основания полагать, что с оставленными ему Кассием силами он должен был сохранять порядок на территории Южной Сирии, современных Ливана и северной Иордании{117}.

Как это обычно бывает в смутные времена великих империй, на их периферии среди местных элит конфликты принимают особенно острые формы. Не стало исключением и положение в Иудее, при дворе Гиркана, где первой жертвой стал до сих пор неуязвимый, искусный и, в общем, честный политик Антипатр. Обстоятельства этого преступления в изложении Иосифа довольно запутанные. Ещё до начала похода Кассия на запад о том, что придворные круги во главе с Малихом замышляют отстранить его от власти, несомненно, стало известно такому опытному политику, каким был Антипатр. Хотя формально гарнизон Иерусалима находился под командованием его сына Фазаила, а склады оружия в городе были в ведении Ирода, в Иудее возник заговор, во главе которого стоял Малих. Силы заговорщиков были настолько значительны, что Антипатр направился за Иордан для вербовки из местных племен (не иудеев) войск для того, чтобы в решающий момент подавить мятеж. Узнав об этом, Малих отложил свои планы до лучших времён и стал притворно уверять Антипатра, что тот напрасно подозревает его в недобрых намерениях. Ведь в любом случае это предприятие было бы невозможно ввиду тех ключевых позиций в стране, которые занимали его сыновья. Вряд ли Антипатр поверил уверениям Малиха, но, учитывая стоявшие за ним силы и не желая новых беспорядков в стране и даже возможного вмешательства римлян, он принял заверения Малиха. Более того, по его ходатайству римский наместник Сирии Мурк отменил смертный приговор Малиху, вынесенный ему после разоблачения заговора.

Однако, явно обеспокоенный укрепившимся положением семейства Антипатра, Малих пошёл на крайний шаг. Притворно помирившись со своим спасителем, на одном из пиров, устроенных Гирканом, где, как обычно, присутствовала высшая духовная и светская аристократия Иудеи, подкупленный им виночерпий добавил яд в чашу с вином Антипатру, в результате чего тот скончался. Это случилось в 43 году до н.э. То, что Малих участвовал в придворных пирах вместе с представителями высшей аристократии и обладал значительной военной силой, несомненно, показывает его близость к узкому кругу семьи Хасмонеев и, конечно, к самому Гиркану.

Личность Антипатра полностью соответствует характеристике, данной ему обычно скупым на похвалы Иосифом. Он называет его «отличавшимся благочестием, справедливостью и любовью к своей отчизне» (ИД. С. 102).

Отметим со своей стороны, что в точном понимании нужд Иудеи он проявил себя настоящим государственным деятелем, трезво сознавал реалии того времени и не гонялся за пустыми фантазиями. Он хорошо понимал, что созданное воинственными царями — наследниками Маккавеев — государство включило и территории, населённые эллинизированным населением. Отношения между иудеями и жителями греческих городов были крайне враждебными. Поэтому после перехода под власть Рима его властители могли решить опереться на враждебное иудеям население Палестины, что приведёт к ликвидации династии Хасмонеев или решительному уменьшению её политического значения. Отсюда вытекало понимание неизбежности и другого следствия. Поскольку Сирия и Палестина были завоёваны великой средиземноморской державой, то единственно правильной национальной политикой для маленькой Иудеи было безусловное подчинение римской власти и необходимость включиться в общее социально-политическое пространство Римской державы. Такой последовательно проводимой политике могли противодействовать только очень национально ограниченные и самолюбивые люди.

При этом ничто не свидетельствует о том, что Антипатр когда-либо стремился сместить сложившуюся уже национальную династию, ведущую свою родословную от славных Маккавеев, возродивших национальное государство. Он вполне удовлетворялся реальной властью в тени признанного римлянами «этнархом» Гикана. Надо указать, что титул «этнарх» — глава народа — означал признанное Римом право покровительствовать всем иудеям, населявшим просторы Римской державы, и право обращаться в их защиту к самому её властителю. При таком порядке под защитой находилось и главное святилище иудеев всего мира — Иерусалимский Храм. Поэтому убийство Антипатра, а главное, отказ от его политики, исходя из каких-то призрачных надежд, сделали падение династии неизбежным и через 6 лет привели на иудейский трон сына Антипатра Ирода.

Однако всё же следует добавить к вышесказанному следующее. Несомненно, можно с высоты прошедших 2000 лет признать, что иудаизм стал мировой религией после разрушения собственно Иудеи. Но столетие сохранения Иерусалимского Храма и той идеологически насыщенной социально-экономической жизни до его разрушения дало возможность возникновения и мирного развития как самого иудаизма талмудического, так и зародившегося в его среде христианства. В общем, в столкновении между Малихом и Антипатром проявился, кроме сугубо политического, также идеологический и религиозный конфликт между национальным и вселенским началами иудаизма. Ведь в тогдашних условиях вселенское означало включение в политическую систему Римской империи. Но, конечно, этого никак не могли сознавать участники политической драмы не только в Иудее, но во всей Римской империи.

Причины гибели отца, несомненно, не оставались неизвестны братьям, но Малих имел достаточно широкую поддержку и благоразумно заранее мобилизовал своих вооружённых сторонников. Очевидно, в свою очередь, понимая, что сыновья Антипатра опираются на римлян, Малих стал лавировать и убеждать братьев в своей невиновности. Мнения последних разделились. Ирод решил двинуться во главе своих войск к Иерусалиму с целью отомстить убийце отца. Более осторожный старший брат Фазаил, возможно, просто лучше знавший положение в городе, убедил брата действовать более изощрёнными методами, чтобы избежать гражданской войны в городе. Он притворился, что верит уверениям Малиха и демонстративно занялся возведением роскошной гробницы для отца.

По-видимому, сторонники Малиха были активны не только в Иерусалиме и собственно Иудее, потому что Ирод со своим войском повернул в Самарию, чтобы подавить там вспыхнувшие народные волнения. Вскоре после этого Ирод со своими войсками всё же двинулся к Иерусалиму. Испуганный Малих обратился к Гиркану, чтобы тот не разрешал Ироду входить в город. Этнарх, он же Первосвященник, в ответ на это направил своего посланца к Ироду. Гиркан, не имея возможности просто запретить, попросил не вводить в Священный город воинов-неевреев в дни наступившего тогда религиозного праздника. Этот факт лишний раз подчеркивает, что в войсках иудейских военачальников было много наёмников из языческих племен. Тем не менее, Ирод, видимо, опасаясь за своего брата Фазаила и спеша ему на помощь, пренебрёг призывом Гиркана и ночью вошёл в город. Однако опять, хотя теперь братья имели достаточный перевес в силах, желая избежать гражданской войны в городе и неизбежного при этом кровопролития, они сделали вид, что поверили личным уверениям Малиха о скорби по Антипатру, который якобы был его лучшим другом.

Ирод посылает негласное послание Кассию с обвинением Малиха в отравлении Антипатра, лучшего друга римлян. Надо сказать, что Малих уже был замечен в антиримских настроениях и действиях. В частности, как было уже сказано, за задержку выплаты римлянам контрибуции он едва не был казнён римлянами, но Антипатр спас его. Поэтому Кассий в ответном послании уведомил Ирода, что он предписал римским властям оказывать ему всемерное содействие в деле Малиха. Такой случай скоро подвернулся. После удачного начала похода на Запад Кассий захватил важный город Лаодикею в Северной Сирии. После этого к нему поспешили многие местные правители и просто влиятельные люди с приветствиями и дарами. Ирод, конечно, предполагал, что к римскому полководцу должен прибыть и Малих. Однако последний решил действовать по-другому. Дело в том, что его сын находился в качестве заложника в финикийском городе Тир. У Малиха родился дерзкий план, достойный авантюрного романа: проникнуть в город, освободить ребёнка и вернуться в Иудею. Там он решил, пользуясь тем, что Кассий был занят войной со своими противниками, поднять восстание против римлян, а потом провозгласить себя царём. Забегая вперед, скажем, что у этого плана могли быть шансы на успех. Никто ведь не знал, какой характер примет гражданская война в Римской империи, и к тому же, как показали дальнейшие события, в игру могла вмешаться соседняя великая держава за Евфратом — Парфия, где проживало многочисленное иудейское население. В таком случае участь сыновей Антипатра была бы незавидной.

Однако Ирод разгадал этот план и сумел предупредить местные римские власти Тира. После этого он устроил пир в этом городе и притворно пригласил на него Гиркана и Малиха. Несколько римских офицеров встретили гостей на пляже у города и, внезапно напав, закололи Малиха мечами. Как пишет Иосиф Флавий, Гиркан был так потрясён, что лишился чувств и упал на землю. Очнувшись, он спросил у Ирода, кто приказал убить Малиха, на что последовал ответ одного из римлян: «Кассий». После этого Гиркан высказал одобрение случившегося, указав, что убитый был гнусным человеком и замышлял против отчизны. Иосиф Флавий проницательно отмечает, что нельзя сказать, было ли это его истинным мнением, или он был слишком испуган, чтобы осуждать случившиеся. В изложении Иосифа заметно оправдание действий Ирода и осуждение коварства Малиха. Однако вполне возможно, что в реальности Гиркан полагал, что действия последнего как бы уравновешивают влияние сыновей Антипатра и тем самым усиливают его позицию и независимость. Во всяком случае ясно, что проримская позиция Ирода и его брата высоко ценилась римлянами.

Однако смерть Малиха не успокоила сторонников его политической линии, и немедленно после этого в Иерусалиме и вокруг него обстановка только обострилась. Помимо личных причин конфликта, исход противостояния между республиканцами и цезарианцами был совершенно не предрешённым, и в условиях безвластия сильные лидеры пытались воспользоваться плодами анархии для личного обогащения, а также испытать счастья в обретении былой независимости. Поэтому неудивительно, что конец 43 года — начало 42 года до н.э. доставил много беспокойств сыновьям Антипатра.

Во-первых, в трудном положении оказался остававшийся блюстителем порядка в Иерусалиме Фазаэль. Есть основания полагать, что шок Гиркана от убийства на его глазах Малиха не был притворным. Явно при его тайной поддержке против Фазаэля в Иерусалиме начался очередной бунт, во главе которого был некий Геликс, или Феликс, брат покойного Малиха, намеревавшийся отомстить за смерть своего брата. Только содействием сторонников этнарха можно объяснить сравнительно лёгкий захват мятежниками некоторых важных территорий и крепостей, в том числе и сильной крепости Масада, расположенной на горе у Мёртвого моря. Положение обострялось тем, что Ирод, находившийся в Дамаске у римского наместника Фабия, заболел и не мог прийти к нему на помощь, хотя искренне стремился помочь брату. К счастью для него, Фазаэль оказался на высоте положения и справился сам. Он сумел разбить отряд Геликса, захватил в плен его самого и даже закточил пленника в тюрьму. Однако он неожиданно выпустил его на свободу, явно заключив какое-то соглашение с теми, кто стоял за его спиной. Несомненно, среди этих лиц были приверженцы этнарха и, конечно, он сам. Коварное поведение Гиркана не было секретом для Фазаэля, поскольку он открыто упрекал этнарха в неблагодарности. Но в результате соглашения все захваченные области и Масада были возвращены под контроль братьев. Объяснение причин компромисса надо искать в появлении нового династического претендента на власть в Иудее в лице второго сына Аристобула, то есть племянника Гиркана — Антигона.

Но прежде надо указать, что одновременно с Фазаэлем для его едва оправившегося от болезни брата Ирода настали трудные времена. Назначенные Кассием, вероятно, за крупные подношения, для каждой небольшой области правители остались после его ухода в поход без жесткого надзора. Пользуясь подкупностью оставленных местных римских властей, не исключая самого наместника Сирии Фабия, все они старались урвать что-нибудь у своих соседей. Нападениям с различных сторон подверглись и владения Ирода. В частности, правитель независимого города Тира Марион захватил часть Галилеи. Ирод сумел отбить захваченное. Однако, проявив политическую дальновидность, он не только приказал освободить захваченных воинов Мариона, но даже одарил их подарками, желая привлечь на свою сторону и поссорить с Марионом. Эта политика полностью оправдала себя, поскольку ему пришлось противостоять новому претенденту на наследие Маккавеев — Антигону.

Напомним, что эта ветвь династии Хасмонеев была традиционно настроена антиримски. Выше было указано, что брат Антигона Александр был казнен римлянами в 49 году до н.э., а он сам был взят под покровительство Птолемеем, царьком небольшого Халкидского царства, расположенного в Южном Ливане. Этот Птолемей после смертельного конфликта со своим сыном даже женился на сестре Антигона — Александре. Видимо, выбрав удачный, по его мнению, момент, энергичный Антигон, при поддержке подкупленного наместника Сирии Фабия, шурина Птолемея и жаждавшего реванша Мариона, решился выдвинуть претензии на трон. Ему удалось собрать достаточно войск, и он двинулся в Иудею. Тут уже опасность угрожала не только сыновьям Антипатра, но и самому Гиркану.

Однако Ирод, как всегда, проявил себя решительным и удачливым полководцем и заставил Антигона отступить из пределов Иудеи. Неудивительно, что в Иерусалиме он был встречен с восторгом, ему были поднесены венки от самого Гиркана и народа. Последнее доказывает, что Ирод воспринимался как защитник и спаситель Гиркана. Признательность самого этнарха была настолько велика, что произошло неожиданное — Ирод обручился и стал официально провозглашённым женихом внучки Гиркана — принцессы Мариамны, которая была дочерью сына Аристобула Александра и дочери самого Гиркана — Александры, то есть её родители были двоюродными братом и сестрой. Ввиду юности Мариамны, ей было всего 12–13 лет (она родилась прим. в 54 году до н.э.), брак был отложен.

Переплетение новых семейно-династических связей Ирода оказалось исключительно изощрённым и парадоксальным. Ведь получается, что Ирод стал сводным племянником своего недавнего врага Антигона. Иначе говоря, он был включён в систему династических интриг и связей Хасмонеев. Это заставляет задуматься о причинах такого шага со стороны уже женатого и имеющего сына Антипатра 30-летнего Ирода. Преобладает мнение, что он вызван стремлением обосновать свои претензии на власть в стране и попытками легитимизировать свои претензии на власть. В древности и Средневековье, да и в Новое время такое имело место и довольно часто. Однако, как справедливо показал Шалит, никаких преимуществ в этом смысле брак с принцессой Хасмонейского дома Ироду не давал. Ведь согласно античному взгляду, претензия на власть в государстве основывалась на праве сильного. Таковым был в то время сам Ирод, с помощью военной силы изгнавший Антигона. Причём Ирод действовал при полной поддержке Рима, властители которого в лице Кассия могли обещать ему царскую власть после победы. Поэтому он совершенно не нуждался в легитимизации своей власти со стороны семейства Хасмонеев, которых римляне лишили царской власти, оставив их представителю только почётные звания этнарха и Первосвященника. Более того, родство с домом Хасмонеев не прибавляло Ироду легальности ещё и потому, что в глазах значительной части иудейского населения — сторонников радикальных фарисеев — она была незаконной. Ведь по их представлениям, Хасмонеи незаконно, насильственно захватили наследие династии царя Давида, на что они совершенно не имели права. При этом, вступая в тесные связи с семьёй Хамонеев, Ирод сознательно шел на конфликт со своей семьёй. А как показала вся его жизнь, для него не было ничего дороже его матери, братьев, сестер. Вдобавок для него не могло быть неожиданным то, с каким «дружелюбием» к ним отнесутся заносчивые аристократы Хасмонейского дома — прежде всего сама Мариамна, её мать Александра и их родственники. Поэтому он вполне мог предвидеть те ужасные события и конфликты между новыми и старыми его родственниками, которые отравляли всю его последующую семейную жизнь.

Последним по порядку, но не по значению было то, что вступление в близкое родство с Хасмонеями могло сильно повредить ему в глазах римских покровителей. Ведь самые активные из них в лице Антигона были явными врагами Рима, как увидим далее, они призвали себе на помощь самого сильного врага Римской державы — Парфию. Так что помолвка Ирода и последующая женитьба на хасмонейской принцессе Мариамне объясняется самым простым образом — любовной страстью к молодой красавице. Никаких других причин у этого поступка нет, хотя политически это также принесло один вред, а в личной жизни только огромные бедствия и нравственные мучения. Хотя Иосиф Флавий отмечает красоту Мариамны, всепоглощающая власть женщины над любящим мужчиной не может объясняться столь простой и к тому же нередко мимолётной и субъективной причиной. Стоит только указать, что ей не смогли противостоять как библейский символ силы физической Самсон, так и признанный мудрейшим из людей царь Соломон. Подобное несколько позднее произошло и с современником Ирода — вышеупомянутым претендентом на власть над Римом Антонием с его губительной и роковой страстью к египетской царице Клеопатре. Как образно и парадоксально сказал Паскаль: «желающий полностью познать суетность человека пусть рассмотрит только причины и последствия любви. Причина её — я не знаю что (Корнель), а последствия ужасны. Это не знаю что настолько малое, что не может быть узнано, движет государями, армиями, всем светом.

Будь нос Клеопатры покороче, лицо земли было бы иным»{118}.

Согласие на обручение Ирода и Маримны её деда Гиркана объяснить гораздо проще. Претензии Антигона убедили его, что только Ирод и его римские покровителями могли быть его спасителями. Правда, последующая история показала, что этот защитник оказался опаснее Антигона. Остаётся ещё добавить, что после обручения с Мариамной Ирод развелся с прежней женой Дорис, а рождённый ею сын Антипатр стал впоследствии врагом новой родни и даже его самого.

Но пока Ирод занимался местными и своими личными делами, в конце 42 года до н.э. пришло известие о сокрушительном разгроме в битве при Филиппах (Македония) Марком Антонием и молодым Октавианом войск республиканцев и смерти их вождей Марка Брута и Гая Кассия. Это событие буквально выбило почву из-под ног Ирода и Фазаэля. Теперь прежняя близость к Кассию могла стать роковой для них самих, их сторонников, а также для самой Иудеи. Но и тут счастливая судьба им не изменила. Восточная часть Римской державы досталась одному из новых хозяев тогдашнего мира — Марку Антонию.

Нельзя сказать, что это был человек из тех личностей, о роли которых в истории спорят веками, однако мало кому так повезло в мировой литературе. Именно этого неудачливого претендента на власть в Римской державе великий Шекспир изобразил в двух своих лучших трагедиях «Юлий Цезарь» и «Антоний и Клеопатра». Несомненно, причиной этого было то, что по-человечески беззаветная любовь к женщине стоит выше и трогательней для потомков, чем даже упущенная им абсолютная власть над миром. Так что с высоты 2000 лет в глазах потомства, наверное, трудно считать Антония неудачником.

Но это случится потом, а пока что после разгрома республиканцев, в котором он сыграл решающую роль, Антоний с триумфом появляется на Востоке как законный его властелин. Этому баловню судьбы немного больше 40 лет (он родился примерно в 83 году до н.э.) и он происходил из достаточно знатной семьи. Шекспир в выше приведенном монологе Цезаря в полном соответствии с исторической правдой подчеркивает противопоставление Антония тощему и коварно-расчётливому Кассию. Как пишет Плутарх, «он обладал красивою и представительною внешностью: отличной формы борода, широкий лоб, нос с горбинкой сообщали Антонию мужественный вид и некоторое сходство с Гераклом, каким его изображают художники и ваятели. Существовало даже древнее предание, будто Антонии ведут свой род от сына Геракла Антона. Это предание, которому, как уже сказано, придавало убедительность обличие Антония, он старался подкрепить и своею одеждой»{119}.

Ещё в большей степени отличался Антоний от Кассия. Строгий моралист Плутарх осуждает его беспутную, разгульную юность и дурное общество, в которое первый нередко добровольно попадал. Но вместе с тем он признаёт, что тот же Антоний находит в себе силы вовремя уехать в Грецию, где он телесными упражнениями и изучением ораторского искусства готовил себя к будущей серьёзной карьере и службе.

Она началась со службы у наместника Сирии Габиния, сразу же в должности начальника конницы, фактически второго лица. Здесь Антоний принимает активное участие в иудейских делах, командуя войсками, поддерживающими Гиркана. В борьбе со сторонниками его брата Аристобула сложилось боевое содружество с иудейскими союзниками Антония, прежде всего, с Антипатром и его сыновьями. Оно окрепло во время похода в Египет, предпринятого по личной просьбе изгнанного из него царя Птолемея.

В дальнейшем Антоний стал верным сторонником и сподвижником Юлия Цезаря в боях гражданской войны. При этом в то суровое время он пользовался всеобщей любовью за свой разгульный, весёлый, щедрый нрав. Как пишет Плутарх, «даже то, что остальным казалось пошлым и несносным, — хвастовство, бесконечные шутки, неприкрытая страсть к попойкам, привычка подсесть к обедающему или жадно проглотить кусок с солдатского стола, стоя, — всё это солдатам внушало прямо-таки удивительную любовь и привязанность к Антонию. И в любовных его утехах не было ничего отталкивающего, — наоборот, они создавали Антонию новых друзей и приверженцев, ибо он охотно помогал другим в подобных делах и нисколько не сердился, когда посмеивались над его собственными похождениями. Щедрость Антония, широта, с какою он одаривал воинов и друзей, сперва открыла ему путь к власти, а затем, когда уже возвысился, неизменно увеличивала его могущество, несмотря на бесчисленные промахи и заблуждения, которые подрывали это могущество и даже грозили опрокинуть».

Эта выразительная и яркая характеристика, конечно, не совсем полна. Антоний не был изнеженным аристократом, стремившимся к роскоши и наслаждениям. Он неоднократно показал себя достойным сподвижником Цезаря, верным в дни неудач и способным выдерживать наряду с солдатами в походе, казалось бы, невыносимые лишения и даже быть для них примером. Этот любитель роскоши мог пить при необходимости тухлую воду и питаться кореньями, плодами диких деревьев и даже древесной корой. В сражениях он проявлял огромное личное мужество и незаурядные полководческие способности. Поэтому Цезарь прощал ему многое. Его преданность Цезарю была настолько явной, что некоторые республиканцы предлагали даже вместе с диктатором расправиться и с Антонием.

Однако после убийства Цезаря Антоний проявил чудеса политического искусства. Оправившись от первого замешательства, он сумел добиться от заговорщиков права выступить перед римлянами на похоронах Цезаря. В искусно составленных речах, которые прекрасно изложил в стихах Шекспир, Антоний сумел переломить ситуацию. Народ поднялся на защиту убитого Цезаря против его убийц, которым пришлось бежать из города. Затем был создан так называемый триумвират, состоявший из Антония, 19-летнего наследника Цезаря Октавиана и маловлиятельного третьего участника — Лепида. Главенство тогда явно принадлежало Антонию. Именно он сыграл решающую роль в разгроме республиканцев при Филиппах. После этой победы Антоний, оставив более бедную, охваченную бунтами западную часть Римской державы болезненному «юнцу» Октавиану, которого он явно недооценивал, прибыл на Восток как император и неограниченный властитель.

Там знали, как обуздывать таких людей. Метод был простой — не только не сопротивляться, но поклоняться им, как живым богам. Многотысячелетняя история научила, что именно такого испытания не выдерживали самые, казалось бы, великие завоеватели. Даже непобедимый Александр, покоривший великую Персию, превратился в конце своей короткой жизни из сурового македонского предводителя — просто первого среди равных таких же воинов — в богоподобного восточного владыку, перенявшего все придворные обычаи восточных царей.

Антоний же по своей простодушной и широкой натуре и не думал сопротивляться искушениям новых подданных. Он с удовольствием воспринимал все знаки поклонения и раболепия. В городах Востока его приветствовали как воплощение бога Диониса. Надо сказать, что культ этого бога растений, виноградарства и виноделия, а также театрального искусства был широко распространен во всём античном мире. В Риме он был известен под именем Вакха, в честь которого устраивались особые праздники — вакханалии.

Такими же празднествами сопровождался весь путь Антония. В Эфесе это были грандиозные театрализованные сакральные представления, в которых принимали участие толпы наряженных вакханками женщин, а мужчины и мальчики в костюмах представляли собой сатиров и лесного бога Пана. Город был украшен плющом, всюду раздавались песнопения, гимны и музыка. Все старались как можно изысканней ублажить нового божественного властителя. Его окружали толпы льстецов, служителей Афродиты — женщин и юношей, музыкантов, воспевателей величия Правителя — поэтов и просто просителей всяких милостей. Среди последних немало было и царственных особ. Местные цари искали его благосклонности щедрыми дарами и льстивыми речами, а царицы, помимо этого, пытались прельстить любвеобильного Антония и своими женскими прелестями.

Поступки разомлевшего от такого поклонения Антония были весьма противоречивы — недаром у Диониса были разные прозвища: с одной стороны — Податель Радостей, Источник Милосердия, но с другой стороны, его именовали Кровожадным и Неистовым (возможно, это отражало двойственное действие вина на человека). Но обиженных было больше, чем облагодетельствованных, и, хотя пострадавших это не утешало, всё же его поступки не были последовательными и обдуманными. Как пишет Плутарх, он «долго не замечал своих ошибок, но раз заметив и постигнув, горячо винился перед теми, кого обидел, и уже не знал удержу ни в воздаяниях, и ни в карах. Впрочем, насколько можно судить, он легче переступал меру награждая, чем наказывая»{120}. В общем, надо отметить, что такие люди очень полезны в качестве близких помощников сильных вождей, каким был для Антония Цезарь, но неспособны достойно сами занимать их место.

Но в одном достоинстве Антонию нельзя отказать: в верности дружбе и боевому товариществу. Он не забыл прежние заслуги своих иудейских соратников по египетскому походу Габиния — Антипатра и его сыновей. Антоний настолько благосклонно и приветливо встретил прибывшего к нему Ирода, что отказался даже слушать жалобы иудейских вельмож на него и его брата. В Эфесе он принял официальное послание от этнарха иудеев Гиркана и всего народа иудейского, а также присланный ими золотой венец. Антоний милостиво и благожелательно выслушал пожелания иудейских послов и немедленно приказал выслать по их просьбе соответствующие послания.

Первое адресовано иудеям: «Марк Антоний император посылает привет Первосвященнику и этнарху Гиркану, а также всему иудейскому народу. Если дела ваши хороши, я доволен.

Убежденный их (послов Гиркана. — В. В.) вещественными доказательствами и доводами в том, что вы действительно преданы нам, и узнав ваш благородный образ мыслей и ваше благочестие, позволяю себе выразить вам своё благоволение». Заканчивается послание такими словами, обращённым к Гиркану: «…Я помятую о тебе и (твоём) народе, заботясь о развитии вашего благосостояния. Ввиду сего я рассылаю указы по отдельным городам, чтобы была возвращена свобода всем тем свободнорождённым и рабам, которые проданы с публичного торга Гаем Кассием или его подчинёнными. Вместе с тем я утверждаю невозбранное пользование всем тем, что даровано вам мною. Тирийцам я сим запрещаю подвергать вас каким бы то ни было насилиям и повелеваю возвратить всё то, что они отняли у иудеев. Присланный тобою венец (с благодарностью) принимаю» (ИД. С. 105–106).

Одновременно в посланиях тирийцам, сидонянам и антиохийцам Антоний под угрозой сурового наказания предписал немедленно освободить проданных в рабство иудеев и вернуть иудеям всю захваченную у них при Кассии собственность.

Попытки противников Ирода снова послать к Антонию многочисленные делегации с жалобами на Ирода были безуспешны. Уже находясь в своей основной резиденции в Антиохии, Антоний выслушал обе стороны, а после этого спросил присутствующего Гиркана, кто, по его мнению, способен лучше управлять народом. В ответ Гиркан указал на уже породнившегося с ним Ирода. Антоний, видимо, ранее принявший решение, после такого признания Первосвященника и этнарха назначил Ирода и Фазаэля тетрархами и поручил им управление делами иудеев. Надо сказать, что титул тетрарх (буквально по-гречески «правитель четвёртой части наследства прежнего правителя») к тому времени приобрёл значение независимого владетеля, не имевшего, однако, права именоваться царём. Теперь оставался только один решающий шаг до восстановленного пусть зависимого, но самостоятельного Иудейского государства. Ускорило это событие реальная угроза восточным владениям Рима со стороны соседней Парфии.

Глава 10.

ИРОД ПРОВОЗГЛАШАЕТСЯ ЦАРЕМ ИУДЕИ

(40 г. до н.э.)

Парфия. Вторжение парфян в Сирию и Иудею. Предательский захват ими Гиркана и Фазаэля. Бегство Ирода из Иерусалима. Парфяне захватывают Иерусалим, возводят Антигона на царский трон и высылают изуродованного Гиркана в Парфию. Гибель Фазаэля. Ирод, встретив неблагоприятный приём в Аравии, отправляется в Египет. Встреча с царицей Клеопатрой в Александрии. Прибытие Ирода в Рим. При содействии Антония и Октавиана римский сенат провозглашает Ирода царём Иудеи.

После завоевания римлянами практически всего Средиземноморского мира единственный достойный их соперник остался только за Евфратом — Великая Парфия. Это государство, в сущности, было последним наследником и преемником как Древней Персии, так и одновременно империи Александра Македонского. История возвышения этого ранее малоизвестного народа связана с потерей ряда восточных провинций ещё Селевкидским царством, претендовавшим на азиатские завоевания Александра. В области Северо-восточного Ирана и современной Южной Туркмении, именуемой Парфиена, примерно в 238 году до н.э. власть захватил некий Аршак, видимо, отложившийся наместник (сатрап) этой провинции. Его опорой были местные воинственные иранские кочевые племена — «парны», а сам он, по свидетельству римского историка Юстина, «человек неизвестного происхождения, но большой доблести»{121}. По его имени получила наименование вся династия царей — Аршакиды. При его потомке Митридате I (171–138 гг. до н.э.), человеке явно также высокой доблести и таланта, Парфия превратилась в великую державу того времени, границы которой простирались от Инда до Евфрата. Победы его самого и его сына Фраата II (138–128/7 гг. до н.э.) над последними Селевкидами во многом способствовали становлению и укреплению независимого Иудейского царства, также воевавшего с царством Селевкидов. Окончательно упрочил величие Парфянской державы Митридат II (123–88 гг. до н.э.), который первым на своих монетах именуется «Царь царей». При нем была подчинена и Великая Армения. Он же первый в 92 году до н.э. направил посольство в Рим к Сулле, как бы уведомляя о рождении великой державы. С тех пор начинается вековое соперничество этих держав, и, естественно, каждый из покоренных одной из империй народов рассчитывал на помощь империи-соперника. Далее увидим, как это нашло отражение и в судьбе Ирода.

Однако прежде чем перейти к этим событиям, надо рассказать о том, что собой представляла Парфия в то время. К сожалению, сведений о ней сохранилось немного, главным образом, в сочинениях греческих и римских писателей, которые, правда, существенно дополнили материалы археологических раскопок. Определённо известно, что Аршакиды утверждали, что они законные преемники прежнего великого царства Ахеменидов, завоёванного Александром Македонским. Не только, как было сказано ранее, были возрождены ахеменидский титул правителя — «царь царей» и другие пышные звания знати и сановников придворной бюрократии, но был также восстановлен весь сложный ритуал царского дворца.

Однако высшая знать продолжала играть огромную роль в управлении государством и даже при выборе нового царя. Более того, Парфянская держава, по описаниям римских источников, состояла из вассально зависимых от верховной власти царств, отдельных наместничеств — «сатрапий» и даже сохранивших былую автономию больших эллинистических городов, например, Селевкии. Такая система была достаточно сильна при великих царях, но, несомненно, при ней государству постоянно угрожали кризисы и внутренние смуты.

Похожая ситуация была и в сфере культуры и религии. При Аршакидах наряду с местным диалектом персидского языка, греческий продолжал служить одним из письменных языков. Поразительно то, что потомки вождей степняков не только не разрушили эллинистическую культуру, но сами стали со временем её поклонниками и, в частности, превратились в завзятых театралов. Парфянская аристократия прекрасно понимала и ценила греческую драму, и даже в далёкой Нисе (недалеко от Ашхабада) были раскопаны остатки театров античного типа. Мрачной иллюстрацией любви к театральным зрелищам даже при царском дворе может служить следующий эпизод, приведенный Плутархом. После сокрушительного разгрома римского войска в битве Каррах (53 г. до н. э), голова римского полководца Красса показывалась при декламации того отрывка из драмы Эврипида «Вакханки», где речь идёт о голове убитого царя Пенфея, восставшего против бога Диониса. Парфянский царь, «не чуждый греческой речи и литератур», и парфянская знать с восторгом приветствовали артиста-декламатора, которого царь затем щедро наградил за прекрасное представление{122}. Однако в Месопотамии большое влияние имели семитские языки, из которых самым распространённым был арамейский, послуживший основой и для парфянской письменности.

Парфянский царь считался призванным к своей миссии верховным божеством и даже сам почитался как божество. На монетах наряду с именем царя изображался большой пылающий алтарь — символ традиционной религии Ирана, зороастризма, и парящий над ним крылатый бог иранского пантеона — Ахура Мазда. Жрецы этого культа — маги — являлись, подобно левитам в иудаизме, наследственной кастой. Вместе с тем в Парфянском царстве существовала широкая веротерпимость. Каждая община пользовалась самоуправлением и подчинялась своим духовным вождям. В этом отношении особенно благоприятно было положение многочисленной еврейской общины в Месопотамии. В частности, в самой Селевкии проживали десятки тысяч иудеев, и Парфянская держава, как и последующая Сасанидская Персия, даже могла стать местом появления самого Мессии. Эти надежды такими словами выразил талмудический мудрец рабби Шимон бар Иохаи (II в. н. э): «Как увидишь персидского коня, привязанного у гробов Страны Израиля, приготовься к приходу “Царя Мессии”»{123}. Позднее Ирод, став царём, активно приглашал иудеев из Вавилонии, как учёных мудрецов, так и простых крестьян, воинов и ремесленников.

Естественно, что римляне, много воевавшие с единственной независимой от них державой за Евфратом, больше всего сохранили воспоминаний о парфянской армии. Она отличалась тем, что главной ударной силой у парфян была кавалерия. Этот род войск подразделялся на лёгкую, вооружённую дальнобойными луками, и тяжелую кавалерию — «клибанариев», вооруженных тяжелыми копьями, а также «катафрактариев» с луками. Всадники тяжёлой кавалерии были, подобно средневековым рыцарям, хорошо защищены бронёй. Кавалерийский характер парфянского войска, безусловно, отражал прежнее кочевническое прошлое парфян. Отразилась оно и на их одежде, состоявшей, в частности, из широких шаровар, заправленных в сапоги. О том впечатлении, которое в начале парфянская кавалерия производила даже на испытанных в боях римлян, свидетельствует Плутарх в рассказе о битве при Каррах, где римские солдаты «передавали (вести), как водится, в преувеличенном виде, уверяя, будто от преследующих парфян убежать невозможно, сами же они в бегстве неуловимы, будто их диковинные стрелы невидимы в полёте и раньше, чем заметишь стрелка, пронзают насквозь всё, что ни попадается на пути, а вооружение закованных в броню всадников такой работы, что копья их всё пробивают, а панцири выдерживают любой удар»{124}.

После поражения Красса граница между этими великими державами древности фактически замерла по реке Евфрат, но, конечно, ненадолго. Начавшаяся гражданская война предоставила парфянам отличные возможности для экспансии на Запад. Как это всегда бывает, внутренний враг казался опасней внешнего.

Тот же Кассий, который, будучи одним из первых помощников (квестором) в армии Красса, с величайшим трудом спас остатки римской армии после поражения при Каррах, является характерным примером. Собирая силы для похода против Антония и Октавиана, он предложил союз своим бывшим врагам. Есть сведения, что в сражении при Филиппах на стороне республиканцев сражались отряды парфянской кавалерии. После поражения сторонников республики этот союз принял более откровенную форму. Когда в 40 году до н.э. парфянские войска перешли Евфрат и двинулись на запад, этот поход возглавили сын и соправитель парфянского царя Пакор, а также посланец Кассия к персидскому царю римлянин Лабиен. Более того, именно последний убедил парфян воспользоваться благоприятным моментом. В своём рвении Лабиен дошёл до того, что даже выпустил динарий, причём на одной из сторон монеты (аверсе) был вычеканен его портрет, окружённый надписью «Q. LABIENUS. PARTHICUS. IMP». («Император Лабиен Парфянин»), а на обратной стороне был изображён парфянский конь, к седлу которого был прикреплён колчан. Изображение коня и колчана символизировало главную ударную мощь парфянской армии — конных лучников.

Надежды на успех этого похода не были лишены оснований. Антоний, поддавшись чарам вызванной им в Сирию Клеопатры, неожиданно бросил все приготовления к намеченной им войне с парфянами и уехал вместе с ней в Александрию. Это глубоко оскорбило и деморализовало офицеров и солдат римских гарнизонов в Сирии, состоявших, в сущности, из прежних солдат Кассия. Они охотно перешли на сторону их бывшего командира Лабиена. Под власть Лабиена и Пакора попали столица провинции Антиохия и другие города. Окрылённый успехом Лабиен повел свои римско-парфянские войска в Малую Азию и захватил её большую часть.

Пакор, в свою очередь, повернул на юг, направляясь в Финикию и Иудею. Здесь также обстановка ему весьма благоприятствовала. Дело в том, что средства на разорительные безумства Антония выжимались из простого народа провинций, что, конечно, отразилось на отношении к римлянам и их сторонникам. В Финикии парфянам открыли ворота все приморские города, кроме Тира. На границе Иудеи вышеупомянутый неудачливый претендент на иудейский престол Антигон при поддержке Писания, сына и преемника своего старого союзника — царя южно-ливанского халкидского царства Птолемея — предложил парфянам свои услуги. За помощь в свержении своего дяди Гиркана и уничтожение Ирода и Фазаэля парфянам были обещаны тысяча талантов и 500 женщин-невольниц из числа иудейских женщин, естественно, молодых и красивых.

Пакор и его ближайший сподвижник Барзафарн, явно польстившись на лёгкую добычу, направились в Иудею: Пакор продвигался вдоль моря, а Базафарн шел прямо в глубь страны. Непосредственно к Иерусалиму, видимо, из осторожности, на разведку был направлен с Антигоном сравнительно небольшой конный отряд. Во главе его был приближённый Пакора, носивший титул «кравчего, или чашника», которого также именовали Пакор. Первые успехи Антигона и парфян были несомненны. Ненависть к Антонию и его местным сторонникам проявилась в повсеместных восстаниях против Гиркана и тетрархов. Мятеж разразился и в самом Иерусалиме, где только с большим трудом Ироду и Фазаэлю удалось удержать царский дворец. Однако повстанцы захватили Храм. Положение обострялось тем, что это произошло в праздник Шевуот (Пятидесятнница), один из трех праздников (наряду с Пасхой и Суккот), когда в Иерусалим стекаются толпы паломников, в том числе и вооруженных. В городе постоянно происходили кровопролитные стычки, в которых в полной мере Ирод показал мужество, полководческие способности и выучку своих войск, не раз рассеивавших толпы нападающих. Всемерную помощь брату оказывал Фазаэль, солдаты которого смогли удержать контроль над городскими стенами. Но обстановка для осаждённых оставалась критической. Она усугублялась тем, что неясно было, куда можно бежать, поскольку вся страна была охвачена восстанием.

Тем не менее, Ирод и Фазаэль обладали достаточными силами и осада могла продлиться довольно долго. Поэтому Антигон и парфяне решили действовать хитростью. Подошедший к городу с небольшим конным эскортом чашник Пакор предложил свои услуги в качестве посредника для мирного урегулирования конфликта. Фазаэль согласился на переговоры и весьма благожелательно принял в городе Пакора, который стал уговаривать поехать с ним в Галилею к Базафарну для мирных переговоров.

Ирод решительно выступал против этого и даже призывал брата не только отклонить предложение Пакора, но и расправиться с пришельцем и его свитой. Он был уверен, что Антигон действует в полном согласии с парфянами и для него жизненно необходимо устранить все препятствия на пути к реальной царской власти и положению Первосвященника Храма.

Однако Фазаэль согласился на уговоры коварного парфянина и отправился в Галилею. Вряд ли Фазаэль, сын такого искусного политика как Антипатр, рассчитывал в переговорах склонить парфян к отказу от союза с Антигоном. Скорее всего, он, понимая опасность всего предприятия, рассчитывал с помощью подкупа и дипломатии попытаться убедить их сохранить жизнь себе и брату. Во главе делегации формально был Гиркан в качестве официально признаваемого этнарха иудеев. Дальнейшие события подтвердили опасения Ирода.

Весь последующий рассказ Иосифа Флавия показывает благородство и мужество Фазаэля. По прибытии посольства в Галилею Базарфан лицемерно хорошо принял Гиркана и Фазаэля и даже одарил их подарками. Посланцев поместили в городе Экдиппе (Ахциб, Тель-Ахциб), немного севернее Птолемаиды. Скоро они узнали об обещании Антигона предоставить парфянам в плату за царский престол тысячу талантов и 500 иудейских невольниц. Подозрения ещё больше укрепились, когда они заметили, что за ними наблюдает парфянская стража. У Фазаэля нашлись доброжелатели, причем весьма влиятельные, которые советовали ему бежать как можно скорее. Среди них упоминается некий Самаралла — «самый богатый человек Сирии». Он даже предлагал приготовить корабль для бегства по морю. Как пишет Шалит, исследование именной формулы Самараллы позволяет считать его представителем племени набатеев, столь дружественного семейству Антипатра. Стоит вспомнить, что во время войны с Аристобулом Антипатр укрыл свою семью именно в набатейском царстве. Возможно, что Самаралла был связан узами личной дружбы с семьёй Антипатра, во всяком случае он предлагал помощь только Фазаэлю, не интересуясь судьбой Гиркана{125}. Однако Фазаэль решительно отказался, поскольку не мог оставить Гиркана на произвол судьбы, так как его благородный характер не позволял нарушить данное брату обещание заботиться о Гиркане. Ведь во дворце с Иродом оставались его дочь Александра и невеста Ирода Мариамна, внучка Гиркана. Фазаэль сделал попытку спастись другим способом. Он сам отправился к Базарфану, стал упрекать его в коварстве и предательстве и предложил ему в качестве выкупа сумму денег, гораздо большую той, которую предложил Антигон за царский венец. В ответ парфянин опять-таки лицемерно стал опровергать слова Фазаэля. Однако затем он тайно приказал арестовать посланцев. Закованным в цепи пленникам оставалось только осыпать коварных предателей проклятиями.

Но даже после этого парфяне старались усыпить бдительность Ирода и выманить его из дворца. Перед арестом Фазаэль, стремясь предупредить брата, сумел отправить гонца в Иерусалим. Гонец был перехвачен, но именно отсутствие известий от Фазаэля больше всего возбудило подозрения Ирода. Возвратившийся из Галилеи вышеупомянутый виночерпий Пакор стал убеждать встревоженного брата выйти навстречу прибывающему посланнику с письмом, содержащим известие о Фазаэле. Однако Ироду случайно стало известно о судьбе брата, а его подозрения сменились уверенностью, когда его посетила будущая тёща Александра. Эта, по словам Иосифа Флавия, хитроумнейшая из женщин буквально умоляла не доверять парфянам. Положение становилось критическим, и Ирод решил действовать, пока парфяне не отваживались открыто напасть на дворец. Видимо, усыпив подозрения парфян притворным согласием на их предложение, он тайно собрал всех верных сторонников, прислугу, домочадцев и младшего брата Ферору и, посадив на вьючных животных мать, сестру, невесту — юную Мариамну, её мать, ночью тайно вышел из дворца. Как пишет Иосиф Флавий, мало кто из беглецов верил в успех предприятия. Только сам Ирод «нисколько не терял мужества и присутствия духа, но во время пути утешал ещё своих спутников и уговаривал их не предаваться слишком печали, потому что это только помешает их бегству» (ИД. Т. 2. С. 111). Конечно, предприятие было крайне рискованным, но, как это нередко бывает, удача сопутствовала смелым и решительным. Отряд Ирода двинулся на юг, где находились ранее укреплённые крепости, прежде всего Масада на Мёртвом море и страна предков Идумея. Нет сомнения, что ранее туда были переправлены деньги, продовольствие и другие запасы.

Иосиф Флавий рассказывает о единственном, но характерном случае, когда мужество покинуло Ирода. В начале похода один из мулов оступился и его мать едва при этом не погибла. При виде этого отчаяние Ирода было настолько велико, что он выхватил свой меч и готов был поразить себя. Только убеждения его спутников, что он не имеет права покинуть их в самый трудный момент, удержали его от этого шага. К счастью, мать его скоро оправилась и беглецы продолжили свой путь. Движение, конечно, замедляли столкновения с преследователями. Ироду пришлось вступить в ожесточённую схватку с парфянами, которых поддерживали их иудейские союзники. Сражение было очень тяжёлым, но закончилось полным разгромом нападавших. Уже став царём, Ирод приказал воздвигнуть на этом месте, расположенным на расстоянии 60 стадий (прим. 11 км) от Иерусалима, великолепную крепость с роскошным дворцом, названную им Ирадион (Геродион). После этого дела беглецов пошли лучше. Теперь уже к Ироду стали присоединяться многие сторонники, а в Идумее к нему со значительными силами присоединился его брат Иосиф. Общая численность отряда Ирода насчитывала уже около девяти тысяч человек. Посовещавшись, братья решили укрыть в неприступной и хорошо снабженной крепости Масаде женщин, а для их охраны отрядить самых надёжных и стойких воинов, всего примерно 800 человек. Остальных Ирод распустил, снабдив каждого деньгами и продовольствием. После этого Ирод направился в Петру, столицу набатейского царства, надеясь на помощь его царя Малха.

Тем временем после бегства Ирода парфяне окончательно сбросили маску посредников и доброжелателей. Они стали безжалостно грабить Иерусалим и, прежде всего, царский дворец. Правда, Ирод сумел заблаговременно скрыть свои личные богатства в Идумее, и парфянам мало что досталось. Обманутые в своих ожиданиях, они стали грабить окрестности города и другие местности, том числе и столицу Идумеи — богатый город Марису. Однако желая закрепить свою власть, парфянский царь провозгласил иудейским царём Антигона, передал ему не разграбленным личное достояние Гиркана — 300 талантов и выдал ему на расправу Фазаэля и самого Гиркана. Судя по рассказу Иосифа, закованный в цепи Фазаэль, не желая подвергаться унижениям, покончил с собой, размозжив голову о каменную стену своей темницы. Последним утешением этого мужественного человека было переданное ему тайное сообщение о том, что Ирод избежал гибели и может успешно продолжать борьбу.

Расправа с Гирканом была жестокой и позорной. По одному сообщению, он бросился к ногам Антигона, униженно прося о пощаде. В ответ новопровозглашённый парфянами царь в злобе лично отгрыз своему дяде уши (по другому сообщению, он приказал отрезать Гиркану уши). В любом случае Гиркан лишился возможности оставаться Первосвященником, поскольку закон требовал, чтобы Первосвященник обладал телесным совершенством. Хотя Антигон не выполнил своего обещания парфянам о передаче 500 пленниц, они утвердили его в качестве иудейского царя в Иерусалиме, а искалеченный Гиркан в оковах был увезён в далёкую Парфию.

Всего этого, конечно, не знал Ирод, направлявшийся в Набатею. Как было уже сказано ранее, это царство было связано давними и длительными интересами с семейством Антипатра. Кроме того, в этой стране семья имела значительные финансовые интересы, поскольку Набатея была важным посредником в международной торговле между Средиземноморьем и странами Востока, в том числе и Дальнего. Ирод явно рассчитывал получить там хотя бы часть денег, вложенных его отцом в торговые операции, или просто получить деньги в долг, чтобы выкупить брата Фазаэля. Речь шла о весьма большой сумме в 300 талантов, причём в качестве залога он даже хотел оставить набатейцам семилетнего сына Фазаэля. Возможно также, Ирод рассчитывал вообще укрепить союз с набатейским царём Малхом (58–28 гг. до н.э.).

Однако его надежды не оправдались. Хорошо знавший его семью царь отказал ему в приеме, сообщив через послов, что ему в таком случае угрожают парфяне. Но Иосиф Флавий полагает, что он просто уступил настояниям знати, не желавшей отдавать деньги, оставленные в стране Антипатром. Будучи реалистом, Ирод вежливо и дипломатично просил послов передать царю, что он просто хотел получить от него добрый совет. Но нет худа без добра, Ирод понял, что единственным выходом для него является обращение к властителям Рима, среди которых был его покровитель Антоний. Он направляется в Египет и на его границе в городке Ринокорура (совр. Эль Ариш в секторе Газа) получает, наконец, достоверные сведения о трагических судьбах брата и Гиркана, о провозглашении Антигона парфянами царем Иудеи и даже Первосвященником. С огромным беспокойством он, конечно, узнал об осаде Антигоном Масады.

Скорбь по брату и опасение за судьбу своих близких, запертых в Масаде, не помешали Ироду трезво и хладнокровно оценить положение. Теперь совершенно ясно, что Антигон и его приверженцы — открытые враги Рима, ставленники враждебной Парфии, захватившей восточные провинции римской державы. Смерть брата резко изменила и положение самого Ирода. До этого в глазах Антония и других римских правителей они с Фазаэлем обладали равным статусом, оба были объявлены Антонием тетрархами, причем «вес» ведавшего столицей Иерусалимом Фазаэля было даже несколько больше. Поскольку же искалеченный Антигоном Гиркан был увезён в Парфию, то в Иудее не было ни этнарха, ни Первосвященника. Таким образом получалось, что у Ирода были все основания рассчитывать на то, что именно его, доказавшего преданность Римской державе, его покровители облекут высшими полномочиями в Иудее. Однако он также сознавал, что никто не может предсказать, каков будет ход войны римлян с наступающей Парфией. Ведь и сама республика раздирается противоречиями, и как знать, насколько привлекательны будут призывы к римской армии объявившего себя императором Лабиена. Ведь он взывал к восстановлению прежних римских республиканских добродетелей, и в этой ситуации возможны всякие варианты и компромиссы относительно возможной судьбы маленькой Иудеи. Ирод решает как можно скорее попасть в Рим и максимально использовать благоприятную, как ему казалось, обстановку.

Не медля, Ирод настолько стремительно покинул Ринокоруру, что его не застало там посольство Малха, раскаявшегося в своём негостеприимстве и направившего ему дружественное послание. В пограничном городе Пелузии Ирод при содействии местного начальства поднимается на корабль и прибывает в столицу Египта — Александрию. Очевидно, его имя было уже хорошо известно на Востоке, поскольку его с почётом принимает царица Клеопатра VII. Впоследствии эта поразительная женщина, сыгравшая столь удивительно романтическую роль в истории двух гражданских войн, окончательно превративших Римскую республику в Римскую империю, станет врагом Ирода. Однако тогда они были объединены общей приверженностью Марку Антонию, договаривавшегося с другим триумвиром Октавианом о разделе власти над миром. Гость из Иудеи, несомненно, произвёл на царицу, понимавшую толк в мужчинах, столь сильное впечатление, что она даже предложила ему остаться в Египте, намереваясь использовать его в качестве военачальника. Не исключено, впрочем, что Клеопатра рассматривала Иудею как бывшее владение державы Птолемеев, которую эта честолюбивая женщина рассчитывала восстановить. Интересно заметить, что высоко образованная царица владела многими языками, в том числе и еврейским, и, несомненно, с Иродом могла говорить и на его родном языке.

Однако Ирод стремился как можно скорее добраться до Рима, несмотря на то что в условиях начавшейся зимы навигация по Средиземному морю считалась крайне опасной. Действительно, в первую часть пути буря едва не потопила его корабль, и, добравшись до острова Родос, он лишился большей части своего багажа. Однако там он встретил друзей, возможно, своих сторонников, бежавших от Антигона. Жителям Родоса, серьёзно пострадавшим от войн, он пожертвовал, несмотря на ограниченность в средствах, значительную сумму денег и, снарядив другой корабль, благополучно прибыл с друзьями в южно-италийский порт Брундизий, а оттуда сухопутным путём в Рим.

Вряд ли Ирод за семь дней пребывания в столице тогдашнего мира мог серьезно познакомиться с великолепием Рима. Ведь его не оставляла тревога о том, что от успеха его обращения к владыкам римского мира зависит судьба его близких, осаждённых в Масаде. Однако его ласково принял старый знакомый и покровитель Антоний. Этот честолюбец, бесшабашный солдат и кутила был, в сущности, отзывчивым человеком, насколько, конечно, на это способен римский аристократ, и мог ценить верность, мужество и гостеприимство старых друзей. Он с большим сочувствием выслушал рассказ Ирода о бедствиях его семьи, давно и хорошо знакомой Антонию, о мужестве, с которым иудейский тетрарх сопротивлялся врагам Рима парфянам, а также их ставленнику Антигону. Антоний давно уже высоко ценил энергию, мужество, воинские дарования Ирода и, конечно, решил, что лучшего и более преданного интересам Рима царя иудеев, чем ранее назначенный им тетрархом иудеев Ирод, не найти. Это было тем более важно, что предстоял большой поход против парфян.

Конечно, на такое назначение требовалось согласие другого триумвира — Октавиана, который лично ранее не встречал Ирода. Однако он знал о дружественном покровительстве, которое его приёмный отец Юлий Цезарь оказывал семейству Антипатра. Кроме того, тогда он старался сохранить союз с Антонием и всемерно избегал несогласия с ним. Поэтому официальное утверждение Ирода царём иудеев состоялось на заседании сената, формально сохранявшего все полномочия высшей власти в Риме, хотя действительная власть принадлежала, конечно, триумвирам, прежде всего Октавиану и Антонию. Трудно представить, какие чувства испытывал Ирод, представ перед взорами сидящих на курульных креслах одетых в сенаторские тоги почтенных вождей великого римского народа. Возможно, он внимательно рассматривал статую Помпея, у подножия которой всего четыре года назад окровавленным пал слишком доверчивый могущественный владыка мира и покровитель его семьи Цезарь. Сначала перед почтенным собранием выступил Валерий Месала Корвин, знаменитый оратор, воин и покровитель искусств. Он хорошо знал Ирода, поскольку годом раньше защищал его перед Антонием в Дафне. В красноречивой речи Месала рассказал о заслугах перед Римом отца Ирода, о гибели членов его семьи в борьбе с парфянским ставленником Антигоном, но, конечно, главным было то, что, приняв царский венец Иудеи с помощью парфян, Антигон сам признал себя заклятым врагом Рима. Затем с аналогичной речью выступил другой оратор, Атратин. Сенаторов охватило такое негодование и гнев против парфян и Антигона, что предложение Антония о провозглашении царём Иудеи верного друга республики Ирода перед началом войны с Парфией было принято единогласно. Иосиф Флавий рассказывает, что после этого Антоний и Октавиан вместе с Иродом вышли из здания сената, причём новопровозглашённый иудейский царь торжественно шествовал между обоими хозяевами римской державы. Предшествуемая консулами и другими должностными лицами торжественная процессия отправилась совершить торжественное жертвоприношение Юпитеру Капитолийскому, после чего на Капитолии было торжественно выставлено состоявшееся решение. Всё закончилось роскошным пиршеством в доме Антония.

Несомненно, такое небывалое чествование нового царя далёкого варварского государства, образованного к тому же из римской провинции, в значительной степени отражало и впечатление, которое произвел сам величественный облик Ирода, его военные заслуги, дипломатический талант и умение держаться перед хозяевами мира. Рискнём отметить также, что его приветствовала и та толпа местных иудеев и им сочувствующих, которую побаивался на форуме сам Цицерон и которая бурно оплакивала смерть Юлия Цезаря. Вся эта церемония как бы символизировала включение иудейского народа в римский мир, фигурально говоря, сочетание на первый взгляд несовместимого — покровителя Рима Юпитера Капитолийского и невидимого всемирного Бога Иудеев — Яхве. Как пишет Иосиф Флавий, это случилось в конце 40 года до н.э., в год 184 Олимпиады (в июле этого года), когда консулами в Риме были Гней Домиций Кальвин и, что знаменательно, создатель первой публичной библиотеки в Риме Гай Азиний Поллион.

У Ирода оставалось только самая главная задача — отвоевать своё царство у победоносных пока ещё парфян.

Глава 11.

ВОЙНА ЗА ЦАРСТВО

(40–37 гг. до н.э.)

Поход Ирода в Галилею. Освобождение осажденных в Масаде близких и друзей. Первая попытка овладеть Иерусалимом. Интриги Антигона и недовольство римских союзников. Вынужденное отступление в Самарию. Подавление очагов сопротивления в Восточной Галилее. Руководство Иродом доставкой большого римского обоза на помощь к Антонию. Гибель брата Иосифа. Антоний приказывает наместнику Сирии оказать всемерную помощь Ироду. Начало решающей осады Иерусалима.

Провозглашение Ирода царём Иудеи в качестве «друга и союзника римского народа», а также благосклонность к нему триумвиров Антония и Октавиана, разумеется, давали ему много в глазах римлян, превыше всего ценивших юридические документы. Ведь теперь захвативший власть в Иерусалиме с помощью врагов республики — парфян — представитель прежней династии Антигон уже официально мог рассматриваться врагом римского народа. Однако новоиспечённый царь отлично понимал, что право не заменит реальную силу, нужно самому немедленно отправляться в Иудею, собирать армию, договариваться с римскими союзниками и суметь воцариться в Иерусалиме, по возможности нанеся как можно меньше ущерба теперь уже своему царству.

Даже краткое пребывание в Риме дало Ироду возможность почувствовать, что республике угрожала не только война с сильным восточным врагом, уже далеко вторгшимся в восточные провинции империи. Проницательность Ирода не обманули внешнее согласие и дружба триумвиров — его друга и покровителя Антония с молодым наследником старого Цезаря — Октавианом. Ирод ясно осознавал, что в республике, превращавшейся в империю, не может быть двух владык, и соперничество неизбежно примет характер гражданской войны, в которой судьба ещё реально не обретённого им царства совершенно не известна. Отметим также, что, конечно, эти общие соображения не заслоняли его личную проблему — необходимость спасения его близких, осаждённых Антигоном в крепости Масада.

Царь понимал, что борьба предстояла тяжелая. Даже кратковременное пребывание в Риме убедило его, что права, дарованные ему формально «римским сенатом и римским народом», нуждаются в поддержке римскими войсками. Но, во-первых, они были заняты войной с парфянами. Во-вторых, использовать их помощь было крайне опасно, ведь старшее поколение иудеев ещё хорошо помнило взятие в 63 года до н.э. (немногим более 20 лет тому назад) Иерусалима Помпеем и осквернение им Храма. Кроме того, длительные гражданские войны и неопределённость верховной власти способствовали тому, что отдельные римские военачальники стали вести себя слишком свободно и не брезговали брать взятки даже от врагов, а за всякое содействие требовали свободы грабить и бесчинствовать для своих солдат. Но без их поддержки обойтись было нельзя, поскольку с помощью парфян Антигон и его сторонники сумели укрепить в стране свои позиции, в частности, посредством создания в ключевых частях страны крепостей и сильных опорных пунктов. Антигон прекрасно понимал, что в случае победы над Иродом, а ещё лучше его физического устранения, остается некоторая возможность попробовать изменить парфянам и договориться с римлянами о сохранении в какой-то форме власти династии Хасмонеев. Несомненно, эту позицию разделяла также иудейская светская и духовная элита, с полным основанием полагавшая, что при новой династии она потеряет прежнее положение, а то и саму жизнь.

Ход этой запутанной и трудной для Ирода кампании, закончившейся воцарением его в Иерусалиме осенью 37 года до н.э. описан в двух книгах Иосифа Флавия — в «Иудейской войне» и написанных им позднее «Иудейских древностях». Кое в чем эти рассказы противоречат друг другу, но в основном совпадают, а иногда и дополняют один другой.

Итак, приняв решение, Ирод в зимой того же 40 года до н.э. отправляется на корабле через бурное и опасное в это время года Средиземное море и в начале 39 года до н.э. высаживается в Птолемаиде (ныне Акко). Теперь этот город входит в состав современного государства Израиль, но тогда считался частью провинции Сирии и, соответственно, морскими воротами в Галилею. Начало кампании в этой провинции было для Ирода вполне естественным, он управлял ею с 47 года до н.э. и с полным основанием рассчитывал приобрести там надежную базу для дальнейших действий. Эта небольшая даже по палестинским масштабам земля приобрела всемирную известность в связи с историей христианства — как родина его основателя Иисуса. Галилея делится на две части: южную — Нижнюю Галилею и северную — Верхнюю Галилею. Нижняя Галилея (с севера на юг 25 км, а с запада на восток — 40 км) наиболее плодородная, ограниченная с севера долиной Мегиддо и Изреельской долиной. Последняя прерывается рядом холмов, достигающих высоты несколько сот метров, главный из которых — гора Табор (Фавор в русской традиции). Верхняя Галилея (с севера на юг — 45 км при ширине 40 км) является самой гористой частью Палестины, где расположен горный массив Мерон, достигающий высоты 1208 м (г. Мерон). Горы, сложенные из доломита и твердого мела, подвержены карстовыми явлениям, образующим многочисленные промоины и пещеры, покрыты густыми зарослями кустарника и участками леса. Этому способствует относительно большое количество осадков, приносимых средиземноморскими ветрами. С запада Галилею замыкает северная часть Иорданской впадины. В районе Галилеи находятся верховья Иордана, где расположено озеро Хуле, через которое протекает Иордан. Эти места были покрыты болотами, особенно севернее озера Хуле, а сразу к востоку возвышается базальтовый горный массив горы Хермон (2810 м). В общем, горы Верхней Галилеи и прилегающая к ней с востока система болот были весьма благоприятны для действий вооруженных групп, воюющих партизанскими методами. Впоследствии с этим в полной мере пришлось столкнуться Ироду.

Наиболее привлекательной частью Галилеи является прежде всего нижняя Галилея. Именно к ней можно отнести слова Иосифа Флавия: «…Галилеяне с малых лет отличаются воинственностью и численность их велика. И никогда эти люди не страдали малодушием, и никогда их страна не испытывала недостатка в жителях, ибо земля её тучна, богата пастбищами и изобилует деревьями разных пород, так что своим плодородием она даже ленивого побуждает возделывать её. Оттого-то она из конца в конец и возделана своими жителями, и нет ни одного пустующего уголка, но вся она усеяна городами и деревнями, которые благодаря её изобилию населены так густо, что самый малый из них насчитывает более 15 тысяч жителей» (ИВ. С. 186). Конечно, это сильное преувеличение, но, несомненно плодородие и процветание Галилеи, ставшей, между прочим, важным районом производства оливкового масла.

Однако там же Иосиф сообщает об окружении Галилеи многочисленными «иноземными» народами, проживавшими в городах Тир, Птолемаида, Самария, Скифополь (Бейт-Шеан), Гиппос, Гадер и стране Голан. Некоторые из них вместе с прилегающей к ним сельской местностью являлись центрами эллинистической цивилизации со времени завоеваний Александра Великого. Иудаизм в Галилее возобладал во времена царей Хасмонеев — Иуды Аристобула I и Александра Янная. После включения Иудеи в состав римской державы административным центром области стал город Сепфорис (Циппори), расположенный в Нижней Галилее на полпути между Средиземным морем и Тивериадским озером. Важным стратегическим центром была также крепость Иотапата (Иодфат), защитой от римлян которой руководил сам Иосиф Флавий во время Иудейской войны (66–73 гг. н. э).

Многие поселения носили смешанный характер, о чем свидетельствуют обнаруженные в них археологами языческие святилища, особенно на севере и западе Галилеи. Но в социальном отношении эту процветающую страну населяли занятые сельскохозяйственным трудом мелкие землевладельцы, арендаторы или сельскохозяйственные рабочие. Об этом можно судить по малому количеству следов вилл богатых землевладельцев, значительно меньшему, чем в других частях империи. Несомненно, что такой характер страны и её населения во многом объясняют последующие действия Ирода, вступившего с небольшим отрядом в Галилею в начале 39 г. до н.э.

Начался поход во вполне благоприятной обстановке. Римскому полководцу Вентидию удалось нанести парфянам несколько сокрушительных поражений. Сам Ирод также не терял времени даром: ему удалось довольно быстро набрать значительное войско, состоявшее как из иудеев, так и из наемников других народов. Стоит обратить внимание на то, что Иосиф Флавий только воинов-неиудеев именует наёмниками. Из этого можно сделать вывод, что, во-первых, у Ирода имелись значительные средства, скорее всего, местного происхождения, а во-вторых, наличие иудейских воинов-ненаемников показывает, что его поддержало крестьянское население Галилеи. Иосиф даже отмечает, что «по мере того, как Ирод продвигался вперёд, могущество его росло с каждым днём и, за малыми исключением, к нему присоединилась вся Галилея» (ИД. Т. 2. С. 117). Но поскольку Иосиф не указывает ни одного взятой им крепости или вообще города, то это показывает, что позиции Антигона, державшего там свои гарнизоны, оказались весьма сильны, что и подтвердили дальнейшие события.

Однако царь не мог задерживаться и должен был спешить. Антигон продолжал непрерывно осаждать Масаду, где находились его родственники и близкие, в том числе невеста и мать. Крепость на скале была почти неприступной — достаточно сказать, что через 110 лет во время Иудейской войны большая римская армия осаждала её почти три года. Однако тогда, перед приходом Ирода, крепость спасло буквально чудо. Снабженные всеми видами припасов осаждённые испытывали острый недостаток воды, и в крепости пересохли все цистерны. Командующий защитниками брат Ирода Иосиф даже решился на отчаянный шаг — попытаться прорваться в Аравию с двумястами людьми. Однако произошло совершенно неожиданное в этой жаркой и пустынной местности — в ночь перед прорывом прошёл проливной дождь, наполнивший все цистерны. Естественно, защитники увидели в дожде доказательство поддержки своего дела Всевышним, воспряли духом и с новой силой усилили вылазки против осаждающих. Большие надежды принесли им сведения о походе победителя парфян римского полководца Вентидия на помощь Иосифу против парфянского ставленника Антигона.

Однако Вентидий, почувствовав себя самостоятельным, думал прежде всего о своих интересах. Простояв некоторое время у стен Иерусалима и получив от Антигона солидную взятку, он увел от города большую часть войска. Правда, желая отвести от себя подозрения в коррупции со стороны своего патрона Антония, он оставил небольшой отряд под командованием своего офицера Силона. Антигон, надеясь на возвращение парфян, постарался небезуспешно взятками договориться и с Силоном. Во всяком случае римляне не проявляли никакой боевой активности.

Маршрут Ирода пролегал по прибрежной равнине на юг до родной Идумеи, откуда он повернул к Масаде. По пути он встретил сопротивление только со стороны гарнизона Яффы. Во время осады к царю присоединился со своим отрядом Силон. При этом его отряд по дороге подвергся нападению иудеев и был спасён Иродом, пришедшим ему на помощь с небольшим отрядом. Взятие Яффы помогло значительно увеличить авторитет и влияние иудейского царя, что по мере продвижения к Масаде способствовало усилению его войска. Как пишет Иосиф, «из жителей многие теперь примкнули к нему отчасти вследствие расположения к отцу Ирода, отчасти ввиду славы, которая следовала за Иродом, отчасти в воздаяние оказанных ими услуг, большинство же побуждаемое надеждами, которые возникли у них относительно будущего, когда Ирод утвердит за собой царскую власть». Этот пассаж показывает, что Ирод приобретает общее признание как подлинный царь Иудеи, а не просто римский ставленник. Несомненно, это может объясняться сильными враждебными настроениями по отношению к Хасмонеям и язычникам парфянам, которые накопились у различных слоев народа. Легко преодолев попытки противодействия сторонников Антигона, Ирод освобождает своих родных в Масаде, затем после краткой осады отвоевывает в Идумее крепость Рису. После этого, видимо, чувствуя себя уже достаточно сильным, он направляется к Иерусалиму. Как сообщает Иосиф Флавий, к нему перебегают «многие жителей города» (ИД. Т. 2. С. 117). Правда, иудейский историк пишет, что они сделали это из страха перед его мощью. Однако это объяснение вряд ли можно признать исчерпывающим. Ведь дело Антигона далеко не было безнадежным. Могли снова появиться парфяне, кроме того, римские полководцы были подкупны, наконец, могло измениться и положение самого Ирода. Ведь Хасмонеи были всё же традиционной законной монархией, а для помешанных на юридических правилах римлян это было немаловажным фактором. Они могли или помириться с изменившим парфянам Антигоном, или просто назначить царем другого принца из этой династии. Наконец, вполне возможной была и потеря Иродом покровительства со стороны его патрона Антония или даже гибель или Антония или самого Ирода. В свете этого, благодаря оказанному царём после победы покровительству фарисеям, именно они составляли большинство перебежавших к нему иерусалимцев.

Вероятно, рассчитывая на своих тайных сторонников в городе, Ирод прежде всего приказал торжественно известить у стен города, что он, «явившись лишь для блага народа и спасения города, готов не только забыть все обиды, нанесённые ему отъявленными врагами, но и дать амнистию за самые тяжкие провинности» (ИД. Т. 2 С. 118). Как пишет Иосиф Флавий в «Иудейской войне» (ИВ. С. 51), Антигон и его сторонники немедленно запретили кому бы то ни было слушать эти воззвания или переходить на строну врага. Агитаторов Ирода постарались отогнать от стен города вылазками и стрельбой из бойниц. Тем самым негласно признавалось, что потенциальных сторонников Ирода было достаточно много.

Однако при этом Антигон попытался обратиться к римлянам, находившимся в войсках Ирода. По его уверению, только он, как представитель законной династии Хасмонеев, имел право занимать иудейский трон, а Ирод — частное лицо и к тому же происходит из идумеев, то есть является якобы неким «полуевреем». То есть Антигон явно в качестве довода для законников римлян постарался использовался принцип этнический, а не религиозный, что было совершенно чуждо тогдашнему иудаизму. Достаточно сказать, что даже основатель самой законной династии Иудеи царь Давид происходил, согласно библейскому преданию, от моавитянки Руфь, хотя моавитяне были враждебным иудеям племенем. Помимо этого, Антигон предложил, что если римляне считают его ставленником и сторонником парфян, то он готов уступить свой трон другому принцу из династии.

Силон и его офицеры, конечно, не слишком вникали в тонкости вопросов иудейского престолонаследия, но, поскольку юридические доводы были негласно подкреплены солидными подношениями, они возымели своё действие. Явно по инициативе своих офицеров солдаты стали жаловаться на недостаток продовольствия, кроме того, в связи с приближением зимы они стали требовать отвести их на удобные зимние квартиры, поскольку окрестности Иерусалима были разорены. Тут надо отметить, что в то время климат в Палестине был гораздо суровее, поскольку у Иосифа Флавия есть несколько ссылок на сильные снежные бури.

Стремясь предотвратить самовольный уход римских союзников, Ирод призывал Силона и его отряд не покидать его. При этом он не только ссылался на постановление сената и приказы Антония и Октавиана, но обещал снабдить римское войско всем необходимым. Временно волнение стихло, а царь, обратившись к друзьям в расположенной севернее Иудеи Самарии, попросил срочно направить ему весь необходимый провиант. Как сообщает Иосиф Флавий, царю удалось в самое короткое время собрать требуемое продовольствие, и к нему потянулись обозы с хлебом, вином, оливковым маслом, а также многочисленные стада скота. Все попытки сторонников Антигона перехватить их оказались безуспешны, благодаря умелым и быстрым действиям царя. При этом Ирод опять-таки старался действовать мудро, по возможности щадя своих потенциальных подданных. Характерно, что, разбив большой отряд Антигона, он захватил важный город Иерихон, где нашел около пятисот жителей, которых он отпустил с миром. Напротив, его римские союзники рассыпались по городу в стремлении ограбить оставленные населением дома. Очевидно, поняв, что с такими ненадежными союзниками, особенно в преддверии неблагоприятной зимней погоды, захватить сильно укреплённый Иерусалим невозможно, царь был вынужден согласиться предоставить римлянам удобные зимние квартиры в преданных ему Галилее, Идумее и Самарии. Не терявший надежды дипломатически переиграть Ирода и завоевать расположение римлян Антигон, в свою очередь, предложил Силону разместить часть своих войск в иудейском городе Лидда (ныне Лод в совр. Израиле). Таким образом, римляне вместо боевых действий прекрасно устроились зимой 39/38 года до н.э. на долгий зимний отдых, устранившись от какой-либо помощи царю.

Однако Ирод решил действовать как можно энергичнее. Оставив гарнизон в Иерихоне, он посылает своего брата Иосифа во главе сильного отряда (2 тысячи пехотинцев и тысяча всадников) в Идумею. Сам же царь с основной частью войск уже без римских союзников отправляется в Галилею, чтобы захватить оставшиеся укрепленные города, в которых располагались гарнизоны Антигона. Путь его лежал через Самарию, где он и устраивает освобожденных из Масады родных и близких.

Поскольку эта область неоднократно упоминается как надёжная база его сторонников, то она заслуживает особого внимания. Напомним, что историческая область Самария, расположенная между Иудеей и Галилеей, является в основном территорией бывшего Северного царства — Израиля, одного из двух царств, на которые раскололось единое царство Давида и Соломона. По площади она почти сопоставима с собственно Иудеей. Северная граница этой области — горы Кармель и Гилбоа, восточная — река Иордан, западная — Приморская долина Саронская, на юге — условная линия примерно на десяток километров севернее Иерусалима. Земля в Самарии более плодородна, чем в Иудее. На севере у невысоких гор Гаризим и Гевал (940 м) расположены широкие возделываемые долины, водные источники и хорошие почвы. Показательно, что именно там было особенно много поселений, особенно в персидский период в IV и V веками до н.э. Тогда, как полагают исследователи, многие вернувшиеся из вавилонского плена поселялись не только в Иудее, но и в Самарии. Уменьшение поселений в эллинистический период объясняется противодействием собственно самаритян Александру Македонскому. (Напомним, что самаритяне — потомки переселенных после разгрома ассирийцами Израильского царства в 722 г. до н.э. семитских племен из Месопотамии, смешавшихся с избежавшими изгнания остатками 10 племен Израиля. Самаритяне признают Священным Писанием только Пятикнижие Моисеево и Книгу Иисуса Навина, но отрицают пророческую литературу и священную сущность Иерусалима и Сиона.) На юге области природные условия хуже и поселений заметно меньше. В общем Самария к I веке н.э. представляла собой, подобно Галилее, область с хорошо возделанными полями и садами. Её западные районы гораздо лучше, чем Иудея, орошалась дождями (500–700 мм в год против 200–400 мм). Поэтому именно там особенно много скоплений малых поселений, однако в поздний эллинистический и римский периоды они стали заменяться большими поместьями. Земля Самарии в изобилии производила виноград, оливки, фрукты, зерно и овощи. При этом, конечно, процветало овцеводство.

Однако Самария для Иудеи имела также и важное стратегическое значение, через нее шли важные пути сообщения. Это объясняет тот факт, что после включения её в состав Хасмонейского царства его правители пытались иудаизировать самаритян. Иудейский царь Иоанн Гиркан даже разрушил их священный храм на горе Гаризим, который они почитали вместо горы Сион. Для закрепления контроля над Самарией был построен ряд крепостей и опорных пунктов, самой важной была сооруженная на юго-востоке области крепость Александрион (Сарбата). Построенная на горе, она была важным стратегическим пунктом, гарнизон которого мог контролировать долину Иордана.

Население этой важной в стратегическом и экономическом отношении исторической территории было весьма сложным и пестрым по составу. Как было уже отмечено, значительное количество иудеев расселилось там в послепленный период и особенно в период правления Хасмонейских царей. Однако всё же самый большой процент населения составляли самаритяне. Правда, к сожалению, пока нельзя точно выявить отличие поселений самаритян от поселений иудеев. Гораздо проще по остаткам культа богов определить поселения язычников. Последних в Самарии было заметное число, поскольку известно, что ещё Александр Македонский превратил главный город области Самарию в македонскую военную колонию. Эллинистическое население, несомненно, увеличилось во время правления в Палестине Птолемеев и Селевкидов. Пережив трудные времена под властью Хасмонеев в составе независимой Иудеи, эта часть населения укрепила свои позиции при господстве римлян, заинтересованных в увеличении лояльного к ним населения. Таким образом, в области проживали три группы населения, явно недружелюбно относящиеся друг к другу. Однако именно она стала надёжным оплотом Ирода. Поскольку ничего не сообщается о волнениях и беспорядках, то надо признать, что иудейский царь наряду с полководческими проявил отличные дипломатические и организационные способности.

Обеспечив себе тыл, Ирод направляется в Галилею, чтобы овладеть последними опорными пунктами Антигона, главным из которых была крепость Сепфорис (Циппори). Стремительный марш к этой твердыне не задержала даже снежная буря, поскольку зима 39/38 года до н.э. была особенно суровой. По причине того, что или само имя царя уже внушало страх, или из нежелания сражаться за дело Антигона гарнизон Сепфориса, не дожидаясь осады, просто разбежался. Ироду достались большие склады продовольствия, что помогло быстро восстановить силы его измученных бурей войск. Далее он, не теряя времени, выступил на восточную границу Галилеи с Сирией против «разбойников», скрывавшихся в пещерах Хермонского горного хребта. Как пишет Иосиф Флавий, необходимость этого похода была вызвана набегами этих воинственных горцев, «опустошавших большую часть страны, приводя её в такое состояние, в какое не привела бы даже война» (ИД. Т. 2. С. 52).

Трудно определить этническое и социальное происхождение этих «разбойников». Есть основания полагать, что частично это были бежавшие сторонники Антигона галилеяне, смешавшиеся с местными горными племенами. Во всяком случае нет сомнения в их боевом духе и способности вести как регулярную войну, так и партизанскую. В первом же сражении в открытом поле у деревни Арбела на берегу Тивериадского озера только с большим трудом отряду Ирода удалось одержать победу, после чего «разбойники» бежали в труднодоступные тогда места в верховья Иордана, а многие укрылись с семьями в горных пещерах. Добраться до них при том уровне техники представляло весьма трудную задачу. Пещеры были расположены в склонах почти отвесных скал, а все подходы к ним представляли собой узкие горные тропы по краям глубоких пропастей. Снабженные большим количеством продовольствия, обитатели этих естественных укрытий могли держаться очень долго. Здесь Ирод проявил свою изобретательность. По его приказу было сооружены окованные железом платформы типа современных подвесных строительных «люлек». Эти «люльки» с размещёнными на них воинами спускали на цепях к устью пещер. Солдаты Ирода были снабжены особыми баграми, с помощью которых они старались сбросить защитников пещер в пропасть и ворваться в пещеры. Успех такой тактики был полным. Однако Иосиф Флавий, подробно описывающий эту операцию и отвагу солдат Ирода, все же отмечает, что сам царь неоднократно предлагал осажденным сдаться, обещая милость и прощение. Многие «разбойники» приняли это предложение и подчинились ему. Как особый случай Иосиф Флавий описывает фанатизм одного из осаждённых. Глава семейства, несмотря на мольбы своей семьи, встал у входа в пещеру, убил последовательно своих детей и жену, а затем сам бросился вслед за ними в пропасть. Всё это время царь лично, стоя на платформе, протягивал к нему правую руку, «умолял его пощадить собственных детей», обещая ему и его семье полную безопасность (ИВ. С. 53). В ответ фанатик отвечал царю дерзкими словами, надсмехаясь над его «слабодушием». Интересно, что в варианте рассказа об этом эпизоде в «Иудейских древностях» «разбойник» обвинял Ирода в «низком происхождении» (ИД. Т. 2. С. 121). Такие обвинения характерны для Антигона и его сторонников, однако отсутствует другой пункт — обвинение в «неполноценном еврействе». Отсюда очевидно, что утверждение Антигона о «полуеврействе» Ирода годилось только для ушей ничего не смыслящих в иудейских делах римлян, но для иудеев, даже весьма враждебных царю, тогда такое утверждение выглядело бы слишком абсурдным.

Но как показали дальнейшие события, миролюбивая позиция царя все же не оказалась достаточно успешной. После его ухода с основными силами в Самарию для подготовки продолжения борьбы с Антигоном в усмиренной им части Галилеи снова вспыхнул мятеж, и оставленный Иродом небольшой отряд был истреблен. На этот раз повстанцы пытались скрыться в болотах в верховьях Иордана. Царю пришлось вернуться и с помощью военной силы окончательно подавить восстание. При этом на ряд посёлков и городков была наложена контрибуция в размере 100 талантов.

Пока происходили эти события, положение в войне римлян с парфянами резко изменилось. Талантливый, хотя и не чуждый греха корыстолюбия Вентидий в решающей битве разгромил парфян, и в битве пал сам Пакор, вновь наступавший на Сирию во главе огромного войска. Как отмечает Плутарх, «победой этой — одной из самых прославленных своих побед — римляне полностью отомстили за гибель Красса и снова загнали парфян, потерпевших подряд три тяжелых поражения, в пределы Мидии и Месопотамии». Однако он пишет: «Преследовать парфян далее рубежей Месопотамии Вентидий не захотел — он боялся зависти Антония, — но обратился против изменивших римлянам городов, привёл их к покорности и осадил в Самосате Антиоха, царя Коммагены»{126}.

Для нашего изложения важно то, что на Востоке появился всемогущий триумвир Антоний, разделивший с Октавианом Римскую державу Судя по поведению Вентидия, он уже, несомненно, претендовал на императорское величие. Его сложные отношения со вторым триумвиром и ту власть, которую приобретали над ним чары египетской царицы Клеопатры, мы рассмотрим позднее. Пока что отметим, что появление Антония, давнего покровителя семейства Антипатра и особенно Ирода, разумеется, предоставило иудейскому царю новые возможности. Надежды Ирода не остались обманутыми. Ознакомившись с положением в Иудее, Антоний приказал Вентидию отправить на помощь своему ставленнику дополнительные силы. И действительно, на помощь Ироду был направлен сильный воинский отряд — два легиона (ок. 10 тыс. солдат) и тысяча всадников во главе с Махерой.

Однако опять чуть было не повторилась та же старая история. Антигон, хорошо зная нравы римских военачальников, тайно предложил Махере взятку. Но на этот раз готовый к такому развитию событий Ирод предложил Махере ещё большую сумму. Поэтому римский военачальник не решился изменять приказаниям Вентидия и Антония, но вопреки советам Ирода стал действовать самостоятельно. Прикинувшись другом Антигона, он двинулся к Иерусалиму. Однако Антигон не поверил ему, закрыл ворота и встретил его градом камней. Разъяренный неудачей римский полководец по дороге к Эммаусу приказал своим войскам бесчинствовать, грабить и убивать всех иудеев, не разбирая врагов и друзей. Ирод был настолько разгневан этим, что едва не начал против него военные действия. Однако он сдержал свою ярость и решил лично отправиться к Антонию, чтобы попросить не присылать ему таких союзников, которые ведут себя хуже врагов. Узнав об этом, Махера осознал угрожавшую опасность и стал упрашивать Ирода разрешить отправиться вместе с ним. Будучи реальным политиком, Ирод уступил просьбам Махеры и поручил своему брату Иосифу остаться с частью войск, чтобы в его отсутствие он мог вместе с римлянами противостоять Антигону.

Прибыв в Антиохию с небольшим отрядом пехотинцев, иудейский царь узнал, что Антоний находится в войсках, осаждающих парфянскую крепость Самосату на Евфрате. Между тем оказалось, что путь из Антиохии до Самосаты крайне опасен из-за партизанских действий местных племен, мешающих подвозу припасов для осаждающей крепость армии Антония. Ирод смело предложил возглавить всю экспедицию. Иосиф Флавий красочно и подробно описывает, как на расстоянии двух дней пути до Самосаты весь огромный обоз подвергся неожиданному нападению конных и пеших врагов. Сначала нападавшие обратили сопровождающий отряд в бегство и захватили много трофеев. Положение спас Ирод. «Царь… ринулся немедленно на выручку товарищей вперёд и стал рубить врагов; этим он вновь возбудил мужество своих людей и придал им отваги, а так как тем временем бежавшие вернулись назад, то на варваров отовсюду посыпались удары и множество их подверглось избиению». После разгрома царем повторной атаки ещё более многочисленных врагов, его спутники с полным правом называли его «своим спасителем и заступником» и получили возможность благополучно продолжить свой путь. Антоний, зная о всём происшедшем, выслал навстречу Ироду «войско и личную свиту, чтобы оказать ему почтение и поддержку. Он с удовольствием ждал приезда Ирода, и так как узнал о подвигах, им совершённых, то принял с выражением удивления его храбрости, немедленно заключил его в объятия и принял его с тем большим почтением, что сам недавно провозгласил его царём» (ИД. Т. 2. С. 122–123). Вскоре Самосата покорилась римлянам, и война окончилась. Антоний приказал новоназначенному наместнику Сирии Соссию оказать всемерную поддержку Ироду, а сам направился в Египет к любимой Клеопатре.

Однако вести из Иудеи омрачили радость от успехов Ирода. Прежде всего он узнал о гибели оставленного им в Иудее брата Иосифа. После смерти Фазаэля это был особенно сильный удар, потому что все братья горячо любили друг друга и всячески поддерживали своего самого выдающегося брата Ирода. Огорчительней всего было то, что горячий по характеру Иосиф отступил от инструкций старшего брата, велевшего соблюдать осторожность, только обороняться и всячески избегать наступательных действий. Видимо, заскучав в бездействии, Иосиф решил совершить поход на район Иерихона, чтобы, захватив область посеянного там хлеба, лишить Антигона продовольственной базы. Однако более опытный в военном искусстве полководец Антигона Папп неожиданно напал на отряд Иосифа и разгромил его. Иосиф погиб как настоящий воин, сражаясь до последней возможности. Победители не проявили великодушия и по приказу Антигона надругались над телом погибшего, отрубив голову Иосифа. Победа вдохновила сторонников Антигона, вспыхнули мятежи в Галилее и других местах.

Как пишет Иосиф Флавий, «Ирод лишь на краткий миг дал выход своему горю и, отложив проявления скорби на будущее, устремился с превосходящей пределы возможного быстротой в направлении врага». На этот раз в его распоряжении была реальная помощь римлян. Сначала по приказу Антония под его начало был отдан один легион римской армии, а затем другой. Выступив из Антиохии, он усмиряет повстанцев восточной Галилеи одним видом своего войска. Затем Ирод стремительно движется к Иерихону, желая отомстить за смерть брата. Опять, как пишет Иосиф Флавий, «из Иерихона и других мест к нему непрерывным потоком стекались иудеи: одни из ненависти к Антигону, другие — под впечатлением успехов Ирода, но большинство — из непостижимой жажды перемен» (ИВ С. 55–56). Отметим, что это уже свидетельствует о том, что Ирод воспринимался многими иудеями как национальный вождь, несмотря на наличие в рядах его армии большого контингента регулярных римских войск. В решающем кровопролитном сражении войска Антигона потерпели сокрушительное поражение. Погиб непосредственный убийца Иосифа полководец Папп, и в отместку за надругательство над трупом Иосифа Ирод приказал послать брату Фероре голову Паппа.

Надо сказать, что успехи царя породили предания о чудесных спасениях Ирода как «доказательстве милости Божией к царю». Например, перед решающим сражением Ирод провел совещание со своими приближенными начальствующими лицами в здании, которое рухнуло, как только совещание было закончено. Другой случай ещё более чудесен. После сражения уставший царь решил в одном из домов искупаться. При нем во время купания не было никого, кроме мальчика-слуги. Когда же он разделся, вдруг мимо него «пробежал какой-то воин с мечом в руке и выскочил в дверь, за ним выбежали второй и третий. Эти воины бежали было в тот дом и скрывались внутри его из страха. Теперь они были так напуганы, что не тронули царя, думая об одном лишь, как бы самим беспрепятственно спастись из дома». Этот эпизод Иосиф Флавий также сопровождает следующей сентенцией «Здесь (опять) он подвергся крайней опасности, из которой спасло его Божье провидение» (ИД. Т. 2. С. 125). Не имеет смысла исследовать, имели ли место указанные события, Важно народное истолкование их значений, которое сохранил в своём сочинении Иосиф Флавий.

Глава 12.

ИРОД И ЖЕНЩИНЫ

(37–36 гг. до н.э.)

Женщины в античном мире. Антоний. Клеопатра. Царь Ирод и две его семьи: мать Кипра, сестра Саломея, жена Мариамна, теща Александра. Любовь, злоба, зависть, интриги, заговоры. Первая жертва — брат жены, красавец Аристобул.

История не была бы причислена древними к одному из видов искусств под покровительством музы Клио, если бы её законы не проявлялись через конкретных людей, каждый из которых обладает своей неповторимой личностью с дурными и хорошими страстями. В той или иной мере это сказывается на правлении любого государственного человека, и не только в древности, причём особенно при абсолютной власти властителя — вождя, царя, императора. На примере Ирода это видно очень отчётливо.

Казалось бы, после воцарения на престоле, сумев при этом спасти жителей Иерусалима и Храм от кровожадности и алчности своих союзников римлян, Ирод мог бы не бояться внутренних врагов. Однако опасности появляются там, где он особенно старался их избежать, — в окружении его семьи.

Причиной этого, прежде всего, был он сам, точнее, его страстная любовь к жене, столь нехарактерная для его современников. Ведь античным идеалом величия правителя, избранника богов, являлся Александр Великий. Но Плутарх в его биографии приводит следующие строки: «Александр говорил, что сон и близость с женщиной более всего другого заставляют ощущать себя смертным, так как утомление и сладострастие проистекают от одной и той же слабости человеческой природы»{127}.

Конечно, мнение Александра — лишь крайнее проявление отношения античного мира к женщине и её роли в семье и обществе. Это вполне объяснимо тем, что примитивное общество, основой жизни которого было сельское хозяйство и мускульная сила человека и животных, оно не могло не быть мужским. Крестьянин, возделывающий сохой землю, и воин, вооружённый мечом и тяжелым копьём, не могли считать равной себе слабую женщину, не способную выносить столь тяжелые физические нагрузки. Кроме того, свойственная женщинам в детородном возрасте ежемесячная потеря крови вызывала мистический страх — ведь кровь издавна считалась символом жизни. Женщина в этот период считалась тогда во многих культурах существом ритуально нечистым. Конечно, без женщин нельзя было ожидать продления жизни семьи и рода, которое было главным для людей того примитивного общества. Поэтому женщина поневоле являлась существом необходимым, но по своему социальному положению близким к неполноправным членам общества. Правда, в разных культурах это принимало различный характер.

В древнегреческом обществе, как и рабы, женщина была исключена из системы античной демократии. Вся её жизнь проходила в подчинении сначала отцу, а потом мужу.

Бесправие женщины в греческом обществе доходило до того, что муж мог выдать свою жену замуж за другого. Как свидетельствуют источники, «для этого, по-видимому, не было необходимости в её согласии. Правда, Плутарх, рассказывая о Перикле, который передал свою жену другому, прибавлял, что она дала на это согласие. Но не все тексты гласят одно и то же относительно этого вопроса. Стримидор Эгинский выдал свою жену замуж за раба Гермея. Банкир Сократ отдал свою жену за своего вольноотпущенника Сатира»{128}. Ещё более откровенно пренебрежительное смотрел на положение свободной женщины римлянин в период расцвета своей республики, законы и обычаи которой до завоевания Римом Средиземноморья отражали суровые нравы крестьянского общества. Ведь даже римское войско, победившее наёмные профессиональные войска Ганнибала, было крестьянским ополчением. Естественно, что женщина, в силу своей физической слабости, рассматривалась прежде всего как средство для появления законного наследника. Причём отец имел право признать ребенка или отвергнуть его — даже законного. Такого отверженного ребёнка, чаще всего девочку, просто выбрасывали, иногда его пожирали собаки.

Не большим уважением законная жена пользовалась и в римском обществе. Характерен пример даже из биографии выдающегося римлянина, ставшего примером высокой республиканской нравственности, — Катона Младшего, покончившего с собой после установления диктатуры Цезаря. Как пишет Плутарх, знаменитый оратор Квинт Гортензий, «человек с громким именем и благородного нрава… желая быть не просто приятелем и другом Катона, но связать себя самыми тесными узами со всем его домом и родом, попытался уговорить Катона, чтобы тот передал ему его дочь Порцию, которая жила в супружестве с Бибулом и уже родила двоих детей, пусть, словно благодатная почва, она произведёт потомство от него, Гортензия. По избитым человеческим понятиям, правда, нелепо, продолжал он, но зато согласно с природою и полезно для государства, чтобы женщина в расцвете лет и сил и не пустовала, подавив в себе способность к деторождению, и не рождала больше, чем нужно, непосильно обременяя и разоряя супруга, но чтобы право на потомство принадлежало всем достойным людям сообща, — нравственные качества тогда щедро умножатся и разольются в изобилии по всем родам и семьям, а государство благодаря этим связям сплотится изнутри. Впрочем, если Бибул привязан к жене, он, Гортензий, вернет её сразу после родов, когда через общих детей сделается ещё ближе и самому Бибулу, и Катону. Катон на это ответил, что, любя Гортензия и отнюдь не возражая против родственной связи с ним, находит, однако, странным вести речь о замужестве дочери, уже выданной за другого, и тут Гортензий заговорил по-иному и, без всяких околичностей, раскрыв свой замысел, попросил жену самого Катона: она ещё достаточно молода, чтобы рожать, а у Катона уже и так много детей. И нельзя сказать, что он отважился на такой шаг, подозревая равнодушие Катона к жене, — напротив, говорят, что в то время она была беременна. Видя, что Гортензий не шутит, но полон настойчивости, Катон ему не отказал и заметил только, что надо ещё узнать, согласен ли на это и Филипп, отец Марции (жены Катона. — В. В.). Обратились к Филиппу и он, уступив просьбам Гортензия, обручил дочь — на том, однако, условии, чтобы Катон присутствовал при помолвке и удостоверил её»{129}. Остается добавить, что Гортензий прожил с Марцией до конца своих дней и завещал ей своё огромное состояние. Катон после этого снова женился на ней, дав повод Цезарю съязвить: «Катон дал ему (Гортензию) жену молодой, чтобы получить её обратно богатой»{130}. Для современного читателя удивительно то, что мнением не только свободнорождённой, но даже аристократки Марции никто не поинтересовался.

Таковы были нравы даже самой благородной и образованной части римского общества. Нетрудно представить, что происходило в низших его слоях. Конечно, исключения встречались, и даже нередко, но они не меняли общего правила. В античном мире господствовал принцип, сформулированный ещё греческим оратором Демосфеном: «У нас есть друзья для удовольствий, а жены для того, чтобы рожать нам детей и вести порядок в доме»{131}. Ему вторит Сократ, обращавшийся к современникам с риторическим вопросом: «С кем бы ты меньше говорил, чем со своею женой?» Тонкий, высокообразованный и даже гуманный по отношению к рабам философ Сенека подхватывал и развивал идеи своего греческого предшественника такими словами: «Мудрец должен любить супругу свою по рассуждению о достоинствах её, а не по чувству». «Нет ничего постыднее, как любить жену с такою страстью, будто она любовница (конкубина)». Не обошла эту проблему даже римская юридическая наука. Известна формула знаменитого римского юриста Павла: «Конкубина отличается от жены только страстностью любовного к ней отношения» (solo delectu separatur). Жена берётся «ради рождения детей» (liberorum procreandorum causa), конкубина — похоти ради (libidinis causa){132}.

В этой связи огромную славу и влияние приобрели в античной Греции самые знатные куртизанки — «гетеры» (от греческого слова ethes — «друг, товарищ»), выполнявшие социальные функции всесторонне образованных и утончённо воспитанных светских дам.

Например, в афинском доме самой знаменитой из них, Аспазии, сначала подруги, а затем законной супруги Перикла (493–429 гг. до н.э.), возглавлявшего Афины в период их высшего расцвета, можно было встретить всех выдающихся людей Греции. Как пишет исследователь нравов общества того времени, «там они обменивались мыслями по самым возвышенным вопросам, разбирали вопросы философии, литературы, искусства. Там можно было встретить не только (философа) Сократа, Перикла, (политика и полководца) Алкивиада, (великого скульптора) Фидия, (философа) Анаксагора и вообще всю мужскую часть высшей афинской аристократии, но даже и самих матрон с дочерьми, забывших ради Аспазии нравы и обычаи своей страны». Как отмечает Плутарх, «они шли туда, чтобы слушать её речи, выводить по ним заключения о её нечестивой жизни, — нечестивой потому, что она и окружавшие её девушки торговали своим телом»{133}.

Такие нравы греческого общества во многом способствовали ухудшению положения жен римского высшего класса ко времени конца республики. Причиной этого послужил мощные потоки сокровищ, предметов искусств, а также рабынь и рабов из завоёванных эллинистических государств Греции и Малой Азии. Вместе с греческой культурой и философией в Рим вливались необузданные, извращённые нравы и обычаи утончённого разврата и магических культов. Все эти соблазны, сопровождаемые неслыханной ранее роскошью, эротической греческой поэзией, да и изяществом тысячелетней культуры наслаждений, быстро разрушили прежние суровые нравы непреклонных ранее покорителей мира. Как и в Греции, интересных, умных и образованных женщин римлянин мог встретить среди куртизанок и греческих рабынь, нередко становившихся владыками своих господ.

Учителями и воспитателями детей римских патрициев становились рабы и вольноотпущенники, а девочек — рабыни, как правило, греческого происхождения, часто становившиеся их наставницами и подругами по любовным похождениям.

Соперницами законных жен оказывались не только рабыни и вольноотпущенницы, завоевавшие сердца, разум и любострастие их мужей. Пышным цветом расцвело распространённое в мужском сообществе Греции и Востока мужеложство.

Существовало даже философское обоснование этого. Например, самый великий философ Греции Платон (428/427–348/347 гг. до н.э.) вкладывает в уста участника своего диалога слова о самых мужественных мужчинах, которые в юности предаются гомосексуальной любви. По его словам, «в зрелые годы только такие мужчины обращаются к государственной деятельности. Возмужав, они любят мальчиков, и у них нет природной склонности к деторождению и браку; к тому и другому их принуждает обычай, а сами они вполне довольствовались бы сожительством друг с другом без жен»{134}.

Но, конечно, человеческая природа не меняется, и оскорбленное женское чувство существовало во все времена. Разумеется, и современный феминизм является продуктом общего положения в обществе. Сегодня у женщины есть возможность быть экономически независимой от мужчины и даже превзойти его, например, в сфере высококвалифицированного труда. Но массово это стало возможным только через два тысячелетия, хотя уже тогда узкий круг дам высшего света смог восстать против рабства в доме мужа. Протест принял, правда, своеобразный характер: светские дамы стали вести себя как их успешные соперницы — куртизанки и вольноотпущенницы. Разумеется, это затронуло далеко не всех, но всё же в конце патриархальной республики многое решительно изменилось. Немало дам высшего света стали стремиться получить хорошее образование, они изучали греческий язык, писали стихи, занялись юриспруденцией и предпринимательством. Массовым явлением стали разводы, причем дело доходило до того, что, как шутили тогда, многие дамы считали время не по консулам, выбираемым ежегодно, а по меняемым мужьям. Знатные дамы рядом с посторонними мужчинами по вечерам возлежали (римляне за столом не сидели, а возлежали на пиршественных ложах) на продолжавшихся много часов римских обедах и даже охотно принимали участие в попойках. В театрах они с удовольствием наблюдали непристойные представления, не слишком отличавшиеся от современной порнографии, только не в виде изображений, а в «живом виде», и гладиаторские бои.

Частым явлением были различные эротические приключения, причём некоторые дамы даже находили особое удовольствие в том, чтобы провести ночь с гладиатором, обречённым погибнуть утром на арене цирка в схватке для увеселения публики. Именно тогда возникла различная литература эротического содержания, высшим художественным проявлением которой была поэзия Овидия Назона (43 г. до н.э. — 17 г. н.э.), то есть младшего современника Ирода, воспевшего, как писал Пушкин, «науку страсти нежной». Его произведения «Любовные элегии», «Наука любви», «Лекарство от любви» и сегодня не утратили своей пленительной прелести благодаря огромному таланту автора. О нравах тогдашнего высшего римского общества можно судить по его игривому совету читателю: «Будь уверен в одном: нет женщин тебе недоступных!// Ты только сеть распахни — каждая будет твоей!.. Если бы нам сговориться и женщин не трогать // Женщины сами, клянусь, трогать бы начали нас»{135}. Произведения Овидия пользовались настолько большой популярностью, что позднее Октавиан, в попытке восстановить прежнюю суровую римскую нравственность, повелел выслать его в степи на дикие тогда берега Дуная, где поэт провёл последние годы жизни, оплакивая свою горькую судьбу.

Не следует, правда, однако слишком преувеличивать этот круг античного общества. Вряд ли в самом Риме при населении около 1 млн. он насчитывал 25–30 тыс. человек сословия сенаторов и всадников. Однако каждый из них имел, по меньшей мере, десятки, а порой сотни и даже тысячи рабов{136}.

Такие нравы были следствием разрушения старых порядков и господства прежней родовой аристократии города Рима, превратившегося в мировую державу. Поэтому неудивительно, что Цезарь, покончивший с господством прежних аристократических римских родов, оказался характерным примером носителя новых порядков и нравов. Он снисходительно относился к дружеским насмешкам верных ему воинов по поводу его славы сластолюбца и распутника. Например, во время его триумфа в Риме после завоевания Галлии воины распевали двустишия «Прячьте жён: ведём мы в город лысого развратника. //Деньги, занятые в Риме, проблудил он в Галлии»{137}. Имелось в виду, что обходительный, любезный и щедрый Цезарь имел любовные связи со многими дамами не только в Риме, но и в провинциях.

Но, конечно, «новые женщины», восставшие против ига отцов и мужей, проявляли себя не только как свободные от прежних условностей и ограничений. Многие, осознав себя личностью, а не только вещью, стали претендовать и на власть. При этом они искусно использовали мужчин, замечая и эксплуатируя их слабости, особенно если те им поддавались. Одним из таковых был тогда хозяин Востока Марк Антоний. Для нашего изложения важно то, что замыслы, победы и поражения неразрывной пары — Антония и Клеопатры сильно влияли на судьбы самого Ирода, его семьи, да и всей Иудеи. Характер Антония, в общем, гораздо проще Клеопатры. Это типичный римский аристократ эпохи вырождения республики. Справедливо писал о нём русский писатель: «Великий воин и великий развратник, алчный грабитель и бессчётный мот, хитрейший дипломат и грубый пьяница, то герой, то шут, то рыцарь несравненного великодушия, то свирепый палач, — Антоний — образец натуры высокодаровитой, часто вдохновенной, но зыбкой в нравственных устоях и не способный к этической дисциплине. От юности тщеславный, самодур, фантазёр, эксцентрик, всегда готовый среди самого серьёзного и важного дела вдруг сорваться каким-либо детски взбалмошным дурачеством, он искупал свои пороки огромной политической и военной талантливостью. К старости он спился с круга, обабился под башмаком пресловутой Клеопатры, царицы Египетской, и потерял подобие характера. Таланты померкли, — остался старый алкоголик, безвольная и опасная игрушка в руках дрянной женщины, умевшей заставить его проиграть мировую ставку в битве при Акциуме. Красивое и трогательное самоубийство Антония явилось логическим концом его бурной и, в конце концов, бесплодно для него и вредно для государства разменявшейся жизни. Вопреки всем пятнам на исторической репутации Антония, этот грешный богатырь остался симпатичен потомству как широкая титаническая натура, в которой и зло, и добро, и порок, и доблесть, и гений, и безумие били одинаково искренним и могучим ключом»{138}.

В этом пассаже всё верно, за исключением характеристики Клеопатры (правильнее, Клеопатра VII) только как просто «дрянной» женщины. Она, несомненно, была наиболее яркой представительницей когорты «новых женщин» римской мировой державы. Во многом благодаря ей история донесла до нас имя самого Антония. Более того, её можно считать самой известной и даже самой знаменитой женщиной мировой истории. Её образ вдохновил гениального Шекспира, ей посвящено много книг и произведений: от прекрасной, хотя исторически и не очень достоверной поэмы Пушкина до роскошной голливудской продукции — фильма «Клеопатра». Но этого мало, в сочинении французской писательницы И. Фрэн{139} Клеопатра предстаёт как символ и знамя современного феминизма, она пала в неравной борьбе против мужского эгоизма и бесправия женщины, подобно тому, как её старший современник Спартак в борьбе против рабства вообще.

Поразительно, но сохранившиеся изображения и описания свидетельствуют о том, что она далеко не была красавицей, и это привлекательным и волнующим образом ломает общепринятые критерии успеха. Как точно отмечает Плутарх, «красота этой женщины была не той, что зовётся несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение её отличалось неотразимой прелестью, и потому её облик, сочетавшейся с редкой убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу Сами звуки её голоса ласкали и радовали, а язык был точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад — на любое наречие, так как лишь с очень немногими варварами она говорила через переводчика, а чаще всего она сама беседовала с чужеземцами — эфиопами, троглодитами, евреями, арабами, сирийцами, мидийцами, парфянами. Говорят, что она изучила и многие иные языки, тогда как цари, правившие до неё, не знали даже египетского, а некоторые забыли и македонский»{140}. Если учесть, что Клеопатра проявляла себя отличным политиком, администратором, то её пример может служить опровержением ряда представлений современных генетиков.

Дело в том, что она была наследницей одного из македонских полководцев Александра Великого Птолемея, основавшего после смерти Александра в 323 году до н.э. династию царей Египта. Клеопатра родилась в 69 году до н.э., причём наследницей первого Птолемея она была прямой в полном смысле этого слова, поскольку, восприняв обычаи двора египетских фараонов, браки царствующих особ заключались только между братьями и сестрами. Обладая реальным политическим чутьём, она прекрасно понимала, что Египет не сможет долго сопротивляться римской державе, а если так, то почему бы не попытаться стать царицей этой объединенный державы. Надо сказать, что временами она была недалека от успеха своих замыслов. При этом никакие моральные принципы царицу не сдерживал. Первым её успехом была любовь 53-летнего Юлия Цезаря, который в результате тяжелой войны помог 19-летней царице восстановиться на престоле в 48 году до н.э. Он был настолько увлечен своей юной возлюбленной, родившей ему сына Цезариона, что забыл о продолжении борьбы за власть с Помпеем. Тогда только угроза солдатского бунта заставила его покинуть Египет. Однако после абсолютной победы Цезаря Клеопатра приезжает в Рим, в котором находится почти два года с 46 до убийства Цезаря в 44 году до н.э., что породило у римлян слухи о том, что Цезарь желает провозгласить себя царём и перенести столицу из Рима в главный город Египта — Александрию Египетскую.

После гибели Цезаря казалось, всё потеряно, но встреча с новым хозяином Востока Антонием в 41 году до н.э. вновь возродила не просто прежние мечтания, но и обоснованные надежды. Ранее было говорилось, каким предстал на Востоке Антоний, которого новые подданные торжественно встречали как олицетворение бога Диониса. Готовилась война с парфянами, и богоподобный правитель подумывал о славе великого Александра. Клеопатре был отправлен посланец с приказом (именно такое слово упомянул Плутарх) явиться к Антонию — отчитаться за помощь республиканцам во главе с Кассием. Клеопатра осмелилась ответить ему ещё большим высокомерием. Она явилась к триумвиру в столицу Киликии Таре, по реке Кидн, на корабле «с позолоченной кормою, пурпурными парусами и посеребрёнными веслами, которые двигались под напев флейты, стройно сочетавшийся со свистом свирелей и бряцанием кифар. Царица покоилась под расшитою золотом сенью в уборе Афродиты, какою изображают её живописцы, а по обеим сторонам ложа стояли мальчики с опахалами — будто эроты на картинах. Подобным же образом и самые красивые рабыни были одеты женскими божествами — нереидами и харитами и стояли кто у кормовых весел, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам. Толпы людей провожали ладью по обеим сторонам реки, другие толпы двинулись навстречу ей из города, мало-помалу начала пустеть и площадь, и, в конце концов, Антоний остался на своём возвышении один. И повсюду разнеслась молва, что Афродита шествует к Дионису на благо Азии».

Успех Клеопатры был полный: «Дионис» был сразу пленен «Афродитой»{141} безоглядно. Антоний немедленно бросает все самые неотложные дела и уезжает с Клеопатрой в Александрию. Там он проводит в пирах и наслаждениях зиму 41/40 года, несмотря на то что в это время парфяне становятся хозяевами Сирии. Затем у Антония снова пробуждается энергия, он стремится к примирению с Октавианом. Ему даже удается в Бриндизи в 40 году до н.э. заключить договор с ним о разделе римской державы. В знак этого союза Антоний расстается со второй женой и женится на любимой сестре Октавиана Октавии. Опять-таки мнением даже этой горячо любимой сестры Октавиана, настолько красивой и добродетельной, что её считали «настоящим чудом среди женщин»{142}, не интересовались. Просто полагали, что её достоинства затмят чары Клеопатры, впрочем, только в политическом отношении, поскольку интимное сожительство с варварской женщиной, даже царицей, серьёзно не воспринималось. Именно тогда Антоний и Октавиан в сенате провозглашают Ирода царем Иудеи.

Опуская подробности взаимоотношений триумвиров, отметим только, что ко времени окончательного воцарения Ирода в Иерусалиме в 37 году до н.э. Антоний в столице Сирии Антиохии делает окончательный выбор в пользу Клеопатры, от которой у него уже было двое детей — Александр и Клеопатра. Страсть вспыхивает в нем с такой силой, что лишает его всякого здравого рассудка и даже инстинкта самосохранения. Он торжественно и официально признал своих детей от Клеопатры, дав сыну прозвище Солнце, а девочке Луна. Более того, он присоединяет к владениям Клеопатры большую часть Киликии, Финикию, Келесирию, Сирию, Кипр, половину Набатеи. Однако честолюбивая царица явно не хотела этим ограничиваться и претендовала на Иудею, стремясь восстановить тем самым под своей властью владения Птолемеев…

Ирод первым почувствовал приближение новой угрозы, тем более, что опасность усиливалась ситуацией в его собственной семье. Но прежде чем перейти к рассказу об этом необходимо кратко сообщить о различии моральных принципов в античном и иудейском обществах. Причём эти различия, пусть иногда формальные, сохранялись и у иудеев диаспоры, и даже у представителей эллинизированной светской иудейской аристократии. Прежде всего отметим совершенно иное отношение к женщине. Конечно, и по иудейским законам женщина была частью собственности рода, к которому принадлежала, точнее, была под властью сначала отца, а затем мужа. В десятой заповеди Всевышнего говорится: «Не пожелай жены ближнего» в контексте перечисления предметов имущества. Однако, из библейского текста всё же видно, что женщины в иудейском обществе пользовались свободой и почётом. Как сказано в пятой заповеди, Всевышний требует наряду с отцом почитать и мать. Как и мужчина, женщина является созданием Господа и также имеет право принимать участие в богослужениях. Без неё, конечно, невозможно выполнение священного завета: «плодитесь и размножайтесь». Она хранительница домашнего очага, но, в отличие от греко-римского мира, не машина для производства законных наследников, а, во всяком в случае в идеале, любящая и глубоко уважаемая спутница жизни. Причем союзы брачные, соединяющие любящие на всю жизнь сердца, заключает сам Бог. Формально полигамия не запрещена, но это привилегия прежде всего царей как символ государственно-политических союзов и мужской силы правителя. Решительно осуждаются и караются смертью половые извращения (мерзость) вроде гомосексуализма и содомии, а также супружеские измены, причем как со стороны мужчины, так и женщины. Во многих книгах Библии и апокрифах молодые люди убеждаются избегать случайных связей с порочными женщинами, особенно со служительницами эротических культов Астарты и Афродиты. Не отрицая того, что браки бывают неудачными, законоучители поучают, что хорошие жены делают своих мужей счастливыми{143}, помогают воспитывать детей{144}, делят с мужьями и радость, и горе, успехи и неудачи{145}. Более того, прелюбодейство — половая распущенность — считается нарушением седьмой Божьей заповеди. При этом, что совершенно немыслимо для античного мира, это распространяется и на отношения с рабынями. Как осуждающе отмечал законоучитель Гиллель (современник Ирода), «больше рабынь — больше греха разврата»{146}. Насколько такие взгляды отличались от представлений неиудейского мира, свидетельствует то, что они сохранялись достаточно долгое время после победы христианства. Так, святой Павлин Ноланский (353–431 г. г.), прославленный за свой аскетизм, вспоминает «Я сдерживал свои желания и уважал стыдливость. Я никогда не позволял себе любви к свободным женщинам, хотя меня часто к ней соблазняли. Я довольствовался служившими у меня в доме рабынями»{147}. Таким образом, даже для святого аскета христианина прелюбодеяние с бесправной рабыней грехом не являлось.

О великом значении счастливого супружества в иудаизме свидетельствует сравнение любви Бога к народу Израиля с любовью мужа к жене{148}. Надо сказать, что такие идеалы поведения иудеев отмечали даже те, кто относился к ним презрительно и недоброжелательно. Великий римский историк и аристократ Корнелий Тацит, называя установления иудеев «отвратительными и гнусными», был всё же вынужден отметить, что они «избегают чужих женщин», а «убийство детей, родившихся после смерти отца, считают преступлением» (в Риме это допускалось, и вообще, напомним, что судьба новорожденного зависела от отца), а также они «любят детей»{149}.

Такое большое предисловие совершенно необходимо, чтобы понять многие поступки Ирода, зачастую вызванные горячей любовью к жене и чувством ревности, совершенно непонятной римлянам по отношению к законной жене. Ведь, как справедливо отмечал Амфитеаторов, «брак древнего Рима, на протяжении добрых тысячи лет, не оставил следов ни одной крупной драмы супружеской ревности….В Риме не было Отелло»{150}.

Но вернемся в изложению хода событий во дворце иудейского царя. Они настолько драматичны, что многие достойны пера Шекспира, Шиллера, Пушкина! Непосредственной причиной всего было искреннее пожелание царя примирить в своем царственном доме своё семейство, где были две властные дамы — сестра Саломея и мать Кипра, с родственниками жены, где главной фигурой была его тёща Александра, дочь царя прежней династии Хасмонеев Гиркана и к тому же вдова Александра, сына Аристобула, — злейшего врага Ирода. Конечно, как и всякая попытка соединить несоединимое, попытка царя не только не удалась, но и привела к трагическим последствиям. Несомненно, идеи «новых женщин» с их претензиями на роль в обществе нашли последователей среди местной аристократии римских провинций, особенно эллинистических государств, к которым, как было указано ранее, принадлежали и цари Хасмонейской династии. Естественным поэтому представляется сообщение Иосифа о дружбе между претендовавшей на власть энергичной тёщей царя Александрой и всесильной, ставшей фактически супругой Антония Клеопатрой. Александра гордилась тем, что у нее, кроме ставшей царицей дочери принцессы Мариамны, был ещё горячо любимый молодой красавец сын Аристобул II. Александра считала именно его самым достойным кандидатом в Первосвященники, вероятно, в качестве первого шага к царскому трону. Её не останавливал юный возраст принца, которому едва исполнилось 17 лет, и он даже не достиг брачного возраста. Надо напомнить, что Первосвященник не только являлся главой Храма, то есть духовным главой, но обладал большим финансовыми возможностями, поскольку Храм был своего рода Государственным банком Иудеи. Несомненно, Александра рассчитывала руководить юным Первосвященником, подобно тому, как оказывала сильное влияние на свою дочь-царицу. Она нашла возможность передать через какого-то музыканта письмо Клеопатре с просьбой уговорить Антония отменить прежнее решение Ирода о назначении Хананиэля Первосвященником и заменить его на этом посту юным красавцем. Клеопатра благосклонно отнеслась к просьбе подруги, поскольку у неё самой для этого были свои причины. Как было сказано ранее, она поставила перед собой честолюбивую цель объединить под своей властью все владения Птолемеев, не останавливаясь ни перед чем. В этом смысле «новые женщины» ничуть не уступали «старым мужчинам» — политикам античного мира. Как писал Иосиф Флавий, «Клеопатра не переставала возбуждать Антония против всех. Она уговаривала отнимать у всех престолы и предоставлять их ей, а так как она имела огромное влияние на страстно влюблённого в неё Антония и при своей врождённой любостяжательности отличалась неразборчивостью в средствах, то решилась отравить своего пятнадцатилетнего брата, к которому, как она знала, должен перейти престол; при помощи Антония она также умертвила свою сестру Арсиною, несмотря на то, что та искала убежища в храме Эфесской Артемиды. Где только Клеопатра могла рассчитывать на деньги, там она не стеснялась грабить храмы и гробницы; не было алтаря, с которого она не сняла бы всего, лишь бы насытить своё незаконное корыстолюбие. Ничто не удовлетворяло этой падкой до роскоши и обуреваемой страстями женщины, если она не могла добиться чего-либо, к чему стремилась» (ИД. Т. 2 С. 141–142). В защиту этой обличаемой историком женщины можно сказать, что она только следовала примеру большинства современных ей политиков, наглядно доказывая при этом право не только на равенство, но и нередко на превосходство.

Просьба Александры заинтересовала её, но, что странно и даже поразительно, только в одном пункте её, казалось бы, безграничная власть над Антонием заканчивалась: когда она претендовала на власть над Иудеей. При упоминании этой страны и её царя Ирода в Антонии как бы просыпался дух предков — непреклонных покорителей мира, и он не соглашался на просьбы Клеопатры. Узнав об этом, Александра стала предпринимать действия, характерные для нравов эллинистическо-римского сообщества, но совершенно неприличные для иудейского нравственного вероучения. В это время в Иудее находился близкий сподвижник не только в делах, но и в «развлечениях» Антония Деллий. Отлично зная нравы и страсти Антония, Александра представляет Деллию своего юного красавца Аристобула и не менее прелестную царицу Мариамну. Деллий, естественно рассыпался в комплиментах матери таких божественно красивых детей. Согласно Иосифу, было употреблено именно слово «божественно». Деллий нисколько не сомневался в цели демонстрации Александрой красоты своих детей. Так обычно поступали многие царьки, угождая любвеобильному Антонию своими женами, дочерьми и даже сыновьями. Более того, он находил это вполне естественным и даже предложил Александре нарисовать портреты её детей, чтобы показать их Антонию, что и было выполнено. Как известно, иудеям было строжайше запрещено изготавливать портреты людей и вообще живых существ во избежание нарушения требований второй заповеди Бога: «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе наверху, и того, что на земле внизу, и что в воде ниже земли». Таким образом, эта история свидетельствует о том, что втайне от верующих представители иудейской царской династии Хасмонеев вели себя как откровенные язычники и не стеснялись откровенно пренебрегать святыми законами иудаизма, претендуя при этом даже на высший пост Первосвященника Храма.

Образы детей Александры действительно были настолько прекрасны, что заинтересовали даже эротически пресыщенного римлянина. Правда, Антоний настолько уважал Ирода, что, конечно, прямо не пригласил к себе его жену, но попросил прислать к нему юного красавца Аристобула, добавив, правда, «если это не представит затруднений» (Там же. С. 134).

Получив это послание, Ирод в полной мере оценил нависшую над ним и его семьёй опасность. Он хорошо знал Клеопатру, с которой встречался в Египте по пути в Рим в 40 году до н.э. Тогда она пыталась уговорить его возглавить её войска, однако он вежливо, но решительно отклонил её просьбу, полагая, что она просто хочет снова овладеть Иудеей. Совершенно ясно, что теперь она видела в нём — уже царе Иудеи — главное препятствие для своих замыслов. Ирод прекрасно понимал, что Аристобул, оказавшись любимцем Антония, станет при содействии Клеопатры самым главным претендентом как потомок царственного рода на иудейский престол, а не только на пост Первосвященника Храма. Царь хорошо сознавал, что его свержение означает гибель не только его самого, но всей его семьи, как уже погибли его отец и братья.

Пока надо было отступить и пойти на осквернение великого поста красивым и явно пустым мальчишкой. Опять-таки только страстная любовь к жене закрывала ему глаза на то, что и Мариамна безропотно подчиняется гнусным интригам матери и тоже упрашивает его назначить младшего брата Первосвященником.

Отступать было некуда, приходилось принять вызов врагов, которых он сам приютил в своём дворце. Как и в бою, главное — действовать на опережение. В ответ на письма Антония он сообщил, что, к сожалению, отъезд столь юного принца может послужит поводом для новых смут, поскольку в стране возникнут слухи о конфликте в царском семействе. Однако самый сильный ход был им сделан на общем собрании семей — как своей, так и жены. Царь неожиданно для всех громогласно объявил, обращаясь к Александре, что он хорошо осведомлён о её связях с Клеопатрой и её стремлении свергнуть его с престола и возвести на него с помощью Антония Аристобула. При этом, по его словам, она не сознает, что в случае успеха её незаконного замысла её дочь лишается своего почётного положения, и вообще он будет способствовать возобновлению смуты в государстве. Однако царь готов всё забыть и уступить её желанию. Поскольку Аристобул достиг 18 лет, он готов заменить ранее назначенного Первосвященником Хананиэля из рода Первосвященников и назначить на эту должность юного принца.

Как пишет Иосиф Флавий, радости Александры не было предела. Она, обливаясь слезами, стала оправдываться, доказывая, что добивалась сана Первосвященника, нисколько не думая о свержения царя с престола. Она поклялась ничего не замышлять против Ирода, во всём повиноваться ему и просила заранее извинить её, если она в чём-то нарушит свою клятву. Все закончилось радостным примирением родственников. Иосиф Флавий полагает, что всё это Ирод говорил притворно, желая ввести в заблуждение друзей и родственников. Но возможно, историк, зная последующие события, как бы реконструирует предыдущие. Полагаем, что Ирод слишком сильно любил жену и много сделал для спасения её родных, чтобы отказаться от принципа презумпции невиновности и подозревать её в отсутствии просто благих намерений.

Он честно выполнил свое обещание, передал пост Первосвященника юнцу Аристобулу, нарушив тем самым закон, по которому назначенный Первосвященник пожизненно несменяем. Тем самым он, кстати сказать, защитил его от эротических притязаний Антония, поскольку Первосвященник не имеет права покидать Храм. Однако Ирод продолжал сохранять осторожность в отношении тёщи, установив за ней наблюдение и ограничив её передвижения. Александра пришла в ярость, поскольку было задето её «женское тщеславие». Пылая новой ненавистью к зятю, она вновь тайно обращается к Клеопатре и с её помощью готовит побег. Очевидно, наблюдение за ней было не слишком строгим, поскольку Александру и её сына предполагалось вынести за стены города и донести до моря, где их будет ждать присланный Клеопатрой корабль. Всё было готово, но совершенно случайно о заговоре узнал некий Саббион, которого Ирод подозревал в участии в отравлении своего отца Антипатра. Заметим, что Ирод даже такого человека не только не подверг наказанию, но даже оставил на свободе. Этот Саббион, желая расположить царя к себе, раскрыл ему детали заговора. Ирод приказывает не мешать действиям беглецов, но в решающий момент захватить их с поличным. Когда же беглецы были пойманы и приведены к нему, царь показал своё великодушие и, скрыв свои чувства, простил их. Но, конечно, для него стало совершенно ясно, что Александра сама своими действиями сделала для Ирода и его семейства смертельно опасным врагом прежде всего своего красавца сына.

Развязка наступила скоро. В осенний веселый праздник Суккот 36 года до н.э. юный Аристобул II (его иудейское имя Ионатан) был особенно красив в своем облачении Первосвященника, и во время жертвоприношения и богослужения по ритуалу народ с восторгом приветствовал его, восхищаясь всем увиденным. Затем Ирод пригласил его на обед в свою резиденцию в Иерихоне. Там, повинуясь тяге своего возраста, юный Первосвященник стал купаться в специальных прудах-купальнях и там, как пишет Иосиф Флавий, купающиеся с ним молодые товарищи якобы шутя задержали его под водой, где он и задохнулся.

Греческий поэт К. Кавафис в таких строках описал гибель молодого красавца:

Аристобул

Рыдают слуги, безутешен царь,

царь Ирод обливается слезами,

столица плачет над Аристобулом:

с друзьями он играл в воде — о боги! — и утонул.

А завтра разнесутся повсюду злые вести, долетят

до горных стран, до областей сирийских,

и многие из греков там заплачут,

наденут траур скульпторы, поэты:

так далеко прославила молва лепную красоту Аристобула,

но даже в самых смелых сновиденьях

им отрок столь прекрасный не являлся.

И разве в Антиохии найдется хотя б одно изображенье бога,

Прекрасней юного израелита?

Рыдает безутешно Александра, исконная царица иудеев,

рыдает, убивается по сыну,

но стоит только ей одной остаться, как яростью сменяются рыданья.

Она кричит, божится, проклинает.

Как провели её, как насмеялись!

Пришла погибель дому Хасмонеев,

Добился своего кровавый деспот,

чудовище, душитель, кровопийца,

свой давний план осуществил убийца!

И даже Мариамна ни о чём

Не догадалась — всё свершилось в тайне.

Нет, ничего не знала Мариамна,

иначе бы не допустила смерти

возлюбленного брата: всё ж царица

и не совсем ещё бессильна.

А как, должно быть, торжествуют нынче,

злорадствуют паршивые ехидны:

и царская сестрица Саломея, и мать её, завистливая Кипра.

Смеются над несчастьем Александры,

над тем, что лжи любой она поверит,

что никогда не выйти ей к народу,

не закричать ей о сыновней крови,

не рассказать убийственную правду{151}.

Глава 13.

СЕМЕЙНЫЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДРАМЫ

(35–31 гг. до н. э.)

Обращение Александры к Клеопатре по поводу гибели сына. Вызов Ирода на суд к Антонию. Тайный приказ шурину Иосифу относительно Мариамны. Ревность царя и казнь Иосифа. Клеопатра в Иудее, вынужденные уступки. Испытания войны с соседним набатейским царем. Землетрясение в Иудее. Победа Октавиана над Антонием в битве при Акции. Казнь Гиркана II.

Несмотря на торжественные похороны юного Аристобула, объяснение его гибели несчастным случаем и публичную скорбь царя, версию о сознательном убийстве по его приказу юного первосвященника излагает Иосиф Флавий. Этот историк, сам принадлежавший к дому Хасмонеев, настолько в ней уверен, что прямо называет скорбь царя притворством. Однако попробуем высказать и возможные сомнения. Конечно, на первый взгляд, устранение Аристобула формально выгодно царю, но на наш взгляд, в данном случае возможно имеет место бессознательное перенесение последующих казней других его реальных или мнимых противников, включая членов его семьи, на событие, произошедшее при совершенно других обстоятельствах. Ведь, по описанию самого Иосифа, до гибели Аристобула Ирод из чувства любви к жене прилагал искренние усилия по примирению своих старых и новых родственников, тем более, что юный Первосвященник никакой самостоятельной роли не играл. Более того, гибель Аристобула в тот момент могла подвергнуть самого Ирода смертельной опасности, как это и произошло на самом деле. Царь отлично знал о дружбе его матери с Клеопатрой, обладавшей огромным влиянием на безумно влюблённого в неё Антония. У него не было при этом никаких сомнений, что египетская царица постарается использовать любую возможность завладеть его царством, считая его наследственным владением дома Птолемеев. Сегодня невозможно, конечно, провести независимое расследование, и эта история останется такой же исторической загадкой, как, например, роль Бориса Годунова в гибели царевича Дмитрия. О её обстоятельствах историки спорят уже четыре века, но вина Бориса всё же не доказана, хотя формально устранение царевича оказалось в его интересах.

Однако в случае гибели юного Аристобула последующие события прямо подтверждают сомнения в сознательной причастности Ирода к смертельно опасному для него и его семьи событию. Как и следовало ожидать, Александра снова обращается к своей царственной подруге Клеопатре с просьбой убедить Антония призвать Ирода к ответу за незаконное убийство её сына — главного священника местного святилища. Надо сказать, что последний довод имел особое значение для суеверных римлян. Клеопатра, в свою очередь, наговаривала своему возлюбленному: «Несправедливо, что Ирод, получивший от Антония без всякого со своей стороны права царскую власть, теперь совершает такие беззакония по отношению к настоящим царям». Антоний, слушаясь Клеопатру, послал Ироду указание прибыть к нему для отчёта, указав в письме, «что если это убийство произведено с его ведома, то он поступил незаконно» (ИД. Т. 2. С. 139). Ироду надо было явиться в Лаодикею (ныне порт Латакия в Сирии), куда Антоний прибыл весной 35 года до н.э., направляясь во второй, более успешный, поход на восток в Армению и Парфию.

Узнав о том, что его сопровождает Клеопатра, по общему признанию, полностью подчинившая себе волю Антония, Ирод вполне осознал грозящую опасность. Готовясь к самому худшему, он поручает мужу своей сестры Саломеи Иосифу управление делами государства на время своего отсутствия. Он также отдаёт ему тайный приказ в случае его гибели немедленно убить Мариамну. Ситуация была опять-таки достойной пера Шекспира: Ирода больше собственной смерти мучила мысль о том, что горячо любимая им Мариамна попадет в объятия другого, хотя бы самого Антония. Ведь он, несомненно, знал, что её портрет был послан любвеобильному триумвиру Александрой.

Однако Иосиф слишком добросовестно подошел к исполнению своих обязанностей, возможно, впрочем, что он также подпал под очарование царицы. При частых посещениях её он стал постоянно и настойчиво говорить о любви к ней царя. При этом, явно расчувствовавшись, он не выдержал и, нарушив строгий запрет, сообщил о тайном приказе Ирода. По его мнению, этот приказ свидетельствует о безмерной любви Ирода к Мариамне. Царь, якобы, не допускает мысли о том, чтобы она даже после его смерти принадлежала другому. Однако, как полагает Иосиф Флавий, Мариамна, конечно, под влиянием матери, истолковала этот приказ как свидетельство эгоизма царя, который даже перед лицом своей гибели думал о том, чтобы погубить их. Из этого эпизода видно, что надежды Александры на помощь её подруги Клеопатры в деле устранения Ирода были весьма велики и обоснованы.

Александра была настолько в этом уверена, что вскоре после отъезда царя из Иерусалима явно из царского дворца стали распространяться слухи о том, что Ирод подвергнут позорной казни. Видимо, действуя по заранее продуманному плану, она стала уговаривать Иосифа бежать вместе с нею и Мариамной под защиту римского легиона, расквартированного под Иерусалимом для защиты царской власти. Она явно имела в виду не только спастись от неизбежных после гибели царя беспорядков в городе. Как женщина нового типа она, пренебрегая условностями иудейской морали, надеялась предстать с красавицей дочерью перед самим Антонием. Александра не сомневалась в том, что любвеобильный триумвир не откажет ей в восстановлении власти настоящей царской династии Хасмонеев.

Однако в самый разгар всех приготовлений к бегству всё рухнуло — в Иерусалим из Лаодикеи прибыло письмо, в котором Ирод сообщал, что его свидание с Антонием прошло благополучно, и он отверг все наветы Клеопатры. Антоний после дружеской беседы со своим старым сподвижником и боевым товарищем даже заявил: «Нехорошо привлекать царя к ответственности за то, что происходит в его царстве (в таком случае он сам не желал бы быть царём), ибо те, кто предоставил царю его власть, должны предоставить ему и полное право пользоваться ею» (ИД. Т. 2. С. 140). Далее в письме говорилось, что Антоний не только решил дело в его пользу, но постоянно оказывал ему почести, приглашая его на совещания и к своему обеденному столу. Происки же Клеопатры против иудейского царя были решительно Антонием отвергнуты. Более того, Антоний даже нашел в себе силы сказать, что «не позволит больше Клеопатре вмешиваться в дела правителей». Трудно объяснить столь неожиданный поворот событий. Психолог, да еще склонный к мистике, мог бы объяснить это могущественным ощущением силы характера, исходившим от иудейского царя. Как мы видели ранее, его обаянию поддавались столь разные люди, как Юлий Цезарь, племянник Цезаря Секст Цезарь, убийца Цезаря Кассий, Октавиан, а впоследствии первый сподвижник Октавиана Агриппа. Влияние, видимо, было настолько сильным, что Антоний даже смог под ним стряхнуть хотя бы на время магические чары Клеопатры.

Но, безусловно, значение имели и рациональные доводы. Конечно, Ирод прибыл к Антонию, собиравшемуся в дальний поход на Восток и нуждавшемуся в средствах, не с пустыми руками. Помимо этого, весомым доводам была неоднократно проверенная способность Ирода сохранять спокойствие и порядок в такой беспокойной стране, как Иудея. О том, что силы, стремящиеся свергнуть царя, может быть, даже надеявшиеся на парфянскую поддержку, там существовали, свидетельствует наличие в стране сильной римской воинской части, расквартированной под Иерусалимом. К этому следует добавить, что за прежней династией Хасмонеев сохранилась репутация противников римлян. Что же касается собственно судьбы юного принца, то Антония она явно интересовала крайне мало. Убийство по политическим соображением, даже если оно действительно имело место, было нередким делом в римской междоусобной войне. По воле самого Антония был убит знаменитый оратор Цицерон и другие люди, включенные им и Октавианом в проскрипционные списки иногда только потому, что они просто обладали значительными состояниями, которые конфисковывались. В письме Ирода также сообщалось, что царю даже удалось ублажить и Клеопатру, удовлетворив её алчность территориальными уступками.

Однако после возвращения из опасного путешествия довольного царя ждали серьёзные неприятности. Горячо любимая мать и сестра Саломея немедленно донесли ему о планах бегства Александры. При этом Саломея, ослепленная ненавистью к Мариамне за постоянные упреки в низком происхождении, пошла даже на то, чтобы обвинить своего мужа Иосифа в совращении им Мариамны. Сестра, конечно, знала, как поразить горячо влюбленного царя в самое сердце. Однако, сдержав свой гнев, Ирод откровенно передал жене это обвинение. Мариамна была искренне оскорблена такой клеветой, и в конце концов сумела убедить царя в своей верности. Супруги примирились и с со слезами облегчения обнялись. Но тут у царицы в свою очередь пробудилась женская гордость и она с упрёком сказала Ироду: «Однако вовсе не доказательство твоей любви ко мне то, что ты приказал сделать, если бы погиб от руки Антония, а именно, чтобы я безвинно погибла» (ИД. Т. 2. С. 141).

Эти слова поразили безумно любящего мужа. Все подозрения пробудились в нём с новой силой. Как в трагедии Шекспира, этот суровый воин и правитель стал рвать на себе волосы, зарыдал и стал утверждать, что сообщение Маримне столь секретного приказа свидетельствует о наличии между ею и Иосифом весьма близких отношений. Только огромным усилием воли ему удалось сдержать себя и не убить жену, мать своих детей. Возможно, её спасли не только любовь мужа, но свойственные ей при всех её недостатках мужество и смелость. Однако, даже не повидав Иосифа, он приказал его казнить, а Александру как главную виновницу всех его семейных проблем заключить в темницу.

Что касается Клеопатры, то отделаться от её притязаний Ироду все же не удалось. Уступкой части Келесирии, видимо, областей севернее Галилеи, дело не ограничилось. Не получив от Антония полностью того, что желала, египетская царица все же стала обладательницей всех торговых городов Палестины вдоль побережья Средиземного моря, в том числе и единственного тогда морского порта Иудеи — Газы. Однако самой болезненной в экономическом отношении была уступка ей территории вокруг Иерихона, где росли великолепные финиковые пальмы и производился славящийся на всё Средиземноморье целебный бальзам. Этот бальзам считался лучшим средством для лечения головных болей и болезней глаз, а пальмовое вино из иерихонских фиников поставлялось даже в Италию. Ироду пришлось взять эту свою бывшую территорию у Клеопатры в аренду и выплачивать ежегодно 200 талантов (эта сумма составляла почти половину годового дохода Ирода от Иудеи, Самарии и Идумеи в 4 году до н.э.){152}.

Египетская царица, проводив в поход Антония до Евфрата, решила лично обследовать свои новые владения и в 34 году до н.э. по дороге в Египет через Дамаск приезжает к Ироду. Более нежеланной гостьи трудно было себе представить иудейскому царю. Однако, проявив выдержку искусного дипломата, он принимает её с большими почестями, хотя и сохраняя достоинство царя-воина. Клеопатра, конечно, преследовала своим путешествием несколько целей. Главной из них была экономическая — она хотела лично ознакомиться со своими новыми владениями и определить их доходность. Кроме того, царице хотелось организовать выплату дани, которую набатейский царь Малх должен ей платить в размере 200 талантов по приказу Антония в наказание за помощь парфянам (ИД. С. 147){153}. В свою очередь, Ирод был заинтересован в том, чтобы всеми силами по возможности воспрепятствовать египетскому влиянию в регионе. Поэтому он гарантировал египетской царице аккуратный взнос арендной платы за Иерихонскую область и обязался гарантировать выплату дани набатейцами.

Правда, из сообщения Иосифа Флавия следует, что Ирод сумел отстоять независимость соседнего Набатейского царства. За это набатейцы должны были платить 200 талантов в качестве компенсации за понесённые иудейским царём затраты. Таким образом получается, что формально переданная Клеопатре область вокруг Иерихона фактически оставалось у него совершенно бесплатно.

Но помимо урегулирования экономических вопросов, как свидетельствует Иосиф Флавий, египетская царица решила испробовать на Ироде то оружие, которое подчинило ей многих мужчин, в том числе Юлия Цезаря, Гнея Помпея и Марка Антония. Хотя в 34 году до н.э. ей уже исполнилось 35 лет (много по меркам античного времени), она немало пережила и испытала, имела уже много детей, но по-прежнему считала себя неотразимой, что неохотно признавали даже некоторые её недоброжелатели.

Очень точно её характеризует Шекспир словами сподвижника Антония Энобарба:

Над ней не властны годы. Не прискучит

Её разнообразие вовек.

В то время как другие пресыщают,

Она тем больше возбуждает голод,

Чем меньше заставляет голодать.

В ней даже и разнузданная похоть —

Священнодействие{154}.

Иосиф Флавий, правда, затрудняется объяснить причины её попытки соблазнить Ирода: или она увлеклась этим суровым, мужественно красивым иудейским царем, или делала это для осуществления каких-то коварных замыслов. В любом случае, её поведение внушило царю отвращение к ней, но, помимо этого, он понимал, что она, в конечном счёте, погубит его покровителя Антония. У него даже появилась мысль спасти Антония, просто приказав её убить, пока она была в его полной власти. Однако, сознавая её безграничную власть над триумвиром, он отказался от этой мысли, понимая, что этим поступком, как пишет Иосиф, «он потрясёт царство своё массой невообразимых бедствий и подвергнет таковым всю свою семью, тогда как он вполне приличным образом может отклонить столь преступное предложение Клеопатры» (ИД. Т. 2. С. 143). Иудейский царь решительно отказался от спасительного для Антония порыва её убить и, выполняя роль любезного и гостеприимного хозяина, щедро одарил царственную гостью и проводил её до границы с Египтом.

Последующие годы подтвердили его худшие предположения. После удачного похода в Армению, находившуюся в союзе с Парфией, Антоний устраивает себе триумф в Александрии и предпринимает торжественную раздачу земель, изображая себя властелином Востока. Клеопатру он провозглашает царицей Египта, Кипра, Африки и Келесирии, назначив ей в соправители Цезариона — её сына от Юлия Цезаря. Своих сыновей от Клеопатры он именует по-персидски «царями царей», поручив Александру управлять Арменией, Мидией и Парфией (после её завоевания), а Птолемею — Финикией, Сирией и Киликией. Более того, Клеопатра в тот день была одета в священные одеянии богиня Исиды. Такой вызывающий разрыв с римской державой подкрепился потом отказом Антония от звания римского консула и официальным разводом в 32 году до н.э. с сестрой Октавиана Октавией. После этого Рим официально объявляет войну Антонию и Клеопатре.

Иудейский царь, несомненно, готов был принять участие в войне на стороне Антония, у которого был явный перевес в численности армии и судов флота. Однако он, отлично предвидя роковую роль Клеопатры, наверняка был благодарен судьбе, избавившей его от обязанности принять участие в этом предприятии. Дело в том, что, воспользовавшись неопределённым положением в тогдашнем мире, набатейский царь перестал вносить требуемые платежи. Мятежника необходимо было примерно наказать за непослушание, для чего и был призван Ирод, что в этот момент освободило его от участия в походе с войсками Антония в Грецию навстречу армии Октавиана. Особенно была довольна этой войной Клеопатра, которой был выгоден любой её исход. В случае победы иудеев она сохраняет свои доходы и даже возможность аннексии Набатеи. Ещё больше её устраивал разгром войска Ирода, поскольку тогда возникла бы возможность добиться присоединения к своим владениям обоих царств.

Несмотря на многие превратности судьбы, война ещё раз показала блестящие способности Ирода как смелого воина и талантливого полководца. Этому, несомненно, способствовало применение хорошо знакомых ему военной тактики, организации и вооружения войск по римскому образцу. Вполне возможно также использование им римских офицеров и даже войсковых единиц. Ведь, как было сказано, в его распоряжении находилась значительная римская воинская часть. Начало похода в 32 г. до н.э. было вполне успешным — в первом сражении у Диума, как полагают, на юго-западе Сирии за Голанскими высотами была одержана победа. Второе сражение состоялось у Канафы в глубине Сирии, находившейся под контролем Клеопатры, где сконцентрировались значительные силы врагов. Предусмотрительный Ирод намеревался действовать осторожно и, по римскому образцу, приказал прежде всего организовать боевой укреплённый лагерь. Однако, в нарушение его приказа, воодушевлённые прежней победой войска, возможно, по призыву младших офицеров напали на врага. Начало сражения было удачным для иудейской армии, противник начал отступать, но неожиданно в помощь набатейцам с тыла на иудеев при содействии Афинея — полководца Клеопатры, явно выполнявшего её указания, — напал сильный отряд. Поражение армии Ирода было полным, враги быстро взяли недостаточно укрепленный лагерь, благодаря чему царь не успел подвести подкрепления. Впоследствии он имел полное право утверждать, что если бы лагерь был достроен и укреплён, то он успел бы снова вырвать победу.

Но тогда делать было нечего. Собрав уцелевшие войска, Ирод отступил в горную местность, где трудно было действовать вражеской кавалерии, и начал, используя тактику изнуряющей врага партизанской войны, совершать набеги на набатейские поселения. Вместе с тем он, избегая прямого столкновения, подтягивал пополнения и укреплял свои войска. Но в этот крайне несчастливый для него и особенно для страны 31 год до н.э. на Иудею обрушилось новое бедствие — огромной силы землетрясение. Как сообщает Иосиф Флавий, погибло около 30 тыс. человек — огромное число, если принять во внимание общую численность тогдашнего населения Иудеи, вряд ли превышавшего миллион человек. Помимо этого, погибло множество голов домашнего скота, в том числе основной тягловой силы тогдашнего сельского хозяйства — быков. Размеры катастрофы объясняются расположением страны на границе разлома двух гигантских геологических плит — Азиатской и Африканской, внешним проявлением которой служит Иорданская впадина, по которой течёт река Иордан. Следует указать, что раскопки центра поселения ессейской общины Хирбет-Кумран на берегу Мертвого моря выявили следы этого землетрясения.

В такой ситуации царь вынужден был прибегнуть к дипломатии и направить посольство к набатеям, вероятно, с целью выиграть время. Однако момент для миссии был явно неудачен. Врагов, конечно, не могло не вдохновить постигшее Иудею опустошение и, как они могли предполагать, огромный моральный и численный урон иудейской армии. Все мирные предложения Ирода были с презрением отвергнуты, а послы были вопреки всем законам схвачены и убиты в качестве культовой жертвы. После этого набатеи, рассчитывая на лёгкую добычу, вторглись в лежащую в развалинах Иудею. Хотя находившиеся в полевых условиях иудейские войска пострадали от землетрясения гораздо меньше, но боевой дух воинов сильно упал, ввиду постигших их сородичей бедствий.

Как пишет Иосиф Флавий, или, точнее сказать, сообщают его источники, Ирод обратился к войскам с красноречивой и зажигательной речью. Приведенный полностью текст этой речи является позднейшим сочинением, как и это было принято у античных историков. Но, конечно, нельзя утверждать, что она была полностью выдумана. Ирод, несомненно, показал себя эллинистически образованным и умеющим согласно античной риторике логически строить доводы. Это, на наш взгляд, хорошо видно из следующего пассажа речи: «А что сам Господь желает этой войны и считает её справедливой, это видно из следующего: в то самое время, когда многие погибли от землетрясения, все воины остались невредимыми, и все вы спаслись, так что тем самым Предвечный показал нам, что, если бы вы двинулись в поход всем народом, с детьми и женами, никто из вас не потерпел бы никакого урона. Имея всё это в виду, особливо же помятуя, что в Господе Боге вы имеете всегдашнего заступника, вы теперь смело и спокойно можете выступить против тех, кто нечестив к друзьям, кто вероломен в битвах, кто насильственен по отношению к послам и кто всегда побеждаем вашей доблестью» (ИД. Т. 2. С. 149).

Вдохновлённые Иродом войска перешли Иордан, разгромили набатейскую армию, затем осадили их главную крепость Филадельфию (Рабат-Амон, ныне Амман, столица Иордании). После непродолжительной осады отрезанные от источников воды, осаждённые капитулировали. Ещё раз отметим, что из кратких описаний этого похода видно, как войска Ирода строго следовали римской тактике, в частности, в устройстве укрепленного военного лагеря, строгой дисциплине и организации правильной осады.

Поэтому вполне объяснимо сообщение «Иудейских древностей», что набатеи, «изумляясь военному искусству Ирода, добровольно подчинились ему и признали его правителем своего народа» (ИД. Т. 2. С. 150). (В «Иудейской войне» сказано, что они признали его своим «покровителем».) В любом случае ясно, что набатеи были приведены к покорности и обложены данью.

Но именно тогда, на вершине его славы как спасителя Иудеи, до Ирода дошла весть о победе 2 сентября 31 года в решительном морском сражении у мыса Акциум (Актий, Западная Греция) Октавиана над флотом Антония и Клеопатры. Подробности сражения подтвердили опасения Ирода, что именно Клеопатра погубит его покровителя. Как писал Плутарх, «битва сделалась всеобщей, однако исход её ещё далеко не определился, как вдруг у всех на виду шестьдесят кораблей Клеопатры подняли паруса к отплытию и обратились в бегство… Вот тогда Антоний яснее всего обнаружил, что не владеет ни разумом полководца, ни разумом мужа, и вообще собственным разумом, но — если вспомнить чью-то шутку, что душа влюблённого живёт в чужом теле, — словно сросся с этой женщиной и должен следовать за нею везде и повсюду. Стоило ему заметить, что корабль Клеопатры уплывает, как он забыл обо всём на свете, предал и бросил на произвол судьбы людей, которые за него сражались и умирали, и погнался за тою, что уже погибла сама и вместе с собой готовилась сгубить и его»{155}.

Такой оборот большой политики сразу изменил положение иудейского царя: судьба ещё раз поставила его и его семью перед смертельной угрозой. Ведь несмотря на успешную войну с негласным союзником Клеопатры — набатейским царем Малхом, он справедливо считался приближённым Антония, настолько близким, что только ради него Антоний ко всеобщему изумлению осмеливался твёрдо возражать желаниям Клеопатры. Положение было угрожающим, но Ирод не привык уступать обстоятельствам. Прежде всего, как большинство приверженцев Антония, ввиду его постыдного поведения он решает перейти на сторону нового властителя мира. Скоро представился случай оказать услугу Октавиану, продолжавшему преследование Антония. Дело в том, что Ирод приказал своим войскам перехватить направлявшийся в Египет на помощь своему хозяину отряд гладиаторов Антония, оказав тем самым помощь наместнику Сирии Квинту Дидию, также перешедшему на сторону Октавиана. Однако царь сознавал, что этого может оказаться мало при личном свидании с победителем Антония в его резиденции на острове Родос.

Ему надо было тщательно обдумать и предусмотреть все возможные последствия, поскольку речь шла о судьбе не только его, но всей его семьи. Главной проблемой для царя в сложившейся ситуации мог стать дед Мариамны — последний мужской представитель династии Хасмонеев Гиркан II, бывший Первосвященник и царь, как было сказано ранее, смещенный братом Аристобулом и изувеченный (лишением ушей) племянником Антигоном. Возвращённый из парфянского плена Иродом, он, достигший уже весьма почтенного для того времени возраста — за 70 лет, мирно доживал свой век при царском дворе. Однако, тем не менее, Гиркан оставался самым законным претендентом на царский престол в случае смещения и последующей казни самого Ирода как верного союзника Антония. Обстоятельства складывались так, что речь шла о жизни и смерти даже не только самого Ирода, но и его горячо любимых матери, сестры и брата, а также его сторонников. Всем им в случае воцарения Гиркана постарались бы отомстить приверженцы прежней династии Хасмонеев.

О трагической судьбе Гиркана, человека по характеру мягкого, слабого, всю жизнь поддававшегося чужим влияниям, Иосиф Флавий сообщает две версии. Одна из них излагается в воспоминаниях самого Ирода. Согласно им, его тёща Александра, искренне ненавидевшая зятя, стала уговаривать своего отца Гиркана, довольного жизнью при царском дворе, тайно связаться с набатейским царём Малхом. Его он должен был упросить предоставить последним Хасмонеям безопасное убежище, рассчитывая в случае ожидаемого смещения Ирода Октавианом законно претендовать на царский престол. Сначала старик якобы отказывался слушать дочь, но затем уступил и написал требуемое послание, в котором он просил набатейского царя прислать ему конных всадников, которые могли сопровождать его до отстоящего от Иерусалима на 300 стадий (прим. 56 км) Мертвого моря. Передать это послание было поручено некоему Досифею, родственнику казненного из ревности Иродом его шурина Иосифа. Однако этот посланник, желая приобрести благоволение царя, передал его самому Ироду. Царь, ознакомившись с содержанием письма, приказал ему запечатать послание и передать по назначению. Ответ Малха последовал незамедлительно. Набатейский царь обещал всяческое содействие не только Гиркану и членам его семьи, но и всем иудеям, противникам Ирода. Более того, он обещал даже выставить для их поддержки целое войско. Получив от Досифея это письмо, Ирод немедленно вызвал к себе Гиркана и прямо спросил о его договорённостях с Малхом. Гиркан всё отрицал, тогда Ирод в собрании высшего совета (синедриона) предъявил ему перехваченное письмо. В результате Гиркан был приговорён к смерти и казнён.

Однако Иосиф Флавий счёл нужным привести и другие версии происшедшего, авторы которых полагают, что Гиркан пал жертвой интриг царя. Якобы царь на пиру неожиданно спросил Гиркана: не получал ли он писем от Малха, на что тот ответил, что получил письмо с приветствием. На второй вопрос царя: не получал ли он от Малха подарков, был ответ, что получил от набатея четырёх верховых коней. Царь якобы усмотрел в этом подкуп и приказал казнить Гиркана. Далее в пользу невиновности Гиркана приводится довод, что слабохарактерный человек, постоянно жизнь находившийся под чужим влиянием, несомненно, не был способен на такие рискованные поступки в столь преклонном возрасте. В этом месте Иосиф Флавий для пущей убедительности даже приводит возраст Гиркана — 82 года, что на 10 больше настоящего.

Однако, если в истории гибели брата Мариамны юного Аристобула возможны дискуссии о непосредственной вине самого Ирода, то в случае Гиркана приказ царя не вызывает сомнений. Но ввиду того, что это первый случай прямого приказа царя о казни родственника, то, несомненно, заслуживает внимания вопрос о реальной вине Гиркана. Конечно, законный ответ на вопрос «кому выгодно» может недвусмысленно указывать на Ирода. Однако даже такой ответ не снимает проблемы о наличии тайного сговора Гиркана с царём Малхом.

Если внимательно сравнить две версии гибели Гиркана, то заметно, что они во многом, в сущности, не противоречат одна другой. Прежде всего, они обе согласны в том, что Гиркан имел тайную переписку с врагом Ирода — набатейским царём Малхом. Во-вторых, согласно первой версии, Гиркан якобы просит помочь бежать ему и его семье на границу Набатеи, где беглецов должен был стретить и взять под защиту вооруженный набатейский эскорт. Но косвенно это подтверждает и вторая версия, поскольку Гиркан признаётся, что Малх направил ему подарок — четыре верховых (выделено нами. — В. В.) лошади. Ясно, что преклонному старцу, каким его изображает Флавий, верховые лошади нужны не для занятия конным спортом, а для вполне определённой цели — наиболее быстрым и безопасным способом преодолеть вышеуказанные 55 км, на что потребовалось бы всего несколько часов. Что же касается третьего обстоятельства, на которое указывает антииродовская версия, — нерешительный и безвольный характер Гиркана, то ведь и объяснение из воспоминаний Ирода приписывает его действия влиянию дочери Александры, матери Мариамны. К этому надо добавить, что само предприятие могло выглядеть для его организаторов весьма перспективным и почти беспроигрышным. Антоний был окончательно повержен, и все его приверженцы опасались за своё будущее. Сам Ирод мог ожидать худшего от победителя Октавиана, а царь Малх, против которого Ирод вел войну по приказу Антония и Клеопатры, вполне резонно мог представить себя пострадавшим за дело нового Цезаря. Естественно, что, учитывая приверженность римлян к юридическим формальностям, последний наследник законной династии Хасмонеев Гиркан вполне и обоснованно мог претендовать на царскую корону вместо безродного ставленника Антония.

Таким образом, анализируя обе версии, есть вполне законные основания полагать, что изложенная в воспоминаниях самого Ирода история всего дела Гиркана содержит, осторожно говоря, весомую историческую основу. Если это так, то и гибель его была неизбежной. Как писал Пушкин в «Замечаниях на Анналы Тацита», разбирая основание первого приказа преемника Октавиана Тиберия об убийстве своего родственника Агриппы, «если в самодержавном государстве убийство может быть извинено государственной необходимостью, то Тиберий прав»{156}.

Глава 14.

СМЕРТЬ МАРИАМНЫ

(30–28 гг. до н.э.)

Свидание с Октвианом на Родосе. Укрепление власти Ирода и расширение границ его царства. Трагедия в семье. Марианна и её гибель. Скорбь и болезнь Ирода. Последние заговоры.

Поражение Антония в битве при Акциуме не только горько разочаровало его сторонников, но и в не меньшей степени изумило его противников. Они никак не ожидали столь малодушного поведения заслуженного вождя, считавшегося выдающимся полководцем и воином, очень популярного у солдат и офицеров. Поэтому, несмотря на начавшийся переход на сторону победителя войск Антония и многих его бывших соратников, Октавиан двигался на восток с осторожностью. Он явно опасался, что раненый лев может снова воинственно встряхнуть гривой, ведь несмотря на разгром, у него была мощная экономическая база — богатый Египет и много союзников, обязанных ему своей властью и положением. Среди них видное место занимал Ирод, поскольку его страна Иудея была своего рода предпольем Египта — операционной базы Антония. Однако иудейский царь, хорошо зная характер овладевшей волей Антония Клеопатры, перестал уважать его как мужчину и воина. Вероятно, после недолгого колебания он принял единственно верное в тех условиях решение.

Дело в том, что стоявшее у мыса Акциум сухопутное войско Антония целых семь дней не верило сообщению о бегстве своего полководца и только удостоверившись в этом, стало переходить на строну Октавиана. Одновременно, как пишет Плутарх в биографии Антония, пришло известие о том, что «Ирод, царь Иудейский, с несколькими легионами и когортами перешел к Цезарю (как стали называть Октавиана, усыновлённого Юлием Цезарем внучатого племянника. — В. В.), что примеру этому следуют и остальные властители и что, кроме Египта, за ним уже ничего не остаётся»{157}. Здесь независимый от Иосифа Флавия источник невольно свидетельствует о том, что Ирод считался достаточно заметной силой на этом этапе междоусобной войны. К сожалению, мы не знаем, из кого состояли легионы и когорты Ирода. Однако можно предположить, что в каком-то количестве в его войсках были иудеи, представители соседних народов, а возможно, даже и римляне. Но во всяком случае судя по упоминаемым Плутархом легионам и когортам, его войска были организованы по всем правилам передовой римской военной организации и вооружены по римскому образцу.

Первым практическим содействием Ирода, оказанным новому Цезарю, было то, что он помешал отряду принадлежавших Антонию вооруженных гладиаторов добраться к своему хозяину в Египет. Однако никакой уверенности, что новый хозяин мира простит ему прежнюю дружбу с его смертельным врагом Антонием, у иудейского царя не было. Более того, не было уверенности даже в том, что он оставит его в живых. Было ясно, что его личная о встреча с Цезарем оказалась гораздо более опасной, чем посещение по навету Александры Антония для отчёта об обстоятельствах гибели юного принца и Первосвященника Аристобула в 35 году до н.э.

Поэтому вполне понятно, что на этот раз перед посещением резиденции Цезаря на острове Родос Ирод сделал весьма важные и знаменательные распоряжения. Как отмечает Иосиф Флавий, на время своего отсутствия он вместо себя правителем царства назначил брата Ферору, а мать Кипру, сестру Саломею и детей он отправляет в вышеупомянутую неприступную крепость у Мертвого моря — Масаду. При этом Фероре дается строгий приказ ни при каких обстоятельствах не выпускать из рук «бразды правления» страной. И, что самое примечательное, в отличие от событий 35 года до н.э. тёщу Александру и царицу Мириамну он приказывает поместить в крепость Александрион в Иудее под надзор казначея Иосифа (тёзки вышеупомянутого казнённого первого мужа Саломеи) и некоего чиновника — итурейца по происхождению — Соэма. Оба эти чиновника ранее неоднократно доказывали свою верность царю. Объяснение этого в «Иудейских древностях» заключается в следующем: Александра подозревалась в том, что может воспользоваться удобным случаем и поднять народное восстание против царя. Мариамну же невозможно поместить с детьми в Масаде ввиду острого конфликта с матерью и сестрой царя. Все эти объяснения, вполне вероятно, можно принять, но однако решающим мотивом такого решения может служить тайный приказ Иосифу и Соэму: «Убить обеих женщин, если бы они узнали о каком-либо несчастии, постигшем Ирода, и всеми силами стараться закрепить царскую власть за его детьми и братом Феророй» (ИД. Т. 2. С. 153–154). Как было сказано выше, подобный приказ был отдан в 35 году до н.э. перед визитом в Лаодикею к Антонию, но только в отношении Мариамны. Тогда Иродом владело чувство жгучей ревности, вызванной мыслью о том, что молодая жена может достаться другому после его гибели. Однако при этом он не имел оснований беспокоиться за свою семью, поскольку возвращение на царство Хасмонеев, имевших славу врагов Рима, было крайне маловероятно. В 30 году до н.э. положение изменилось, и вполне возможно, что Октавиан мог пожелать после расправы с Иродом за его связь с Антонием вернуть к власти прежнюю династию, имевшую определённые права на власть. Ведь он и его советники не могли не знать, что в Иудее, хотя не часто, женщины управляли государством, например, всего лишь в 75–67 годах до н.э. в Иудее правила царица Саломея (Шломцион), бабушка Александры. В этом случае судьба родных Ирода была бы явно незавидной.

Однако результаты визита Ирода на Родос превзошли все ожидания и сторонников царя, и его врагов. Описание Иосифа явно носит следы литературной обработки, но, в основном, исторически достоверно. Согласно ему, Ирод явился на аудиенцию в царственном одеянии, но без диадемы на голове. В отличие от других он держался с достоинством, ничего не просил и сразу же честно признался, что был другом Антония, участвовал в его походах, не покинул своего друга даже после поражения при Акциуме и оставался его союзником и советником. Именно он подсказал Антонию единственное условие и средство остаться у власти и, может быть, даже примириться с Октавианом — «убить Клеопатру». Только после того, как Антоний отверг этот совет, он, Ирод, решился порвать с ним. Далее он продолжает: «Итак, если ты теперь, в гневе на Антония, поставишь мне в вину моё к нему расположение, то я не только не стану отрекаться, но не задумаюсь ещё раз открыто подтвердить здесь мою приязнь к нему. Если же ты, оставляя его в стороне, посмотришь, каков я к своим благодетелям и каков я в дружбе, то у тебя есть доказательство налицо в виде совершённых мною деяний. Если переменилось имя, то из этого не следует, чтобы моя дружба пошатнулась к тому, кто является заместителем и преемником моего друга» (ИД. Т. 2. С. 154–155).

Скорее всего, в целом этот текст по форме представляет собой литературную переработку. Однако нельзя не заметить в нём элемент истины. Как известно, война официально была объявлена Римом только Клеопатре. Антония, как было объявлено, необходимо было лишить полномочий, которые он незаконно передал иноземке. При этом указывалось, что Антоний потерял рассудок, будучи коварно опоен ядовитым зельем. Как сообщает Плутарх, Антоний и Клеопатра иногда в тайне друг от друга обращались к Октавиану, пытаясь примириться с победителем. Совсем унизившись, Антоний просил разрешить ему провести остаток дней частным лицом если не в Египте, то в Афинах. Клеопатра же просила у Октавиана разрешения передать власть над Египтом её детям. В ответ Октавиан отверг просьбу Антония, а Клеопатре ответил, что с ней будут обращаться достойно, если она прикажет убить или изгнать Антония. Следовательно, можно объяснить, почему Ирод корнем зла объявлял Клеопатру.

Правдоподобным, хотя и также литературно обработанным, выглядит и ответ Октавиана: «Очень хорошо, что Антоний слушал не тебя, а Клеопатру, ведь благодаря его безрассудству мы приобрели тебя». После этого новый Цезарь торжественно увенчал Ирода царским венцом и просил его быть ему таким же другом, каким иудейский царь был Антонию. Цезарь также похвалил Ирода за помощь, которую он оказал Дидию в борьбе с отрядом гладиаторов Антония. Ирод также удостоился сенатского постановления, в котором признавалось его право на царствования со стороны Римской республики.

Надо сказать, что Октавиан действовал вполне рационально, поскольку понимал значение Иудеи как пограничной территории и заслона на пути набегов обитателей пустыни на восточные границы империи. Ирод же в недавней войне доказал умение обуздывать своих подданных и поддерживать порядок и стабильность на подвластной ему территории. Такой политики Октавиан придерживался и в других местах, например, он утвердил права ранее назначенных Антонием правителей — Архелая в Каппадокии и Полемона в Понте. Разумеется, рассчитывал он и на содействие Ирода в снабжении своих войск всем необходимым во время нелегкого похода в Египет, в чём не ошибся.

Нельзя не отметить один эпизод, который, по нашему мнению, объективно положительно характеризует иудейского царя. Речь идет о судьбе некоего Алексаса (Александра) из Лаодикеи. Этот Алексас, один из ближайших советников Антония, стал сильнейшим орудием Клеопатры, ревностно и злобно настраивая по её заданию Антония против Октавиана. Посланный Антонием отговорить Ирода от примирения с Октавианом, этот Алексас вместе с Иродом также осмелился явиться на Родос к Октавиану. Знавший о его коварстве Октавиан немедленно приказал его казнить. При этом надо отметить, что Ирод счёл возможным ходатайствовать, правда, безуспешно, о пощаде чуждого человека, к тому же явного интригана, хотя он сам едва сумел избежать смертельной опасности.

После этого, как пишет Иосиф, он торжественно вернулся в Иерусалим «с большим почётом и большей уверенностью, чем крайне поразил всех, кто ожидал совершенно обратной развязки. Народу казалось, что царь, по милости Предвечного, всегда выходит из опасности лишь с большим и новым блеском»{158}.

Очередное чудо укрепило его власть и авторитет среди иудеев и язычников. Сам же царь не терял времени и стал энергично готовиться к встрече войска Октавиана, двинувшегося в последний решающий поход из Сирии в Египет. В Птолемаиде он лично торжественно приветствовал нового Цезаря, в изобилии снабдил войско всеми необходимыми припасами. Ирод действовал настолько успешно и активно при организации трудного перехода по пустынным и безводным местностям, что вскоре превратился в одного из ближайших советников Октавиана. Он лично ехал верхом рядом с новым владыкой Рима в сопровождении личной свиты из 150 роскошно одетых и богато вооруженных всадников. Более того, Ирод в качестве подарка вручил Октавиану огромную сумму денег в 800 талантов, чем явно, по мнению многих, превысил достаточно скромные возможности своего царства. Как известно, поход в Египет скоро завершился массовым переходом сторонников Антония на сторону его противника, Антоний и Клеопатра погибли, а Египет со всеми его богатствами стал владением Цезаря. Надо сказать, что Октавиан показал себя государственным деятелем, сумевшим оценить достоинства Ирода как верного и надёжного сотрудника. Ещё находясь в Египте, он в качестве почётного дара преподнёс ему четыреста галлов, составлявших отряд личных телохранителей Клеопатры. Но что, конечно, несравненно более важно, он возвращает ему все отнятые у него Клеопатрой области и дополнительно включает в границы его царства города Гадер, Гиппон, Самарию, а также исключительно важные города приморской полосы — Газу, Антедот, Яффу и Стратонову Башню (будущая Кесария Приморская). Таким образом границы Иудейского царства Ирода приблизились к пределам царства Хасмонеев. Явно окрыленный таким успехом Ирод сопровождал Октавиана до столицы провинции Сирии — Антиохии.

Но чем лучше его были его внешние успехи, тем более трагические испытания ожидали его дома, в семье. Давно назревавший конфликт с уцелевшими Хасмонеями — женой Мариамной и её матерью приближался к окончательной развязке.

Рассказ Иосифа Флавия о разыгравшейся семейной трагедии, по справедливому замечанию Шалита, напоминает больше литературно сочинённый античный роман, чем реальное изложение фактов, хотя начало было истинным: «Любил он Мариамну действительно так сильно, как никто другой, о котором повествует история» (ИД. Т. 2. С. 158). Это было необычно в античном мире, особенно в среде римской аристократии, даже в семье императоров, где брачные союзы заключались, как правило, по династическим и политическим соображениям. Но, разумеется, заключение Мариамны и её матери Александры отдельно от остальной семьи Ирода в замке Александрион перед визитом царя на остров Родос сразу же возбудило подозрения у женщин, что это очень похоже на арест. Мариамна помнила аналогичный случай перед опасным визитом Ирода к Антонию и тайный приказ умертвить её в случае гибели его самого. Подозревая самое худшее, она всячески постаралась склонить к себе стражу и самого Соэма. Сначала он не поддавался уговорам, но, как полагает Иосиф, ожидая гибели Ирода и возвышения охраняемых дам, Соэм сообщил о тайном приказе Ирода.

Мариамна была разгневана до крайней степени и по возвращении царя прямо и открыто высказала ему, что скорее скорбит о его благополучном возвращении, чем радуется его успехам. Настроение царя ещё больше ухудшилось после слов ненависти сестры Саломеи и матери Кипры, направленных против Мариамны. Однако волна гнева против жены сменялись чувством страстной любви к ней. Царь даже удовлетворил просьбу царицы назначить Соэма на высокую должность. Тут наступила пауза, связанная с его отъездом к Октавиану, возвращавшемуся из похода в Египет.

По возвращении Ирода из Антиохии конфликт вспыхнул с новой силой, поскольку Мариамна и её мать не упускали случая всячески оскорблять сестру и мать царя, обвиняя их в низком происхождении. До этого времени рассказ Иосифа кажется вполне достоверным. Но далее он похож на роман. Согласно ему, однажды Ирод в жаркий день уединился в свою опочивальню. Там, охваченный приступом любовного желания, он позвал Мариамну и предложил разделить с ним ложе. Двадцатипятилетняя царица, родившая уже пять детей, якобы не только не уступила желаниям мужа, но стала укорять его за гибель своих близких. В это время сестра царя Саломея подговорила виночерпия и послала царю любовный напиток, якобы по приказу Мариамны. На вопрос царя о составе содержимого чаши тот ответил, что царица дала ему нечто такое, что он не знает. Разгневанный царь приказал пытать преданного царице евнуха, который ничего не мог сказать о составе напитка, но рассказал о ненависти царицы к Ироду, узнавшей от Соэма о тайном приказе Ирода. Царь пришёл в неописуемую ярость и закричал, что царица была в близких отношениях с Соэмом, иначе бы тот не изменил бы царскому приказу. Соэм был немедленно казнён, а Мариамна была предана суду друзей и советников царя за приготовление отравы для него. Суд приговорил Мариамну к смерти, но пока что она была посажена в одну из темниц. Только благодаря настояниям сестры Саломеи, нравом напоминающей настоящую фурию, убедившей Ирода, что задержка приговора может вызвать восстание сторонников Хасмонеев, приговор был исполнен. Далее Иосиф рассказывает о мужестве, с которым встретила смерть царица, и неожиданное поведение её матери Александры, ради спасения своей жизни всячески оскорблявшей свою дочь за измену царю.

Шалит{159} убедительно показал, что упомянутые в этом рассказе подробности никто не мог видеть и засвидетельствовать. Есть даже основания приписать сочинение близкому сотруднику Ирода философу Николаю Дамасскому, стремившемуся оправдать своего покровителя. Несомненен только факт решительного и резкого объяснения царицы с Иродом, показавшего невозможность дальнейшей совместной жизни, и казни её по приказу царя. Свою роль, разумеется, сыграли интриги злой фурии семьи Саломеи, а также наветы придворных, ближайших советников царя. Показательно, что погибла только царица Мариамна, хотя её мать Александра гораздо больше была замешана в заговорах против царя. Есть основания полагать, что одновременная казнь Мариамны и её матери могла бы выглядеть не как акт правосудия против отдельной виновной, но дело общего террора против остатков династии Хасмонеев.

Иосиф завершает рассказ о гибели царицы следующими словами: «Таким образом умерла Мариамна, этот высочайший идеал женского целомудрия и великодушия. Впрочем, ей недоставало сдержанности, и в характере её в слишком сильной степени замечалась некоторая неуживчивость… А так как её угнетала судьба, постигшая близких ей людей, и она нисколько не стеснялась высказывать ему (царю) это прямо, то она в конце концов навлекла на себя вражду матери и сестры царя, и даже самого Ирода; относительно последнего между тем она всегда была уверена, что он оградит её от всяких неприятностей» (ИД. Т. 2. С. 160). Судить сегодня о справедливости этой эпитафии трудно. Отметим только, что тот же Иосиф ранее сообщает о её постоянных неблагородных упреках в адрес матери и сестры царя в низком происхождении. Кроме того, она не возражала, возможно, правда, по предложению матери, против посылки своего портрета сластолюбцу Антонию, явно рассчитывая на его покровительство.

Независимо от причин, вызвавших гибель любимый жены, эта история едва не свела в могилу царя, неоднократно не терявшего присутствие духа и мужество в самых опасных обстоятельствах, как в переменах политической обстановки в условии гражданских войн, так и на полях сражений. Как свидетельствует Иосиф Флавий, «после казни Мариамны, любовь царя к ней возросла ещё более, чем то было когда-либо раньше». Описанные им страдания Ирода даже вдохновили второго после Шекспира гения английской поэзии, Байрона, на создание поэмы:

Плач Ирода по Мариамне

Мариамна! То сердце, по чьей пролилася вине

Неповинная кровь, — и само обливается кровью!

Жажда мести и гнев улеглися во мне,

Презреньем сменясь и любовью.

Мариамна, где ты? Если б стоны и вопли мои

Донеслися к тебе, для которой раскрылась могила,

Ты простила бы мне в бесконечной любви,

Если б небо само не простило!

Неужели мертва? И убийцы наёмного меч

Совершил приговор, повинуяся мести ревнивой?

Он висит надо мной, нити жизни готовясь пресечь,

Над собой приговор я свершу справедливый.

Холодна и мертва! От меня ты навеки ушла,

Я стенаньем своим твой загробный покой не нарушу,

Я покинут тобой, а спасти ты могла

Только ты — эту мрачную душу.

С кем делил я венец — той со мной уже нет,

И, утратив её, схоронил я все радости с нею,

Я сорвал для себя одного распустившийся цвет —

Иудеи прекрасной лилею!

Мною кровь пролита, и за страшное дело моё

Мне геенна грозит, заслужил я душою преступной

Гнет мучений моих, истерзавших её

И терзающих вновь неотступно!{160}

Остается добавить, что не выдержал переживаний и до сих пор могучий организм царя. Его, сильного сорокачетырёхлетнего мужчину, поразила опасная болезнь, «сопряженное со страшными болями воспаление затылка, связанное с сотрясением мозга и расстройством умственных способностей. Все применённые средства, однако, нисколько не помогали, так что наконец явилось сомнение в возможности выздоровления царя….Врачи… предоставили случаю выздоровление его, на которое, впрочем, было мало надежды» (ИД. Т. 2. С. 161).

Напротив, чем меньше надежд было на выздоровление царя, тем больше их появилось у последней представительницы семейства Хасмонеев — Александры. Эта достойная подруга Клеопатры с достаточным, по её мнению, основанием решила, что наступил её, может быть, последний шанс. Ведь после того как Ирод, доживавший последние дни в Самарии, покинет этот мир, она может стать царицей — регентшей при малолетних внуках — сыновьях Мариамны. Более того, она точно рассчитала, что главное для успеха — это склонить на свою сторону гарнизоны, занимавшие ключевые опорные пункты в столице Иерусалиме, — башню Антония, доминировавшую над Храмом, и район царского дворца с прилегающими постройками. Она попыталась убедить командиров, одним из которых был племянник царя Ахиаб, что они должны перейти на её сторону как новой царицы и её внуков, поскольку в случае кончины царя эти крепости могут захватить враги. Однако, к её несчастью, могучая воля к жизни и власти Ирода взяла верх, и ему постепенно становилось лучше. Возможно даже, что сообщение о заговоре, гальванизировало, его организм. Получив от оставшихся верными ему офицеров сообщение об интригах Александры, он немедленно приказал её казнить. Это случилось в 28 году до н.э., через десять лет после обручения её дочери Мариамны с Иродом.

Не совсем оправившийся от болезни царь возвращается в Иерусалим и постепенно восстанавливает контроль над государственными делами. Здесь от своей сестры Саломеи он узнаёт о предательском поведении наместника провинции Идумеи Костобара. Этот Костобар был ближайшем доверенным лицом Ирода и вторым мужем самой Саломеи. Как отмечает Иосиф Флавий, поссорившись с ним, она сама из любви к царю развелась с ним, хотя по иудейским законам такая инициатива могла исходить только от мужа. Более того, она донесла царю, что её бывший муж вместе с друзьями Антипатром, Лисимахом и Досифеем замышляют мятеж. Кроме того, ей стало известно, что Костобар в течение 12 лет укрывал сыновей некоего Вавы. Дело в том, что после занятия Иерусалима в 37 году до н.э. Костобару было поручено вылавливать особенно активных сторонников тогдашнего своего врага Антигона. Вопреки приказу царя Костобар спрятал двух юношей, возможно даже отдалённых родственников Хасмонеев, видимо, рассчитывая в будущем их использовать. Особую опасность представляло то, что речь шла о губернаторе важнейшей в стратегическом и экономическом отношении для всего семейства царя провинции, точнее даже о его родовом домене — Идумее. Расправа с заговорщиками была быстрой и решительной, с их казнью можно говорить, что Ирод окончательно покончил с открытой оппозицией.

Некоторым если не оправданием, то объяснением поступков царя в отношении представителей дома Хасмонеев может служить то обстоятельство, что речь шла не только о судьбе самого Ирода, но о жизни и смерти всей его семьи, его сторонников и даже самого иудейского государства. Ведь ему было хорошо известно, что в борьбе за власть представители семьи Хасмонеев не считались даже с кровным родством. Первый царь этой династии Симон Хасмоней, ставший законным царем возрождённого Иудейского царства в 142 году до н.э., был предательски убит своим зятем. Мать своей жены — свою тёщу — предатель превратил в заложницу, а затем убил. Чудом избежал гибели от рук мужа своей сестры второй иудейский царь Иоанн Гиркан. После смерти Гиркана в 101 году до н.э. началось соперничество между его сыновьями. Его сын Иуда-Аристобул, не удовольствовавшись саном Первосвященника, присвоил себе вопреки завещанию отца титул царя, а свою мать и трёх братьев заключил в темницу.

Его любимый брат — способный полководец Антигон был убит в результате дворцовых интриг. После скорой смерти Аристобула в 103 году до н.э. его вдова Саломея-Александра (Шломцион) освободила его братьев, но мать уже умерла в заключении. Саломея вышла замуж за одного из освобождённых братьев Александра Янная. Начавшаяся после смерти родителей — Александра и Шломцион — между их сыновьями Гирканом и Аристобулом борьба за власть способствовала в 63 году до н.э. превращению Иудейского царства в провинцию Рима. О степени жесткости этой борьбы можно судить по жуткому факту расправы Антигона со своим дядей Гирканом. А ведь мотивом всех подобных поступков была только честолюбивая борьба за власть внутри одной семьи.

В заключении этого драматического периода жизни Ирода следует отметить, что, хотя семейные трагедии еще не один раз будут отравлять жизнь царя, именно с этого времени начинается его продолжительное царствование, принесшее ему заслуженное наименование Великий. Он сумел самым достойным образом проявить себя в самых разных ипостасях — царя процветающего Иудейского царства в самых широких его исторических границах, строителя Иерусалимского Храма, защитника прав иудейских общин Средиземноморья и при этом друга и союзника императора Октавиана Августа, активного покровителя эллинистической античной культуры и даже римского гражданина.

Глава 15.

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ И ФИНАНСОВАЯ ОСНОВА ЦАРСТВА ИРОДА

Римский капитализм в «золотой век» Августа. Римское право, экономическая и финансовая система. Включение Иродом Иудейского царства в экономическую систему Средиземноморья. Расширение границ владений Ирода. Развитие сельского хозяйства, экспорта страны. Доходы от международной торговли и от пожертвований иудейской диаспоры. Общая оценка доходов Ирода.

Как ни захватывающе интересна карьера самого Ирода, всё же вряд ли только она привлекла к себе такое внимание историков наших дней. Гораздо более значительной была его во многом удачная попытка решить сложнейшую задачу: гармонически соединить различные культуры и цивилизации и часто враждебные национальные сообщества. Причём именно Ирод, прежде всего, принципами своей политики показал, что именно такой подход обеспечивает всеобщее экономическое процветание, характерное для всего его продолжительного царствования.

Положение Ирода как царя формально независимого государства определялось тем, что он получил власть от вождей римской державы, признавших его «другом и союзником римского народа». Он вполне оправданно полагал, что было бы безумием бросать вызов этой могущественной мировой державе, даже опираясь на гораздо более отсталых и некультурных язычников — парфян. Но если невозможно соперничать, то можно включиться в общую работу и сотрудничество по укреплению великого государства, постепенно превращавшегося под руководством Цезаря и его наследника Августа в «универсальное государство». По определению Тойнби, «универсальные государства навязывают цивилизациям отношения более тесные и более индивидуальные, чем отношения, позволяющие отнести ту или иную цивилизацию к тому или иному виду»{161}.

Самым главным достижением этого универсального государства Августа было всеобщее экономическое процветание. Этому аспекту «золотого века Августа» посвящено много страниц блестящего исследования выдающегося русского антиковеда М.И. Ростовцева{162}, выводами которого мы и воспользуемся. Правление Августа особенно важно для исследования эпохи начала новой эры, потому что оно определило основы развития Римского государства на последующие двести лет как в политическом, так и в экономическом отношении, практически до превращения его в христианскую империю. Прежде всего надо отметить, что этому способствовало то, что практически все классы Римской империи единодушно жаждали прекращения гражданских войн, а победа над Антонием в битве при Акциуме искренне считалась последним кровопролитием. Как обоснованно полагает исследователь, многое было сохранено Августом из того, что было введено ещё его предшественниками — Марием, Суллой, Помпеем, Цезарем и даже Антонием. Не вдаваясь в детали изменений политических, следует отметить только главное: при сохранении внешних атрибутов римской республики древних времен власть реальная перешла к командующему профессиональной, многочисленной, прекрасно организованной военной силы республики — императору, и, как следствие, произошло слияние его личного состояния с государственной казной.

Такое сосредоточение военной и финансовой власти привело к прекращению произвольных реквизиций и контрибуций, которые налагали на беззащитное население различные претенденты на власть в ходе многолетних гражданских войн. Хотя регулярные налоги с населения империи не были снижены, все же их сбор был упорядочен и упрощен, и к тому же все знали, что император через своих уполномоченных на местах — прокураторов следит за соблюдением своих финансовых интересов и может строго наказать всех чиновников за злоупотребление.

Как пишет Ростовцев, «после окончания гражданских войн перед населением империи открылись самые широкие возможности для коммерческой деятельности. Единство цивилизованного мира; его фактическое превращение в одно государство; условия внутреннего и внешнего мира; полная безопасность мореплавания, обеспечиваемая римским флотом, который стал регулярным институтом; растущее число удобных мощеных дорог, проложенных ради военных целей, но служивших и для торговых связей; отказ государства от вмешательства в частные торговые сделки, постепенное освоение денежных рынков сбыта — эти и другие причины содействовали началу нового процветания и заметному оживлению торговли в империи»{163}.

Поразительно то, что с фактическим превращением римской державы из республики в монархию создались особо благоприятные условия для капиталистического рыночного хозяйства. Такой тип экономический жизни общества, как показывает экономическая история США до 1865 года, вполне совместим с существованием рабства. Ростовцев характеризует ситуацию следующим образом: «В экономическом отношении мы наблюдаем капитализм почти такого же типа, который был распространен на Востоке до и во время эллинистического периода. В пределах римского государства, а также между ним и его соседями существовала свобода торговли. Важнейшей отраслью торговли был не сбыт предметов роскоши, а таких продуктов повседневного потребления, как хлеб, рыба, растительное масло, вино, лён, конопля, шерсть, строительная древесина металлы и мануфактурные изделия. Продукты питания и сырьё поступали из отдалённейших мест греко-римского мира»{164}.

Экономическому процветанию во многом способствовала разумная политика самого правительства Августа. В отличие от эллинистических государств, не было никаких попыток монополизации государством производства товаров и торговли ими. Наоборот, поощрялась свобода торговли и частного предпринимательства. Этому способствовала в значительной степени даже эпоха гражданских войн, в ходе которой особо пострадала высшая римская аристократия — сенаторы и высшая часть сословия всадников. Их место активно занимали предприниматели нового поколения, зачастую даже выходцы из низов общества, вплоть до бывших рабов — вольноотпущенников, и не только в Италии, но и в других провинциях, прежде всего восточных. Быстро осознав открывающиеся возможности, эти люди после установлении мира и порядка развернули обширную и активную коммерческую деятельность, в большинстве случаев успешную.

Этому в огромной степени способствовала разработанная система римского права. Как свидетельствует исследователь финансовой системы Древнего мира Т.Н. Малькова, «в Риме были разработаны гибкие и цивилизованные нормы правоотношений — частных и с государством. (Так, Цицерон считал нарушение прав собственности попранием прав человека.)». Надо сказать, нормы римской юриспруденции, достигшие своего расцвета к I веку до н.э., то есть ко времени царствования Ирода, сохранили свое значение вплоть до нашего времени. О том, какое значение придавалось финансовому делу в империи, может служить, казалось бы, невероятный в рабовладельческом обществе закон, разрешающий рабу, то есть «говорящему орудию», доносить на господина, если он обманывал налоговое ведомство{165}.

На этой основе сложилось и получило значительное развитие банковское дело и техника счета. В качестве наглядного примера этого можно привести римские юридические нормы: к ведению счетов относили «взаимную отдачу и кредитование (credendi) деньгами и взятие на себя обязательств по уплате, оплату (debiti) в торговых делах: не следует заводить нового счета до полной оплаты долга; при получении же залога или обязательства не следует торопить с оплатой; это не относится к правильному ведению счетов. Но то, что банкир представляет к оплате, должно быть опубликовано, сведения об этом происходят из банков»{166}.

Однако, по Ростовцеву, «денежные сделки и банковские операции стали почти исключительной привилегией Италии — в первую очередь Рима, поскольку большая часть отчеканенных денег была сконцентрирована в руках римских капиталистов. Политические условия способствовали не только превращению коммерческой отрасли в монополию римлян, по преимуществу римских банкиров, но принятому ими ростовщическому уклону, который стал серьёзным препятствием на пути нормального развития капиталистической системы»{167}.

Хотя основой тогдашней экономической жизни было сельское хозяйство, все же значительное место занимало уже промышленное производство продукции на свободный рынок. И это несмотря на то, что основой промышленного производства были мелкие мастерские, где численность работников обычно составляла 5–10 человек, хотя были и крупные по тем временам производства, где было занято до 100 человек. Среди рабочих были как рабы, так и свободные. Но при этом все мастерские производили свои изделия в расчете на неограниченный спрос, а не только по заказу.

Но даже такой способ производства в условиях политического единства огромной империи способствовал невиданному ранее расцвету международной торговли, связывавшей все Средиземноморье в единый экономическое целое. Правительство Августа понимало это и старалось не вмешиваться во внутренние условия местного управления провинций, обеспечивая только порядок и спокойствие. Благодаря этому огромное государство превращалось в комплекс автономных самоуправляющихся общин, городов-государств, и связанных с ними союзных государств.

Несомненно, Ирод одним из первых понял, что благосостояние его государства зависит от умения быстро воспользоваться сложившейся конъюнктурой и получить свою долю в общем процветании. Он отлично понимал, что в этом отношении Иудея находится в весьма выгодном положении, поскольку важнейшие отрасли как сельскохозяйственного, так и промышленного производства сконцентрированы, как это было в эллинистический период, в основном на Востоке империи — в Малой Азии, Александрии, Сирии и Финикии, то есть непосредственных соседей Иудеи.

Достаточно только указать, что в Сирии в связи с изобретением выдувания стекла процветало производство высококачественных изделий из этого материала. Сирийские ювелирные украшения и сирийский лён по своему качеству не уступали александрийским. В Малой Азии и Сирии процветала давно существовавшая там шерстяная промышленность, причём не только в производстве шерстяных одеял. Славились Малая Азия и Сирия также изготовлением цветных тканей и одежд. Южный сосед Иудеи — Александрия Египетская — была центром производства различных сортов бумаги, благовоний, изделий из слоновой кости, особых видов ювелирных изделий, в частности бус. Огромным спросом пользовалась производимая в Александрии серебряная посуда.

Но самой заманчивой могла быть роль посредника в международной торговле с землями и народами за пределами империи — с Центральной Африкой, Аравией и далее с Индией и Китаем. Из дальних стран ввозились слоновая кость, ценные и редкие породы дерева, золото, драгоценные камни, конечно, пряности, шёлк и изделия из него, а также другие предметы роскоши. С Востоком расплачивались в основном серебряными и золотыми монетами, но в значительной степени и высококачественными товарами, производимыми в империи. О важности торговли с Востоком свидетельствует направление Августом военной экспедиции, которая должна была обеспечить Риму безопасные гавани на южной оконечности полуострова.

Всеми этим благоприятными обстоятельствами Ирод сумел воспользоваться не только для процветания своего царства, но и для благополучия всей многочисленной иудейской диаспоры империи. Он весьма удачно сумел обратить в экономический капитал свой статус правителя государства — союзника на границах империи, права которого были торжественно признаны императором и утверждены римским сенатом. Разумеется, его власть была сильно ограничена, хотя ограничения касались в основном внешней политики. Он не имел права самостоятельно объявлять и вести войны, чеканить золотую и серебряную монету, был обязан помогать своими войсками римскому императору и выплачивать ежегодно Риму определённый налог. Но во внутренних делах ему была предоставлена неограниченная власть. Он обладал полной свободой в области организации своей армии, порядка управления царством, правового регулирования всех сторон жизни подданных и, главное, экономической и финансовой политики своего царства.

Ирод отлично понимал, что только активное включение в общеэкономическую жизнь Римской империи обеспечит надежное положение его и его царства. Этому вопросу он всю свою жизнь уделял самое большое внимание. Прежде всего, это сказалось в его кадровой политике, которую он проводил, несмотря на недовольство сторонников иудейского фундаментализма. Не случайно, например, руководителем его финансов был назначен неиудей Птолемей, явно отлично знакомый со всеми тонкостями римского экономического права и финансовой системы империи.

Кроме того, многочисленные друзья Ирода среди римских чиновников и придворных Августа служили ему информаторами и агентами, разумеется, не безвозмездно, в различных вопросах экономического характера. Стоит только вспомнить роль личного друга царя — римского наместника Египта Петрония в снабжении голодающего населения Иудеи. Налаживанию экономического сотрудничества с соседними странам служила и его обширная строительная и благотворительная деятельность, о чём будет сказано в соответствующих главах книги.

Пока что отметим, что у Ирода среди его многочисленного сонма талантов — от полководца до строителя — оказался и талант блестящего экономиста и дипломата. Это подтверждается, в частности, тем, что границы его царства постоянно расширялись самими римлянами. Если вначале его царство включало в себя только основные территории, населённые евреями, — Иудею, Идумею, Перею и Галилею, то впоследствии Август присоединил к нему провинции, где преобладало нееврейское, в основном эллинизированное население — Самарию и обширные по местным меркам территории к северо-западу от Галилеи — Батанею, Трахонитиду, Авранитиду. Территория его государства могла соперничать с государствами великих царей библейских времён — Давида и Соломона. Это, конечно, сильно укрепляло экономическую и политическую основу царства Ирода, но вместе с тем усложняло задачу управления им. Ведь царю предстояло поддерживать порядок и спокойствие в отношениях между весьма разнородными элементами населения, к тому же враждебно относящимися друг к другу.

С этой задачей он справился самым решительным образом, что вызывает наибольшее удивление историков. В сообщениях Иосифа Флавия и талмудических источников поражает, прежде всего, размах строительства, осуществленного при правлении Ирода. В его царстве строились города, крепости, святилища, порты, во всех городах возводились великолепные общественные здания. Самое главное — был полностью перестроен, расширен и украшен Иерусалимский Храм, что снискало ему славу нового Соломона. На этой стороне деятельности иудейского царя мы остановимся далее более подробно. Отметим только строительство великолепного, в соответствии с тогдашними достижениями строительной техники, порта и города Кесария, ставшего позднее столицей римских прокураторов Иудеи. Благотворительность Ирода распространялась и на города, расположенные далеко за пределами его царства. Известно о роскошных постройках за его счёт в городах Триполи, Дамаске, Библосе, Бейруте и десятках других. Больших затрат стоило, конечно, строительство обширной сети ирригационных сооружений в засушливых районах страны, следы которых сохранились и до наших дней. Неоднократно говорится у Иосифа Флавия о больших денежных подарках императору и другим значительным лицам империи, о роскошных празднествах, требовавших больших расходов, и содержании роскошного царского двора. Кроме того, немалых расходов требовало содержание постоянной профессиональной армии, обученной и оснащённой по римскому образу, в которой помимо иудеев служили в качестве солдат и командиров также разноплемённые наёмники, от фракийцев до галлов и даже диких тогда германцев.

Конечно, расходы Ирода были большие, но и доходы были немалые, поскольку своим наследникам он оставил финансы страны в отличном состоянии. Для характеристики источников доходов Ирода и его царства воспользуемся важным исследованием Магена Броши{168}.

Прежде всего надо отметить, что, как было сказано выше, с установлением универсального государства Августа прекратились гражданские и междоусобные войны и связанные с этим систематические ограбления провинций. Для Иудеи это были вымогательства и конфискации Помпея, Красса, убийцы Цезаря Кассия и разорение страны в ходе борьбы между Антигоном и Иродом, когда Иудею грабили и парфяне, поддерживавшие первого, и римляне, формально помогавшие второму. Вообще, надо сказать, что в период с 31 года до н.э. до 4 года н.э. на территории Иудеи не происходило никаких вооружённых конфликтов и практически не размещались в качестве оккупантов римские войска.

Разумеется, поскольку в те времена главным источником доходов была земля и продукты земледелия, то семья Ирода, принадлежавшая к высшим слоям иудейской аристократии, владела большими участками земли, особенно в наследственном домене — Идумее. Нет никаких сомнений, что в ходе успешной борьбы за власть с Хасмонеями, а также их сторонниками была конфискована принадлежавшая им земельная собственность. Это, конечно, способствовало развитию главной производительной базы тогдашней экономики. Археологические исследования показали, что именно при Ироде сельское хозяйство переживало бурный подъём, прежде всего за счёт расширения посевных площадей и улучшения их обработки и ирригации. Во времена царствования Ирода, по оценке археологов и историков-почвоведов, площадь обрабатываемых земель в Палестине, севернее пустыни Негев, достигала 65–70%. Интересно, что сейчас, по данным израильских специалистов она достигает 40%. Для расширения пахотных земель широко применялась террасирование горных склонов. Достаточно сказать, что, согласно исследованиям, в районе Иерусалима примерно 56% земель обрабатывались на террасах.

В эпоху Ирода с максимальной пользой использовались и ограниченные водные ресурсы страны. Иосиф Флавий сообщает о выполнении проекта по ирригации большого земельного массива в районе оазиса Иерихона и севернее его, общей площадью 4800 гектаров (70 х 20 стадиев) (ИВ. С. 270), «благодаря чему (царь) поднял благосостояние дотоле бесплодных окрестностей города» (ИД. Т. 2. С. 205). К этому можно добавить успешные работы по орошению части Негева, земли на Голанских высотах, и в районе к западу от них, где по его приглашению возникали поселения иудеев — выходцев из Вавилонии (так по традиции называлась Месопотамия, входившая в состав Парфии).

Нет сомнения, что иудейские крестьяне, как свободные, так и арендаторы вынуждены были платить большие прямые налоги, составлявшие от одной трети до четверти урожая зерновых и половины плодов. Кроме прямых налогов, конечно, были и другие — косвенные, нерегулярные налоги («дары») и т. д. Однако успешное привлечение крестьян — переселенцев из соседней Парфии, да и общее процветание сельскохозяйственного производства позволяет утверждать, что положение сельского населения было достаточно сносным.

Однако всемогущий царь иудейский не только брал, но и давал. Прежде всего, все работы по улучшению и расширению пахотных земель, разумеется, финансировались из царской казны. Но и в случае беды щедрость царя соответствовала бедствию. Иосиф Флавий сообщает, что в 28–27 и 25–24 годах до н.э. годах страну поразила жестокая засуха. Положение усугублялось еще и тем, что предыдущий год (29–28) был субботним годом, когда земля по иудейским законом отдыхала от посевов и не засевалась. Иосиф приписывает это бедствие наказанию Божию. По его описанию, «сперва наступила продолжительная засуха, так что земля стала совершенно бесплодной и не принесла даже того, что она обыкновенно даёт в необработанном виде. Затем, так как вследствие недостатка хлеба пришлось многое изменить, явились болезни и род чумы, причём одно бедствие сменяло другое». В это время царь был сам в затруднительном положении, потому что потратил имеющиеся в наличии средства на восстановление разрушенных городов. Однако Ирод принял самые решительные меры, чтобы помочь своим подданным. Прежде всего, он приказал собрать все принадлежавшие лично ему золотые и серебряные вещи и украшения и переплавить, не считаясь с их художественный ценностью. Однако только денег было мало, поскольку бедствие постигло и ближайших соседей. Тогда Ирод использовал свои широкие дружеские связи с высшими кругами римской администрации, в частности он обратился к наместнику Египта, житницы Средиземноморья, Петронию. Хотя его просили об этом многие, Петроний, который был особенно «расположен к Ироду, и, желая помочь его подданным, дал ему первому право вывезти хлеб, причём всячески содействовал покупке этого хлеба и его вывозу». Часть зерна Ирод приказал раздать более здоровым людям, а больных, ослабевших и старых он приказал пекарям снабдить уже испеченным хлебом. Поскольку же погиб скот и не было шерсти для изготовления теплой одежды, то царь сумел за свой счёт восполнить этот недостаток. Удовлетворив первые нужды своих подданных, он помог голодающим в соседних городах и племенах в Сирии и даже снабдил их семенами для посевов. Когда же наступила жатва, то царь послал 50000 жнецов, которых опять-таки содержал за свой счёт, для помощи ослабевшим людям в уборке урожая.

Как пишет Иосиф Флавий, «не было такого лица, постигнутого нуждой, которому он не помог бы сообразно средствам; при этом он оказал поддержку даже целым народам и городам, не говоря уже о частных лицах, которые впали в нужду вследствие многочисленности своих семей….Эта заботливость и своевременная помощь царя настолько упрочили его положение среди иудеев и так прославили его у других народов, что возникшая прежде к нему ненависть из-за введения новых порядков в царстве теперь прекратилась у всего народа, потому что царь своею щедрой помощью в столь опасную минуту примирил с собой всех» (ИД. Т. 2. С. 169–170). Отметим, что в этом случае наглядно проявилось преимущество политики иродианства, заставившее замолчать, во всяком случае, на время зилотов, выступавших против любого сотрудничества с неиудейским, эллинистическо-римским миром.

Ещё одним проявлением успеха «иродианства» были торговые связи с внешним миром. Прежде всего надо упомянуть об экспортной торговле. В общем, объём её нельзя было бы назвать значительным — в урожайные годы вывозилось небольшое количество зерна и оливкового масла. Однако самым высокодоходным товаром был бальзам, о чём было сказано ранее. Он получался от особого вида деревьев, произраставших в оазисах Иерихона и Эйн-Геди, а также в Заиорданье в долине Моав, и применялся в самых различных целях, прежде всего в медицине, причём особенно ценился иерихонский бальзам. Плиний Старший указывал, что ещё во времена Александра Великого он ценился в два раза выше серебра{169}. Как говорилось ранее, в гл. 14, Ирод был вынужден уступить район Иерихона Клеопатре и затем арендовать его, выплачивая египетской царице ежегодно 200 талантов (эта сумма составляла почти половину годового дохода Ирода от Иудеи, Самарии и Идумеи в 4 году до н.э.). Показательно также, что в ходе триумфа Тита после подавления Великого Иудейского восстания и разрушения Иерусалима в 70 году в качестве важных трофеев в процессии несли бальзамовые деревья. Столь высокая ценность бальзама объясняет большие работы, предпринятые Иродом по мелиорации и ирригации Иерихонского оазиса.

Другой важной статьёй экспорта была хна. Эта красно-жёлтая краска добывалась из особого вида кустарника и широко использовалась, как и в настоящее время, для окраски ногтей, волос, а иногда и для придания особого оттенка при окрашивании тканей.

Более важным источником доходов иудейского царя стала транзитная торговля. Ирод сумел, используя выгодное географическое положение Иудеи, стать важным посредником в торговле между Средиземноморьем и Южной Аравией, а также более отдалёнными странами вплоть до Индии, Цейлона и даже Китая. Разбогатевший римский мир в огромных количествах потреблял производимые там различные благовония и пряности. Они считались крайне необходимыми в культовой практике, производстве лекарств и косметики. Важной и выгодной особенностью этих товаров была низкая стоимость при малом весе. Главной составляющей были, конечно, затраты на доставку товара. Плиний отмечал, что стоимость доставки груза одного верблюда от Аравии до иудейского порта Газы составляла 668 денариев. Столь высокая цена на пути следования, включавшего себя 65 караванных стоянок, формировалась из расходов на оплату пошлин, налогов и стоимости охраны. Несомненно, Ироду всё это доставляло большие доходы. Ведь после того как Август присоединил к его владениям порт Газу, а также обширные территории в Сирии, к северо-западу от Галилеи под его контролем оказались главные торговые пути из Аравии, Южной Азии, Африки. Первый пролегал через Негев к портам Средиземноморья, а второй через Трасиорданию к Дамаску. Караваны набатейских купцов, направлявшихся с товарами в Сирию, Газу и Риноколуру (современный Эль-Ариш) исправно доставляли Ироду огромные доходы. Ещё раз отметим, что все они были опять-таки плодом искусно проводимой «иродианской» политики.

Но, возможно, самый существенный источник доходов был связан с уникальным положением Иудейского царства, точнее с расположенным в его главном городе Иерусалиме величайшим святилищем иудаизма — Иерусалимским Храмом. Посещение его было тогда святой обязанностью для всех верующих, где бы они ни проживали. Конечно, число паломников, указываемых Иосифом и в талмудической литературе, представляется фантастическим, но нет сомнения, что их было очень много. Многие приходили из Палестины, другие из стран диаспоры — от Вавилонии до Рима и от Северной Греции до Южного Йемена. Каждый из паломников приносил с собой деньги, хотя бы на покупку жертвенных животных и личные расходы. Однако многие приносили не только деньги, но и товары на продажу, чтобы оправдать расходы, достигавшие значительных сумм. Тем самым Иерусалим превращался в значительный коммерческий центр, не говоря уже о возможностях для деловых людей и ремесленников завязать деловые контакты.

Из еврейских и нееврейских источников нам хорошо известно также о больших и малых пожертвованиях верующих в пользу Храма, а также о налоге, который добровольно должен вносить каждый иудей в пользу Иерусалимского Храма. В I веке до н.э. этот налог составлял полшекеля, который собирался с каждого мужчины старше 13 лет. О там, каких значительных сумм эти сборы достигали, даёт представление следующий факт. Иосиф Флавий сообщает, что Митридат в ходе антиримской войны захватил на греческом острове Кос в 88 году до н.э. 800 талантов золота, собранных иудеями Малой Азии для отправки в Иерусалим (ИД. С. 80). Столь значительные суммы объясняют сообщения о попытках римских губернаторов провинций помешать иудеям пересылать собранные средства. Цицерон указывает несколько случаев попыток конфискации таких сумм: в Апамее, Ладикее, Пергаме, Адрамитии{170}. Вместе с тем Иосиф Флавий неоднократно приводит строгие указания Цезаря и Августа о запрещении создавать препятствия для перевода иудеями денег для Иерусалимского Храма, чему во многом содействовала и политика Ирода как покровителя иудеев всего тогдашнего мира.

Броши в своей статье предпринял попытку рассчитать общую сумму налога в полшекеля, ежегодно поступавшую в Иерусалим. Тогда шекель можно было сопоставить с тетрадрахмой — монетой в четыре драхмы, которая была равна четырём римским денариям. Таким образом, полшекеля равно двум драхмам, или двум денариям. О численности иудеев в диаспоре и в Палестине того времени существуют различные мнения, о чём мы говорили в предыдущих главах. Оценка Броши в 2 млн. иудеев всего, из которых 0,5 млн. проживали в Палестине, а остальные в диаспоре представляется близкой к реальности. Если полагать, что полшекеля платили только мужчины старше 13 лет, то есть примерно одна треть населения иудеев, то получается сумма в один миллион драхм (денариев) ежегодно, то есть около 166 талантов, что примерно равно 10–15% всех доходов Ирода. Кроме того, источники сообщают о значительных подарках, пожертвованиях и завещаниях на нужды Храма, который к тому же, как было указано ранее, выполнял функции Государственного банка. А как известно, Ирод полностью обладал контролем на назначением Первосвященника храма и, следовательно, над финансами Храма.

К справедливым рассуждениям Броши следует добавить, что, как упоминалось ранее, иудейское сообщество тогда включало в себя, по справедливому мнению Левинской, кроме иудеев и иудейских прозелитов, большое число квазипрозелитов, то есть только частично воспринявших идеи Единого Бога. Нет никаких оснований сомневаться, что от них также поступали в Храм добровольные пожертвования и подарки. Кстати сказать, в Храме принимали даже жертвенных животных от самого императора. Поэтому вычисления Броши можно считать даже заниженными.

Есть основания полагать, что содержание загадочного «Медного свитка», найденного среди рукописей Мёртвого моря, датируемых II веком до н.э. — I веком н.э., может также служить для оценки богатств Иерусалимского Храма перед его уничтожением римлянами. Там содержится опись сокровищ, захороненных в 60 местах на территории Палестины. По некоторым оценкам, общий вес золота, серебра, золотых и серебряных сосудов достигает 6000 талантов, то есть свыше 150 т золота и серебра. Предположению, что клады вымышлены, противоречит детальная инвентаризация сокровищ и мест захоронения, правда, пока не идентифицированных{171}. Помимо этого, следует напомнить, что эти клады в целом даже меньше, чем сокровища и утварь Храма, в 54 году до н.э., конфискованные Крассом перед походом на парфян — 10000 талантов (ИД. Т. 2. С. 80).

Несомненно, не пренебрегал Ирод и другими источниками дохода, о которых не дошли до нас сведения. Во всяком случае, сообщение о том, что Август предоставил Ироду половину доходов от медных рудников на Кипре и поручил ему управление другой его половиной (ИД. Т. 2. С. 203) показывает, что царь обладал вкусом и талантами хорошего предпринимателя. Как было указано выше, Римская империя сочетала рабовладельческий строй с высокоразвитой рыночной экономикой, в частности кредитно-банковской системой. Имеющиеся в нашем распоряжении источники не дают никаких сведений об участии капиталов иудейского царя в различных денежных операциях. Однако трудно предполагать, что отмеченный самим императором за деловую хватку и инициативу Ирод или его агенты не участвовали в столь распространённой и развитой в империи банковской деятельности. Как отмечает Малькова, даже пониженные государственной администрацией (трибунами из плебеев) процентные ставки оставались очень высокими — 6, 12, 24, 48 и даже 60% в разные времена. Например, образец римской добродетели — убийца Цезаря Брут получал по своим займам до 48%{172}.

В заключение можно отметить, что даже те скудные сведения, которыми мы располагаем, показывают, что царь Ирод располагал солидной финансовой базой, что и дало ему возможность надёжно обеспечить все его обширные начинания и планы. Есть даже основания полагать, что его личные доходы значительно превышали 1000 талантов в год, объявленные после его кончины в сумме доходов от всех частей его царства при его разделе между наследниками царя.

Глава 16.

ОСНОВЫ ПРАВЛЕНИЯ ИРОДА И ОБУСТРОЙСТВО ИУДЕЙСКОГО ЦАРСТВА

Административное управление Иудейским царством. Царская армия. Строительная деятельность Ирода в Иерусалиме, Кесарии, Масаде, Геродионе как проявление политики «иродианства».

До нас дошло мало сведений об административном управлении Иудейским царством. Однако, несомненно, Ирод многое унаследовал от прежней хасмонейскои системы, которая, в свою очередь, была воспринята от эллинистического периода, а возможно, даже и от времен Персидского царства. Ирод явно старался по возможности сохранять сложившиеся формы управления и не возбуждать недовольства непродуманными переменами.

Особенностью его царства было то, что оно состояло из иудейской и неиудейской частей. Причем неиудейская часть формировалась, главным образом, из самоуправляющихся городов — полисов с прилегающей к городу довольно значительной территорией — «хора». Полис и хора имели собственное самоуправлением. С другой стороны, иудейская часть была как и в хасмонейские времена, а возможно, и ранее разделена на отдельные административные области — по-гречески «топархии». Согласно исследованиям Шалита, в царстве Ирода их было не более 19, на 5 меньше, чем во времена Хасмонейского царства. В неиудейском секторе эллинистические города составляли административные единицы, самыми крупными из которых были Газа, Яффа, Кесария, Себастия, Гадара и др. Интересно отметить, что основанные Иродом новые города на царской земле, такие как Кесария, Себастия и др., организовывались в части самоуправления подобно полисам, правда, уже со смешанным населением из иудеев и эллинизированных язычников. Таким образом, административными единицами царства Ирода были в иудейской части топархии, а в неиудейской части самоуправляющиеся города-полисы — меридархии или мерис.

Во главе топархии иудейской части страны стоял топарх, которой являлся начальником всех деревень своей топархии, каждой из которых управлял особый чиновник — комарх. Наряду с топархом имелся секретарь топархии, и в каждой деревне также имелся деревенский секретарь. Возглавлял всю коллегию чиновников топархии высшее должностное лицо — губернатор, именуемый, по принятой тогда терминологии, «стратег царя». Все царские стратеги были примерно одного положения, за исключением стратега Иерусалима, учитывая особую важность этого города. В некотором узком смысле стратег Иерусалима был и губернатором Иудеи. В областях на северо-западе царства — Батанее, Трахонее, Авронитиде были образованы отдельные округа, во главе каждого был поставлен «стратег именем царя», имевший как военную, так и гражданскую власть.

Но, конечно, заметна и определенная тенденция. Во главе исторических областей древнего Израиля — Иудеи, Переи, Самарии и Галилеи Иродом в качестве губернаторов (именуемых в литературе также стратегами и меридархами) назначались лица, связанные с царем родственными узами или близким свойством посредством брачных уз. Например, в начале царствования Ирода губернатором родной Идумеи был Костобар, женатый на его сестре, а в конце его царствования правителем Иудеи был назначен его кузен Ахиаб{173}. Однако самым значительным и наиболее доверенным лицом царя был его младший брат Ферора, исполнявший обязанности губернатора Переи, получивший также титул тетрарха, примерно соответствующий по европейской средневековой номенклатуре титулу «Великий князь», причём этот титул передавался по наследству.

Во главе городских округов нееврейской части царства находились меридархи, им также подчинялись должностные лица деревень — комархи.

При этом большие греческие города, как правило, составляя отдельные самоуправляющиеся административные единицы, всё же подчинялись назначаемым царём губернаторам исторических иудейских областей. Известно, что Газа в плане управления была объединена с Идумеей, Кесария с Самарией, а Сепфорис был столицей Галилеи. Во всех больших городах, служивших административными центрами, были размещены гарнизоны, и, несомненно, они должны были платить налоги в царскую казну.

Такая схема управления страной в царствование Ирода, предложенная Шалитом по примеру других эллинистических государств, главным образом Египта, о котором сохранилось много сведений, достаточно убедительна. Несомненно, имелись и чисто еврейские наименования всех должностей, но по традиции греческий язык широко применялся как язык межнационального общения в царстве Ирода. В любом случае все нити управления находились в руках царя, который обладал совершенно неограниченной властью в устройстве внутренних дел своего царства{174}.

Несомненно, что и в формировании своих вооруженных сил Ирод использовал традиции эллинистической эпохи. В этом он подражал своим предшественникам, начиная с первых Хасмонеев. Как было уже сказано ранее, после завоевания ими независимости Иудеи народное ополчение было постепенно заменено постоянным войском, в котором наряду с обученными по эллинистическому образцу солдатами-иудеями существовали подразделения из иностранных наёмников. Во время гражданской войны царь Александр Яннай в борьбе с фарисеями мог опереться в основном на подразделения наемников — профессиональных солдат, набранных в Писидии и Киликии. Контакты с римскими войсками и особенно опыт боевого содружества, конечно, внушили Ироду уважение к их самому передовому и эффективному военному искусству, и многое было у римлян позаимствовано. Это несомненно повысило эффективность армии Ирода и увеличило его авторитет в глазах императорской администрации и полководцев.

Конечно, самая многочисленная часть его армии как царя Иудеи состояла из иудеев — в основном выходцев из крестьянского населения. Ведь еще со времен хасмонейских царей, отвоевавших у язычников Землю Израиля, они рассматривали защиту её как угодное Богу дело, которому одному должен служить иудей. Значительную часть солдат-иудеев, несомненно, составляли добровольцы из разоряющихся крестьянских хозяйств, а за верную службу солдатам обещались земельные наделы. Во всяком случая, судя по приводимой источниками численности иудейских повстанцев в разные времена, недостатка в иудейском контингенте для Ирода не существовало. Разумеется, он больше доверял выходцам из своего домена — Идумеи. Немалый резерв для пополнения армии составляли и переселенцы иудеи из соседних стран, для которых царь создавал военные поселения. Например, из Вавилонии (Месопотамии, входившей в состав Парфяно-персидского царства) были переселены три тысячи военных поселенцев с семьями, которые обеспечивали безопасность в Северной Трансиордании и Батанее и Гаулантиде. Несомненно, Ирод особенно доверял иудеям-иммигрантам, во всём ему обязанным.

Другим компонентом армии Ирода, также по примеру Хасмонеев, являлись войска из профессиональных наёмников. Известно о наличии в войсках Ирода солдат, кроме уроженцев Малой Азии, — выходцев из самых отдалённых мест, в частности, отличавшихся своей воинственностью фракийцев, галлов и даже германцев. Несомненно, эти подразделения, хотя и меньшей численностью, отличались более высокой профессиональной выучкой по римскому образцу. В армии Ирода их было значительно больше, чем у Хасмонеев, ввиду его больших экономических возможностей.

Однако был еще один контингент военнообязанных, которого не было у Хасмонеев, — это войска из неиудейских подданных царя. Царь отлично понимал, что стабильность и устойчивость государства можно обеспечить, опираясь на сотрудничество всех его жителей. В связи с этим обстоятельством Ирод прибегал к вербовке солдат из нееврейского населения посредством широко применявшегося в античном мире метода. Он основывал новые города, которые обязаны были поставлять ему солдат из своих граждан. Военные колонии были организованы в Себастии, Габе (Гава) в Изреельской долине, Хешбоне в Заиорданье и других местах. Но эти колонии не только давали ему верных солдат. Из рядов ветеранов, отслуживших свой срок, формировались чиновники различных рангов, верой и правдой укреплявших верность неиудейского населения Ироду. Армия царя во всё время его царствования была эффективным средством поддержания внутреннего спокойствия.

Однако самой впечатляющей в ходе его долголетнего правления была поразительная по своему охвату и результатам строительная деятельность, до сих пор поражающая историков и археологов. При этом она была не только следствием, но и причиной экономического процветания страны. Более того, эта область трудов иудейского царя также отражает в определённом смысле его практическую политику и философию управления и является блестящим и успешным проявлением политики иродианства. Прежде всего, поскольку Иудея была включена в орбиту римско-эллинского культурного пространства, Ирод поставил задачей сделать свою столицу одним из главных центров Средиземноморья. Он прекрасно понимал перспективы превращения города из священного религиозного места иудеев всего мира в мощный торгово-деловой центр. Ведь во время священных дней в Иерусалим стекались паломники, приносившие важную торгово-коммерческую информацию со всех сторон тогдашнего мира. Здесь скрещивались деловые интересы всего мира, заключались контракты, рекламировались товары, узнавались цены и нравы, обычаи и потребности народов тогдашнего мира. С верующими иудеями в город прибывали туристы и купцы, привлекаемые чудесным зрелищем служения загадочному, одновременно манящему и пугающему невидимому Богу в его доме — Иерусалимском Храме. От властей требовалось обеспечить комфортное размещение многочисленных масс этих людей, особенно в три праздника, когда в Иерусалим съезжались особенно большое число паломников, — Песах, Шавуот и Суккот. Поэтому Иерусалим застраивался постоялыми дворами, гостиницами, многочисленными местами торговли — рынками, лавками, портиками и другими строениями, необходимыми для торговли.

Одновременно Ирод, желая максимально использовать возможности получения прибыли от мировой торговли, стремился придать Иерусалиму блеск мирового центра. Наряду со строительством и обновлением Иерусалимского Храма, принесшего ему славу нового Соломона, о чём будет сказано в следующей главе, он не пренебрегал интересами приверженцев римско-эллинистической культуры. Царь не только ввёл в честь Октавиана повторявшиеся через пять лет спортивные игры, но и построил театр в Иерусалиме, а также огромный амфитеатр на равнине (видимо, у Иерусалима). В качестве зрителей приглашались все желающие — как иудеи, так и язычники, жители соседних стран. Иосиф Флавий пишет: «Борцы и другие всякие участники в состязаниях приглашались со всех концов земли, и они являлись в надежде на призы не только участникам гимнастических состязаний, но также и знатокам музыки и танцев, тем побуждали лучшие силы вступать в состязания». Равным образом устраивались состязания колесниц, запряжённых четырьмя лошадьми, парных экипажей и одиночек. В честь Октавиана всюду были развешаны надписи, и, как отмечает Иосиф, «не было таких драгоценных и прекрасных одеяний и камней, которые не показывались бы зрителям на этих состязаниях».

Конечно, цели прославления и укрепления спокойствия и порядка служили и другие постройки Ирода в Иерусалиме, являвшегося его главной твердыней. Произведенные им большие работы по укреплению города доставили много хлопот римлянам, осаждавшим его почти 100 лет спустя. Город окружали целых три оборонительные стены, причём при строительстве были искусно использованы особенности расположения города на двух холмах. Над стенами возвышались четырёхугольные, цельные как сами стены, башни по 20 локтей в высоту и 20 локтей в длину, расположенные через каждые 200 локтей (локоть — прим. 0,44 м). Особенно выделялись три башни, возведённые Иродом, они «не имели себе подобных в целом мире по величине, красоте и мощи. Превосходство этих сооружений объясняется тем, что здесь к природной щедрости Ирода и его рвению ко всему, что касалось великолепия города, присоединились ещё и родственные чувства, так как эти башни были воздвигнуты им в память самых дорогих ему людей — брата (Фазаэль), друга (Гиппик) и жены (Мириам)». Как отмечает Флавий, башни были сложены из огромных кусков белого мрамора длиной 50 локтей, шириной — 10 и 5 толщиной. Все камни были подогнаны так искусно, что казались «выросшими из земли цельной скалой» (ИВ. С. 204).

Более того, Иосиф указывает, что «в память своего отца он основал город, выбрав место в красивейшей в царстве равнине, изобилующей реками и деревьями; город получил название Антипатрида. Кроме того, он заново построил господствующую над Иерихоном крепость, сделав её несравненной по мощи и красоте; он посвятил крепость своей матери и назвал её Кипра» (ИВ. С. 69).

Конечно, самым знаменитым его строением в Иерусалиме был Храм. Но наряду со строительством Храма, по его приказу была перестроена великолепная колоннада, окружавшая Храм, и возвышающаяся над ним крепость, названная по имени его прежнего покровителя — Антония. Но не забывал Ирод и себя — его роскошный дворец возвышался в Верхнем городе. Он состоял из двух строений, размерами и красотой превосходивших даже Храм. Эти два строения были названы по именам первых лиц Рима: императора — Кесариона, его главного помощника, Агриппы — Агриппион (ИВ. С. 66). Роскошный дворец наглядно свидетельствовал о величии и богатстве страны и её властителя.

При этом в отличие от Соломона, который привлек для строительства Первого Храма и своего дворца финикийских ремесленников, Ирод обходился местными иудейскими мастерами. По сообщению Иосифа Флавия, по окончании строительства Храма десятилетия спустя после смерти Ирода без работы остались свыше 18 тыс. (!) квалифицированных строительных рабочих и ремесленников (ИД. Т. 2. С. 415). Иначе говоря, экономическая политика Ирода способствовала формированию целого класса квалифицированных ремесленников-иудеев, и, несомненно, не только строителей.

Важно при этом отметить, что это были не рабы, а свободные люди, кормившие своим трудом семьи.

План Кесарии

Ирод, конечно, не мог не понимать, что развитие страны невозможно без надёжных путей сообщения, и поэтому он много внимания уделял их улучшению, особенно по направлениям традиционных торговых связей страны. Не только улучшалось качество дорог, как главных, так и местных, но и усиливалась охрана путешествующих и торговцев. Однако со временем развитие страны и стремление участвовать в тогдашнем мировом разделении труда столкнулись с ограниченными возможностями портов страны на берегах Средиземного моря. Поэтому возникла необходимость строительства нового главного портового города — Кесарии Морской. Этот важнейший для царства Ирода проект заслуживает особого внимания не только ввиду его грандиозности. В строительстве Кесарии реализовалась вся идеологическая программа Ирода — плодотворное соединения разных цивилизаций.

Как пишет Иосиф Флавий, «найдя на берегу местность, в высшей степени удобную для города и раньше называвшуюся Стратоновой Башней, он велел составить обширный план и приступил к постройкам… притом из белого мрамора и украсил (город) роскошными дворцами и общественными зданиями. Самым замечательным его сооружением, отличавшимся как величиной, так массою употреблённого труда, была обширная гавань, величиной с Пирейской (Пирей — город-гавань Афин. — В. В.)». Город находился на середине пути между Дором и Яффой. Пока не было этого порта, плавание из Египта в Финикию и Сирию было опасно, поскольку в открытом море постоянно дул юго-западный ветер, гнавший суда на скалы. В честь Цезаря город получил наименование Кесария (Цезарея). Конечно, на входе в гавань был установлен храм Цезаря и огромные статуи — одна в честь богини Ромы (Рима), а другая — самого Октавиана, в нём был устроен театр и амфитеатр. Там были учреждены четырёхлетние игры, в ходе которых царь щедро наградил не только победителей, но и занявших вторые и третьи места. Население города насчитывало 40–50 тыс. человек, причём половину его составляли иудеи, а половину язычники (греки и частично римляне и другие). Конечно, наряду с языческим святилищами были и синагоги. Показательно, что город был присоединён к провинции Самарии, которой управляли царские наместники. Даже по планировке он был подобен Александрии в её лучшие времена, и в нем гармонично сочетались иудаизм и эллинизм (ИД. Т. 2. С. 172–173). Отстроенный в течение 12 лет город производил такое впечатление, что Иосиф написал об Ироде: «Ни в каком другом месте величие его духа не выразило себя с такой полнотой» (ИВ. С. 67).

Стоит добавить, что археологические исследования, проведённые в наиболее хорошо сохранившейся части города, оказавшейся на морском дне, выявили поразительные факты, важные для характеристики всего строительства Ирода, Оказывается, инженеры царя использовали самые передовые технологии строительных работ, чего Иосиф не сообщил, поскольку не был инженером. Приведем только один пример, поразивший не только археологов и историков, но прежде всего современных специалистов по гидротехническим сооружениям. Иосиф кратко сообщает, что для создания молов и дамб для гавани в море погружали огромные каменные блоки. Затем на созданной таким образом дамбе сооружали погрузочные набережные, склады, над которыми возвышались башни. К изумлению подводных археологов, при исследовании были обнаружены не только некоторые из больших каменных блоков, упомянутых Иосифом, но также большие бетонные блоки, на которых были видны следы опалубки. Как отмечают исследователи, «нам приходится восхищаться решениями инженеров Ирода, справлявшимися с трудностями строительства, беспрецедентными до сих пор. Чтобы предотвратить подмыв волнолома, они сперва укладывали на морском дне постель из гальки, на ширине большей, чем ширина волнолома….Наиболее удивительное открытие было сделано вблизи входа в порт у северного волнолома. Массивные бетонные блоки размерами 17,3 х 10 х 1,8 м бетонировались в открытом море, в погружающихся на дно наплавных опалубочных конструкциях. Лежни (деревянные), на которые опирался блок, сохранились в течение 2000 лет. Испытания, проведенные в университете Тель-Авива, подтвердили предположения о твердении бетона в воде. Римский архитектор Витрувий (I в. н.э.) писал о том, что римлянам известен гидравлический цемент. Однако только при строительстве порта в Кесарии он использовался в столь широких масштабах. Более того, была восстановлена поразительно точно продуманная организация работ. Сначала ныряльщики, тренированные для ныряния с грузом в руках, опускались на глубину до примерно 3,7 м, где до 2 мин выравнивали дно для волнолома, затем их поднимали канатами. После выравнивания участка дна площадью примерно 23 кв. м и размещения на нём постели из гальки начиналась буксировка наплавного опалубочного блока гребными судами. Рабочие заполняли пространство между двойными стенками блока бетоном, что позволяло преодолеть плавучесть блока и заполнить его. Опускаясь поочерёдно на дно, водолазы проверяли положение блока и устраняли неисправности. Кранами блок приводился в такое положение, чтобы его длинная сторона была перпендикулярна берегу- Для стабилизации положения блока вокруг него отсыпался камень и песок. Исследования показали, что твердеющий в воде бетон (на вяжущем из вулканического туфа, возможно, из района Везувия) и даже доски для опалубки привозились из различных регионов Средиземноморья»{175}.

Технологии, использованные при строительстве Кесарии, наглядно показывают, что Ирод считал обязательным для иудейского общества воспринимать не только эллинистическую гуманитарную культуру, но и технические утилитарные достижения более приземленной и менее утончённой цивилизации римской. К сожалению, неизвестны имена инженеров и строителей города, но нет никаких сомнений, что все решения рассматривались и утверждались самим царём. Таким образом, строительство Кесарии представляет классический пример успешной политики «иродианства», которой, не зная самого термина, невольно следуют последующие модернизаторы всех стран вплоть до нашего времени.

Разумеется, построенный порт не служил только тщеславию царя. Он связал внутренние районы страны со Средиземноморьем и открыл доступ на внешние рынки продукции сельского хозяйства и ремесла иудейских крестьян и ремесленников. Большие доходы стали приносить всевозможные пошлины и сборы от портовых услуг, а также от увеличившегося потока дорогих товаров дальнего Востока на Запад, включая Италию и прежде всего Рим. Немалое значение имел и тот факт, что половину населения Кесарии, ставшего со временем важным международным торговым центром, составляли иудеи. Тем самым политика Ирода способствовала формированию среди его иудейских подданных торгово-промышленного сословия, активно вовлечённого в мировую торговлю и вполне способного преуспеть в экономической конкуренции с греками и финикийцами. Эти люди воспринимали идеи царя и не замыкались подобно устрицам в своей скорлупе в неприятии реалий времени, как это делали зилоты в Иерусалиме. Показательно также, что уже при жизни Ирода этот большой многонациональный город считался даже многими иудеями по великолепию «соперницей Иерусалима»{176}. В целом реализованный Иродом проект оказался не только престижным, но и экономически выгодным. Более того, царь одновременно со строительством нового города-порта модернизировал и перестраивал старые порты — Газу и Антедот. О значении, которое царь придавал этому, свидетельствует изображение якоря на чеканившихся в его царстве монетах.

Как было сказано выше, в строительной деятельности Ирода важное место занимало и строительство царских крепостей и не только в Иерусалиме. В них так же, как и в строительстве Кесарии, в полной мере проявилось его умение сочетать достижения всех правил современной ему фортификации с царственным великолепием и изысканным вкусом. Самым наглядным и ярким образом это проявилось при реконструкции его любимой и испытанной твердыни — Масады у южной оконечности Мёртвого моря. К счастью, как и в случае с Кесарией, сообщения Иосифа Флавия хорошо подтверждаются археологическими изысканиями.

Положение Масады исключительно благоприятно на вершине горы, на высоте примерно 460 м над уровнем моря. Она впервые была укреплена еще хасмонейскими царями, вероятно, Александром Яннаем. Надежность её была настолько велика, что во время конфликта с Антигоном II Ирод укрыл там свою семью и брата Иосифа, которые и выдержали там длительную осаду. После занятия царского престола Ирод сильно укрепил её и даже превратил в свою резиденцию.

Иосиф Флавий посвятил описанию крепости, как и Кесарии, восторженные строки. Вот некоторые из них: «Скалу немалого объёма и значительной высоты со всех сторон окружают ущелья недоступной для взгляда глубины и кручи, повсюду недостижимые ни для одного живого существа, кроме разве двух мест на скале… Вершина скалы заканчивается не остриём, но образует плоскость….Укреплением этого места усиленно занимался Ирод. Вокруг вершины он воздвиг стену из белого камня, длиною семь стадиев, высотою в 12 локтей, а шириною в 8, и соорудил 37 башен. А вершину, поскольку земля была рыхлой, царь оставил под пашню, с тем чтобы, если когда-нибудь станет невозможным доставлять пищу извне, то без этого могли обойтись те, кто вверил своё спасение крепости». Для снабжения осажденных водой он приказал вырубить в скале огромные водохранилища. Иосиф также пишет о сосредоточенных в крепости огромных запасах продовольствия, вина, масла, и, главное, складов оружия, которого хватило бы для 10 000 тыс. человек (!). Однако крепость была не только суровым оплотом царя, но и комфортабельной царской резиденцией. С восхищением пишет Иосиф о великолепном дворце царя: «Разнообразным и роскошным было убранство внутренних комнат, галерей и бань. Повсюду были возведены колонны, сработанные из цельного камня, стены же и полы в комнатах были украшены каменной мозаикой» (ИВ. С. 406).

Археологические работы, проведенные израильским учёными в 1950–1960-х годах, не только подтвердили, но во многом уточнили информацию Иосифа Флавия.

Крепость иродианского периода действительно занимала всю площадь по срезу вершины горы ромбовидной формы (примерно 650 х 250 м) и была обнесена двойной стеной, общей длиной около 1400 м. В стене было 30 башен с казематами. Водоснабжение действительно осуществлялось с помощью системы оштукатуренных каналов, отводивших дождевую воду в вырубленные в скале цистерны, общая ёмкость которых составляла 40 тыс. куб. м. Расположенный на уступе северного склона трехъярусный царский дворец действительно был великолепно украшен, судя по сохранившимся остаткам колоннад и фресок.

Кроме дворца, на территории крепости находилась и официальная резиденция царя, которая по комфорту могла соперничать с домами высшей римской знати того времени. Там находился большой тронный зал для приемов с великолепным мозаичным полом, бани с холодной и горячей водой, украшенные мозаикой, очень похожей на обнаруженную в Помпее и Геркулануме, а также в дворцах Ирода, построенных в Иерихоне и Геродионе. Рядом с царским дворцом находились три небольших богато декорированных дворца, по мнению исследователей, предназначавшиеся для членов царской семьи, причём около одного из них был большой плавательный бассейн. Сообщение Иосифа Флавия о сокровищах, хранившихся в крепости, подтверждается тем, что при раскопках было найдено большое количество монет, золотых и серебряных, бронзовые сосуды, а также фрагменты рукописей. Показательно, что, как и в другом замке Геродионе, к главному царскому дворцу примыкала синагога. Таким образом, главная крепость Ирода Масада, даже в гораздо большей степени, чем построенный по его приказу интернациональный город Кесария, демонстрирует стремление органично сочетать римский комфорт, греческое изящество с духовными принципами иудаизма, то есть с теми принципами, на которых строится европейская культура. Остаётся удивляться капризам истории, потому что Масада послужила последним оплотом идейных противников политики Ирода — зилотов во время Великого восстания и была взята римлянами после продолжительной осады в 73 году н.э., через три года после разрушения Иерусалима{177}.

Среди других крепостей и опорных пунктаов, построенных Иродом, отметим замок Геродион (Иродион), расположенный юго-восточнее Вифлеема в 60 стадиях (греческая стадия — 185 м. — В. В.) от Иерусалима, ставший усыпальницей царя. Как и в Масаде, в замке реализовались идеи и мечты Ирода. Плоская вершина искусственного холма, насыпанного в форме женской груди, была окружена башнями, а в середине холма был воздвигнут великолепный дворец, украшение которого демонстрировало безграничную роскошь. Там было всё необходимое для жизни, в том числе огромные резервуары для воды. Вокруг подножия холма были возведены строения для размещения различных служб и приёма гостей. Как восхищённо отмечает Иосиф Флавий, «200 ступеней белейшего мрамора вели к вершине холма… по своей самодостаточности этот холм мог считаться городом, а по своим очертанием — дворцом». В Геродионе была и синагога (ИВ. С. 69).

Конечно, грандиозная строительная деятельность Ирода не была случайной. Она отражала его общие политические установки и принципы внутренней и внешней политики иродианства.

Глава 17.

ИРОД И ИУДЕЙСТВО

Ирод — иудейский царь под властью Рима. Введение некоторых эллинистических учреждений в Иерусалиме и недовольство иудеев. Формирование Иродом новой правящей элиты. Назначение и смена Иродам Первосвященников. Выполнение грандиозной программы реконструкции и обновления Иерусалимского Храма. Отношения Ирода с саддукеями, фарисеями и ессеями

Как точно отметил Шалит{178}, утверждение Римским сенатом Ирода царём Иудеи в 40 году до н.э. радикально изменило отношения между римской державой и иудеями. До этого, ещё со времен Маккавеев, между иудейским народом и Римом формально существовал союз двух партнёров. Высшая точка этого союза была достигнута в 47 году до н.э. во время посещения Юлием Цезарем Иудеи, когда формально участниками договора о союзе были от «римского народа» — римский Сенат, а иудейский народ представлял Первосвященник и этнарх (глава народа) будущий тесть Ирода Гиркан II династии Хасмонеев. Разумеется, стороны были абсолютно неравносильны и политического значения подобный союз не имел. Однако сам титул этнарха (главы народа) и одновременно Первосвященника Иерусалимского Храма демонстрировал признание автономии иудеев в рамках римской державы. Главным в этой «автономии» было то, что глава народа олицетворял признаваемое право иудейского народа жить по «законам предков». Это выражалось в существовании представителя традиционной царской династии Хасмонеев в качестве главы народа иудеев и Первосвященника главной святыни иудеев — Иерусалимского Храма.

Утверждение же Ирода царём Иудеи в корне меняло ситуацию. Ведь этим актом Рим открыто отменял все права формальных представителей иудейской автономии, пусть только в духовно-правовой области, и передавал всю полноту власти царю, признанному «другом и союзником римского народа». Иначе говоря, этому царю передавалась вся полнота абсолютной власти в Иудее, а соблюдение «законов предков» зависело от его желания и воли. Конечно, все это только при условии поддержания покоя и стабильности в своём государстве и способности защищать римские интересы в качестве союзника. Задача была тем более сложной для Ирода, что, как было сказано выше, в его царстве иудеи не составляли большинства, а само иудейское сообщество раздиралось противоречиями и конфликтами. Помимо этого уже во времена Ирода вне Иудеи существовала многочисленная иудейская диаспора, религиозно и экономически тесно связанная со Иудеей, Иерусалимом и особенно Иерусалимским Храмом. Ведь достаточно напомнить приведенную ранее оценку Броши, что всего в то время из общего числа 2 млн. иудеев за пределами Иудеи проживало 1,5 млн. Ясно, что от положения дел в Иудее зависело спокойствие уже не только в царстве Ирода, но и далеко за его пределами.

Начало царствования Ирода после его укрепления на престоле было сложным и даже опасным. Уже первые попытки изменить сложившиеся порядки и примирить старые традиции с новыми идеями раскололи иудейское общество. Желая придать Иерусалиму положение современной, по тогдашним понятиям, столицы, Ирод построил в Иерусалиме театр, а на равнине у города огромный амфитеатр, роскошь которых бросалась всем в глаза, где устраивались спортивные игры, столь распространённые в эллинистическом мире. Уже эти довольно невинные состязания, которыми наслаждались евреи Александрии, Рима, Антиохии и других крупных городов римско-эллинистического мира, вызвали недовольство правоверных иудеев Иерусалима. Ещё большее возмущение вызвало устройство при амфитеатре травли львов и других диких животных. Как пишет Иосиф Флавий, часто «этих зверей выпускали на бой как между собой, так с присужденными к смерти людьми, причём иноземцам (т. е. не иудеям) в одинаковой мере доставляли удовольствие как роскошь обстановки, так и волнение, вызываемое этими опасными зрелищами». Однако правоверные были возмущены такими варварскими зрелищами, поскольку «иудеи считали явным безбожием предоставлять диким зверям людей» (ИД. Т 2. С. 164–165). Надо отметить, что грубые и бесчеловечные нравы римлян, наслаждавшихся зрелищем гладиаторских боёв, явно не могли нравиться царю, воспитанному в эллинистической культуре, поэтому речь идёт только о «бестиариях» — борцах с животными, то есть об имитации охоты. Однако жестокие зрелища, даже предназначенные для язычников, считались недопустимыми у иудеев Святого города Иерусалима. Видимо, предвидя это, Ирод разместил амфитеатр за стенами города «на равнине»

Но поскольку в те времена в иудейском обществе, конечно, не было и не могло существовать общественных движений, не носивших религиозного характера, то во внутренней политике царь должен был считаться со сложившимися религиозными движениями и институтами. Конечно, самых главных врагов царь видел в среде элиты храмового священничества, тесно сросшейся многочисленными связями, в том числе и семейными, со светской аристократией. Ведь в течение почти 120 лет представители династии Хасмонеев возглавляли эти высшие круги иудейского общества, посредством них осуществляли религиозную, политическую и светскую власть. Недавние раскопки около Западной стены Храмовой горы в Иерусалиме выявили богатые дома, явно принадлежавшие священникам Храма высокого ранга, причём многие из них были крупными землевладельцами{179}. Разумеется, священники низшего уровня, особенно проживавшие вне Иерусалима и приезжавшие в столицу только на несколько недель в году, не знали многого о внутренних делах духовной и светской аристократии, представителей элиты и не имели особого влияния на их религиозно-политические решения.

Понимая эти обстоятельства, Ирод предпринял соответствующие меры, прежде всего посредством формирования новой преданной ему лично элиты. Это проявилось сразу после занятия Иерусалимаа в 37 году до н.э., когда по его приказу были репрессированы сорок пять главных приверженцев свергнутого царя Хасмонейской династии Антигона II и конфисковано всё их имущество. Нет никакого сомнения, что это были члены традиционного высшего государственного совета — «синедриона». Весьма вероятно, что среди них были те, кто 10 лет назад пытался осудить Ирода за его самовластные действия в Галилее. Поскольку общая численность членов этого совета составляла 71 человек, то чистка была проведена весьма основательно, а на освободившиеся места были назначены угодные царю люди, в верности которых он не сомневался. В результате значение этого ранее влиятельного совета было сведено до минимума причём сфера его деятельности была ограничена толкованием религиозных предписаний. Даже председатель совета назначался теперь царём и его советниками.

Другим важнейшим мероприятием царя была коренное изменение роли Первосвященника и порядка его назначения. Собственно говоря, уже претензии Хасмонеев на пост Первосвященника были не совсем законными, поскольку они принадлежали к низшей категории потомков колена сына Иакова — Левия — «левитам», в то время как по закону Первосвященниками могли быть когены — представители высшей категории потомков колена Левия — потомки брата Моисея Аарона. Несмотря на протесты фарисеев, такой порядок сохранялся в течение многих лет правления династии, тем более, что Первосвященник занимал свой пост пожизненно и одновременно являлся царём Иудеи. Ирод сразу же решительно изменил этот порядок, прежде всего, отказав представителям рода Хасмонеев в праве занимать этот пост (исключение было сделано для молодого брата его жены Мариамны — Аристобула). Решительно также отменялось наследственность при назначении нового Первосвященника — от отца к сыну и пожизненное занятие этого поста.

Согласно Иосифу Флавию, за время правления Ирода сменилось 7 (!) Первосвященников (все даты гг. до н.э.):

Хананиэль (37–36/35) и Аристобул (35);

Ханаиэль снова (35–30);

Иисус, сын Фавита (30–24);

Симон, сын Боэта (возможно, просто Боэт) (24–5);

Маттиас, сын Тефила (5–4);

Иосиф, сын Еллемуса (один день, не назначен Иродом);

Иоазар, сын Боэта (40).

Если же рассматривать только тех, кто занимал пост продолжительное время, то Ханаиэль был, вероятно, действительно потомком когенов — Первосвященников, но при этом выходцем из вавилонской еврейской общины. Иисус сын Фавита, судя по талмудической литературе, был уроженцем египетской иудейской общины, из города Леонтополиса, где издавна существовал храм, построенный по образцу Иерусалимского Храма. Возможно, что он также был потомком линии Садока, Первосвященника Храма при Соломоне. Третий, Симон был сыном священнослужителя Боэта — уроженца Александрии Египетской. В общем, заметно стремление царя выдвигать на этот важный религиозный пост людей, не связанных с иерусалимской духовной элитой и даже из незнатных, по иерусалимским понятиям, фамилий. Тем самым Ирод добивался того, чтобы Первосвященник превратился в прямого подручника царя, которого можно было сменить по своему произволу. Например, задумав вступить в законный брак с дочерью священнослужителя Боэта Мариамной (тёзкой его первой жены), царь для повышения статуса будущего тестя назначил его Первосвященником, сместив прежнего. Такой порядок назначения и смещения Первосвященников сохранялся при жизни Ирода и его сына Архелая. Затем, уже снова под римской властью, как отмечает Иосиф Флавий, «форма правления стала опять аристократическая, причём управление народом было доверено Первосвященникам» (ИД. Т. 2. С. 170). Однако для снятия напряжения в отношениях со всеми слоями иудейского общества и, прежде всего, с высшими кругами и для возвеличивания своего имени среди иудеев диаспоры Ирод предпринимает неслыханное дело — коренную реконструкцию Иерусалимского Храма. Надо отметить, что восстановленный после возвращения из Вавилонского плена Второй Храм, судя по всему, был довольно невзрачным строением, весьма отдалённо напоминающим Храм Соломона, разрушенный вавилонянами в 586 году до н.э.

Строительство началось, согласно «Иудейским древностям» на 18-м году правления (в «Иудейской войне» — 15 году), то есть примерно в 20 году до н.э. Видимо, эффективная экономическая политика царя привела к накоплению соответствующих материальных ресурсов для столь великого строительства. Но, прежде всего, ему необходимо было убедить все слои тогдашнего иудейского общества, что это святое дело и никаких отступлений от законов Торы при обновлении Храма ни в коем случае не будет допущено. Царь понимал, что в противном случае были неизбежны народные восстания и бунты. С другой стороны, надо было объяснить римским властям, ревниво относившимся к всяким религиозным традициям, что создание нового роскошного Храма иудейского невидимого Бога не является претензией на соперничество с богами — покровителями Рима. Ведь тогда соперничество народов, как правило, воспринимали как борьбу между богами — их покровителями. Обе проблемы были крайне сложны, но иудейский царь блестяще с ними справился.

Прежде всего, перед началом строительства Ирод собрал народ и произнес речь, в которой красноречиво убеждал в необходимости возродить Храм во всём великолепии, каким он был во времена Соломона. Ранее, по его словам, это было невозможно, поскольку персидские владыки и македоняне (греки) запрещали строить Храм, равный по высоте и великолепию Храму Соломона. Конечно, приведенная Иосифом речь царя представляется литературным вымыслом. Однако последняя фраза кажется вполне достоверной, если не по форме, то по смыслу: «А так как я теперь, по милости Божией, правлю (самостоятельно), наслаждаюсь полным миром, у меня много денег и большие доходы, а главным образом, так как к нам расположены и дружелюбны римляне, эти властители всего, как говорится, мира, то я попытаюсь исправить ошибку прежних времен, объясняющуюся стеснённым положением зависимых людей, и воздам Предвечному дань благочестия за все те благодеяния, которыми он осыпал меня во время этого моего царствования» (ИД. Т. 2. С. 179). Характерно, что в этой речи содержался и прямой намёк на то, что цари Хасмонеи во время своего независимого правления не предприняли такого дела, хотя и провозгласили себя Первосвященниками.

Подготовка к возведению храма велась заранее, были подготовлены строительные материалы, средства тогдашней строительной техники, и, что особенно важно, самые искусные инженеры составили планы строительных работ. Имена последних мы, несомненно, никогда не узнаем, но невозможно отрицать то, что царь лично согласовывал и утверждал строительные планы. Для перевозки строительных материалов была предоставлена тысяча телег и наняты 10 тыс. самых искусных рабочих. Для строительства тех частей Храма, куда запрещено ступать мирянам, Ирод приказал обучить различным строительным специальностям тысячу священников.

Из описания строительства, подтвержденного археологическими исследованиями, следует, что практически произошла не реконструкция Храма, точнее, храмового комплекса, а строительство совершенно нового. Описание Иосифом внешнего вида отстроенного Храма в высшей степени носит восторженный характер: «Всё здание, подобно царскому чертогу, понижалось к краям, тогда как высшею частью являлась середина, так что её можно было видеть издалека на расстояние многих стадий… Входные двери и их карнизы были, наподобие входа в самый Храм, украшены пёстрыми занавесами, на которых были вышиты узорами цветы и которые свешивались со столбов. Сверху над входом свешивалась золотая виноградная лоза, ветви которой спадали вниз. Зрители поражались в одинаковой мере как величиной, так искусством этого украшения, равно как и ценностью употреблённого материала» (ИД. Т. 2. С. 180). Храм украшали многочисленные колонны, капители которых были выполнены в коринфском типа, поражавшими тонкостью работы. Крыши всех зданий и галерей были украшены рельефными изображениями, выполненными резьбой по дереву. Все внутренние помещения, перед котором находился алтарь, на которым совершались жертвоприношения, были отстроены священнослужителями в строгом соответствии с прежними установлениями для Храма Соломона, а сам Ирод не вступал туда, поскольку не принадлежал к колену Левия.

Надо сказать, что описанию Храма и всего Храмового комплекса посвящено огромное количество работ, и даже предпринимаются с тем или иным успехом попытки изобразить его внешний вид. Важно, однако, то, что даже ограниченные по масштабу археологические исследования, проведенные израильскими археологами вдоль Западной стены Храма, часть которой сохранилась как «Стена плача», подтвердила достоверность описания Иосифа Флавия. Оказалось, в частности, что общая длина стены составляет 488 м, а коренная скальная порода находится ниже современного уровня на 10 м. Сохранились тоннели, подземные ходы, водохранилища и водоводы иродианской эпохи. Сохранились и остатки колонн с капителями коринфского типа. Оказалось также, что при строительстве стены не использовали никаких растворов, поскольку камни, из которых она складывалась, были настолько велики, что их сдвиг раздробил бы любой раствор. При этом первый ряд на скальном основании выкладывали из особо крупных камней, что делает её устойчивой при землетрясениях. Высота этого ряда составляет 3,5 м, а длина одного камня достигает 12,05 м, глубина ряда — 3,5, 4,6 м{180}. Обнаружено, что строители Ирода так тщательно отшлифовывали стену, что трудно различить, где кончается кладка и начинается обработанная скала. Как отмечают археологи, «величайшим проектом Ирода было удвоение территории горы (Храмовой) и присоединение к ней северо-западной возвышенности, а также частичного заполнения землёй окружающих долин. Так, например, центральная долина Иерусалима (Тиропеонская долина) находилась под Храмовой горой, под тем местом, которое называется Стеной плача и где Западная стена уходит на глубину 30 м»{181}.

Подтвердилось и сообщение Иосифа о том, что территория Храмового комплекса разделялась на ряд площадок, называемых дворами. В самую внутреннюю часть Храма, так называемый «двор священников», могли входить только священники — когены и левиты, там находилось собственно здание Храма. В наружной его комнате — «святилище» — помещался жертвенник для жертвоприношений, поочередно совершаемых священниками, золотой светильник — семисвечник, а также стол для хлебных приношений. К «двору священников» примыкал «двор израильтян», куда могли входить мужчины-иудеи. На огороженной террасе ниже находился ограждённый «двор женщин», куда разрешался вход для женщин-иудеек. Далее на обширной террасе ниже размещался обширный двор, открытый для всех. Его окружала особенно красивая и роскошная колоннада, причем вдоль трёх сторон из четырёх колонны стояли в два ряда и образовывали красивые галереи, крыши которых были из ливанского кедра, украшенного позолотой и искусной резьбой. Вход из внешнего двора даже в «двор женщин» запрещался неиудеям под страхом смерти. Об это гласили соответствующие надписи — предупреждения, одна из которых была обнаружена археологами.

Общий вид всего комплекса Храма Ирода (реконструкция)

Схема внутренней планировки Храма Ирода

Поражает великолепная организация работ. Согласно Иосифу Флавию, «сам Храм был отстроен священнослужителями за один год и шесть месяцев. Весь народ преисполнился радости и возблагодарил Господа Бога, во-первых, за быстрое окончание работы, а во-вторых за ревность царя. Царь торжественно отпраздновал окончание работ, принеся в жертву 300 волов, остальные каждый по своему достатку». Далее Иосиф добавляет: «Существует предание, что во всё время производства работ при постройке Храма днем ни разу не было дождя, который шел исключительно ночью, что бы не мешать правильному ходу работ. Это предание сохранилось у нас от предков. Оно вполне правдоподобно, потому что ведь и в других случаях виден был перст Божий» (ИД. Т. 2. С. 183–184).

Показательно, что содержащееся в талмудической литературе описания построенного Иродом Храма по многим важным деталям совпадают с описаниями Иосифа и данными археологии. Особенно характерно описание обстоятельств строительства Храма, почти дословно совпадающее с сообщением Иосифа Флавия: «Когда строился Храм во времена Ирода, по ночам шли дожди, а к утру ветер разгонял облака, и светило яркое солнце. И это укрепило в народе убеждение, что работа эта была угодна Господу». Не менее восторженно передается и впечатление от великолепия Храма: «Предание гласит: кому не довелось видеть храма, восстановленного Иродом, тот не видел ничего истинно великолепного. Здание построено было из мрамора и лазоревого камня. Ирод хотел покрыть его стены золотой обшивкой, но ему посоветовали не делать этого; в натуральном виде стены отливали тонами морских волн»{182}.

Следует указать еще одну подробность. Согласно Книге Левит (5:7), голуби были единственным видом птиц, которых разрешалось бедным людям приносить в жертву за грех. Есть основание полагать, что только при царе Ироде этих птиц стали разводить в домашних условиях, до этого в основном ловили диких. Об этом свидетельствует то, что в древнейшей части Талмуда Мишне, птицы, содержащиеся в неволе, именуются «голуби Ирода»{183}. Поскольку, как следует из евангельской литературы (Матфей, 21:12, Иоанн, 2:14), жертвенные голуби в большом количестве продавались во дворе Храма, то царские голубятни, возможно, приносили в казну немалый доход.

Однако строительство иудейских культовых сооружений не ограничивалось только Иерусалимом, но и распространялись на другие места. Например, в Хеброне Ирод приказал окружить величественной стеной, большая часть которой сохранилась и до нашего времени, могилу патриархов и праматерей. Ведь там, в пещере Махпела, находятся могилы патриархов Авраама, Исаака, Иакова и праматерей Сарры, Ревекки и Лии, почитаемые всеми потомками Авраама, к числу которых, помимо евреев, принадлежат и арабы. Аналогичные стена и памятник были сооружены Иродом и вокруг того места, в нескольких километров от Хеброна, где, по преданию, Авраам поставил алтарь Всевышнему.

В контексте удавшегося великого проекта религиозного строительства, принёсшего Ироду заслуженную славу нового Соломона, можно представить и то, как строились отношения с главными религиозными движениями в иудейском сообществе его царства.

Наиболее тесно связанными с предыдущей династией и вообще элитой иудейского общества были саддукеи. Казалось бы, их представители могли бы составить наиболее серьезную оппозицию царю. Однако в течение всего царствования Ирода Иосиф Флавий не упоминает о саддукеях. Скорей всего, причиной может служить то, что саддукеи представляли собой не столько религиозную группу, сколько социальную аристократическую элиту иудейского общества, тесно связанная с властью Первосвященника. Назначение Иродом Первосвященниками уроженцев не Иерусалима и даже не Иудеи, конечно, не способствовало сплочению их как партии. Помимо этого, Ирод при строительстве Храма явно не скупился на знаки уважения к основной массе храмового священничества в целом и даже поручил священникам строительство самых священных мест Храма, тщательно соблюдая при строительстве Храма все заповеди Торы. Но и самое главное — возвышая великолепие Храма, Ирод, несомненно, увеличивал тем самым и благосостояние высших слоев иерусалимского священнического сообщества, что явно не способствовало формированию открытой оппозиции.

Отношения Ирода с фарисеями были гораздо сложнее, что объясняется прежде всего тем, что фарисейское движение охватывало гораздо более широкие слои народа и, следовательно, можно найти в нём разные оценки политики Ирода.

Еще в начале своей карьеры в 47 году до н.э., когда Ирод предстал перед судом синедриона как правитель Галилеи, именно фарисей Самея предсказал блестящее будущее молодому полководцу и то, что в своё время он накажет своих судей. При осаде Иерусалима в 37 году до н.э. Иродом именно вожди фарисеев Самея и Поллион и их сторонники стояли за прекращение сопротивления (ИД. Т. 2. С. 89). После взятия города они удостоились со стороны Ирода особого почёта (ИД. Т. 2. С. 131). В дальнейшем эти лица снова встречаются опять-таки в весьма красноречивой ситуации. Для укрепления своей власти царь потребовал от своих подданных принести присягу в на верность лично ему. Однако встретив отказ со стороны Самеи и Поллиона и большинства их последователей, он их не наказал и даже освободил от такой присяги (ИД. Т. 2. С. 177). Нечто подобное произошло и в конце царствования Ирода, когда возникла необходимость принести присягу Цезарю и самому царю. От этого отказались 6 тыс. фарисеев, но отказавшиеся присягать отделались только штрафом, в то время как «все иудеи клятвенно подтвердили верность Цезарю и повиновение постановлениям царя» (ИД. Т. 2. С. 245).

Очевидно, с этой умеренной частью фарисеев Ироду удалось установить хорошие отношения, причём прибегая к методам тактичного убеждения в случае недовольства его нововведениями. Например, всеобщее возмущение ревнителей иудаизма вызвало украшение театра золотыми изображениями трофеев, захваченных Октавианом у побеждённых народов, поскольку среди них встречались были изображения вооружённых людей, что было запрещено по иудейским законам. Тогда Ирод пригласил самых влиятельных протестующих и приказал убрать эти трофеи, что сразу обнажило голые деревянные столбы. Это сразу разрядило обстановку и даже вызвало общий дружный смех (ИД. Т. 2. С. 164–165). Прибегал он и к мерам экономического характера, в частности, Ирод даже пошёл на освобождение подданных иудеев от трети податей под тем предлогом, что люди должны оправиться от последствий неурожая (ИД. Т. 2. С. 176–177).

Однако, как и всегда в истории всех стран и народов, внедрение новшеств даже внешнего характера встречает резкий протест приверженцев старого порядка. Неудивительно поэтому, что после, казалось бы, невинных вышеописанных эпизодов с украшениями театра Иосиф Флавий сообщает о заговоре десяти фанатично преданных старым порядкам людей, «которые не желали примириться с противным народному духу нововведениями и видели в нарушении основных обычаев начало великих бедствий. Эти люди считали священной обязанностью скорее подвергнуться опасности, чем допускать такие нововведения в государстве и спокойно взирать на то, как Ирод насильно насаждает противные народному духу начала». Вышесказанное вполне применимо к определению понятия «зилоты» и «зилотизм» всех времен и народов. Характерно и то, что среди этих заговорщиков был даже слепец, хотя никакой помощи задуманному делу убийства Ирода он не мог принести. Схваченные с поличным по доносу заговорщики и допрошенные лично царем «не высказали раскаяния, не пытались отрицать свою вину, но тотчас после ареста отдали свои кинжалы и храбро сознались, что составили заговор с благою и честной целью, причём не было и речи о какой-либо личной выгоде или личной мести, но преследовались лишь благо народа, которое оберегать должен быть готов всякий». Эрудированный читатель может вспомнить многие подобные заявления террористов всех времен и народов, от русских народовольцев до современных исламских террористов. Характерно и то, что казнь заговорщиков только повысила их авторитет среди ортодоксов. Когда же толпой был растерзан разоблачённый доносчик, то никто не донёс на его убийц (ИД. Т. 2. С. 166).

Со временем влияние этих «зилотов» среди фарисеев настолько усилилось, что в конце жизни и правления Ирода Иосиф Флавий говорит о фарисеях такими словами: «Среди иудеев существовала партия, которая кичилась своим точным соблюдением закона и имела притязание на особое благоволение Всевышнего. В полном подчинении у этой секты были женщины. Партия эта именуется фарисеями. Они могли в сильной степени оказывать сопротивление царям, будучи в одинаковой мере хитры и готовы открыто воевать с ними и подрывать их авторитет» (ИД. Т. 2. С. 245). Далее говорится об их участии в заговоре, направленном против царя, жены брата Ирода Фероры. Несомненно, речь идет о выделении из среды фарисеев крайне националистической, сплочённой религиозным мессианским духом группы фанатиков, противников всего чуждого, по их мнению, традиционному иудаизму, — «сикариев» (буквально «разбойников», «убийц» от латинского sica — «кинжал»).

К последним можно отнести и участников «дела с орлом». Как сообщает Иосиф Флавий, на воротах Храма был укреплен золотой орел, как полагает Ренан, в качестве трофея по случаю какого-то римского праздника{184}. Уже в самом конце царствования и самой жизни царя Ирода два знатока иудейских законов Иуда сын Сарифея и Матфий сын Маргалофа подговорили своих юных последователей «уничтожить все начинания царя, противоречащие основным древним законам, и начать борьбу за благочестие за эти законы» (ИД. Т. 2. С. 260).

Ирод, конечно, сознавал, что его политике модернизации страны и даже сохранению её независимости и процветания угрожают прежде всего эти фанатики, не желающие воспринимать реалии современного мира. При этом они готовы жертвовать собой и другими, а ненависть у них вызывают даже благодеяния царя для народа, проявленные во время природных бедствий. Все эти соображения привели к неизбежным последствиям. Во-первых, Ирод создаёт соответствующий аппарат государственной безопасности с развернутой сетью, говоря современным языком, полицейских сил, доносчиков и провокаторов. Как это обычно бывает, эта, возможно, необходимая система постепенно в условиях абсолютной власти и тайной деятельности сама становится независимой и способной на провокации, чтобы доказать свою полезность властителю. Как увидим дольше, это стало причиной семейных трагедий царя, особенно в конце его жизни.

Более того, не всегда считался Ирод и с «законами предков», если полагал это нужным. Правда, Иосиф Флавий отмечает, что он делал это, «заботясь при устройстве общественного строя, об искоренении всяческого зла как из пределов самого города, так и вообще из страны». В частности, воров, проданных в наказание за преступление в рабство, он приказал продавать в рабство за пределы царства. Тем самым серьёзно нарушался местный (иудейский) закон, по которому вор, действительно, продавался в рабство, если не мог оплатить сумму, в четыре раза превышающую украденное. Однако продавался он в рабство только единоверцам иудеям. Но при этом действовал библейский закон: «Если продаётся тебе брат твой еврей, или евреянка, то шесть лет должен он быть рабом тебе, а в седьмой год отпусти его от себя на свободу»{185}. Продажа же раба за пределы страны означала, что иудей мог стать рабом язычника, который в свою очередь имел право заставить раба иудея нарушать требования иудейского Закона. Исследовавший этот закон Ирода Шалит убедительно показал, что главным основанием для его принятия было стремление удалить навсегда преступников из пределов своего царства, поскольку в противном случае они снова обретали свободу{186}.

Этот закон Ирода хорошо согласуется с его мерами борьбы с теми, кого Иосиф Флавий именует «разбойниками», действовавшими в Галилее и пограничных с Сирией областях, о чём говорилось ранее. Напомним хотя бы о «главе шайки разбойников» Хизкии, опустошавшем пограничные районы Сирии, схваченном и казненном Иродом в бытность его губернатором Галилеи (ИВ. С. 37). О том, что это движение имело глубокие корни, в том числе и социальные, говорит тот факт, что уже после смерти Ирода сын этого Хизкии Иуда собрал «значительное войско, ворвался в царский арсенал, вооружил сторонников и стал нападать на других искателей царской власти». Мятеж подняли и другие вожди повстанцев. Но очень характерно указание Иосифа: «Ни один еврей, если только он попадал им в руки, имея при себе что-либо ценное, не мог спастись от них», хотя формально они выступали против римлян (ИВ. С. 116). К этому можно добавить уничтожение Иродом разбойников, укрывавшихся в пещерах вместе с семьями у галилейской деревни Арбел (ИВ. С. 52–53). Действовали «разбойники» и в болотах и зарослях у озера Хуле, где начинаются истоки Иордана и других местностях. Есть основания полагать, что эти проявления активности «разбойников» отражали социальные проблемы тогдашнего общества, в частности, обезземеливание и пауперизацию крестьянского населения.

В общем, можно утверждать, что с основной массой фарисеев у Ирода сложились вполне дружественные отношения. Однако идеологические противники его политики — «зилоты» среди фарисеев продолжали существовать, и после его смерти даже идейно возобладали. Примечательно, что это нашло отражение и в талмудической литературе. В ней Ирод характеризуется отрицательно как слуга дома Хасмонеев, убивший всех представителей этой династии, а его правление объявляется крайне жестоким. Однако наряду с этим всячески восхваляется построенный им Иерусалимский Храм. Более того, строительство Храма якобы даже искупает его грехи и преступления. Характерен в этом отношении приведённый в Талмуде диалог Ирода с оставленным им в живых, но ослеплённым по его приказу иудейским мудрецом Бава бен Бута. Ирод говорит мудрецу: «Это я, Ирод, говорю с тобою. И признаюсь: знай я, что иудейские учёные — люди столь строгой нравственности, я не казнил бы их. Ныне же чем я могу искупить преступление своё? На это Бава ответил так: «Заповедь — светильник, и закон — свет». Погасивший свет мира (казнью мудрых), пусть зажжёт свет мира (восстановлением Храма)»{187}.

Как это ни покажется странным, особые отношения у Ирода существовали с третьим движением среди иудеев — ессеями. Иосиф Флавий сообщает, что именно ессей Манаим (Менахем), который «вследствие своего праведного образа жизни пользовался общим уважением, тем более, что Господь Бог открыл ему знание будущего», предсказал, увидя направляющегося в школу мальчика Ирода, что тот будет царём Иудеи. На ответ изумленного Ирода, что он не принадлежит к знатному роду, Менахем улыбнулся, дружески похлопал его по спине и сказал: «И тем не менее, ты будешь царствовать и притом счастливо, ибо Предвечный так решил». Затем Менахем наставляет его, «чтобы он всегда любил справедливость и благочестие, равно как всегда был мягок со своими подданными». Иосиф добавляет, что, став царём, Ирод разыскал Менахема и спросил его, будет ли его царствование продолжаться 10 лет, на что Менахем ответил, что «и двадцать, и тридцать». Ирод был доволен таким ответом «обласкал старика и отпустил его и с тех пор в честь его относился всегда с уважением к ессеям» (ИД. Т. 2. С. 177–178). Последнее подтверждается и тем, что Ирод наряду с фарисеями освободил от принесения клятвы и всех ессеев.

Надо отметить, что в обширной коллекции рукописей Мертвого моря Кумранской общины, датируемых периодом до конца I века н.э. имя Ирода вообще не упоминается, а острая критика направлена только против последних царей Хасмонейской династии. Хотя культовый центр в Иерусалиме подвергается также общей критике за отступничество от истинной веры, всё же нет ничего направленного против здания Храма как такового. И ещё одно примечательное обстоятельство. Археологические исследования показали, что община ессеев в Кумране была долгое время в запустении ввиду разрушения её при землетрясении, вплоть до начала I века н.э., то есть практически всё правление самого Ирода. Вместе с тем Иосиф Флавий сообщает, что «у них нет ни одного города, однако повсюду имеются многочисленные общины». Как справедливо полагает Ричардсон{188}, это можно объяснить тем, что в царствование Ирода их положение было весьма благополучно, и у них не возникало стремления восстанавливать своё поселение в пустыне на берегу Мертвого моря.

Отношения Ирода с ессеями имеют особое значение, поскольку, по сообщению Иосифа Флавия они «высоко чтимы (у нас) за свой праведный образ жизни и за знание всего божественного». Но их дружественные отношения с царем подтверждают признание даже ими искренней приверженности Ирода иудейскому благочестию. Но, конечно, его иудаизм был скорее сродни иудаизму младшего современника Ирода Филона Александрийского, плодотворно сочетавшего учение Моисея с греческой философией.

Важным свидетельством этого может служить его постоянная забота о благополучии иудейских общин во всей Римской империи, о чём будет сказано далее.

Остается добавить, что на бронзовых монетах, которые было разрешено чеканить Ироду, в отличие от монет других эллинистических правителей, нет изображений царя, а есть только надпись «Царь Ирод» на греческом и еврейском языках.

Глава 18.

ИРОД И ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИЙ МИР

Конец эпохи гражданских войн в римской державе. Придворный быт Ирода как эллинистического царя, многонациональный состав его советников и придворных. Покровительстве эллинистическим искусствам и наукам. Николай Дамасский и другие. Эллинистическое образование и воспитание в Риме сыновей Ирода. Строительная деятельность Ирода в эллинистических городах за пределами Иудеи, поддержка Олимпийских игр. Покровительство царя неиудейским подданным и строительство для них языческих храмов.

Несомненно, что установление покоя после почти столетия гражданских войн было воспринято всем обитаемым тогда миром Средиземноморья как установление «золотого века» человечества, причём заслуга этого всемирного счастья приписывалась Октавиану Августу. Его заслуги считались настолько выдающимися, что еще при жизни ему искренне воздавались божеские почести. Он казался достойным завершителем дела Александра Македонского, новым Цезарем, соединившим Запад и Восток под одной десницей Рима, чья власть воплощала благополучие и справедливость. Как горделиво писал певец эпохи Августа Вергилий:

Римлянин! Ты научись народами править державно —

В этом искусство твоё! — налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войною надменных.

Однако при всём своём патриотизме поэт охотно признавал, хотя и несколько снисходительно, заслуги эллинов:

Смогут другие создать изваянья живые из бронзы,

Или обличье мужей повторять во мраморе лучше,

Тяжбы лучше вести и движения неба искусней

Вычислят иль назовут восходящие звезды, не спорю…{189}

В этих строках поэта выражена главная цивилизационная идея века Августа — соединение римской политической и военно-административной мощи с эллинской культурой. Ирод, разумеется, признавал обе эти реалии, однако если первую компоненту воспринимал своим умом, то второй был предан и душой и сердцем. Его отношения с миром эллинизма отражались в его действиях как за пределами его царства, так и во внутренней политике. Ведь, как было уже сказано, даже в собственном царстве Ирода неиудеи составляли добрую половину населения и для обеспечения спокойствия было необходимо, чтобы они оставались лояльными подданными иудейского царя. И надо сказать, что Ирод, даже завоевав посредством строительства Иерусалимского Храма славу нового Соломона, сумел найти правильный подход к своим неиудейским подданным.

Правда, это задача облегчалась тем, что он лично получил прекрасное эллинистическое образование и воспринял образ жизни и властвования эллинистических правителей и царей. Раскопки его роскошного зимнего дворца в Иерихоне показали, что он был построен в стиле и технике строительства, использованных в I веке до н.э. в Помпеях и Риме, в частности, с применением особых ромбовидных кирпичей. В комплексе дворцовых построек наличествует всё характерное для правителя эллинистического времени: гимнасий, театр, амфитеатр, стадион для конных ристалищ, прекрасные купальни. Такой характер личной резиденции Ирода в полной мере показывает привычки и нравы его владельца, хотя, разумеется, он вовсе не был в этом новатором. Очарование эллинистической бытовой культуры и придворных нравов завоевало уже первых потомков вождей борцов за независимость Иудеи от греко-сирийцев, а также за возрождение иудаизма. Придворный быт иудейского царя Александра Янная и его сыновей Аристобула и Гиркана характеризовался тем же дворцовым церемониалом, как и у других эллинистических царей, например, в Египте Птолемеев и государстве Селевкидов. Но, в отличие от прежних правителей Иудеи, в сочинениях Иосифа Флавия сохранилось гораздо больше подробностей дворцового быта, явно унаследованного Иродом.

Ближайшими советниками царя были его «друзья» и «родичи», которые имели постоянно прямые контакты с ним. Причём особым влиянием пользовались именно «друзья», составлявшие постоянный тайный совет властителя, так как они появляются у него на рассвете и не покидают его в течение дня{190}. Как сообщает Иосиф Флавий, именно этот наиболее приближённый к царю совет формально рекомендовал назначить молодого брата первой царицы Мариамны Аристобула Первосвященником, он же через 20 лет приговорил к смерти обоих сыновей Ирода и Мариамны, а позднее обвинил старшего сына Ирода Антипатра в заговоре против отца. Конечно, лица, входившие в состав этого тайного совета, выбирались самим царём, при этом надо особо отметить, что в составе «друзей» у Ирода были как иудеи, так и неиудеи. Кроме того, как это и было принято у эллинистических монархов, при дворе содержались «пажи» — юные отпрыски аристократических фамилий — своего рода «кадровый резерв царя»{191}.

Еще одним важным элементом придворной жизни был отряд телохранителей царя. Точное число их неизвестно, но, как указывает Иосиф Флавий, Ирод послал в 25 году до н.э. на помощь в походе против арабов римскому полководцу Элию Галлу «пятьсот избранных телохранителей». Показательно также, что в почётной процессии на похоронах Ирода первым шёл отряд «копьеносцев», видимо, наиболее верной «гвардии» царя. Однако «копьеносцами» традиционно именовали у эллинистических правителей, начиная с Александра Македонского, телохранителей. Это были, как правило, особо приближённые к царю доверенные лица. Имена двух телохранителей сохранились в «Иудейских древностях»: «У Ирода были два телохранителя Юкунд и Тиранн, особенно ценимые им за силу и рост» (ИД. Т. 2. С. 226). Далее сообщается, что эти люди сначала были приближены к царю, а затем обвинены им в дворцовых интригах. Весьма примечательно, что они носили нееврейские имена: Юкунд — латинское имя, означающее «приятный», характерное для вольноотпущенников, а Тиранн — классическое греческое. Ирод явно набирал телохранителей из разных этнических элементов, учитывая, помимо физических данных, также личную преданность. В соответствии опять-таки с традициями эллинистических царей особое влияние на царя имели его жены и родственники, о чём частично уже было сказано, когда речь шла о судьбе Мариамны.

Кроме доверенных лиц, при дворе Ирода было большое количество различных придворных, как свободных, так и рабов. Известно даже о существовании в придворном штате евнухов. Как пишет Иосиф Флавий, «из них один выполнял обязанности виночерпия, другой служил за столом, а третий, как наиболее преданный, должен был заботился о ложе царя. Влияние их на государственные дела было огромно» (ИД. Т. 2. С. 216). Даже если последнее явно преувеличено, то примечательно наличие среди приближенных Ирода евнухов, то есть тех, кто не может иметь наследников, что, впрочем, характерно не только для владык древности. При дворе были также слуги, владевшие особыми специальностями, например, парикмахер царя, главный охотничий, огромный штат поваров.

Считается несомненным, что языком административного аппарата царства Ирода, причём как в сношениях с внешним миром, так и в правительственных учреждениях, армии и далее на заседаниях царского Синедриона был греческий{192}. Министром финансов Ирода был грек Птолемей, а царским секретарем служил Диофант. Характерно также наличие при дворе лиц с такими римскими именами, как Юкунд и Волумний (ИД. Т. 2. С. 227–228). Встречаются также на царской службе люди из местных уроженцев неиудеев — например, упоминавшийся ранее доверенное лицо царя итуреец Соэм или телохранитель араб Коринфий (ИД. Т. 2. С. 247). Среди военачальников армии Ирода также встречаются люди с римскими именами — начальник конницы Руф и командир отряда пехоты Грат, оставшиеся верными наследникам царя даже после его смерти (ИВ. С. 446, 487). Несомненно, это были военные специалисты, отвечавшие за обучение и эффективное руководство войсками царя. Как было сказано ранее, Ирод особенно ценил римлян за их военные достижения и организаторские дарования, хотя более культурные эллины были ему гораздо ближе и по воспитанию и общему образованию.

Здесь, правда, следует отметить, что многие иудеи имели греческие имена, и их порой трудно отличить от неиудеев. Однако о том, что эллинов на службе в самых разных областях государственной администрации Ирода было весьма много, свидетельствует самый близкий сотрудник царя Николай Дамасский в своей автобиографии. Говоря о событиях в Иудейском царстве после смерти своего покровителя в 4 году до н.э., он сообщает, что число таких «эллинов» составляло более 10 000, что вызвало бунт правоверных иудеев{193}.

Подобно эллинистическим владыкам, начиная с Александра Македонского, Ирод стремился представить себя покровителем искусств и наук и украсить свой двор философами, учёными и риторами. Самым выдающимся из них был, несомненно, вышеупомянутый Николай Дамасский — историк, оратор, философ и дипломат. Он перешёл на службу к иудейскому царю от Антония и Клеопатры, где служил учителем их детей, но со временем стал доверенным лицом иудейского царя, выполнявшим его самые ответственные поручения. Он лично сопровождал Ирода во время путешествия в Малую Азию, где защитил перед доверенным лицом Августа Агриппой привилегии местных иудеев. Уже в конце царствования Ирода Николай успешно представлял интересы Ирода перед Августом, выразившим недовольство иудейским царём за якобы самовольно начатую Набатейскую войну. Николай много способствовал совершенствованию познаний Ирода в греческой словесности, риторике и истории. По инициативе Ирода Николай написал «Всеобщую историю» в 144 книгах, наиболее полную в то время. Много места в ней он уделил восхвалению своего благодетеля — Ирода. Сохранившиеся фрагменты свидетельствуют, что Николай также значительное внимание уделяет истории евреев, и, более того, исследователи даже полагают, что он является основным источником Иосифа Флавия, который при этом обвиняет Николая в излишнем пристрастии к иудейскому царю. Но, как справедливо полагает Шалит, нет никаких оснований сомневаться в том, что это было не единственное греческое сочинение в Иерусалиме. Он соглашается с мнением другого исследователя Отто, что в Иерусалимском дворце, по примеру Птолемеев, имелось целое собрание греческих книг. Более того, Иосиф Флавий указывает, что и сам Ирод писал свои воспоминания, без сомнения, на греческом.

Николай, конечно не был единственным писателем при дворе Ирода. Можно указать и философа-софиста Филострата, бывшего украшением как двора Клеопатры, так и кружка Ирода{194}. Другом царя был брат Николая Птолемей, а к числу близких сотрудников можно отнести воспитателей его сыновей Андромаха и Гемелла. При дворе царя мы встречаем также ритора Иринея, грека Эварата с острова Кос, знатного рода обманщика и интригана Эврикла из Лакедемона.

Однако еще более важным фактом было то, что царь дал своим сыновьям от Мариамны прекрасное эллинистическое образование, причём для его совершенствования отправил их в Рим, где обучались и другие сыновья Ирода — Архелай и Ирод Антипа. Показательно, что дети Мариамны проживали в Риме в доме не иудея, а близкого сподвижника императора Азиния Поллиона (75 г. до н.э. — 4 г. н.э.). Напомним, что именно этому Азинию принадлежит заслуга устройства первой публичной библиотеки в Риме и создания первого литературного кружка, в котором принимали участие великие латинские поэты того времени — Гораций и Вергилий. Поскольку сыновья Ирода пробыли в Риме 5–6 лет, то, несомненно, они также были знакомы с самыми блестящими представителями римской интеллигенции того времени, в том числе, конечно, и с Вергилием и Горацием, а возможно, даже с Овидием.

Таким образом, очевидно, что Ирод старался разрушить непреодолимую стену между иудейским и эллинистическим мирами, рискуя вызвать недовольство сторонников незыблемых обычаев иудейской старины. Его стремление завязать тесные отношения с окружающим миром порой не знало границ и затрат. Как пишет Иосиф Флавий, «возведя множество построек в собственном царстве, он распространил свою щедрость за его пределы. Городам Триполи, Дамаску и Птолемаиде он построил гимнасии, Библосу — стену, Бериту и Тиру — залы, колоннады, храмы и рынки, Сидону и Дамаску — театры, приморской Лаодикее — акведук, Ашкелону — бани, роскошные фонтаны, окружённые аркадами четырехугольные дворы, отличающиеся как размахом строительства, так и искусством отделки, и есть места, где он насадил леса и разбил сады. Многие города получили от него в подарок землю, как если бы принадлежали его собственному царству, другие, как, например, Кос, — он обеспечил доходами, позволяющими круглый год содержать гимнасиарха, так чтобы эта должность никогда не пустовала. Всех нуждающихся он снабжал зерном. Родосу он неоднократно давал деньги на постройку кораблей, а когда там сгорел храм Аполлона, Ирод из собственных средств восстановил его, сделав более пышным, чем прежде. Что можно сказать о его дарах ликийцам и самосцам или о щедрости, с которой он удовлетворял нужды всех ионийских областей? А разве не полны приношениями Ирода даже Афины и Спарта, Никополь и мисийский Пергам? И разве не вымостил он на 20 стадиев (стадий олимпийский — 192,3 м. — В. В.) полированным мрамором широкую улицу в сирийской Антиохии, до того избегаемую жителями из-за обилия на ней грязи, и разве не защитил её колоннадой из конца в конец?

Могут возразить, что благодеяниями наслаждалась лишь небольшая часть каждого из облагодетельствованных народов. Зато то, что он сделал для элейцев, было даром не только всей Греции, но и всему населённому миру, вплоть до самых отдалённых его частей, куда достигает слава Олимпийских игр. Ибо когда он увидел, как по недостатку средств игры приходят в упадок и как вместе с ними уходит последнее, что осталось от древней Эллады, он не только возглавил это четырёхлетнее собрание, которое застал на своём пути в Рим, но и снабдил его средствами на будущее, достаточными для того, чтобы его участие в этом деле никогда не стёрлось из памяти. Мы будем продолжать до бесконечности, если только возьмёмся перечислять уплаченные им за других долги и налоги, как, например, когда он освободил Фазаэлис, Баланею, а также киликийские города от части лежавшего на них налога». Далее следует примечательное завершение Иосифом Флавием этого восхваления щедрот иудейского царя: «Вместе с тем ему приходилось отчасти сдерживать свою исключительную щедрость из страха возбудить к себе зависть или вызвать подозрения в том, что делая для этих городов больше, чем их собственные правители, он руководствовался какими-то тайными замыслами» (ИВ. С. 69–70). Более того, в «Иудейских древностях» говорится, что в благодарность за финансовую поддержку Олимпийских игр он был «навеки записан элидцами в число почётных устроителей игр» и почётным судьёй игр — «агонофетом» (ИД. Т. 2. С. 205). Тем самым было признано то, что он перестал считаться «варваром» и был с почестями включён в полноправные члены эллинистическо-римской культуры.

Нет оснований сомневаться в искреннем уважении иудейского царя к эллинистической культуре. Однако характерно, что география строительства Ирода охватывает в основном регион восточной части империи от Идумеи до Эпира в западной Греции и ряд островов Эгейского моря, причём, как правило, только вдоль Средиземноморского побережья. При этом удивительно то, что нет никаких свидетельств о его благотворительности в Африке, особенно в Александрии. Вероятно это было связано с какими-то особыми отношениями царя с египетскими иудеями.

Такую явно целенаправленную политику распространения строительной активности Ирода можно объяснить рядом причин. Во-первых, это были места, представляющие центр угасающего эллинистического мира. Именно там такой благодетель, как Ирод, мог заслужить особую репутацию и прибрести влияние за свою деятельность. Во-вторых, эта часть империи в самом начале правления Августа подчинилась его власти и поэтому представляла регион, явно благоприятный для укрепления положения Иудеи. И, наконец, последним по порядку, но не по значению было то, что именно там, за исключением крупнейших городов империи — Рима и Александрии, были наиболее многочисленные иудейские общины. Следует отметить, что Ирод явно избегал строительства в тех местах, которые были недостаточно интегрированы в империи, например, во Фракии и Коммагене. В этой связи понятны выше приведенные слова Иосифа Флавия о сдержанности Ирода, чтобы не злить местных правителей.

Немаловажное значение, конечно, для строительной и благотворительной деятельности царя имело и то, что вдоль Средиземноморского восточного побережья пролегали многочисленные торговые пути. Поэтому наряду с сооружениями культурного назначения значительное место занимали проекты явно экономического характера. Например, в приморских городах Тире и Берите он строит «залы (в греческом тексте «стоа», что первоначально означало длинный склад для зерна), колоннады (портики) и рынки». В Антиохии он вымостил главную улицу и построил колоннаду (длинный портик), защитив людей от дождей, то есть обустроил главную торговую улицу столицы Сирии. На Хиосе он перестроил «стоа», разрушенную Митридатом, скорее всего, склад. Ирод также поощряет судостроение на Родосе. Устройство во всех его главных городских центрах водоснабжения и канализации, как справедливо отмечает Ричардсон, также наглядно свидетельствует об интенсивной коммерческой и промышленной деятельности{195}.

При этом нелишне отметить, что все сооружения Ирода были современными как по материалам, так и по методам строительства, а многие опережали его время. Практиковалось применение цемента под водой, для чего требовались материалы, технические эксперты и самые опытные организаторы работ. Многие новшества Ирод явно вводил сам, особенно это проявилось при строительстве Иерусалимского Храма и новых городов. До нашего времени не дошло имени ни одного архитектора или инженера на его службе. Однако многое указывает на огромную роль самого царя. Он должен быть признан исключительно выдающимся руководителем и организатором грандиозного объёма созидательной деятельности, возможно, даже превосходящим двух его соперников в этой области — самого императора Августа и его ближайшего помощника и зятя Марка Агриппу{196}.

О том, что щедроты Ирода были вызваны не только его почитанием эллинистической культуры и страстью к строительству, но и являлись плодом трезвого расчёта, свидетельствует следующий пассаж Иосифа Флавия: «С иностранными государствами он поддерживал отличные отношения и при случае оказывал им услуги, чем ещё располагал их в свою пользу, причём оказывал всю свою истинную щедрость. Благодаря этому и постоянной удаче влияние его росло» (ИД. Т. 2. С. 171). Конечно, такое влияние служило деловым интересам царя, создавая и поощряя благоприятные условия для развития связей этих экономических и культурных городов с Иудеей и привлечения в его царство купцов, промышленников, различных торговых агентов, а также различных мастеров, актеров и спортсменов.

Такая политика развития внешних связей вызвала прилив больших масс неиудеев и необходимость сооружения театра и амфитеатра в Иерусалиме, столь возмутивших ортодоксальные круги иудейского общества. Тем же стремлением царя обеспечить плодотворное сотрудничество иудеев с представителями других цивилизаций отвечает и строительство новых городов по эллинистическому образцу, о чём говорилось при описании строительства Кесарии. Еще более явно дальновидность и широта внутренней политики царя проявилась в организаторской и строительной деятельности в неиудейских областях его царства. Как пишет Иосиф Флавий, Ирод там основывал города и возводил храмы, правда, не в самой «Иудее (иудеи не потерпели бы, так как почитание статуй и изображений на манер греческих нам запрещено)… При этом он оправдывался перед иудеями тем, что всё это он предпринимает не по собственному желанию, но по поручению и предписаниям свыше, тогда как перед Цезарем и римлянами он выказывал достаточное пренебрежение к установленным законоположениям и делал вид, будто ставит почитание римлян выше последних. Впрочем, сам больше имел тут в виду собственную пользу, так как сгорал желанием оставить потомству выдающиеся памятники своего правления» (ИД. Т. 2. С. 171–172). Однако вряд ли Ирод был только бескорыстным почитателем искусства. В его действиях хорошо заметно стремление и к практической пользе, прежде всего к умиротворению многочисленных языческих подданных выказываянием уважения к их религиозных чувств. Например, наряду с синагогами, в Кесарии, где неиудеи составляли около половины населения, были и языческие храмы. Об установленных там колоссальных статуях Августа и символической богини Рима говорилось уже ранее.

Еще более характерно строительство Себастии, так Ирод назвал в честь императора древний город Самарию, центр одноименной провинции. Ещё со времен Александра Македонского его населяли греки и эллинизированные сирийцы. Ирод его перестроил, укрепил великолепной стеной длиной в 20 стадиев и поселил там около 6000 жителей, каждый из которых был щедро наделён землёй за пределами города. Как сказано в «Иудейских древностях», «он пригласил поселиться там многих из своих прежних солдат, равно как и многих пограничных жителей, причем соблазнил их перспективой постройки нового храма» (ИД. Т. 2. С. 167). В центре города, поскольку это было поселение ветеранов-неиудеев, был построен огромный храм (со священным участком вокруг него длиной в полтора стадия) (ИВ. С. 67). Подобным же образом Ирод поступил в Баниасе у истоков Иордана на территории, добавленной к его владениям Октавианом. Там он воздвиг в честь императора «великолепнейший храм из белого мрамора» (ИД. Т. 2. С. 176).

При исследовании набатейского города Сиа на северо-востоке от Галилеи имя царя Ирода было найдено на постаменте статуи прямо перед входом в храмовый комплекс бога Баал Шамина. Она была установлена в 33 году до н.э. или позднее. На статуе обнаружена надпись: «Царю Ироду, мастер Обасият, сын Саодоса поместил статую на свой собственный счёт». Надпись показывает, что Ирод согласился принять посвященную ему статую, из которой, к сожалению, сохранился только остаток ноги{197}. Ещё более свободно действовал Ирод за пределами своего царства. На Родосе он восстановил целый комплекс храма Аполлона Пифийского. Под его попечением строились храмы и культовые центры в Тире и Сидоне, а также в Олимпии и Афинах. До наших дней даже сохранились три надписи, упоминающие Ирода как благодетеля, в Афинах — две из агоры (торговой площади) и одна из Акрополя, где находился знаменитый Парфенон — центр культа богини Афины{198}.

Конечно, были и недовольные среди неиудеев, но и тут Ирод проявлял такт и сдержанность. Известно, например, что некоторые жители эллинистического города Гадара жаловались Октавиану во время его пребывания в Сирии на Ирода, обвиняя его в жестокости и тираническом правлении. Как пишет Иосиф Флавий, их вдохновило на это и то, что жаловавшиеся ранее на Ирода первому помощнику Августа Агриппе (22–21 годы до н.э.) были выданы головой Ироду. Но оказалось, что иудейский царь не только не подверг их наказанию, но и отпустил их, не причинив им никакого вреда. Иосиф далее отмечает: «Вообще насколько Ирод был неумолим к своим собственным подданным, настолько же великодушно он прощал проступки чужеземцев» (ИД. Т. 2. С. 175).

Но, конечно, следует сказать что, несмотря на его приверженность эллинистической культуре и покровительство неиудейскому населению страны, Ирод все же оставался иудеем, причём иногда даже в мелочах. Об этом невольно свидетельствует близко знавший его и часто приглашавший его на свои пиры Август. Ренан, цитируя Макробия, приводит слова, сказанные Августом, узнавшим о трагической гибели сыновей Ирода: «Вот человек, свиньёй которого быть лучше, чем его сыном». Естественно, что если бы Ирод ел свинину, то это свидетельство было бы бессмысленным{199}. Об этом же свидетельствует и защита им перед Августом интересов иудейских общин, проживавших в Римской империи, о чём будет сказано далее. Пока что укажем только, что в Риме найдена в еврейских катакомбах надпись «синагога Ирода», указывающая на Ирода как своего покровителя и благодетеля{200}.

Глава 19.

ИРОД И РИМ

Август и иудейский мир. Ирод и культ императора. Помощь Ирода римлянам. Расширение императором территории иудейского царства. Агриппа на Востоке и в Иудее. Ирод во главе иудейского флота участвует в черноморской экспедиции Агриппы. Моммзен о политике Ирода. Набатейский поход Ирода. Дружеские связи римской и иудейской аристократии.

Надо сразу признать, что успехи правления Ирода определялись, в конечном счёте, характером его личных отношений с Августом, его ближайшим окружением, в частности, с ближайшим помощником императора — полководцем и государственным деятелем Агриппой, супругой Августа Ливией, а также высшими римскими военными и чиновниками. Важное значение имели также для Ирода и его царства правовое и экономическое положение многочисленного иудейского населения в различных регионах Римской державы.

Как уже было ранее отмечено, прекращение десятилетий разорительных и кровопролитных гражданских войн всё население Средиземноморья воспринимало с великой радостью и связывало это с личностью победителя. Добавим, что не меньший отклик личность Августа нашла и в еврейском мире. В связи с этим нет оснований сомневаться в искренности слов великого представителя эллинистического иудаизма — философа Филона, главы самой большой иудейской общины древнего мира — города Александрии Египетской. Этот младший современник Ирода (прим. 20 г. до н.э. — 50 г. н.э.) писал о повелителе тогдашнего Рима: «…тот, кто превозмог человеческую природу, достигнув всех возможных добродетелей, кто первым был назван Август как в силу величия его самодержавной власти, так и в силу нравственного совершенства, получив этот титул не по наследству как часть общего жребия, нет в себе самом он нёс зёрна священного поклонения… Род человеческий чуть было сам себя не истребил, когда бы не один — человек и правитель Август, достойный именоваться “отвращающий зло”. Таков он, Цезарь, он успокоил бури, которые поднялись со всех сторон, он излечил болезни, которыми страдали равно греки и варвары… Таков он, Цезарь: он не только ослабил путы, коими был обвит весь мир, но и сбросил их. Таков он: покончил с войнами, как явными, так и тайными… Таков он; дал свободу всем городам, привел хаос к порядку, укротил враждебные и дикие народы, обустроив их жизнь… Варварские земли в главнейших частях настроил на эллинский лад. Все это сделал он, страж мира, дающий им по нуждам их»{201}.

Сам Октавиан, обладавший после победы над Антонием реальной абсолютной властью, внешне провозгласил себя только восстановителем прежних республиканских институтов и формально получил полномочия от Сената и римского народа. Свой титул он скромно именовал «принцепс» — президент по современным понятиям. Однако с расширением Римской державы, как отмечал Виппер, «Риму и Италии передавались также готовые продукты культуры других стран и особенно Востока, которые на месте сложились долгими веками комбинации интересов и понятий: таковы были греческие политические теории, таковы были формы египетской администрации. В числе заморских ценностей появилась и восточная теология. Она сыграла немалую роль в декорации и орнаментировке новой власти принцепсов в Риме. Императоры, начиная с Цезаря, схватились жадно за её формулы и символы»{202}.

Именно с этим восточным влиянием было связано принятие Октавианом звания Август (высокий, священный, великий), то есть выше, чем просто человек. Такая титулатура была вполне близка Востоку, где располагались провинции, управлявшиеся непосредственно императором, — Сирия, Финикия, Киликия, Кипр и Египет. К этим же территориями примыкали и союзные государства, в частности Иудейское царство Ирода.

Надо сказать, что высокий государственный ум Августа в проведении общеимперской политике сказался и в отношениях с формально независимыми государствами, полагая их существование полезным для защиты границ империи.

По свидетельству римского историка Светония и биографии Августа, «царства, которыми он овладел по праву войны, он почти все вернул прежним их властителям или передал другим иноземцам. Союзных царей он связывал друг с другом взаимным родством, с радостью устраивая и поощряя их брачные и дружеские союзы. Он заботился о них, как о частях и членах единой державы, приставляя опекунов к малолетним и слабоумным, пока они не подрастут или не поправятся, а многих царских детей воспитывал и обучал вместе со своими»{203}.

В полной мере эти положения проявились на примере Иудейского царства и семьи Ирода, который прекрасно понимал, кому он обязан своей властью, а его царство процветанием. При этом Ирод искренне разделял убеждения Филона, признавал, хотя возможно, и не в таких эмоциональных тонах, заслуги Августа в установлении того, что в последствии стало именоваться «золотым веком». Он искренне и верно служил Римской державе, полагая реальной политикой только неразрывный и прочный союз с ней при сохранении своей иудейской духовной идентичности и преданности красотам античной культуры. Не следует забывать также, что семейство иудейского царя получило римское гражданство от самого Юлия Цезаря, приёмного отца Октавиана, и, следовательно, имело все основания именоваться их родовым именем Юлии. Однако сохранение в течение почти тридцати лет дружественных отношений между властителем Римской державы и иудейским царем свидетельствует о том, что Август высоко ценил заслуги и достоинства Ирода.

Эти отношения определялись следующими обстоятельствами.

Во-первых, Ирод зависел от Рима и Августа в той же степени, как и другие цари. Он не мог самостоятельно действовать во внешних делах, однако был независим во внутренней политике, это относилось также к соблюдению традиций и законов иудаизма.

Надо признать, тем не менее, что предоставление Иудейскому царству независимости, пусть даже весьма ограниченной имело всё же огромное значение для него. Дело в том, что после победы над Антонием Август произвёл сокращение огромной армии: всего было уволено до 300000 солдат{204}. В качестве платы уволенным ветеранам полагались земельные наделы. С этой целью практиковалась организация военных колоний, как правило, на конфискованных у жителей провинций землях. Однако этой участи избежали все государства союзных царей, что было само по себе большим достижением. Более того, всё время царствования Ирода и некоторое время после его смерти в Иудее не было римских войск и чиновников в качестве оккупантов и управляющих.

Во-вторых, во многом благодаря особым отношениям иудейского царя и Августа римская политика в отношении иудаизма была весьма благожелательной. Август даже сам приносил жертвы в Иерусалимский Храм, о чём писал и Филон: «Он (Август) распорядился приносить ежедневно из своих личных средств жертвы высшему Богу и этот порядок сохранялся до сего дня. Два ягнёнка и бык — вот жертва, которой Цезарь очищает алтарь». Жена Августа Ливия «украсила Храм золотыми бокалами и чашами для возлияний и множеством других роскошных даров»{205}. Продолжая политику Юлия Цезаря, Август запрещал в провинциях диаспоры каким-либо образом препятствовать иудеям соблюдать обычаи и традиции. Более того, согласно цитируемому сочинению Филона, Август знал иудейские общины в самом Риме и их обычаи и прямо поддерживал их право посылать деньги в Иерусалим.

В свою очередь, Ирод сдержал своё обещание быть верным, которое он дал Октавиану на Родосе. Он много лет твёрдо соблюдал интересы Рима на Востоке, снабжал римские войска всем необходимым, поддерживал спокойствие в своём регионе, демонстрируя лояльность, требуемую от клиентов, и сохраняя открытыми и безопасными торговые пути. При этом Ирод, тайно угадав пожелания Августа, формально рядившегося в Риме в одеяния республиканских добродетелей, одним из первых стал поддерживать культ Императора, стараясь, конечно, при этом соблюдать традиции и законы иудаизма. Построенные Иродом два больших города получили в честь Августа имена Кесария и перестроенная Самария — Себастия (греч. Себастос — эквивалент латинского слова Август). Часть дворца Ирода в Иерусалиме получила название Цезариум (Кесариум). В честь Августа в Кесарии, Себастии и Паниасе были воздвигнуты три храма Богини Рима и самого Августа. Более того, в Иерусалиме он ввёл в честь Августа через каждые пять лет повторявшиеся общественные игры, для чего построил в городе театр и амфитеатр, что вызвало протест иудейских ортодоксов. В Кесарии в праздник освящения города он учредил пятилетние игры в честь Августа. В ходе них по римскому обычаю, кроме музыкальных и гимнастических состязаний, были предусмотрены гладиаторские бои и схватки с дикими животными. В свою очередь, император, «желая почтить преданность Ирода, посылал ему из личных средств всё нужное для игр. Равным образом и жена Цезаря… послала от себя много ценных вещей, чтобы ни чём не было недостатка» (ИД. Т. 2. С. 204).

Надо отметить, что Ирод понимал такие знаки почитания императора как иудей, воспринявший культуру эллинистического мира. В этом он ничем не отличался от выдающегося представителя иудейско-эллинистической мысли — Филона Александрийского. Этот правовернейший иудей, глава самой большой в античном мире иудейской общины Александрии, с одобрением пишет о том, что Августу как благодетелю мира воздаются «олимпийские почести. И свидетельства тому храмы (языческие! — В. В.), ворота, дворы перед храмами; мы видим: какой ни возьми город, какие ни возьми в нем великолепные памятники, те, что посвящены Цезарю, их всегда превосходят красотой и силой, особенно в нашей Александрии. Ибо нет святыни более драгоценной, чем та, которая Августов храм — храм Цезаря-Эпибатерия (бога — покровителя морских путешественников. — В. В.). Этот храм возвышается над самыми удобными гаванями, такой величественный и отовсюду заметный, и он, как никакой другой, весь полон посвятительных даров… Храм этот — залог спасения для тех, кто покидает гавань, и для тех, кто возвращается обратно». Таким образом, Филон полностью поддерживал политику иудейского царя и не находил ничего отрицательного в восхвалении Августа посредством установления ему храмов, в местах, населенных язычниками, хотя сами александрийские иудеи воздерживались в течение 43 лет правления Августа от посвящения ему какой-либо синагоги. Филон подчёркивает, что «он (Август) ревностно заботился об упрочении римлян и всех других народов, а почести принимал не для того, чтобы истребить чьи-то законы и установления, но следуя величию власти, коей естественно быть почитаемой». Более того, он не желал именоваться богом и «одобрял евреев, у которых, как было ему доподлинно известно, такие вещи вызывали отвращение»{206}.

Первой возможностью Ирода показать свою верность Риму в качестве союзного царя было время неудачного похода Элия Галла (префекта Египта), отправившегося в 25–24 годах до н.э. в поход во главе армии, состоявшей из 10000 римских солдат, сопровождаемых вспомогательными войсками из тысячи набатейцев во главе с Силлеем, главным визирем (эпитропом) царя набатееев, и 500 человек личной гвардии Ирода. Первой целью похода было исследование Аравийского полуострова, второй — установление римского доминирования над пролегающими там караванными торговыми путями. Это вполне совпадало с экономическими интересами Ирода, но не набатеев, поскольку способствовало усилению в регионе римского контроля. Поход закончился катастрофически, число погибших от болезней намного превышало число погибших в битвах. Дошедший до нас рассказ Элия, записанный его другом Страбоном, полон обвинений в предательском поведении Силлея, который провел римлян неверными путями. Однако тот факт, что Ирод не отправился в поход, показывает, что поход должен был быть гораздо короче, чем оказался на самом деле. Отсюда возникает сомнение в правдивости версии рассказа Галла. Во всяком случае, обвинённый в измене Силлей, которого Ирод рассматривал как претендента на руку сестры, был казнен только в 19 годах до н.э.

Об этом походе Иосиф Флавий пишет кратко: «Царь послал также Цезарю пятьсот избранных телохранителей для войны. Элий Галл повел их к Чермному (Красному) морю и здесь они оказали ему весьма ценную поддержку» (ИД. Т. 2. С. 170).

Более подробно рассказывает Иосиф о событиях 24–23 годов до н.э., когда Август присоединил к владениям Ирода три большие области к северо-западу от Галилеи — Трахонитиду, Батанею и Авранитиду. Центральным действующим лиц в этих событиях был Зенодор, согласно сохранившимся надписям на монетах, «тетрарх и первосвященник» одной из областей этого региона, возможно, он был местным итурейским князьком. Согласно Иосифу, он не удовлетворялся тем, что арендовал у одного из местных владетелей по имени Лизаний часть территории, и стал поощрять обитателей горной местности, живших в труднодоступных пещерах, к совершению набегов на соседние пограничные территории вплоть до Дамаска. В ответ на многочисленные жалобы Август приказал уничтожить разбойников. Из текстов Иосифа не ясно, кто решил поставленную принцепсом задачу — наместник Сирии Варрон или Ирод. Скореее всего, экспедиция была предпринята совместно, причём роль Ирода была явно значительной. Во всяком случае Иосиф Флавий отмечает: «Чтобы эта область (владения Зенодора. — В. В.) больше никогда не смогла стать источником нападений, Цезарь позднее передал ему её Ироду». Управление иудейского царя было настолько эффективно, что «когда уже спустя 10 лет (Август) вторично посетил эту провинцию, то он сделал Ирода прокуратором всей Сирии с правом отменять решения других прокураторов» (ИВ. С. 66).

Однако Август лично встречался с Иродом только во время посещения провинции Сирии или во время приездов самого царя в Рим, то есть довольно редко. Все благоприятные сведения о деятельности царя Иудеи он получал от своего энергичного и талантливого помощника Агриппы, с которым Ирод познакомился ещё во время посещения Рима в 40 году до н.э. Дружба с Марком Випсанием Агриппой (64/63–12 гг. до н.э.) — вторым человеком в империи Августа — представляет собой особенно важную страницу во взаимоотношениях Ирода и римской власти. Уроженец Далмации (!) Агриппа проявил себя в гражданской войне блестящим полководцем и флотоводцем, и именно ему Октавиан был обязан своими победами, в частности, разгромом флота Антония при Акциуме в 31 году. Не меньшие дарования он проявил и как государственный деятель при исполнении должностей наместника провинции Галлии (39–38 гг. до н.э.) и консула 37, 28 и 27 годов до н.э. Его заслуги и дружба с Августом были настолько велики, что властитель империи относился к нему как возможному преемнику. По его настоянию Агриппа развёлся с первой женой и женился на дочери Октавиана (21 г. до н.э.). Положение Агриппы еще больше укрепилось, когда в результате этого брака родились потенциальные прямые мужские наследники Августа — Гай, Люций, Агриппа Постум.

С Иродом Агриппа часто встречался и сотрудничал после назначения его полномочным представителем императора на Востоке. Этих людей, почти ровесников, сближало многое, помимо полководческих и государственных талантов. Как и Ирод, Агриппа очень любил строительную деятельность. Будучи баснословно богатым, он воздвиг в Риме Пантеон (храм всех богов), водопроводы и общественные бани — термы в Риме и других городах. Подобно Ироду, Агриппа был страстным любителем античной учености, причём его особенно интересовала география. Под его руководством были проведены измерения расстояний в империи, что позволило составить прообраз современной географической карты. Не чужд он был и писательству, ему принадлежат и комментарии по географии империи.

Агриппа прибыл на Восток в 15–16 годах до н.э., Ирод встретил его на острове Лесбос и пригласил посетить Иудею, что и случилось в 15 г. до н.э. Там Ирод принял его по-царски, показал ему Кесарию и Себастию, а также крепости, в том числе Александреон, Геродион и Гирканию. Как далее сообщает Иосиф Флавий, «вместе с тем он (Ирод) повез его также в Иерусалим, где народ встретил Агриппу в праздничных одеяниях и кликами восторга. Агриппа, в свою очередь, принёс Всевышнему в жертву гекатомбу (сто быков. — В. В.) и устроил народу угощение, причём не давал никому перещеголять себя в щедрости» (ИД. С. 188).

Более подробно, но в общем аналогично приводит Филон слова внука Ирода о посещения могущественным посланцем Августа: «Агриппа решил, что нужно подняться от моря в столицу, в глубь материка; увидев Храм, облачения священников и обряды, благоговейно творимые местными жителями, он восхитился и решил, что увидал что-то такое, чьё священное великолепие выше человеческого понимания; и с теми, кто был тогда при нём, он говорил только о Храме, превознося его и всё связанное с ним. И сколько дней он оставался в Иерусалиме из любезности к Ироду, столько дней он приходил в святилищу и с наслаждением наблюдал и приготовления к обряду, и жертвоприношения, и порядок богослужения, и величественного первосвященника, который в священном одеянии творил священный обряд.

Украсив Храм всеми подобающими дарами, осыпав жителей всеми возможными — но только не во вред — благодеяниями, щедро обласкав Ирода и будучи обласкан сам ещё щедрее, Агриппа был препровождён до гавани, и провожал его не один город, но и вся страна, и благочестие его стало предметом нескончаемого восхищения»{207}.

В честь высокого гостя Ирод приказал переименовать одни из ворот Храма в Агрипповы и переименовал новоотстроенный приморский город Антедон в Агриппиаду (ИД. Т. 2. С. 51).

Надо сказать, что столь пышный приём не мешал достижению деловых целей поездки Агриппы. Он с большим вниманием отнёсся к строительным решениям инженеров Ирода, использованными при возведении крепостей и городов, в частности при строительстве водопроводов, которые сам возводил в Риме и других городах. Вполне довольный приёмом и увиденным Агриппа должен был сократить своё пребывание в гостеприимной Иудее, поскольку приближался неблагоприятный для мореплавания зимний период. Дело в том, что ему предстоял трудный поход в Боспор — государство на берегах Керченского залива. В этом царстве, ставшем вассалом Рима, власть захватил узурпатор.

Агриппа, богато одаренный Иродом и заручившись обещанием Ирода присоединиться к нему, отплыл в Ионию для подготовки к походу. Надо отметить, что в ходе этой экспедиции Ирод выступает как флотоводец, создатель значительного иудейского флота. Постройкой Кесарии он создал базу иудейского мореплавания, и тем самым ему удалось воплотить мечту Хасмонеев, украсивших свои монеты изображениями якоря. В подтверждение того, что только Ироду удалось построить этот флот, Ричардсон приводит следующие аргументы.

1. Серьезного иудейского флота, особенно военного, в Иудее до него не было. 2. До строительства Кесарии у Иудее не существовало оборудованного морского порта. 3. Ирод делал значительные экономические вложения в судостроение на Родосе, в частности, сделав заказ в судостроительную верфь. 4. На монетах Ирода вычеканены не только якоря, но и военные суда, как символ построенной Кесарии{208}.

Весной 16 года до н.э. возглавляемая царём иудейская флотилия со значительным иудейским экспедиционным корпусом отправилась в похо, чтобы присоединиться к римскому флоту. Встреча была назначена у острова Лесбос, но иудейский флот задержал северный ветер на острове Хиос. Во время стоянки Ирод принял множество посетителей, щедро одарив каждого, затем пожертвовал средства на восстановление зданий, разрушенных в ходе недавних войн. Совершив плавание через Босфор, иудейский флот проследовал в Чёрное море и уже около границ Кавказа в городе Синопе присоединился к флоту Агриппы. Надо отметить, что столь успешный поход свидетельствует о том, что у Ирода были не только корабли, но и обученные морские офицеры и матросы, позволившие без потерь совершить столь долгий по тогдашним условиям поход.

Несомненно также, что флот Ирода был достаточно внушительным, поскольку, как пишет Иосиф Флавий, «Агриппа неожиданно увидел флотилию Ирода и это доставило ему удовольствие. Свидание было радостно, так как Агриппа увидел доказательство величайшей преданности и любви к нему Ирода, который пустился в столь продолжительное плавание и не желал покидать его в нужную минуту, причём бросил свою страну и поставил на втором плане управление своими собственными делами. Во время этого похода Ирод был неотлучно с ним, являясь союзником в боях, советником в серьёзные минуты и приятным товарищем в удовольствиях; всегда и везде был с ним, деля с ним все тягости вследствие своего расположения и радости, чтобы почтить его» (ИД. Т. 2. С. 189).

После успешного завершения похода Ирод, отправив назад свой флот, вместе со своим другом Агриппой совершил большое сухопутное путешествие через всю Малую Азаию и прибыл в Эфес, откуда они переправились на остров Самос. По пути Ирод щедро одаривал каждый город подарками и оказывал великие милости всем обращавшимся к нему за помощью.

Характерным примером является случай с гражданами знаменитого города Илиона (Трои). Как сообщает Николай Дамасский, во время путешествия (15 или 16 г. до н.э.) по этим местам супруга Агриппы, дочь императора Августа, Юлия едва не погибла от внезапного разлива реки Скамандр. Агриппа в гневе, не разобравшись в существе происшедшего, обвинил илионцев в том, что они не пришли ей на помощь, и наложил на них в виде наказания огромный штраф. По словам Николая, «взяв на себя защиту илионцев, Ирод добился, наконец, освобождения их от наказания»{209}.

Несомненно, что Август в отношениях с Иродом руководствовался мнением своего всесильного помощника и наместника. Характерен указанный в предыдущей главе случай с жителями Гадары, пожаловавшимися Агриппе на деспотический характер действий иудейского царя. Выданные Агриппой Ироду жалобщики не понесли никакого наказания. Обнадёженные этим, они вторично обратились с жалобами на иудейского царя к самому императору, посетившему Сирию в 20 году до н.э. Ирод приготовился к защите от обвинений, однако Август, зная решение Агриппы, демонстративно «крепко пожал ему руку и нисколько не переменил к нему отношения, несмотря на волнение народной толпы». Видя столь дружественные отношения Августа и Ирода многие жалобщики, опасаясь возможных для себя на этот раз последствий, покончили жизнь самоубийством. Однако Цезарь немедленно оправдал иудейского царя. Более того, Август, как было указано ранее, передал Ироду владения Зенодора. После этого царство Ирода включало в себя целиком Землю Израиля, за исключением Ашкелона и прибрежной равнины севернее горы Кармель, которое никогда не входило в еврейское государство во времена Второго Храма.

У Иосифа Флавия сохранились другие свидетельства благоволения Августа и доверия к иудейскому царю. Например, Август предоставил ему право требовать выдачи преступника, бежавшего из его страны, а также право назначить преемника, хотя это должно быть утверждено Августом. Характерны и такие свидетельства, содержащиеся в сочинениях Флавия: «Еще больше говорит об Ироде то, что по степени расположения к нему со стороны Цезаря он уступал лишь Агриппе, а ведь Агриппа стоял ниже лишь одного Цезаря. Начиная с этого времени, Ирод поднялся до самых вершин процветания. Одновременно возрастали его добродетели, а его несравненная щедрость не знала границ в делах благочестия» (ИВ. С. 66). Более того, в «Иудейских древностях» есть и такие слова: «Говорят даже, будто Цезарь и Агриппа неоднократно заявляли, что страна Ирода слишком мала для его великодушия и что он достоин быть царем всей Сирии и Египта» (ИД. Т. 2. С. 204).

Даже если полагать, что в подобных оценках есть солидная доля преувеличения, не подлежит сомнению, что, конечно, Август ценил верность Ирода и вознаграждал его за важные заслуги в защите восточной границы римской державы и поддержании там спокойствия. Как писал скупой на благоприятные отзывы о древних иудеях великий исследователь истории Древнего Рима Т. Моммзен, «всё, что может дать правительство: развитие природных ресурсов, помощь во время голода и других бедствий и прежде всего — внутреннюю и внешнюю безопасность страны, — было дано Иродом Иудее. С разбоями было покончено, и была установлена строгая, систематическая охрана границ от бродячих народностей пустыни, что в этих местах являлось трудной задачей. Всё это побудило римское правительство подчинить Ироду и ещё более отдалённые области… С тех пор его владычество простиралось, как мы уже напоминали, на всю трансиорданскую землю до Дамаска и гор Хермона; насколько нам известно, после этого значительного расширения его владений во всей этой области больше не оставалось ни одного вольного города и ни одного не зависимого от Ирода правителя… поскольку это зависело от Ирода, ряд хорошо оборудованных пограничных крепостей и тут обеспечивал внутреннее спокойствие надёжнее, чем когда бы то ни было в прошлом. Отсюда понятно, что Агриппа, осмотрев портовые и военные постройки Ирода, убедился, что царь Иудеи стремится к тем же целям, что и он сам, и в дальнейшем относился к нему, как к своему сотруднику в великом деле организации империи»{210}.

Но, разумеется, совсем безоблачными отношения между императором и Иродом назвать нельзя. Об этом свидетельствует конфликт Ирода с Набатейским царством, также зависимым от Рима. В этот конфликт был замешан уже упоминавшийся визирь набатейского царя Силлей, который влюбился в сестру Ирода Саломею. Брак расстроился только из-за требования Ирода, чтобы Силлей принял иудаизм, что жених посчитал невозможным. Ведь иудаизм требовал отказа от почитания традиционных богов, а это было неприемлемо для массы подданных. Как пишет Иосиф Флавий, это произошло в последние годы правления Ирода. Буйные жители области Трахонитиды, переданной ему Августом для наведения порядка, были усмирены царскими войсками и вынуждены были прекратить разбойные набеги на соседей. У последних же «своею заботливостью Ирод стяжал себе великую славу». Когда Ирод находился в Риме по своим семейным делам, усмирённые трахонийцы распустили слух, что царь умер, и подняли восстание, вторично усмиренное войсками иудейского царя.

Однако часть повстанцев, в том числе 40 их вождей, бежали в соседнюю Набатею, где фактически правил Силлей. Обиженный неудавшимся сватовством к Саломее, он дал им убежище, откуда они нападали не только на Иудею, но и на всю Сирию. В ответ на репрессии родственников беглецов нападения только усилились.

Ирод обратился за содействием к императорским наместникам провинции Сирии Сатурнину и Волумнию, поскольку число нападавших возросло до тысячи человек. Иудейский царь стал требовать не только выдачи «разбойников», но и возвращения долга в размере 60 талантов, когда-то предоставленных им Силлею. Римские наместники признали правоту Ирода и предложили набатейцу вернуть в тридцатидневный срок долг и обменяться пленными. Однако у Ирода не было пленных из соседнего царства, а Силлей уехал в Рим, не выполнив договора. После этого Ирод, получив на то согласие римских властей, двинулся в поход на соседей. Поход был успешен, крепость Раипта, где укрывались повстанцы, была взята приступом, и разбойники пленены. Набатейцы поспешили им на помощь, но были разбиты иудеями, а их полководец Накеб (родственник Силлея) был убит. Всего погибло только 25 набатейцев, остальные разбежались. Для предотвращения новых восстаний Ирод поселил в Трахониде 3000 верных ему идумеев.

Прежде чем до Рима дошло объяснение случившегося, Силлей пожаловался Августу на якобы не спровоцированное нападение. Август решил, что Ирод нарушил правило, запрещавшее вести внешнюю войну по своей инициативе, и послал ему грозное письмо. В этом письме были строки о том, что «если он раньше обращался с ним как с другом, то он теперь будет видеть теперь в нем лишь своего подданного». В гневе Август даже не принял двух посольств Ирода с объяснением случившегося. Узнав о таком обороте дел, трахонцы восстали вновь. Однако всё кончилось достаточно благополучно. Посланный в Рим верный друг царя Николай Дамасский сумел красноречиво и убедительно объяснить Августу все детали происшедшего. Август высказал даже сожалению по поводу своего резкого письма Ироду, Силлей был наказан за обман и клевету и впоследствии даже казнён. Более того, Август хотел и Набатею присоединить к царству Ирода. Однако этот случай доказывает, насколько сложным было положение иудейского царя и какое дипломатическое искусство ему приходилось применять (ИД. Т. 2. С. 221–224, 229).

При всем этом заслуживает особого внимания удивительно тесные взаимоотношения иудейской знати и высших кругов римской аристократии. Подобное содружество элит стало возможно в современном европейском обществе только через XIX–XX веков. Август принимал непосредственное дружеское участие в его семейных делах и проблемах. Как было указано ранее, сыновья Ирода от Мариамны воспитывались в Риме при дворе Августа, а другие дети от Мариамны, имена которых до нас не дошли, достигнув соответствующего возраста, также отправились учиться в Рим. Будущие наследники царя Архелай, Антипа и Филипп, «воспитывающиеся у одного частного лица», которое было, вероятно, иудеем, также были заботливо приняты в Риме (ИД. Т. 2. С. 242). Нет информации о характере их обучения и контактах с семьей Августа, но несомненно он их лично знал.

Ирод постоянно контактировал со своими друзьями в Риме и постоянно получал все необходимые сведения о положении при императорском дворе и в столице. Среди его информаторов были представители императорской фамилии, а также придворные — свободные и рабы. Его сын Антипатр также имел в Риме друзей, а сестра Саломея была подругой императрицы Ливии. Личными друзьями Ирода, помимо вышеупомянутого Агриппы, были многие знатные римляне. Среди них можно указать Валерия Мессалу, старого друга ещё со времена Антония, другим был Азиний Поллион, государственный деятель, историк и консул 40 года до н.э., когда Ирод короновался в Риме. У него останавливались два сына царя во время учебы в Риме. Дружеские отношения с префектом Египта в 24–21 годах до н.э. Петронием помогли Ироду спасти жителей Иудеи в голодные годы, а связи с Титием — губернатором Сирии, между правлением на Востоке Агриппы и Сатурнином, помогли царю заручиться поддержкой Августа. Сатурнин активно поддерживал Ирода в его конфликте с набатейцами и дружески действовал как советник в домашних делах Ирода. Дружба связывала губернатора Сирии Вара и семью иудейского царя.

Как указывал Светоний, Август, желая сплотить провинциальную аристократию, поощрял семейные связи между вассальными царями. В частности, Ирод породнился с царем Каппадокии Архелаем, поскольку его сын Александр женился на его дочери Глафире. (Показательно, что при женитьбе иудеев на неиудейских женщинах от них не требовалось перехода в иудаизм. Однако от женихов иудейских женщин, как в случае с Силлеем, это непременно требовалось.) Позднее как родственник Ирода, Архелай принимал активное участие в трагических событиях при дворе Ирода, в которые были вовлечены Александр и Глафира. При этом заметную роль играл посланник Архелая при дворе иудейского царя.

Ещё одним «клиентом-правителем», с которым Ирод поддерживал отношения, был Гай Юлий Эврикл, командовавший спартанским отрядом во время битвы при Акциуме и занимавший пост фактического правителя Спарты. Иудейский царь, вероятно, познакомился с ним во время путешествия по Пелопоннесу на пути из Рима. Подобно Ироду, Эврикл был страстным строителем, а Спарта была одним из городов, получивших дары от Ирода. Эврикл нанёс ответный визит в Иерусалим, где сыграл важную роль во время острых конфликтов при царском дворе.

Но разумеется, столь тесные и дружеские связи иудейского царя, его семьи и придворных с миром римско-эллинистических язычников по-разному воспринимались всем иудейским сообществом того времени.

Глава 20.

ЦАРСТВО ИРОДА И ИУДЕЙСКИЙ МИР

Представление иудеев о царстве Земном и Небесном. Вселенское и национальное в Священном писании. Фарисеи и римская власть. Преимущества политики Ирода для Иудеи. Попытка примирения с фарисеями. Гилель. Иродиане в Иудее и диаспоре. Агриппа защищает и гарантирует права иудеев в греческих городах.

По точному определению автора классического труда «История еврейского народа в эпоху Иисуса Христа» Э. Шюрера, «хотя, в частности, в целом его (Ирода) правление было блестящим, оно не было счастливым»{211}. Это объясняется тем, что разумной политикой Земного царства нельзя осчастливить людей, уверенных в неизбежном приходе Помазанника Божия — Мессии и возникновении царства Небесного. По убеждению духовных вождей большинства иудейского народа, судьба избранного народа предначертана в Священном Писании, и даже временное земное благополучие в этой бренной жизни не может её изменить. При этом, как писал великий русский религиозный философ В.С. Соловьёв, «царство Мессии для ожидавших его иудеев должно было иметь не исключительно политический, а религиозно-политический (выделено автором. — В. В.) характер, оно должно было представляться им не в исключительно чувственных образах»{212}. Такие обстоятельства позволяют объяснить всю сложность отношений с иудейским миром царя Ирода — казалось бы, нового Соломона, обеспечившего на протяжении почти 40 лет Иудее мир, спокойствие, невиданное благополучие, строителя великолепного Иерусалимского Храма.

Ирод как реальный политик того времени был убежден в том, что возникновение огромной, охватывающей почти весь тогдашний цивилизованный мир Римской империи является истинным всеобщим спасением, посланным самим Провидением. Естественно, что все блага, связанные с единством этого мира, должны распространяться и на иудейский народ, как и на все подвластное Риму человечество. Поэтому его задача как мудрого политика и друга римского императора — добиться признания того, что именно с ним, Иродом, народ связал начало реального воплощения царства Мессии.

Несомненно то, что успехи царя в управлении царством и покровительстве иудейским общинам за пределами Иудеи, а также дружба с римскими властями завоевали ему среди иудеев сторонников, о чём будет сказано далее. Однако в целом такие взгляды находились в остром противоречии со сложившейся определённой духовной иудейской традицией во времена Второго Храма. Оно окончательно сформировалась уже после возвращения иудеев на родину из Вавилонского пленения и пребывания под властью персов и наследников Александра Великого.

Жизнь в плену с 586 года по 538 год до н.э., в достаточно благоприятных условиях в Вавилонии, бывшей одним из центров тогдашней культуры, многому научила иудейских пленников в культурном отношении. Однако вместе с тем только укрепилось убеждение, что Израиль и языческие народы — это противостоящие друг другу миры, соединение которых совершенно невозможно. Безусловно, превосходство веры Израиля над религией других народов и ранее было решительным образом провозглашено пророками. Как сказано пророком Иеремией, Бог Израиля — «источник воды живой», напротив, боги других народов — «водоёмы разбитые, которые неспособны держать воды», и народ не должен менять «славу свою на то, что не помогает»{213}. Причём пророки утверждают, что отличие еврейского народа от других народов основывается исключительно на приверженности своему учению, его нравственных заповедях, а не каких-то врождённых преимуществах. Пророк Амос говорит: «Не таковы ли, как сыны эфиоплян, и вы для меня, сыны Израилевы? говорит Господь. Не Я ли вывел Израиля из земли Египетской, и филистимлян — из Кафтора, и Арамлян — из Кира»{214}. Более того, пророки провозглашали, что наступит день, когда Господь даст «народам мира уста чистые, чтобы все призывали имя Господа и служили Ему единодушно»{215}. Иначе говоря, в тот день все примут веру народа Израиля, и все народы составят единую общину.

Правда, из этих основных положений, судя по Священному Писанию, вытекали две тенденции — национальная и вселенская. Первая особенно усилилась в период Вавилонского пленения во время пребывания в языческом окружении. Это видно из книги пророка Иезекииля, служившего в среде изгнанников. В его пророчестве четко выражалась идея, что вся жизнь изгнанников должна основываться только на изучении и соблюдении законов Торы, и самым тщательным образом необходимо проводить разделение между святым и скверной, между нечистым и чистым. Святая земля Иудея, Иерусалим в его центре, Храм в центре города образуют нерасторжимое единство святости. Все, что вне её, является профанным и нечистым. Из этого вовсе не следует, что чужие должны изгоняться из Святой земли. Наоборот, Иезекииль называет князей Израиля «волками, похищающими добычу»{216}, осуждаются лжепророки, в частности, за то, что «пришельца угнетают несправедливо»{217}, полагается даже давать земельный надел в наследие «иноземцам, живущим у нас»{218}. Правда, здесь речь идет только о уже живущих в земле Израиля. Однако иноземец, который приходит извне, не может присоединиться к наследию Бога.

Особенно остро эти идеи стали звучать после возвращения части иудеев из Вавилонского плена и начала восстановления Храма. Гневные слова безымянного пророка, условно именуемом Тритоисайя, явно свидетельствуют о состоянии народной религии возвратившихся из вавилонского плена в Сион евреев: Господь обращается к «народу, который постоянно оскорбляет Меня в лицо, приносит жертвы в рощах и сожигает фимиам на черепках, // Сидит в гробах и ночует в пещерах; ест свиное мясо, и мерзкое варево в сосудах у него; // который говорит: “остановись, не подходи ко мне, потому, что я свят (недоступен) для тебя”»{219}. И далее: они, «которые оставили Господа, забыли святую гору Мою, приготовляете трапезу для Гада и растворяете полную чашу для Меня»{220}.[4]

Таким образом, вместо представления народа Израиля как светоча народов, дружбы и семейных связей с окружающим миром получилось обратное. Это объясняет появление у Тритоисайи впервые выражения «семя Иакова»{221}, «семя, благословенное Господом»{222}, которое отделяется от понятия «сыновья иноплеменников»{223}. Пророк не устает величие первых противопоставлять подчиненности вторых, при этом он не отвергает «сыновей иноплеменников», если они «присоединяются к Господу». Правда, затем утверждается, что Бог обещает когда-нибудь: «Приду собрать все народы и языки, и они придут и увидят славу Мою… и из них буду также и в священники и левиты»{224}. Однако пока что у этого пророка явно доминирует идея о национально-расовом обособлении и замкнутости.

Страстными поборниками этих идей стали Ездра (Эзра) и Неемия, возглавлявшие народ во время восстановления Второго Храма. Смешение с язычниками, по утверждению Ездры, — страшный грех. «Мы отступили от заповедей Твоих (Бога) // Которые заповедывал Ты через рабов Твоих пророков, говоря: «земля, в которую идёте вы, чтоб овладеть ею, — “земля нечистая, она осквернена нечистотою иноплеменных народов, их мерзостями, которыми они наполнили её от края до края в осквернениях своих. // Итак дочерей своих не выдавайте за сыновей их, и дочерей их не берите за сыновей ваших, и не ищите мира их и блага их вовеки, чтобы укрепиться вам…” // неужели мы опять будем нарушать заповеди Твои и вступать в родство с этими отвратительными народами? Не прогневаешься ли Ты на нас даже до истребления нас, так что не будет уцелевших и не будет спасения?»{225} Он же говорил о породнившихся с народами иноплеменными: «Взяли дочерей их за себя и за сыновей своих и смешалось семя святое с народами иноплеменными»{226}. Есть основания полагать, что Эзра и Неемия зашли настолько далеко, что не делали разницы между обратившимися в иудаизм язычниками и прочими язычниками. Ведь, несомненно, многие иноплеменные жены иудеев, возвратившихся в Сион, приняли веру своих мужей. Тем не менее, Эзра требовал обязательного развода с ними.

Однако на протяжении последующих столетий внутри иудейства шла борьба между противниками и сторонниками таких взглядов. Проповеди Иезекииля противостоят идеям вселенства, возвещаемым его современном — анонимным пророком, условно называемым Второисайя. Для Второисайи Бог Израиля — Бог всего мира и также Бог всех народов до «всех концов земли». «Ко мне обратитесь, и будете спасены, все концы земли, ибо я Бог и нет иного»{227}. В противоположность Иезекиилю он требует, чтобы Израиль был «светом для язычников», чтобы открыть «глаза слепых, чтобы узников вывести из заключения и сидящих во тьме — из темницы»{228}. Из этого, естественно, следует, что Израиль обязан всемерно расширять область своего влияния, что означает не только принимать язычников, ищущих пути к нему, но самим идти к ним и приводить «под крыло» Божества. Конечно, есть у этого пророка и утверждение об отделении Израиля от иных народов, например: «И ныне слушай, Иаков, раб мой, и Израиль, которого Я избрал»{229}. Но главным было, конечно, не утверждение ограниченности еврейского народа. Его религиозная мировая идея охватывает народы мира, а превосходство Израиля состоит только в том, что он должен открыть великое духовное движение, которое приведёт весь мир к свету. У него также нашлось много последователей, что видно из книг библейского канона, относящихся к периоду Второго Храма. Например, в «Книге Руфь» моавитянка Руфь не только принята в иудейское сообщество, но и включена в родословие самого дома царя Давида. Еще более характерна в этом отношении книга Иова. В ней центральной проблемой является вопрос о справедливости на земле вообще, просто о человеке в его счастье и страдании, без какой-либо связи с его происхождением и его религиозной и национальной принадлежностью.

Продолжались эта традиция и в эллинистическую эпоху, когда эллинистическая культура создала атмосферу расширения культурного горизонта и нашла последователей в определённых кругах в Иудее. В их среде появляется книга пророка Ионы (видимо, IV–III вв. до н.э.). Центральной в ней была ранее не встречавшаяся в библейской литературе идея о том, что Бог жалеет о бедствии всех жителей языческой Ниневии, причём всех без исключения: «Даже не умеющих отличить правой руки от левой»{230}, и в книге вообще нет понятия «иноплеменники». Более того, предвидя разрушение великого города Ниневии, Бог посылает в него иудейского пророка, чтобы предупредить об этом её жителей.

Такие вселенские убеждения, конечно, были совершенно неприемлемы для приверженцев взглядов Эзры и Неемии, согласно которым Бог заботится только о народе «священного семени» в Израиле, который только должен свято выполнять заветы Бога. Однако идеи включения в мировую эллинистическую культуру все же доминировали, примером чего является то, что учёный законоучитель в Иудее Антигон из иудейского города Сохо (III в. до н.э.) носит уже греческое имя.

Тем не менее последователи Эзры и Неемии продолжали придерживаться своих принципов, что нашло яркое выражение в восстании против сирийского царя Антиоха. Однако и после окончательной победы воцарившиеся уже в независимой Иудее цари династии Хасмонеев, не отказываясь от иудаизма, превратили свое царство в подобие свергнутой эллинистической монархии. Как было сказано ранее, в этом они поддерживались аристократической партией саддукеев. Их противниками были фарисеи, опирающиеся на Устную Тору. Крайние из них даже утверждали, что «лучше смерть, чем нарушение Закона». Поэтому установление в 63 году до н.э. римского господства рассматривалось как возвращение к прежнему оправданному законом состоянию, когда мировое господство было передано той языческой великой державе, которая по Божественному плану должна господствовать над миром и еврейским народом. Тем самым еврейский народ был возвращен к своему земному жребию быть — под чужим господством и пребывать там до конца дней, до прихода Мессианского избавителя.

Таким образом, фарисеи полагали, что еврейский народ должен склониться под властью Римской империи, которой Израиль передан божьим постановлением в наказание и для нравственного очищения. При этом была надежда, что новая империя, как это было при предыдущих периодах господства иноплеменников (за исключением царства Селевкидов при Антиохе), не будет заставлять еврейский народ изменить своей вере поскольку он будет выполнять предписания государственной власти. В таком случае народ Божий не будет раздражать языческое государство и не даст повод относиться к нему как к строптивому народу. С другой стороны, он может избежать реальных контактов с языческой империей посредством жизни в религиозной и нравственной святости и отстранения от «нечистоты иноплеменников».

Однако, как справедливо полагает Шалит{231}, фарисеи не знали о том, какие глубокие перемены ожидали еврейский народ после подчинения его власти римской державы, и это состояло в противоречии с тем, на что они (фарисеи) надеялись. И единственным влиятельным (знатным) человеком, видевшим факты таковыми, какими они в действительности были и делавшим на основе их осмысленные выводы, был, по нашему мнению, царь Ирод.

Дело заключалось в том, что, когда Рим стал мировой державой, положение резко изменилось. Слой граждан города оказался слишком ограничен и мал, чтобы справляться с управлением покоренного огромного комплекса стран и земель. Стало понятно, что основа государства должно быть расширена. Уже Цезарь продолжил и расширил практику переселения ветеранов легионов и жителей из беднейших слоев города Рима на новые места за пределами Италии. Политика Августа была фактически идентична с проводившейся Цезарем. Он также расселял ветеранов в провинциях, в том числе в Сирии. Причём число римских колоний возросло прежде всего ввиду сокращения армии после окончания гражданских войн. Август стремился соединить новых колонистов с местным населением, в частности, посредством предоставления местной аристократии высоких должностных постов, поощрения смешанных браков, чему способствовало установление всеобщей безопасности. В империи постепенно возникает мистическая вера в то, что империя Рима — место нового спасения, ниспосланное богами с небес в лице их посланца императора Августома для того, чтобы осчастливить эллинистическо-римский мир. Именно Рим объединял культурное человечество и вёл его в блестящее, беззаботное будущее. Более того, представлялось буквально безумием, если кто-то препятствует этому единению и противится участию в том всемирном благе, которым Рим одарил мир.

Однако ни во времена Юлия Цезаря, ни во времена Августа Иудея не была вовлечена в проведение римской имперской колонизации. Сложилось так, что страна была полностью свободной от чуждых переселенцев. Возможно, что какое-то количество римлян поселилось в Палестине во времена Помпея. Были среди них торговцы и отдельные жители Иерусалима. Однако постоянные беспорядки и бунты, происходившие в стране со времени завоевания, не способствовали долгому пребыванию их в Иудее. После того как на престол вступил Ирод, произошли некоторые перемены. В его окружении было много иноплеменников, в том числе и римлян. Однако эти римские граждане принадлежали придворному кругу Ирода. Они занимали при царском дворе высокое положение, но, конечно, не имели повода организовывать поселения римских граждан.

Известно, что такие поселения возникали за счёт провинциалов, которые должны были уступить новым поселенцам часть своей земли, а если их страна была завоевана римской армией, то, с полным основанием, и всю землю.

Однако в случае Иудеи имелось важное обстоятельство. Цезарь даровал Иудее при правлении Гиркана, а в реальности отца Ирода Антипатра, освобождение от постоя войск. Тем самым он отказывался от размещения в стране колоний ветеранов и связанной с этим конфискацией земли. Такого же курса придерживался и сам Август. Ведь Ирод был возведён в государственно-правовой статус «царя — друга и союзника римского народа». В силу этого статуса он был полностью самостоятелен во внутренних делах своего государства. Август не мог нарушить это правило без того, чтобы не сделать иллюзорным этот статус. Отсутствие римских поселений в Иудее привело, естественно, к такому состоянию, которое было противоположно остальным провинциям Римской империи: поселения римских граждан во времена Цезаря и особенно во времена Августа, вели к сближению провинций с Римом и развитию у провинциальных народов чувства общеримской сплочённости, а отсутствие такой колонизации в Иудее вело к тому, что в конце концов указанное чувство не сформировалось. Следовательно, это способствовало исключению иудеев из процесса строительства Римской империи, и, как было сказано, весь этот процесс и связанная с ним новая римская действительность совершенно не осознавались духовными вождями еврейского народа из лагеря фарисеев.

Но если бы сами фарисеи сознавали начало больших перемен, то они, несомненно, не готовы были бы извлечь из такого понимания необходимые следствия. Ведь преданность Риму и римскому имперскому сознанию означала практически отказ от Высшего мира и признание Рима в качестве спасителя мира и также Израиля, в то время как истинное спасение Израиля должно иметь мессианский характер. Подобную жертву с их стороны немыслимо представить, поскольку народ склонился под ярмом Рима, но не видел себя частью языческого мира и не чувствовал себя с ним связанным. Царство, с которым он неразрывно связан, могло быть только одно царство Бога в конце дней, когда в качестве избавителя выступит посланец Божий Мессия из рода Давида и с ним наступит царство Израиля. По глубокому убеждению фарисеев, даже если перемены в Римской империи и вызванные ими последствия хороши для язычников, то Израилю невозможно участвовать в этом общем потоке.

Именно этим объясняется тот факт, все внешние политические успехи царя и его активные действия по улучшению благосостояния страны встретили решительное противодействие и вражду среди придерживавшихся крайних религиозно-националистических взглядов кругов фарисеев. Их влияние постепенно усиливалось к концу его царствования и стало доминирующим через несколько десятилетий после его смерти, о чём будет сказано далее. Пока что отметим, что именно их традиция в оценке личности и царствования Ирода возобладала в раввинистическом иудаизме.

Однако во времена правления Ирода существовали среди фарисеев и сторонники другой, более умеренной, традиции в иудаизме. Ведь, хотя при правлении Ирода эллинистические элементы укрепляли свои позиции, нельзя говорить о слиянии между высшими классами иудеев и эллинов. Даже в личной жизни не было признаков, что царь намеревался произвести какое-то слияние иудаизма и эллинизма. Более того, он строго настаивал на принятия иудейства теми, кто стремился вступить в семейную связь с его династией. Однако в целом, его претензии во внутренних делах были только политическими. Он не претендовал на пост Первосвященника, хотя бы потому, что по рождению не происходил из колена Левия. Для него было достаточно того, что он лично назначал на должность Первосвященника угодных ему лиц. Царю также, конечно, даже не приходила даже в голову мысль принять титул «наси», главы Великого Синедриона, поскольку его члены должны быть достаточно образованны для истолкования Закона, традиций старых мудрецов. Более того, после основательной чистки этого учреждения его отношение к нему переменилось. Это учреждение уже не судило гражданских или политических установлений и следило только за нарушением и соблюдением законов религиозного законодательства — Галахи, оно узаконивало интерпретацию старых законов и предписывало новые для всех приверженцев иудейского образа жизни в мире.

Понятно, что царь не мог позволить вождям Синедриона действовать враждебно против него, но он покровительствовал тем, кто воздерживался от этого. Великие законоучители Шемайя и Автолион, возглавлявшие Синедрион, сохранили свои посты после занятия Иродом Иерусалима в 37 году до н.э. Царь особенно доверял Шемайе, который был на его стороне во время его войны против Антигона, и он не сомневался в его верности.

Весной 31 года до н.э. Гилель, выходец из Вавилонии, становится главой Синедриона. Иосиф Флавий величает его Поллион (по-гречески — «старый» или «почтенный», в Талмуде он именуется Старый). Характерно, что Гилель прибыл в Иудею из Вавилонии в зрелом возрасте. Его учителями были Шемайя и Авталион, особенно первый, который придерживался принципа не искать «дружбы с власть имущими», и Гилель твердо соблюдал этот принцип. Он не проявлял особую угодливость Ироду, но и не был его противником. Он держался в стороне от политики, поскольку полагал, что только путь религии может быть судьбоносным и стать неразрывной частью жизненного пути людей{232}.

Как справедливо отмечает Цейтлин, именно благодаря такому молчаливому содружеству Гилель мог стать величайшей религиозной фигурой среди иудеев с библейских времен — может быть, даже за весь раввинистический период уже после него. И это несмотря на то, что Гилель был человеком мира, любившим человечество, антитеза твердому и порой суровому правителю Ироду. Скромный в своём образе жизни, он всегда искренне интересовался делами своих товарищей. Он не рассматривал законы и доктрины как абстракции, составленные для интеллектуальных манипуляций, полагая, что законы существуют для людей, а не люди для законов. Он старался сделать иудаизм живой религией, сокровищницей смысла и непоколебимой крепостью для спасения. Он расширил горизонт иудейской веры и открыл её для всех, желающих к ней присоединиться. Сохранился его ответ язычнику, готовому принять иудаизм, если законоучитель сможет раскрыть его сущность, пока вопрошающий стоит на одной ноге: «Не делай ближнему того, чего себе не желаешь. В этом заключается вся суть Торы. Все остальное толкование. Иди и учись»{233}. Более того, можно согласиться с Цейтлиным, что этот мудрец «оставил богатое наследие для евреев и через своего младшего современника Иисуса, на которого оказали влияние его идеи, и на всю западную цивилизацию в целом»{234}. Совершенно ясно, что только долгий период существования независимой Иудеи при правлении Ирода дал возможность для плодотворных трудов Гилеля и его школы.

Надо сказать, что царь вообще стремился чтобы наладить отношения с фарисеями. Много лет тому назад Ирод приказал своим подданным в 20 году до н.э. принести клятву верности себе, как это было принято в эллинистической монархии. Большинство подчинилось, но это вызвало открытую оппозицию среди части евреев. Тогда Ирод, уважая вызванные нравственными причинами протесты фарисеев и строгой секты ессеев, освободил их от принесения такой клятвы. В более поздний период своего царствования, но, возможно, перед своим примирением после размолвки с Августом Ирод потребовал принести клятву верности одновременно и себе, и императору. Как полагает Смоллвуд, это равно могло быть или спонтанным жестом, имеющим целью восстановление императорского доверия, или проверкой на лояльность по требованию самого Августа, поскольку эта клятва напоминает провинциальные клятвы на верность, очевидно введённые примерно в то же время. Возобновление протеста было неминуемо, поскольку теперь фигурировало имя самого императора, и 6 тыс. фарисеев снова отказались принести клятву. Но в этом случает протестующие были оштрафованы (Д. XVII, 42). О примирительном и снисходительном отношении ко всему, что имело антиримскую направленность, не могло быть и речи теперь, после недавнего ухудшения отношений с Августом, поставившим под угрозу сам трон Ирода{235}. Но действительного примирения с воинствующими националистами царю так и не удалось добиться.

Саддукейская идеология не исчезла, хотя сама эта группа распалась после гибели лидеров. Точнее, сама идеология не исчезла во время правления Ирода, но сохранилась в другом облачении. Теперь ее приверженцы звались ботусеями. В Талмуде понятия саддукеи и ботусеи взаимозаменяемы. Ботусеи придерживались мнения, что Первосвященник — высший религиозный лидер и только на него возложено право выносить высшие религиозные решения. Они отрицали Провидение, воздаяние и наказание и бессмертность души — взгляды, аналогичные взглядам их предшественников саддукеев. Еще одна группа — ессеи не проявляли активности. Они представляли собой аскетов, которые не были вовлечены в политическую жизнь. Об их особых благожелательных отношениях с Иродом говорилось ранее.

Однако имелись среди иудеев и прямые сторонники политики Ирода. Они, правда, скупо упоминаются в Евангелиях под именем «иродиане». Рассматривая источники происхождения этого термина, Ричардсон{236} обоснованно полагает, что это активная общность людей — сторонников Ирода и его семьи. Понятны и мотивы «иродиан». Прежде всего, для них было несомненно, что Иудея для своего экономического благосостояния, да и просто выживания нуждается в твердой власти, а в тех условиях это означало иметь династию правителей, обладающую престижем и доверием Рима. Надежда на мессианского царя в настоящее время нечто не актуальное. Пока что только Ирод реально добился стабильности в стране и нашёл приемлемый компромисс с Римской империей. Их соображения опирались на положительные результаты правления Ирода, которые были хорошо известны. В Иудее не размещались римские войска и не было военных поселений римских ветеранов. Благодаря строительству новых городов, прежде всего портов, и активному включению Иудеи в мировую торговлю, страна богатела. Император Август уже предоставил иудейскому царю новые земли, расширив его владения, и была надежда, что иудейское царство станет гораздо обширнее и богаче, чем во времена Давида и Соломона. При этом Ирод, всячески поощряя иммиграцию иудейского населения из других стран и прежде всего из Месопотамии, сумел найти разумный мирный компромисс и с неиудейской частью населения. Классическим образцом этой плодотворной политики был построенный им великолепный город Кесария, где во время его правления гармонично уживались обе общины. Особую благодарность царь заслуживает за строительство Великого Иерусалимского Храма, укрепление города Иерусалима, активные меры по развитию всего народного хозяйства. Не были, конечно, забыты и эффективные меры царя по спасению населения во время голода и других бедствий.

Несомненно, что таких людей было немало, и не только среди связанной династией элиты. Среди них были и жители новых городов-портов, в частности, вышеупомянутой Кесарии, переселённые Иродом из Вавилонии иудеи, солдаты и офицеры-иудеи его армии, а также возникшие и расширившиеся численно в царствование Ирода слои населения, в частности, ремесленники и мастера, связанные со строительной деятельностью Ирода. Напомним, что Иосиф Флавий сообщает, что по завершении строительства Храма десятилетия спустя после смерти Ирода без работы остались свыше 18 тыс. (!) квалифицированных строительных рабочих и ремесленников (ИД. Т. 2. С. 415). Для сравнения напомним, что число фарисеев, решительно отказавшихся принять присягу на верность Ироду и Августу, составляло 6 тыс. человек. Многие из сторонников Ирода сохраняли приверженность его династии десятилетия после его смерти. В качестве обоснования этого Штерн приводит стихи римского сатирика Персия, написанные уже через 60 лет после смерти Ирода: «Когда же // Иродов день наступил и на окнах стоящие сальных // Копотью жирной чадят светильники, что перевиты // Цепью фиалок; когда на глиняном плавает блюде // Хвостик тунца и вином горшок наполняется белый, // Шепчешь ты тут про себя и бледнеешь — ради [обрезанной] субботы»{237}. Штерн обоснованно полагает, что, несмотря на то, что прошли многие годы после смерти Ирода, некоторые иудеи всё ещё праздновали его день рождения, приспосабливая римский обычай к иудейским потребностям. Эти иудеи были настолько впечатлены достижениями Ирода, что они, стремились к продолжению династии Ирода как законных царей Иудеи под покровительством Рима. Интересно отметить, что в Евангелии от Матфея (Матор, 22:17) именно «иродиане» упоминаются среди вопрошающих Иисуса: «Позволительно ли давать Цезарю подать или нет?» Несомненно, что и многие язычники, подданные царя Иудеи, также праздновали его день рождения.

Но, конечно, больше всего «иродиан» было среди иудеев диаспоры. За пределами Иудеи не только не было явных оснований выступать оппонентами Ирода, но, наоборот, у них было много поводов благоприятно быть к нему расположенными. В отличие от евреев Иудеи, они не сталкивались повседневно с его авторитарным управлением. Те факторы, которые определяли его участие в римской внешней политике, либеральные экономические меры, имели серьёзные последствия за пределами его царства. Евреи за пределами Иудеи выигрывали от близости Ирода к Риму и его императору. Более того, сам титул Ирода как «царя иудеев» способствовал процветанию и безопасности евреев диаспоры, потому что он также был «другом императора и римлян». Это имело весьма важное значение, поскольку в то время за пределами Иудеи проживала большая часть иудеев мира.

Современные свидетельства о евреях за пределами Иудеи (например, Филона, Страбона, Тацита, апостола Луки) дополняются данными археологии. Напомним, что в основном они проживали в Восточной эллинизированной части Римской империи. Еврейские общины лингвистически адаптировались там к жизни среди язычников. В Александрии они говорили по-гречески, у них же возник греческий перевод Священного Писания и ряда других книг, переведённых задолго до времени Ирода. Как было уже сказано, ранее Ирод не выказывал интереса к иудейской общине Египта. Этому мешал постоянный конфликт с Клеопатрой, завершившийся только её самоубийством в 30 году до н.э. Затем особый статус этой страны под властью императора также удерживал его от вмешательства в её внутренние дела. У него не было особой причины заботиться о евреях этой страны, поскольку позднейшие проблемы, возникшие при Калигуле, не существовали при Ироде.

У Ирода были связи с иудейской общиной Рима, он интересовался общиной Вавилонии, но наибольший интерес он проявлял к иудеям греческой диаспоры, особенно в Сирии, Малой Азии и греческих островов, где сравнительно большие еврейские общины сталкивались с проблемами во взаимоотношениях с местными сообществами. Эти еврейские общины, как их единоверцы в Египте, читали Библию по-гречески и пользовались в быту греческим языком. Их социальная и религиозная жизнь сосредотачивалась вокруг местных синагог, они поддерживали связь с Иудеей посредством регулярных платежей налога в полшекеля в пользу Храма и посещений Иерусалима. Однако их материальное благосостояние зависело от их отношений с языческими согражданами, в то время как в духовном отношении они были связаны с религиозным культом, согласно которому богослужение могло совершаться только в далекой Иудее.

Надо отметить, что имелось непонимание и враждебность в отношении евреев, зачастую из-за их чувства исключительности. Иудеи неохотно шли на компромиссы в таких вопросах, как иудейские религиозные пищевые законы, их приверженность Иерусалимскому Храму, в результате чего большие суммы денег терялись из местных экономик. Они добивались особых привилегий, которые даровались каждым из следующих один за другим римских лидеров, не последним из которых было освобождение от военной службы. Иногда эти факторы были причиной агрессивного антииудаизма — почти антисемитизма. В этой обстановке было весьма важным для иудеев диаспоры влияние иудейского царя. Хорошо иллюстрирует эту ситуацию эпизод с жалобами иудеев городов Ионии — востока Малой Азии.

Во время возвращения из черноморского похода в 14 году до н.э. Агриппы и Ирода через Малую Азию большая делегация иудеев, проживавших в греческих городах Ионии, обратились к всесильному наместнику императора на Востоке с жалобой на притеснения со стороны своих греческих сограждан. Согласно описанию Иосифа Флавия (ИД. Т. 2. С. 190–194), весьма характерно содержание этих жалоб: принуждение являться на судебные заседания в субботу и священные иудейские праздники, конфискация предназначенных для Иерусалимского Храма денег и пожертвований, принуждение нести военную службу и заниматься общественными работами, затрачивая на это священные деньги. В качестве обоснования жалобщики сослались на то, что от всего этого «они навсегда освобождены римлянами, предоставившими им право жить по собственным их законам».

В поддержку жалобщиков по просьбе Ирода выступил его главный советник — греческий историк, философ и дипломат Николай. Его искусно построенная речь, явно подлинная, весьма точно отражает и основные принципы политики самого иудейского царя. Николай, обращаясь к Агриппе, вопрошает: «разве существует такое племя, такой город или целый народ, которым покровительство вашей власти и могущество римлян не представлялось бы величайшим благом? Разве найдётся кто-либо, который отказался от ваших милостей? Нет, не найдется такого сумасшедшего». Далее, говоря об иудейских обычаях, Николай подчёркивает их древность и святость и, подразумевая прежнюю поддержку римлян, говорит, что «Божество в одинаковой мере охотно принимает поклонение, как и относится доброжелательно к тем, кто способствует поклонению Ему». Николай в этой связи упоминает почитание субботы — дня, который «мы посвящаем изучению законов и предписаний, считая необходимым такое напоминание и изучение всего, что избавило бы нас от будущих прегрешений». Именно поэтому, продолжает Николай, существует «целый ряд сенатских постановлений и таблицы, помещённые в Капитолии, относительно наших привилегий, которые наглядно показали бы, что они дарованы нам вами за испытанную верность нашу, и которые имели бы законную силу даже если бы мы их вовсе не заслужили своим к вам отношением».

После этого риторического пассажа Николай говорит о преданности римлянам семьи Ирода, начиная с военной помощи Юлию Цезарю во время Египетской войны, оказанной отцом иудейского царя Антипатром. Иудейские воины настолько отличились во время сухопутных сражений и морских битв, что благодарный Цезарь отметил это в письмах сенату и публично даровал семье Антипатра право римского гражданства. В заключение Николай особенно отметил восторженный прием, оказанный Агриппе во время его посещения Иерусалима «народом и городом», который «должен служить символом твоей дружбы к народу иудейскому, возникшей благодаря посредничеству дома Ирода», которого Николай назвал затем «нашим царем».

Показательно, что на утверждения греков после речи Николая о том, что «иудеи совершенно завладели их территорией и позволяют себе всякие несправедливости», иудеи отвечали, что «они сами являются такими же коренными жителями страны (как и греки) и, соблюдая свои родные установления, никому не причиняют ни малейшего вреда».

Выслушав обе стороны, Агриппа признал, что иудеи являются потерпевшей стороной и «ввиду расположения к нему и дружбы Ирода» готов оказать «иудеям всяческую поддержку в их совершенно законных требованиях». Затем он подтвердил дарованные им ранее права и «требует, чтобы никто не препятствовал им спокойно жить соответственно их собственным установлениям». После окончания разбирательства дела Ирод поднялся с места и в благодарность обнял Агриппу, и в ответ самый могущественный римлянин после императора также по римскому обычаю обнял и расцеловался с иудейским царём как с равным.

Нетрудно представить, какое впечатление эта сцена произвела на иудеев диаспоры. В самой Иудее такие отношения также, несомненно, вдохновили «иродиан», которых явно было немало, если судить по тем толпам людей, которые восторженно встречали Агриппу в Иерусалиме и других городах Иудеи. Однако принципы фанатичных ревнителей грядущего царства Мессии они не поколебали, и враждебность по отношению к политике царя, стремящегося к дружбе с нечестивыми язычниками, только усиливалась.

Глава 21.

ЦАРСТВО ИРОДА В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЕГО ПРАВЛЕНИЯ

(17–7 гг. до н.э.)

Внутренние конфликты в окружении царя-реформатора. Семейная жизнь царя и иудейское право. Результаты обучения сыновей Ирода и Мариамны — Александра и Аристобула в Риме. Возвращение братьев в Иерусалим в 17 году до н.э., их женитьба и выскомерное поведение. Конфликты их с семьей отца. Возвышение сына он первого брака Ирода — Антипатра, его тайные интриги против сводных братьев. Первое обращение Ирода к Августу с жалобой на сыновей и временное примирение в 12 г. до н.э. Новое завещание Ирода и последующее обострение конфликта с сыновьями Мариамны. Подозрительное поведение Александра, доносы, интриги. Болезненая подозрительность царя, массовая истерия клеветнических обвинений и провокаций. Вмешательство Архелая.

Последнее десятилетие царствование Ирода представляет одновременно и вершину преобразовательной деятельности царя, мощи и влияния его царства в Римском мире, и величайшие трагедии его жизни.

Все началось в 17 году до н.э., когда, казалось бы, ничто не предвещало плохого, и положение его и его царства было благополучно как никогда. Более того, всё напоминало сохранившиеся в Священной Книге предания о счастливых временах былых царей единого царства Израиля. Близилось завершение строительства великолепного Храма, принёсшего ему славу нового царя Соломона, чему способствовало общее благосостояние страны и расширение границ, почти достигших пределов царства Давида. Завершение строительства великолепного порта Кесарии превращало Иудею в великую морскую державу, и если морские торговые экспедиции при царе Соломоне совершались только при содействии соседей — финикийцев, то при новом Соломоне иудейский флот, как торговый, так и военный, стал важным фактором влияния в мире Средиземноморья.

Благодаря мудрой политике царя в иудейском царстве мирно уживалось все многонациональное население страны, и во всех органах государственного управления, при царском дворе и в армии и флоте верно служили «и иудеи, и эллины». При этом иудейский царь стал успешным защитником прав всей многочисленной иудейской диаспоры Римской империи и даже покровителем иудеев в соседнем Парфянском царстве.

Но хорошие времена плохи тем, что в них всегда можно заметить и признаки упадка, хотя, конечно, они могут принимать самые неожиданные формы. У Ирода они приняли форму семейных драм и трагедий. Как было уже упомянуто ранее, с самого начала он совершил непростительную для основателя новой династии ошибку — женился по искренней любви на принцессе отстранённой от власти династии Хасмонеев Мариамне. Однако он пошёл ещё дальше по опасному пути — приблизил к своему двору родственников жены, желая примирить обе семьи. Он искренне полагал, что может на это надеяться, поскольку между членами прежней династии существовала смертельная вражда, а Ирод с риском для жизни спасал Мариамну и её мать в крепости Масаде от ярости Антигона Хасмонея и его парфянских союзников. Ирод искренне полагал, что они должны помнить, как этот Антигон жестоко расправился со своим дядей Гирканом, отцом Александры и дедушкой Мариамны. Как было сказано ранее, Первосвященник по иудейскому закону должен был обладать телесным совершенством, и, чтобы лишить его права занимать этот пост, Антигон, занявший трон Иудеи при поддержке язычников парфян, приказ отрезать Гиркану уши (ИД. С. 113). В «Иудейской войне» Иосиф Флавий сообщает еще более ужасную подробность — Антигон якобы сам отгрыз уши у просившего пощады Гиркана (ИВ. С. 46). После этого искалеченного Гиркана увезли в ссылку в Парфию. Представляется несомненным, что, уговаривая старика Гиркана вернуться в Иудею, Ирод, ставший уже царем и женатый на его внучке, искренне хотел примирения, вернее, слияния новой и старой династий в одну семью. О неудаче этих стремлений Ирода, ставших причиной серии острых конфликтов, в ходе которых погибли сама Маримна, её брат, мать и Гиркан, рассказано в предыдущих главах. Однако прежде чем перейти к новой стадии семейного конфликта, необходимо остановиться всё же на семейной жизни Ирода.

Надо сказать, что, согласно иудейским законам, многоженство не было запрещено, хотя на этот счет существовали разные мнения. Например, чрезмерное многоженство царя Соломона явно осуждалось. Согласно старейшему талмудическому кодексу Мишна царю было разрешено иметь 18 жен, хотя о правах частного человека точно не говорилось, но вряд ли полигамия была широко распространена. По документам Кумранской общины, царь и простой человек должны быть моногамны. Как пишет в своём исследовании семейной жизни евреев И. Гафни, «хотя евреев на Западе не принуждали к формальной ревизии их брачных законов, на практике еврейское общество в Стране Израиля усвоило моногамные нормы»{238}. Несомненно, что этого принципа особенно придерживались иудеи, воспринявшие основы эллинистическо-римской цивилизации. Нет сомнения, что принципы этой культуры были близки иудейской аристократии, к которой принадлежали и Хасмонеи и семья Ирода, о чём свидетельствуют хотя бы их греческие имена.

Первой женой Ирода была Дорис, от которой у него был сын Антипатр. После развода ей и Антипатру было разрешено бывать в Иерусалиме только по большим праздникам. Затем в 37 году до н.э. царь женился на принцессе Мариамне, внучке Гиркана, которая родила ему пять детей — трёх сыновей и двух дочерей. Младший из сыновей умер в Риме, двое других — Александр и Аристобул стали участниками следующих трагических событий. С казнью Мариамны было ликвидировано само звание «царицы». Ведь она была не просто одной из жён Ирода, но и независимым фактором представительства династии Хасмонеев на троне. У него не было другой жены при жизни Мариамны. После казни Мариамны Ирод был женат несколько раз, всего у него было девять жен. Среди них более выделяется вторая Мариамна, дочь Первосвященника Симона, ставшая матерью сына царя по имени также Ирод, самаритянка Малтиса, мать Архелая и Антипы, уроженка Иерусалима Клеопатра, мать Филиппа. Однако вначале и сам Ирод, и народ в целом явно видели в сыновьях Мариамны — Александре и Аристобуле наследников трона. Этим, несомненно, и объясняется то, что примерно в 23 г. до н.э. царь отправляет их в Рим на учёбу, где они проживают в доме римского аристократа Поллиона и даже находятся под покровительством самой императрорской семьи.

Курс обучения продолжался 6 лет, до 17 года до н.э., и за это время братья в полной мере восприняли культуру столицы и приобрели много связей. Как можно судить по последующим событиям, воспитание в столице тогдашнего культурного мира своеобразным образом отразилось на характере молодых принцев. Следует напомнить, что их семье ещё великим Юлием Цезарем было даровано римское гражданство и, более того, по обычаям римского права они получили родовое имя самой семьи императора — Юлии. Поскольку их отец Ирод к тому же носил почетное имя «друга и союзника римского народа», то его сыновья, несомненно, сразу же попали в круг аристократической молодежи. Как и дети высших сословий, они посещали римскую школу для аристократических отпрысков, а до этого, еще на родине, прошли, как и в римской школе, младший курс изучения греческого и, вероятно, латинского языков, а также начала арифметики. Поэтому они обучались в Риме по программе средней римской школы — школы грамматики, в которой обучались приблизительно с 12–13 по 16–17 лет. Главным предметом обучения было чтение и толкование латинских и греческих поэтов, а также письменные упражнения и сочинения на обоих языках, причем во времена Августа предпочтение отдавалось греческому языку. Из греческих поэтов с особым вниманием изучали Гомера, Эзопа, избранные места из лириков, латинские переложения Ливия Андроника «Одиссеи», Плавта, Теренция и других авторов. Иногда ученики знакомились и с творчеством поэтов эпохи Августа — Горация (65–8 до н.э.), Виргилия (70–19 гг. до н.э.), Овидия (43 г. до н.э. — 17 г. н.э.). В ходе учёбы занимались составлением письменных упражнений на различные темы. Поощрялось и ораторское искусство. В школах поддерживалась строгая дисциплина, причём в отношении нерадивых учеников учителя даже применяли телесные наказания, но, разумеется, отпрысков аристократических фамилий это касалось в малой степени. Как это ни странно, мало уделялось внимания естественным и математическим наукам. Одним словом, молодые аристократы готовились как гуманитарно образованные люди, что, как показали дальнейшие события, усвоили и сыновья Ирода, особенно Александр. Однако, если Ирод полагал, что сыновья, познакомившись с римским искусством управления миром и воинскими добродетелями, станут верными продолжателями его дела, то он сильно ошибался. Получилось так, что молодые принцы, завязав тесные дружеские отношения с молодыми сверстниками из римской аристократии, прежде всего восприняли их образ жизни и пороки. Блистательный знаток римского общества той эпохи Буасье, разбирая творчество самого популярного тогда поэта Овидия, аристократа по рождению и автора поэмы «Искусство любви», отмечал: «Изучение римского общества по произведениям этого поэта ясно показывает нам, насколько оно не похоже на его обычные изображения. В большинстве случаев к нему относятся с жалостью, так как оно потеряло свою свободу. Эта потеря несомненно велика, но общество переносило довольно легко. Так как оно видело последние несчастные битвы ради защиты свободы или её уничтожения, то можно сказать, что римское общество страдало из-за свободы, не зная её. Оно никогда о ней не сожалело. Это общество целиком принадлежало настоящему; подобно Овидию, оно не переживало тревожных воспоминаний, которые всегда вносят некоторую горечь в удовольствия текущие. Место общественных дел, которыми римляне перестали заниматься, заняли другие предметы развлечения, более для них приятные. Интерес к жизни переменился. Он уже не сосредоточивался, как некогда, на завоевании политического влияния, на управлении партиями и народными страстями; теперь люди стремились блистать в благовоспитанном обществе, распространять в нем славу о своем уме или молву о своих похождениях… тысячи важных пустяков, составляющих светскую жизнь, отнимали у них досуг и не давали времени сожалеть о гражданской деятельности, которую они утратили»{239}. И далее: «Надо предоставить каждому причитающуюся ему долю ответственности, не только империя создавала тогдашнее общество, но и общество создавало империю. Август далеко не был единственным виновником той моральной слабости характеров, которая в конце концов испугала его самого. По-видимому, всеобщая трусость, забвение собственного достоинства, беспомощность общества должны были увеличивать прочность его власти, но все это ужаснуло его….Несомненно, ему приятна была общая склонность к удовольствиям: абсолютная власть от этого всегда выигрывает. Но он увидел, наконец, что страна, где удовольствия являются самым важным занятием, не может дать более ни граждан, ни солдат»{240}.

Разумеется, речь идёт о высшем слое общества, в среде которого воспитывались дети Ирода. Впрочем, положение усугублялось паразитизмом не только аристократии, но и основной массы римских граждан, живших в столице империи, получавших бесплатно от Цезаря «хлеб и зрелища». Жизнь языческой столицы — античного мегаполиса с населением почти миллион человек со всего мира, где сказочная роскошь соседствовала с нищетой и бесправием, хорошо описана в исследованиях о нравах античного мира{241}. В частности, римский историк Светоний отмечает, что главному ревнителю восстановления древней нравственности Августу самыми строгими мерами и законами не удалось добиться успеха даже в своей семье. За недостойное поведение он был вынужден сослать дочь и внучку, их обеих звали Юлия. Дело дошло до того, что при их упоминании, он цитировал фразу из Илиады: «Лучше бы мне и безбрачному жить и бездетному сгинуть». Впрочем, и сам блюститель общественной нравственности не был безгрешен, несмотря на специальные законы, направленные против прелюбодеяний и разврата. Тот же Светоний пишет: «Что он жил с чужими женами, не отрицают даже его друзья; но они оправдывают его тем, что он шёл на это не из похоти, а по расчёту, чтобы через женщин легче выведывать замыслы противников»{242}.

Несомненно, что вместе со своими друзьями — молодыми аристократами братья вполне наслаждались всеми «удовольствиями», который предоставляла им жизнь в языческом Риме. Разумеется дети Ирода участвовали в пиршествах и языческих празднованиях аристократической молодежи, которые нередко переходили в оргии, немыслимые для юношей традиционного иудейского воспитания. Этому способствовало и то, что сексуальная мораль подчинялась социальному фактору. Как пишет исследователь нравов той эпохи, «юные римляне с четырнадцати лет старались заявить о своей мужественности: сексуальная активность доказывала их зрелость»{243}. Немаловажно отметить, что тогдашнее римское общество было бисексуальным, то есть был широко распространен гомосексуализм. Хотя в иудаизме это считалось смертным грехом, последующие события показали, что принцы, во всяком случае Александр, явно обладали соответствующим опытом.

Столь долгое предисловие необходимо для того, чтобы показать неизбежность принявшего трагический характер конфликта Ирода с сыновьями. Александр и Аристобул в дальнейшем показали себя заносчивыми аристократами, презирающими плебейское, по их мнению, происхождение отца и его родственников. Видимо, рассчитывая на связи с друзьями по «развлечениям» из знатных римских семей, они даже не находили нужным скрывать свои чувства и мысли. Последующие события показали, что они никак не могли быть верными помощниками отцу в его трудах по сохранению и повышению процветания Иудеи и всей иудейской диаспоры в сложных условиях господства языческой римской державы. Все претензии этих образованных в римско-эллинистическом отношении юношей сводились к стремлению получить право быть наследниками Ирода.

Однако тогда, в 17 году до н.э., Ирод этого не подозревал. Он посетил Рим для встречи с Августом, намереваясь забрать сыновей в Иерусалим. Это было его вторым посещением столицы мира после 40 года до н.э. Он, несомненно, искренне уважал римлян за их умению решать сложные вопросы управления мировой империей, военной организации, их инженерное искусство и трезвую коммерческую хватку. Однако, также несомненно, что глубоко ценивший эллинистическую культуру, он все же считал римлян в сущности грубоватыми мужланами, неспособными в полной мере на истинное понимание эллинской поэзии, философии и художественного творчества. Чего стоят только их грубые удовольствия вроде публичного зрелища убийства мужчин, женщин на аренах амфитеатров и цирков. С другой стороны, как иудей он не мог принять недоступность их пониманию Единого Бога, призвавшего в Священном Писании соблюдать 10 заповедей Моисея. Но при этом он, конечно, искренне уважал императора Августа, разумно управлявшего делами огромного государства, и не мог не оценить того, как за годы его правления Рим из «кирпичного» превращался в «мраморный», то есть украшался великолепными сооружениями храмов, цирков, театров, дворцов, водопроводов и рынков, хотя иногда им явно не хватало вкуса эллинских зодчих.

Не сохранилось сведений о встречах Ирода с представителями местной еврейской общины, населявшей район города, расположенный за Тибром. При покровительстве Августа, продолжавшего политику Цезаря, её численность уже достигла по некоторым оценкам 40 000 человек. Судя по греческим именам и надписям на сохранившихся надгробиях, это в основном были выходцы с эллинизированного востока империи{244}. Нет оснований сомневаться, что такие встречи имели место, поскольку Ирод явно покровительствовал общине, что показывает наличие в Риме двух синагог, посвященных иудейскому царю. О том, что римские евреи хорошо знали Ирода и его сыновей от Мариамны, свидетельствует появление в Риме, уже после их гибели и смерти самого Ирода некоего иудея, выдававшего себя за чудесно спасшегося Александра. Этот лже-Александр, внешне похожий на принца, сумел даже обмануть хорошо его помнивших римских иудеев. Как сообщает Иосиф Флавий, «к нему отнеслись как к царю и особенно примкнули к нему те, кто был расположен к Ироду и дружен с ним» (ИД. Т. 2. С. 283). Отсюда можно заключить, что римские иудеи считали Александра любимым сыном и наследником иудейского царя, что могло соответствовать положению в 17 году до н.э., когда они с почтением встречали Ирода с сыновьями, возможно даже, в одной из двух вышеупомянутых синагог.

Посещение Рима Иродом совпало со временем особо торжественных Секулярных[5] игр, установленных Августом, и сам император встретил иудейского царя тепло, как друга. Несомненно, юноши, унаследовавшие красоту и аристократический облик матери, вызвали самые трогательные чувства отца, и сыновья Мариамны заняли почётное положение в Иерусалиме. Казалось, всё свидетельствовало об окончательном примирении Ирода с Хасмонейской династией и посрамило тех, кто стремился ликвидировать влияние Хасмонеев. Молодым людям было тогда примерно 17 или 18 лет — возраст зрелости по римским понятиям, и Ирод нашёл им подходящих для его будущих наследников жён. Самому старшему и явно более способному Александру он выбрал Глафиру (греч. «утонченная, изящная, искусная») — дочь царя расположенного в Малой Азии вассального Риму царства Каппадокия Архелая. Такой выбор, несомненно, отражал стремление Ирода предусмотрительно завязать для будущего наследника весьма полезные династические семейные связи с представителями провинциальной знати. Таким образом Александр сразу же повысил свой престиж и приобрел поддержку за пределами Иудеи. Показательно, что ничего не говорится об обращении Глафиры в иудаизм, в то время как для замужества Саломеи Ирод выдвинул для жениха это условие. Очевидно, тогда еще действал патрилинейный принцип определения принадлежности к еврейству. Второго сына Аристобула Ирод женил на Беренике — дочери своей сестры, явно желая таким образом окончательно закрепить объединение двух династий — Ирода и Хасмонеев.

Но, как показали последующие события, все надежды и расчёты царя оказались тщетными. Конфликты назревали исподволь в течение двух лет, когда Ирод занимался важными государственными делами, связанными с упомянутым ранее посещением Агриппой Иудеи, экспедицией в Чёрное море, посещением различных городов Малой Азии. При описании этих важных дел мы не видим его сыновей среди его деятельных помощников. Но с другой стороны, они, как пишет Иосиф Флавий, были вовлечены в острые семейных конфликты, во многом вызванные их воспитанием в кругу римской «золотой молодежи». Судя по источникам, на которых основывается Иосиф Флавий, братья сразу же показали себя высокомерными, надменными, несдержанными на язык и думающими только о будущем царском венце. Они открыто выражали презрение к своим, по их мнению, низкого происхождения родствееникам царя, причём в этом особую роль играли их брачные союзы. Жена Александра Глафира с презрением смотрела на сестру царя Саломею и её дочь Беренику, потому что сама она по линии отца происходила от Темена (потомка Геракла), а по линии матери от персидского царя Дария (сына Гистаспа). Деверь Глафиры Аристобул разделял её взгляды, и в присутствии жены жаловался на то, что в то время как брат женат на царской дочери, ему досталась простолюдинка. Более того, Александр и Аристобул с открытым презрением относились к другим жёнам царя и их сыновьям. Они открыто предсказывали, что, по их воцарении, они отправят своих мачех к ткацким станкам, а их сводные братья станут деревенскими писарями. При этом они открыто сожалели о гибели своей матери, хотя они были слишком малы (примерно несколько лет) к моменту её гибели. Они даже угрожали, то женщин, осмелившихся надеть облачения их матери, они прикажут облечь в мешки и бросят в темницы, чтобы они не видали солнечного света. (ИД. Т. 2. С. 212–213). Естественно, что все это прежде всего глубоко оскорбленная Береника в слезах немедленно передавала Саломее.

Надо сказать, что сестра Ирода, принимавшая активное участие в истории гибели матери принцев, сразу же была настроена против возвышения братом Александра и Аристобула и немедленно использовала откровения братьев в борьбе против них. Её задача облегчалась тем, что у них надменность сочеталась с полным непониманием людей и неспособностью отличить истинных друзей от врагов. Они доверяли каждому, кто представлялся им в качестве друга. Поэтому они оказались беспомощны в противостоянии интригам их противников, которые могли использовать окольные пути. Естественно, что искусная интриганка Саломея доносила брату всё услышанное от Береники, добавляя, конечно, многое от себя. Помимо этого, до царя доходили сведения от других придворных, слышавших неосторожные высказывания братьев. Союзником Саломеи в этом деле тогда был её и царя брат Ферора, начавший мечтать о троне. Они стали убеждать Ирода, что ему угрожает реальная опасность со стороны сыновей Мариамны, явно стремящихся отомстить ему за смерть матери и при этом готовых с помощью тестя Александра Архелая обратиться в Рим к императору с жалобами на отца. Все эти сведения выглядели достаточно правдоподобно, поскольку царь это же слышал и от других придворных. Здесь рассказ Иосифа Флавия достигает уже уровня хорошего психологического романа: «Дело в том, что, несмотря на дарованные Господом Богом и превосходившие всякие ожидания внешние успехи, он (Ирод) в домашней жизни был невыразимо несчастен и рознь эта доходила до таких пределов, что никто себе не мог этого представить; вместе с тем он не знал, не отдать ли ему все внешние свои успехи за устранение зол в домашней среде и не лучше ли будет избавиться от такого обилия домашних неурядиц отречением от высокого царственного положения». Но конечно, отказаться от власти было невозможно, поскольку означало для Ирода гибель дела всей его жизни и, прежде всего, было пагубно для его семьи и страны. Поэтому он решает для «обуздания» притязаний сыновей Мариамны возвысить и призвать ко двору своего старшего сына от первого брака — Антипатра. По сообщению Иосифа Флавия, он надеялся появлением Антипатра образумить сыновей Мариамны (ИД. С. 196). Но это оказалось не просто ошибкой, а катастрофой.

Дело в том, что Антипатр появился при дворе в то время, когда Ирод приближался к 60 годам, весьма почтенному для того времени возрасту, и стал задумываться о наследнике, способном продолжить его дело. Ранее он, несомненно, предпочитал сыновей своей страстно любимой жены Мариамны, но теперь дошедшие до него сообщения об их высказываниях не могли не возбудить в нём серьёзные сомнения. Этим сразу же поспешил воспользоваться Антипатр, решивший отомстить за многолетнее прозябание своё и своей матери в ссылке вдали от столичной жизни. Ему было уже около 30 лет, и, в отличие от сводных братьев, он был умным и хитрым прирожденным интриганом, способным добиваться цели, не брезгуя никакими средствами.

Разобравшись в царящей во дворце обстановке, он присоединился к деятельности Саломеи и Фероры против сыновей Мариамны. В самое короткое время он сумел создать среди придворных, посчитавших его новым наследником, сеть осведомителей о настроениях и высказываниях братьев. Материалов для их компрометации было теперь особенно много, потому что дети Мариамны открыто выражали недовольство возвышением «простолюдина» Антипатра, вспоминали о судьбе своей матери, обвиняли отца в нарушении закона и права. Все это, разумеется, в преувеличенном и зачастую в искаженном виде передавалось им непосредственно царю. Но при этом Антипатр держался в стороне, то есть воздерживался от прямых обвинений братьев и только изображал из себя преданного и любящего сына.

Постепенно доверие к нему Ирода возрастало, он даже вызвал из ссылки ко двору его мать — Дорис, в течение трех десятилетий страдавшую от позора развода и изгнания из дворца. После её изгнания девять других женщин разделяли ложе с Иродом и обменивались с ним брачными обетами. Семеро из них родили ему детей, но первенец Ирода — дитя Дорис при этом игнорировался. Поэтому, когда Ирод вернул Антипатра и Дорис во дворец, оба увидели возможность для мести. Звездный час для них наступил, когда Агриппа в 13 году до н.э. после десятилетнего пребывания в Азии собрался в Рим. Ирод попросил его взять с собой Антипатра с большими подарками в Рим, чтобы его сын мог представиться самому Августу как возможный наследник.

В Риме Антипатру, снабжённому рекомендательными письмами царя к своим влиятельным друзьям, был оказан блестящий прием. Более того, он благосклонно был принят императором в одежде и украшениях царя, только без царского венца. Однако и находясь в Риме, он не перестает интриговать против братьев и, якобы беспокоясь о жизни отца, заваливал Ирода посланиями о злых замыслах детей Мариамны против него. Постепенно Ирод искренне уверовал в преступные намерения сыновей, поскольку такие же сведения поступали ему и от других, а братья, как и ранее, не скупились на высказывание претензий к отцу в самых резких выражениях.

В конце концов Ирод решает просить самого императора наладить отношения между ним и его плохими сыновьями. Вполне возможно, что юридическое основание этого шага Ирода было связано с правовым статусом принцев. Когда речь шла о частных лицах, то местный правитель имел право сам выносить приговор. Здесь же обвинялись наследники царя — «друга и союзника римского народа», и поэтому никто не мог выносить приговор без Августа. Ирод же не обладал правом самостоятельно решать этот вопрос, поскольку тем самым он нарушил бы предписания римского государственного права. Не следует также забывать, что семья иудейского царя, в том числе и принцы, обладали статусом римских граждан.

В ответ на согласие Августа Ирод в 12 году до н.э. отправляется в плаванье с сыновьями Мариамны в Рим, чтобы предстать перед его судом. Встреча состоялась в североиталийском городе Аквилея в присутствии Антипатра. Всё разбирательство описано настолько живо и подробно, что предполагает в качестве источника Иосифа Флавия искусное перо друга царя философа и писателя Николая Дамасского. В эмоциональной речи Ирод горько жаловался на неблагодарность юношей, обвинил сыновей в замысле убить отца, имея в виду захватить престол. Ирод также подчеркнул их недостойное поведение, несмотря на его великодушие и сдержанность. В заключительной части речи он сказал, что «не воспользовался своей личной властью, но решил привезти юношей к их общему благодетелю Цезарю, и, отказавшись от всего, на что может иметь право оскорблённый отец и подвергшийся козням царь, готов вместе с ними выслушать решение императора» (ИД. С. 199).

Александр и Аристобул понимали серьёзность своего положения при выборе стратегии защиты. Они не могли контробвинять перед Августом отца, подтверждая тем самым обвинения Ирода. Они должны были оправдываться или были бы признаны виновными. Выступавший Александр, обладавший несомненно блестящим ораторским талантом, которым он овладел во время учебы риторике в Риме, искусно построил речь в защиту себя и своего брата. В этом отношении показательно уже её начало: «Отец! Расположение твоё к нам подтверждается уже всем этим делом; ведь если бы ты замышлял против нас что-нибудь ужасное, ты не привел бы нас к тому, кто является общим спасителем….Тебе в силу твоей царской и отцовской власти, было возможно расправиться с людьми, тебя обидевшими». Отвергнув все обвинения в заговоре против отца, Александр резонно отметил, что справедливый император никогда бы не оставил без наказания отцеубийц. Закончил же речь он в духе римского почитания отцовской власти: «Если же у тебя ещё есть какое-либо опасение относительно нас, то спокойно принимай свои меры в ограждение своей личной безопасности, мы же удовлетворимся сознанием своей невиновности: нам жизнь вовсе не так дорога, чтобы сохранять её ценою беспокойства того, кто даровал нам её» (ИД. Т. 2. С. 201–202). При этом братья и многие присутствующие не скрывали слез. Ирод был также взволнован и расстроен.

Император, видимо, знавший лично братьев, которые бывали у него во дворце во время их учебы в Риме, проявил к ним симпатию. Он указал на неправильное поведение сыновей Мариамны по отношению к отцу, но счё их невиновными в злых умыслах. После такого решения императора всё закончилось умилительной сценой. «Когда сыновья захотели броситься к ногам отца и со слезами вымолить себе прощение, Ирод предупредил их и стал осыпать поцелуями, так что никто из присутствующих, ни свободнорожденный, ни раб не был в состоянии скрыть своё волнение» (ИД. Т. 2. С. 202). Антипатру также ничего не оставалось, как выразить радость по поводу примирения братьев с отцом. В последующие несколько дней Ирод подарил Августу 300 талантов для угощения народа во время празднеств. В свою очередь император передал ему половину доходов с медных рудников на Кипре и поручил управление второй половиной.

Далее он признал право Ирода назначить своего наследника, либо разделить свое царство между несколькими. Это, конечно, не означало отказ императора от своего права утверждать, но предоставляло возможность Ироду предлагать свои кандидатуры. Далее Иосиф Флавий пишет, что Ирод даже хотел немедленно совершить это, но «император не разрешил, указавая на то, что при жизни не надо отказываться от власти над царством, ни над детьми своими» (ИД. С. 203).

На пути всех четверых в Иудею Ирод встретился в Киликии с Архелаем, царем Каппадокии, тестем Александра, и тот выразил радость по поводу примирения и особенно потому, что его зять Александр сумел опровергнуть все возведенные против братьев обвинения. По возвращении в Иерусалим царь в Храме объявил народу, что при жизни не будет отказываться от власти. Наследниками же будут три его сына — Антипатр, Александр и Аристобул, причем роль старшего сына в неясном смысле — первая. В свое время Антипатра даже хотели женить на дочери последнего хасмонейского царя — Гиркана.

Как и следовало ожидать, указанный вариант не удовлетворил никого и только привел к тому, что вокруг каждого из этих трёх «царей» образовался маленький двор в пределах обширного дворца Ирода. Антипатр лишался претензии на исключительное право на наследство, к тому же он не чувствовал себя уверенным в будущем, поскольку сыновья Мариамны могли восстановить свои позиции. Но с другой стороны, возвышение Антипатра вызвало недовольство Александра и Аристобула, причём, как и ранее, они возмущались открыто, а Антипатр и Дорис старались донести их речи до ушей Саломеи и Фероры, а через них до самого царя.

Дальнейшее в связи с этим предвидеть совсем не трудно. Нужно только учесть, что Ирод в последние годы жизни уже начал страдать от приступов болезни, которая несомненно усугублялась чувством отчаяния дальновидного реформатора, остро осознающего, что все благополучие его страны существует, пока он жив. Постепенно такое состояние принимало у него характер мании преследования, тем более, что поступающие к нему со всех сторон доносы были правдоподобны, и, как известно, самая страшная та клевета, в которой к большой массе лжи искусно примешивается доля правды.

Но при всем ужасе последующих событий надо отметить, что Ирод скорее страдал от излишней доверчивости, чем от маниакальной подозрительности. Вначале он отказался верить доносам и долго не хотел прибегать к репрессиям. Об этом свидетельствует хотя бы первый кризис в царском дворце, когда стали особенно явно обостряться многочисленные и многосторонние семейные конфликты. Иосиф Флавий, правда, связывает это со святотатством царя, якобы осмелившегося проникнуть в гробницу Давида в поисках сокровищ. Однако вероятней всего, это было следствием коварных маневров Антипатра и несдержанности речей сыновей Мариамны. Антипатр явно преуспел в стремлении убедить Ирода в том, что он один охраняет его благополучие. Ирод поверил ему и даже рекомендовал Антипатру завязать дружбу с Птолемеем, царским министром финансов.

Между тем у Саломеи созрел план, как спровоцировать Александра на решительные действия по отношению к отцу. Старая интриганка воспользовалась тем, что у Ирода возникли проблемы с его братом Феророй, тетрархом Переи. Когда тот женился на рабыне, царь воспринял это как личное бесчестие. Дважды Ирод предлагал Фероре жениться на одной из своих дочерей. Ферора сначала соглашался подчиниться и оставить любимую жену, но затем отказывался это сделать. Саломея убедила обиженного брата, который также домогался власти, сказать Александру, что Ирод имел интимные отношения с его женой Глафирой, полагая, что это поведет к попытке охваченного ревностью Александра убить отца. Однако эта провокация имела совсем неожиданные последствия. Изумленный откровениями Фероры, Александр отправился прямо к отцу и в слезах передал ему слова Фероры. Ирод немедленно вызвал брата и в гневе обратился к нему: «Гнуснейший мерзавец, неужели ты дошёл до такой степени неблагодарности, что мог обо мне подумать и распространять такие вещи? Разве я не вполне ясно вижу твои намерения; ведь ты являешься к моему сыну с такими речами не только для того, чтобы опозорить меня, но и добиваешься моей гибели, заставляя детей моих ковать крамолу против меня и готовить мне яд их руками» (ИД. Т. 2. С. 213–214). Быстрый ответ Ирода показывает, что он действительно подозревал Ферору в заговоре против него. Ферора отговорился, сославшись на то, что это всё выдумала Саломея. Присутствовавшая при этом Саломея с криком отрицала все, уверяя, что Ферора все выдумал сам. Разгневанный Ирод выгнал их и даже похвалил сына за откровенность и выдержку.

Однако вскоре именно с Александром оказался связан уже окончательный разрыв отношений детей Мариамны с отцом, имевший для них самые трагические последствия.

У царя было три слуги, которых он любил за красоту: один выполнял обязанности виночерпия, другой служил за столом, третий был постельничим. При этом, как пишет Иосиф Флавий, они имели большое влияние на государственные дела. Историк называет их «евнухами» (греч. «хранитель спальни»), но это не обязательно были изувеченные посредством операции, кастрированные люди. Очень часто в древности это понятие имело гораздо более широкий смысл и нередко обозначало какую-то придворную должность, подобно тому как звание «полковник» не обязательно обозначает только командира полка. Кто-то, вероятно, Антипатр, донес царю, что Александр, подкупивший их большой суммой денег, имеет плотские отношения с ними. Как было указано выше, по законам Торы, гомосексуальные отношения рассматривались как серьезное преступление, хотя для нравов римской золотой молодежи, в среде которой воспитывался Александр, они были обычным делом. Когда Ирод спросил служителей об их связях с Александром, они это не отрицали, но настаивали на своей невиновности в смысле замыслов против царя.

Тем не менее, такое поведение сына, с которым он только недавно примирился, возродило самые страшные подозрения царя. Охваченный яростью, он приказал допросить их под пытками[6], желая вынудить их сообщить об истинных замыслах Александра и его брата. Сначала слуги выдерживали пытки и не говорили ничего, что могло свидетельствовать против принцев. Затем они признали, что Александр ненавидел отца, говорил о нём как о бесстыжем старике, красящем волосы, чтобы скрыть возраст. Далее они сообщили, что Александр обещал наградить их за верность ему и облагодетельствовать после занятия им царского престола. При этом Александр утверждал, что он надеется стать царем не только по праву рождения, но и опираясь на поддержку армии, в которой у него много сторонников. Хотя признаниям под пыткой нельзя доверять, но в целом показания слуг весьма правдоподобны, поскольку соответствуют прежним общеизвестным неосторожным высказываниям принцев. К тому же допрашиваемые не сказали ничего, что могло служить прямым свидетельством наличия заговора с целью убить царя.

Тем не менее Ирод был потрясен услышанным, его охватила близкая к паранойе подозрительность, и он сразу предпринял особые меры защиты своей безопасности.

Везде стали действовать его шпионы и доносчики, следящие за всеми подозрительными людьми, повсюду воцарилась атмосфера паники и доносов, и погибло много невинных людей. Как пишет Иосиф Флавий, «в конце концов его приближенные, потеряв всякую уверенность в себе, стали доносить друг на друга, торопясь предупредить своих товарищей, думая лишь оградить себя; таким образом поступали все те, кто имел с кем-либо личные счеты, но месть их падала на их же собственные головы». Далее Иосиф объясняет последнее: «Дело в том, что на царя вскоре нападало раскаяние в гибели людей очевидно невиновных, но это тяжелое чувство отнюдь не удерживало его от дальнейших подобных действий, а скорее побуждало его подвергать доносчиков такой же участи» (ИД. Т. 2. С. 217).

В страхе перед покушением царь приказал охранять вход во дворец даже от старых помогавших ему друзей. При этом Антипатр, всячески раздувая страхи Ирода, сумел навлечь подозрения на друзей Александра. Они также были арестованы и допрошены под пыткой, но не сообщили ничего, компрометирующего Александра. Их молчание еще больше разъярило Ирода, полагавшего, что это не доказательство отсутствия заговора, а просто свидетельство их преданности Александру. Наконец, один из допрашиваемых показал, что Александр считал отца завистливым и говорил, что рядом с ним он ходил несколько согнувшись, чтобы не казаться выше отца, а на охоте специально стрелял из лука мимо цели, чтобы не показать себя искуснее его. Узнав о таких признаниях, Ирод приказал пытать жертву дополнительно, и тот добавил к прежним показаниям, что сыновья Мариамны задумали умертвить Ирода на охоте, а затем бежать в Рим, чтобы добиться утверждения на троне. К несчастью для Александра, было обнаружено его письмо брату, в котором он жаловался на фаворитизм отца по отношению к Антипатру, получившему в управление область, приносившую доход в 200 талантов. Содержание письма настолько укрепило подозрение Ирода, что он приказал арестовать Александра.

Однако даже теперь царь понимал: всего этого всё же было недостаточно для обвинения в заговоре с целью его убийства. Ведь Александр не был настолько наивен, чтобы надеяться после убийства отца добиться утверждения его иудейским царем в Риме, напротив, он был бы за это сам казнён. Более того, в конечном счёте даже сам Ирод не слишком доверял признаниям, вырванным под пыткой. Об их надежности могли дать ему представление вырванные показания одного допрашиваемого, сообщившего, что якобы Александр направил послание в Рим с просьбой вызвать его к императору для сообщения о том, что Ирод вступил в союз против римлян с парфянским царём Митридатом. Однако имя парфянского царя указано неправильно, тогда правил не Митридат, а Фратак. Кроме того, он утверждал, что Александр приготовил для убийства отца яд, который пока находится в Аскалоне. Эти два показания явно противоречили одно другому, а к тому же яда в Аскалоне не нашли.

Но тут Александр, видимо, в состоянии полного отчаяния, совершил необдуманный шаг, способствовавший гибели его самого и его брата. Он пишет длинное письмо на четырех папирусах, в котором признавал существование заговора против отца, но утверждал, что в этом ему помогали Ферора и самые близкие друзья Ирода. Упоминался также Птолемей, управлявший финансами царя, а также некий Саппиний. Более того, Александр даже написал, что однажды к нему ночью явилась Саломея и против его воли «заставила сожительствовать с ней» (ИВ. С. 81). Как полагает Шалит, возможно, письмо составлено с расчетом погубить вместе с собой всех своих врагов. В частности, что касается Саломеи, то, согласно Пятикнижию, сексуальные отношения сестры отца с его сыном, как и гомосексуализм, представляли собой серьезное преступление. Но, поскольку Ферора продолжал интриговать против царя и после этого эпизода, то следует отметить некоторую истину в признаниях Александра. Однако показательно, что среди заговорщиков Александр не упомянул самого главного своего врага — Антипатра, что показывает искусство последнего в деле интриги.

Эти обвинения окончательно потрясли Ирода. Как пишет Иосиф Флавий, явно со слов Николая Дамасского, душевное состояние царя стало близко к помешательству. В этой обстановке «всех охватило какое-то ослепление; ни защита, ни обвинение не принимались более в расчёт; над всеми тяготело сознание неизбежной роковой гибели. Пока одни томились в оковах, другие шли на смерть, а третьи с ужасом думали о подобной же предстоящей им самим судьбе; во дворце, на месте прежнего веселья, воцарились уединение и грусть. Невыносимой показалась Ироду вся жизнь его, он был сильно расстроен; великим наказанием ему было — никому больше не верить и от всех чего-то ожидать. Нередко его расстроенному воображению чудилось, что сын его восстает против него, и он видит его подле себя с обнаженным мечом. При таком, длившемся день и ночь, душевном состоянии царя обуяла болезнь, не уступавшая бешенству или полному расстройству умственных способностей (выделено мной — В. В.)» (ИД. Т. 2. С. 219–220).

Некоторое облегчение принесло вмешательство свата Ирода царя Каппадокии Архелая, серьёзно обеспокоенного судьбой своей дочери Глафиры и зятя Александра.

Узнав о сложившейся обстановке, он поспешил в Иерусалим в 9 году до н.э., чтобы попытаться примирить Ирода с сыновьями и спасти свою дочь и зятя. Надо сказать, что этот высокообразованный и изощренный политик избрал искусную тактику защиты, которая привела его к полному успеху. Рассказ о его миссии также несомненно заимствован Иосифом Флавием из исторического труда Николая Дамасского, настолько живо там переданы психологические детали поведения действующих лиц.

Архелай достаточно хорошо знал Ирода, чтобы прямо и открыто защитить своего зятя. Наоборот, он начал с выражения сочувствия Ироду по поводу злобности и неблагодарности Александра. Архелай называл его «преступником и «отцеубийцей», и заявил, что готов собственными руками разорвать зятя на куски и даже заявил, что хочет забрать из Иерусалима свою дочь. Более того, он даже обещал не пощадить её, если будет доказано, что она знала о замыслах мужа, но не донесла о них.

Неожиданное начало принесло успех, Ирод заколебался, и, «полагая, что он по всей видимости всё-таки не был справедлив в своих предшествующих мероприятиях, понемногу дал охватить себя отцовскому чувству». Когда же Ирод предъявил Архелаю письмо Александра, Архелай искусно истолковал его таким образом, что приписал все дурному влиянию на молодого человека «толпы негодяев». Закончил он тем, что «не видит причины, по которой Александр мог бы ринуться в пучину такого позора: ведь он уже вкушал царские почести и даже мог надеятся на наследование престола; дурные советники и неразборчивость юности — только это могло сбить его с правильного пути, ведь таким образом впадали в соблазн не только юноши, но и старики, и блестящие дома и целые царства рушились из-за этого» (ИВ. С. 81).

Он далее обвинил Ферору как главного интригана, тем самым переключив на него внимание и гнев царя. Неожиданный поворот событий навлек на Ферору большую опасность, поскольку, как было указано выше, между ним и братом были натянутые отношения из-за неподобающей его положению жены-рабыни. Ферора обратился к Архелаю за помощью в деле примирения с братом. Архелай посоветовал ему самому обратиться к Ироду с просьбой о прощении, обещая свое содействие, но не гарантируя успех.

Однако примирение братьев все же состоялось, и в последний раз во дворце Ирода воцарился мир и порядок. Правда, надо отметить, что Ирод прямо не мог наказать Ферору, поскольку не обладал полной властью над ним — ведь в качестве тетрарха Переи он был подвластен только Августу. Помимо этого, Ирод не имел никаких доказательств его вины, кроме того, что слышал, а этого было недостаточно для императора. Кроме того, вообще, несмотря на интриги, Ироду изначально было свойственно чувство родства со своей семьёй.

Перед отъездом Архелая из Иерусалима в Каппадокию благодарный Ирод одарил его деньгами, золотом и драгоценными камнями, а также подарил ему евнухов и наложниц. Одна из них, видимо, отличалась чем-то особенным, потому что сохранилось её имя — Паннихис («вся ночь»). Ирод почтил Архелая, проводив его лично до Антиохии. В Антиохии он примирил Архелая с наместником Сирии Марком Титом, с которым тот долго конфликтовал. Перед прощанием Архелай договорился с Иродом, что он собирается совместно с ним в Рим, чтобы сообщить обо всём императору, о чём уже было написано Августу (ИД. Т. 2. С. 221).

Глава 22.

ПОСЛЕДНИЕ ТЯЖКИЕ ТРИ ГОДА ЖИЗНИ ВЕЛИКОГО ЦАРЯ

(7–4 гг. до н.э.)

Возвращение в Кесарию. Тирон от имени армии протестует против осуждения сыновей Мариамны. Донос брадобрея. Расправа с Тироном и военачальниками. Казнь Александра и Аристобула. Конфликт между Феророй и Саломеей. Антипатр отравляется в Рим с новым завещанием. Смерть Фероры. Раскрытие заговора Антипатра против Ирода. Его возвращение в Иерусалим. Суд над ним. Арест Антипатра и составление нового завещания. Болезнь царя. Подавление бунта фарисеев. Суд над зачинщиками бунта в Иерихоне. Казнь Антипатра. Смерть царя и его торжественные похороны в Геродионе.

Однако мир между Иродом и сыновьями Мариамны, который с трудом установил Архелай, был непродолжителен. Поворот к худшему был связан с вмешательством спартанского авантюриста по имени Эврикл, который во время битвы при Акциуме принял строну Августа{245}. Этот бессовестный и алчный авантюрист, прибыв в Иерусалим, быстро разобрался в обстановке и постарался установить внешне дружеские отношения со всеми сторонами. Прежде всего, изображая из себя друга царя Архелая, он подружился с сыновьями Мариамны и представил себя поборником их дела. Поверив ему, братья изложили спартанцу аргументы в пользу своих прав на власть, настаивая на том, что они дети царицы, в то время как Антипатр — сын простолюдинки. Более того, Александр жаловался на отца за понижение их ранга наследников, рассказал ему о судьбе их матери, о призвании Антипатра ко двору и возвышении его до положения всемогущего человека.

Все это Эврикл немедленно передал Антипатру и убедил его в том, что ему со стороны братьев грозит опасность для жизни, но при этом он, по его, Эврикла, мнению, как перворождённый имеет право быть наследником. Сам же он якобы думает только о благе Антипатра, хотя на самом деле видел в нем только средство обогащения. Антипатр в знак благодарности делал ему подарки и уговорил его сообщить все слышанное непосредственно царю. Спартанец, продолжая свою интригу, немедленно сообщил Ироду самые лестные похвалы Антипатру в противоположность плохим сыновьям Мариамны. Далее он передал царю, что Александр надумал убить отца, после чего бежать к тестю Архелаю, а затем с его помощью к императору в Рим. Якобы там он намеревался пожаловаться на отца, в частности, на угнетение народа большими налогами для личного обогащения, и потребовать расследования всех его преступлений.

У Ирода с новой силой пробудились старые подозрения в отношении сыновей, превратившись уже в слепую ненависть, заглушавшую все другие чувства. Теперь он требовал уже не расследования, а только дополнительных подробностей о заговоре принцев против него. О том, как далеко зашло душевное затмение Ирода, свидетельствует случай с одним греком с острова Кос по имени Эварат (Эварест). Этот человек дружил с Александром и посетил царский двор в Иерусалиме во время пребывания Эврикла. Когда Ирод спросил мнение его по поводу обвинений Эврикла против Александра, он засвидетельствовал под клятвой, что никогда из уст Александра не слышал ничего, что могло свидетельствовать о злых намерениях против отца. Ирод однако, отверг это свидетельство, у него уже настолько сформировалась ненависть к своим сыновьям, что все голоса в их пользу отвергались безоговорочно.

Наконец, Антипатру удалось нанести своим жертвам смертельный удар. В кавалерии Ирода служили в ранге гиппархов (ИВ. С. 85; ИД.С. 226) отличавшиеся ловкостью и физической силой двое офицеров, носившие характерные имена профессиональных солдат — римское Юкунд и греческое Тиран. Некоторое время назад они впали в немилость у царя и потеряли своё положение. Узнав об этом, Александр приблизил их к себе, давал им деньги и другие подарки. Антипатр заметил это и через своего шпиона донес об этом Ироду как о свидетельстве замысла сыновей против царя. Ирод немедленно приказал арестовать обоих и допросить под пыткой. Первое время они молчали, но потом показали, что Александр подговаривал их убить Ирода якобы случайно на охоте, за что они получили деньги, которые действительно были найдены в конюшне. Далее под пыткой они обвинили начальника царской охоты в том, что он дал оружие из царского арсенала им и слугам Александра. Улики, конечно, были только косвенными, но после таких признаний был арестован комендант крепости Александрион, так как он подозревался в том, что принял в крепости сыновей Мариамны и передал им царскую казну, хранившуюся в крепости. Комендант мужественно выдержал пытку и ничего не сказал, но его сын, не в состоянии вынести мучений отца, представил письмо, видимо написанное рукой Александра. В нём были такие строки: «Если мы, с Божьей помощью, совершим всё то, что имеем в виду, то мы прибудем к вам. Поэтому, сообразно обещанию, приготовьте всё к нашему приезду в крепости». Александр протестовал и утверждал что письмо подложно и изготовлено царским писцом Диофантом по наущению Антипатра. Диофант был известен в подобных проделках и позднее был даже был за это казнён.

Однако, вполне возможно, что письмо подлинное, поскольку в нём нет указания на намерение убить отца. Скорей всего можно полагать, что Александр и Аристобул, хорошо понимая своё положение, желая устранить исходящую от отца угрозу, действительно решили бежать к Архелаю. Оттуда они, естественно, намеревались отправиться в Рим, где могли надеяться найти тех, кто выслушает их оправдания и объяснения. Очевидно также, что признания Юкунда, Тиранна, сына коменданта Александриона, а также найденные деньги указывают на подготовку братьев к побегу.

Теперь Ирод окончательно уверовал в то, что сыновья Мариамны готовили именно план убийства, и что спартанцу Эвриклу он обязан спасением. В благодарность царь одарил его крупной денежной суммой в 50 талантов и при отъезде предоставил ему почётный эскорт. Эврикл по дороге из Иерусалима посетил Архелая и с полным бесстыдством сообщил ему, что примирил Ирода и Александра. Архелай поверил ему и также подарил ему значительную сумму денег. Остается добавить, что судьба покарала интригана. Эврикл продолжал свою зловещую деятельность и на родине, за что в конечном счёте был изгнан и умер в изгнании.

Интриги спартанца и Антипатра оказались роковыми для несчастных сыновей Мариамны. Ирод приказал строго охранять их, хотя формально они пока не считались арестованными. Все остальные участники расследования, допрошенные под пыткой, были доставлены в Иерихон по приказу царя, чтобы они открыто перед народным собранием повторили свои показания против Александра и Аристобула. Толпа, среди которой были сторонники Антипатра, забила их камнями до смерти. Тут надо отметить, что этот вид казни соответствует иудейскому праву, в качестве примера чего можно привести убийство Навуфея (Навота) в Третьей книге царств (3 Царств, 21:9–13). Была опасность, что толпа может также забросать камнями сыновей Мариамны, но Ирод удержал толпу с помощью Птолемея и Фероры.

И тут уже младший брат Аристобул в состоянии отчаяния за свою и Александра жизнь, захотел, как ранее его брат, погубить по крайней мере свою тёщу Саломею. Он написал ей письмо, в котором сообщил, что царь прикажет казнить её за то, что она тайно предает врагу Ирода Силлею важные сведения. Это обвинение, вероятно, имело под собой почву, поскольку Силлей, как было сказано ранее, был её неудачливым женихом. Однако реальных доказательств у Аристобула не было, и Саломея немедленно передала это письмо Ироду. Царь пришёл в неописуемую ярость, повелел немедленно заковать сыновей в цепи и, поместив их раздельно, приказал им написать всё об их замыслах против него, чтобы он мог представить их императору. Однако опять-таки братья написали, что ничего плохого против отца не замышляли и только планировали бежать, поскольку опасались за свою безопасность (ИД. Т. 2. С. 227; ИВ.С. 86).

Обеспокоенный таким поворотом событий царь Архелай направил Ироду своего посланника по имени Мела (Мелас), но Ирод, подозревая Архелая в участии в заговоре, привел Мелу в камеру к Александру. В его присутствии Александр признался, что он намеревался найти убежище у Архелая и с его помощью обратиться к Риму, но категорически отрицал, что он или его брат замышляли что-либо против отца. Однако признание о намерениях Александра Ирод хотел получить и от его жены Глафиры. Он устроил очную ставку ей с мужем в присутствии Мелы. На вопрос, знала ли она о намерении Александра бежать к её отцу Архелаю, последовал ответ Александра: «Да разве она этого не знала, она, которую я люблю больше жизни своей и которая является матерью детей моих» (ИД. Т. 2. С. 228). В свою очередь Глафира, решившись признать всё что угодно для спасения мужа, сказала, что знала о замысле Александра бежать к её отцу.

Теперь Ирод, как он полагал, получил те свидетельства против его сыновей, которых он добивался, хотя опять-таки прямого подтверждения того, что сыновья собирались его убить, так и не появилось. Тем не менее, он составил два письма: одно, адресованное царю Архелаю, а другое — Августу и отдал их своим посланцам Олимпу и Волумнию. Одно послание было передано царю Архелаю в Каппадокии на пути в Рим. В нём Ирод обвинял свата во враждебных намерениях в отношении себя. В ответ Архелай признал, что обещал убежище для Александра и Аристобула, но хотел тем самым спасти Ирода от самого себя, поскольку в состоянии гнева иудейский царь мог поступить несправедливо в отношении своих детей. В письме же Ирода к Августу сыновья обвинялись в намерении совершить убийство отца и бежать из страны, но при этом посланцам было приказано не предавать адресату письмо, пока находившийся в Риме Николай Дамасский не преуспеет в умиротворении императора.

Не следует думать, что в период семейных трагедий Ирода руководство им государственными делами остановилось. Напротив, в это время происходило достаточно много важных событий, как благоприятных, так и весьма опасных для него. К числу первых относится в 10 году до н.э. торжественное освящение нового Иерусалимского Храма, а в 9 году до н.э. торжества по случаю завершения строительства Кесарии. Однако в это же время произошла упомянутая в предыдущей главе Набатейская война, вызвавшая резкое обострение отношений Ирода с Августом. Именно этим объясняется в глазах Ирода особая вина братьев, намеревавшихся при поддержке царя Каппадокии отправиться в данный момент в Рим с жалобами на него императору

Однако прибыв в Рим, посланники Ирода узнали о том, что искусному дипломату Николаю настолько удалось примирить Августа с иудейским царем, что Август даже подумал о присоединении к владениям Ирода и Набатейского царства. Однако прочитав письмо Ирода, он изменил свои намерения, поскольку оно показало ему развитие семейных затруднений у Ирода и его неспособность взять на себя дополнительную ответственность за столь проблемную страну. Не желая, видимо, лично вмешиваться в отношения Ирода с его сыновьями, Август ответил, что очень огорчён содержанием письма, но, если его сыновья действительно виновны в замысле убить Ирода, то они должны быть наказаны как отцеубийцы. Если же они хотели бежать, то заслуживают только строгого осуждения. Практический совет императора заключался в том, чтобы собрать совет (синедрион) в римской колонии Берите (совр. Бейрут), пригласив туда в качестве судей наместника Сирии, царя Архелая, и всех тех, кого Ирод считает своими друзьями.

Это письмо послужило Ироду сигналом к немедленному действию. Был созван суд в составе 150 судей, среди которых были высшие римские военные и чиновники, в том числе наместник провинции Сатурнин и его сыновья, знатные люди провинции Сирии, Ферора и Саломея. Однако Ирод исключил из числа приглашенных Архелая, поскольку знал, что тот выскажется в пользу своего зятя Александра. Сыновьям Мариамны не была предоставлена возможность выступить перед судом. Они были помещены под стражей в деревне Палатина, недалеко от Бериты. У них не было адвокатов, выступавших в их защиту, а синедриону не было даже разрешено проверить какие-либо документы.

Обвинительное выступление Ирода носило характер взрыва буйного помешательства. Он требовал не расследования, а прямого наказания. Иосиф Флавий сообщает, вероятно, со слов Николая Дамасского, что Ирод искренне считал признания сыновей о намерении бежать доказательством желания его убийства. Царь утверждал, что он лучше бы умер, чем выслушивал такие признания. В заключение он заявил, что по иудейским законам, «если родители человека выступали против него с обвинением и налагали руки на голову сына, последний обязательно подвергался побитию камнями со стороны всех присутствующих при этом[7]. Несмотря на то, что он властен делать в своей стране и в своём царстве всё, что угодно, он все-таки готов выслушать приговор судей» (ИД. Т. 2. 232–233).

Большинство судей явно было на стороне Ирода хотя бы потому, что иудейский царь считался верным другом римлян, а Берит был одной из важных римских колоний, где Ирод много строил — колоннады, храмы, рынки. Кроме того, для римлян отцеубийство считалось особенно тяжким, «немыслимым» преступлением. Поэтому неудивительно, что суд признал сыновей Мариамны виновными по всем предъявленным Иродом обвинениям. Правда, друг царя Сатурнин, хотя и осудил Александра и Аристобула, всё же призвал царя к милосердию. Он сказал, что сам как отец сыновей, чувствует, как это ужасно — присудить своего сына к смерти. Его три сына, заседавшие в синедрионе, сказали то же самое. Однако другой римский военный чиновник высокого ранга Волюмний высказался за смертную казнь, и это мнение нашло всеобщую поддержку у присутствующих.

Но, поскольку совет судей мог принять только рекомендательное решение, то Ирод мог поступить или сурово, или снисходительно в зависимости своего решения. Царь увёз с собой арестованных сыновей в Тир, всё ещё не решаясь поступить согласно вердикту совета. Еще больше сомнений у него породила встреча с Николаем, возвращавшимся после успешного выполнения своей миссии из Рима. Дело в том, что его греческий друг, сообщив ему мнения по этому делу в римских высших кругах, советовал проявить милосердие и сдержанность. Мудрый Николай советовал царю: «Если ты, впрочем, решил казнить их, то делай это погодя, чтобы не навлечь на себя обвинения, будто ты действуешь по внушению гнева, а не рассудка. Если же ты, напротив, думаешь помиловать их, то отпусти их, чтобы не вызвать на себя ещё большей и непоправимой беды. Таково мнение и большинства твоих римских друзей» (ИД. Т. 2. С. 233). После этого царь погрузился в глубокое раздумье и в таком настроении вместе с Николаем, не приняв никакого решения, отправился в Кесарию.

Возможно, что Александра и Аристобула постигла бы другая судьба, если бы не неожиданное и непродуманное вмешательство Тирона с целью их защиты. В Кесарии многие сочувствовали сыновьям Мариамны, но только один старый воин по имени Тирон, чей сын дружил с Александром, стал страстно просить пощадить братьев. В обеих книгах Иосифа Флавия приведена прямая речь ветерана, явно заимствованная из сочинения Николая, — настолько литературно она изложена. Вероятно, этим объясняется упоминание Тироном зловещей роли во всем этом деле Антипатра, что стало известно гораздо позднее. Тем не менее, царь слушал внимательно, пока не были произнесены роковые слова: «Берегись, как бы однажды войска не возненавидели его (Антипатра), так же как они ненавидят сейчас тебя» (ИВ. С. 88). После этих слов, как признает Иосиф Флавий, «Тирон по необразованности, не применясь к обстоятельствам, постепенно расходился всё более и более и говорил с истой солдатской развязностью» (ИД. Т. 2. С. 235). Более того, он даже назвал царю имена военачальников, якобы недовольных царем. Рассвирепевший Ирод, заподозривший реальный заговор военных, приказал немедленно арестовать Тирона и триста офицеров, заподозренных в симпатии к принцам. Окончательно погубил всё дело другой странный эпизод.

Пока Тирон находился в заключении, парикмахер Ирода по имени Трифон донес царю, что Тирон пытался уговорить его перерезать глотку царю во время бритья, обещая, что Александр его затем отблагодарит. Ирод немедленно приказал под пыткой допросить Тирона, его сына и доносчика. Тирон выдержал все пытки и не проронил ни слова. Однако его сын, чтобы избавить отца от страданий, полностью признал все обвинения. Он сообщил, что на самом деле отец намеревался убить царя во время частной аудиенции. Это признание, хотя и не спасло отца, но избавило его от дальнейшей пытки. Плохо пришлось и брадобрею. Вероятно, он старался угодить Ироду и сочинил эту историю. Однако царь вознаградил его добровольное признание пыткой — иррациональный ответ, указывающий на душевное расстройство Ирода.

После этого Ирод созвал собрание народа на площади и представил ему Тирона, его сына, триста военных и брадобрея и сообщил об их измене. Все они были народом забиты насмерть камнями. Теперь была окончательно решена и судьба сыновей.

Ирод приказал доставить Александра и Аристобула в крепость Себастию, и там они были казнены. Тут надо сказать, что по иудейским законам существовали различные виды приведения в исполнения смертных приговоров, причем самым суровым считалось побивание камнями, а самым мягким — «удушение». Осужденным заранее давали специальное питье для притупления сознания, затем шею обматывали жестким полотнищем, вложенным в мягкое, и тянули в обе стороны до наступления смерти{246}. Именно такой вид казни применили к братьям. Затем их тела были доставлены в крепость Александрион, и там они были похоронены на фамильном кладбище Хасмонеев. Их казнили в 7 году до н.э. в том месте, где примерно тридцать лет тому назад Ирод женился на Мариамне.

Александр и Аристобул не были виновны в заговоре с целью убить отца, хотя, конечно, они стремились бежать от него. Однако, принимая во внимание все обстоятельства, можно полагать, что их печальная судьба была неизбежна. Ирод и его семья, по глубокому убеждению братьев, были простолюдинами низкого происхождения, которые случайно были возвышены и незаконно достигли царского достоинства. В этом случае их презрение было настолько велико, что царь и его семья открыто обвинялись даже в идумейском происхождении, подобно тому как противники Бориса Годунова обвиняли его за наличие среди его предков татар. Сыновья Мариамны забыли, что его предка царя Александра Янная враги также обвиняли в незаконном происхождении (ИД. Т. 2. С. 53). Сыновья Мариамны не были поборниками государственной политики царя, не интересовались его государственной деятельностью и, хотя не собирались убивать отца, все же явно рассчитывали при помощи своих римских друзей получить право наследования от самого Августа после ухода из жизни старого и больного отца. Разумеется, в этом случае при их воцарении судьба всех родственников Ирода, по собственным заявлениям сыновей Мариамны, была бы незавидной.

Остается добавить, что каждый из казнённых братьев оставил потомство: Александр имел двух сыновей — Тиграна и Александра; Аристобул трёх — Ирода II, Агриппу (ставшего в 41–44 годах н.э. последним иудейским царем), Аристобула III и двух дочерей — Иродиаду и Мариамну Надо сказать, что царь позаботился о воспитании семи детей Александра и Аристобула.

Главным выигравшим от казни Александра и Аристобула не без основания считал себя Антипатр, потому что у него были лучшие возможности стать наследником. Более того, теперь он стал реальным соправителем царя, однако при этом против него существовала оппозиция в армии и народе, считавшем его реальным виновником недавних казней и поэтому ненавидевшем его. Антипатра к тому же беспокоили меры, предпринимаемые стареющим царем, чтобы связать членов всей своей огромной семьи брачными узами. К концу жизни, как пишет Иосиф, у Ирода здравствовали и проживали во дворце девять жен, семь сыновей и пять дочерей. Антипатр беспокоился по поводу других соперников и попытался предпринять меры в свою защиту. После высылки Глафиры вместе с её приданым к отцу в Каппадокию по предложению Антипатра царь выдал замуж Беренику, вдову Аристобула за Тевдиона, брата матери Антипатра, который добился также помолвки совсем юной Мариамны (дочери Аристобула) со своим сыном.

Не касаясь других многочисленных браков, устроенных Иродом среди своих родственников и придворных, всё же заметим, что царь надеялся уменьшить внутренние раздоры внутри семьи и обеспечить преемственность династии.

Однако, как и прежние попытки, эти браки не принесли длительного успокоения. На этот раз источниками раздоров стали четыре женщины — жена брата Фероры, её мать, сестра и Дорис, мать Антипатра. Эта группа, считая Ферору скорым преемником слабеющего Ирода, нагло третировала самых младших дочерей Ирода, уже достигших возраста 10 лет. Хотя в большинстве домашних дел Саломея и Ферора были союзниками, теперь перед лицом Антипатра они разошлись. Ферора был за Антипатра, а Саломея, обеспокоенная резким усилением первенца царя, выступила против него.

Неожиданную роль во этих внутренних несогласиях сыграли фарисеи, во всяком случае влиятельная их группа. Жена Фероры и её подруги, по сообщению Иосифа Флавия, находились под сильным влиянием этой группы фарисеев, предсказывавших, что именно Ферора, его жена и его дети будут наследовать Ироду. В знак благодарности за такие предсказания жена Фероры заплатила за фарисеев штраф за отказ присягать на верность императору. Обо всем этом Саломея, как всегда с преувеличениями и дополнениями, донесла царю. Разгневанный Ирод запретил Антипатру все контакты с этой группой, а некоторых второстепенных лиц, слишком открыто уверовавших в пророчество фарисеев касательно наследия Фероры, даже приказал казнить (ИД. Т. 2. С. 244–246). Затем Ирод собрал совет с участием своих друзей, обвинил жену Фероры в оскорблении племянниц и призвал брата развестись с женой. Ферора в вызывающей форме отказался, и тогда Ирод категорически запретил Антипатру и его матери общаться с братом. Те на словах согласились, но тайно продолжали встречаться, и даже распространился слух об интимных отношениях Антипатра с женой Фероры, причем посредницей была его мать Дорис. Таким образом, положение Антипатра стало небезопасным, хотя формально по новому завещанию он был наследником Ирода (совместно с Иродом II, сыном Мариамны II). Поэтому Антипатр устроил так, что в 6 г. до н.э. его римские друзья добились приглашения его в Рим, во-первых, для необходимого утверждения Августом завещания Ирода, а во-вторых, для участия в процессе вышеупомянутого набатейца Силлея, которого ждал суровый приговор за предательское поведение во время неудачного похода римлян в Аравию, самоуправство, соучастие в незаконных казнях и даже попытке отравить Ирода.

В то же время Ирод приказал Фероре за отказ развестись с женой уехать в свою тетрархию в Перею. Обиженный Ферора заявил, что вернётся в Иерусалим не прежде, чем узнает о смерти брата. Он сдержал своё слово, хотя сам Ирод посетил его, когда тот заболел и, несмотря на заботы царя, скончался. Сразу же распространился слух о том, что он был отравлен, и некоторые даже обвиняли без всяких оснований в этом царя. И это несмотря на то что искренне скорбящий Ирод перевез тело брата в Иерусалим и устроил торжественные похороны.

Однако вскоре после этого два вольноотпущенника Фероры явились к царю и донесли, что Ферора был действительно отравлен замаскированным под любовное зельем ядом, доставленным из Набатеи от Силлея и в этом деле замешана жена брата. Ирод приказал немедленно провести тщательное расследование с применением всех методов следствия, в том числе и пыток. В результате оказалось, что в ходе расследования якобы разветвленного заговора возникли серьезные обвинения против Дорис, самого Фероры и Антипатра (ИД. Т. 2. С. 248–249). Все это совпало с прежними доносами Саломеи. В результате Дорис была вторично удалена из дворца, и у неё были отняты все подарки царя. Стоит отметить при этом сообщение Иосифа Флавия о том, что другим женщинам, среди которых были свободные и рабыни, царь «помог оправиться от пыток, так как не имел повода вражды к ним» (ИВ. С. 95).

Затем были получены дополнительные свидетельства того, что именно Антипатр и жена Фероры были участниками заговора с целью отравления Ирода. Во избежание подозрений в отношении его, это должно было произойти во время пребывания Антипатра в Риме. Признание вдовы Фероры было получено после её неудачной попытки совершить самоубийство, бросившись с крыши дворца. Однако главным обвиняемым стал теперь Антипатр. Именно он передал ей флакон яда для использования против царя. Круг подозреваемых все время расширялся, и, в частности, выяснилось, что даже жена царя Мариамна II многое знала, но захотела скрыть намерения заговорщиков. Разгневанный Ирод прогнал её с сыном Иродом II, вычеркнув последнего из завещания, а также лишил её отца поста Первосвященника.

В это время прибывший из Рима слуга Антипатра вольноотпущенник Батилл признался, что он также привез составленный в Египте яд (смесь змеиного яда с выделениями других пресмыкающихся) для матери Антипатра и Фероры с тем, чтобы в случае неудачи первой попытки отравить царя, можно было навсегда избавиться от Ирода. Теперь у обвинителей появилось вещественное доказательство — египетский яд (ИД. Т. 2. С. 250; ИВ. С. 96).

Убежденность в коварстве Антипатра укрепилось после получения Иродом письма от своих римских друзей, в котором сообщалось, что по наущению и на деньги Антипатра распространяются ложные слухи о высказываниях обучающихся в Риме его сыновей от жены Мариамны II (Архелая 17 лет и Филиппа 14 лет) с открытыми обвинениями отца в жестоком убийстве братьев и других преступлениях. Причём это сопровождалось лицемерными письмами самого Антипатра Ироду с призывами простить братьев за эти высказывания, которые он же сам и инспирировал. Как пишет Иосиф Флавий, как это ни странно, за все семь месяцев пребывания в Риме до Антипатра не дошло никаких известий о происходящем в Иерусалиме. Иосиф объясняет это тем, что был установлен строгий надзор за путями сообщения, а также общей ненавистью к Антипатру. Однако, по мнению ряда исследователей, дело в том, что пребывание Антипатра в Риме была значительно короче. Во всяком случае, Антипатр написал отцу, что после благосклонного приема у императора он возвращается в Иудею. В свою очередь, Ирод, скрывая свой гнев, поддержал его намерение, не сообщая о смерти Фероры и дав в легкой форме ему понять о конфликте с матерью, который обещал уладить по приезде Антипатра. По всей вероятности, настаивая на быстром возвращении сына, Ирод явно опасался, что, оставаясь в Риме, он может начать интриги против отца.

Это письмо Антипатр получил уже находясь в Киликии (Малая Азия), узнав по дороге в городе Таренте обеспокоившее его сообщение о смерти Фероры. Некоторые друзья стали отговаривать его от возвращения в Иудею, но он понадеялся при личном свидании с отцом рассеять все подозрения и направился в Кесарию. Но там он с беспокойством и изумлением узнает, что его никто не встречает. В то время как Антипатр спешит в Иерусалим, Ирод, готовясь к разбирательству обвинений против Антипатра, встретился с находившимся в Иерусалиме новым наместником провинции Сирии Квинтилием Варом и пригласил его быть главным арбитром в этом деле. Прибыв в царский дворец Иерусалима, Антипатр в царском одеянии пытается со свитой пройти к отцу, но стража пропускает только его одного, задержав его спутников. В тронном зале он видит отца и наместника Вара, но при попытке обнять отца тот гневно отталкивает его и упрекает в убийстве братьев и в замысле убить его. В заключение Ирод сообщает, что завтра состоится над ним суд. Однако надо отдать должное Антипатру: узнав от матери и жены (дочери Антигона, последнего царя Хасмонейской династии, свергнутого Иродом в 37 году до н.э.) обо всем случившемся, он стал готовиться к защите на суде.

На следующий день в тронном зале состоялось заседание суда, радикально отличавшееся от суда в Берите, осудившего сыновей Мариамны. На этот раз на нём присутствовал не только обвиняемый Антипатр, но наряду с родственниками и придворными царя, сторонники Антипатра, а также в качестве свидетелей все давшие против него показания. Среди последних были служанки матери обвиняемого, у одной из которых была обнаружена записка от матери, которую она в свое время пыталась передать сыну — «Твоему отцу известно всё. Поэтому не являйся к нему, пока не сможешь рассчитывать на поддержку Цезаря». Председательствовал на суде Вар, которого просили вынести вердикт.

Ход суда, переданный, видимо, на основании записок Николая, представлен в сочинениях Иосифа Флавия, особенно в «Иудейской войне» (ИВ. С. 99–103) с кинематографической точностью, причём все выступления приведены в форме прямой речи. Первым обратился к царю Антипатр, который попросил, упав ниц перед царем, дать ему возможность оправдаться.

Ответная речь Ирода была глубоко эмоциональна, полна скорби и очень походила на монологи короля Лира. «Он стал жаловаться на то, что у него такие дети, от которых он страдал раньше, теперь ему на старости лет пришлось убедиться в столь ужасной гнусности Антипатра». Описав все свои старания по воспитанию и благополучию своих детей, он горько жаловался на их неблагодарность. Однако теперь он осознаёт особую вину именно Антипатра, обвиняет его в гибели сыновей Мариамны. «Ведь всё то, что постановил в отношении их он сам, он постановил исключительно на основании донесений и сообщений его (Антипатра). Теперь братья считаются вполне оправданными, так как он сам навлёк на себя подозрения на отцеубийство». После этих слов Ирод заплакал от волнения и попросил продолжить обвинения своего друга Николая.

Затем слово для оправданий было предоставлено Антипатру. Надо сказать, что его речь была составлена весьма искусно. Он приводил множество примеров верности и благодарности отцу. Касаясь своего поведения в Риме, он ссылался на милостивое отношение к нему Цезаря, которого также трудно обмануть, как «самого Господа Бога». Он решительно отрицал все обвинения против себя, полученные посредством признаний под пытками, и даже сказал, что готов сам подвергнуться такому жестокому испытанию. Во время своей он речи обливался слезами и даже царапал себе лицо. Его выступление тронуло сердца присутствующих, и даже сам Ирод заколебался.

Однако выступивший после него Николай как настоящий философ строго аргументированно опроверг оправдания и утверждения Антипатра. В конце выступления Николай объявил Антипатра ответственным за все совершенные в царстве преступления, и в первую очередь за убийство братьев, доказав, что они погибли только вследствие его клеветы. Далее он обвинил Антипатра в гнусных интригах против других вероятных наследников. Говоря о Фероре, он едва мог сдержать себя: «Подумать только, что именно его Антипатр чуть было не превратил в братоубийцу» (ИВ. С. 101–102).

По завершении речи Николая в ответ на предложение Вара опровергнуть доводы Николая, обвиняемый не нашёл ничего лучше, как призвать Господа Бога явить чудо и доказать его невиновность. После нескольких повторных обращений высказать возражения Николаю, римлянин приказал принести яд и, чтобы проверить его действие, приказал дать его приговорённому к смерти преступнику. Выпивший это вещество преступник упал замертво. После этого Вар удалился и наследующий день составил подробный отчет о суде, после чего покинул Иерусалим. В свою очередь Ирод приказал арестовать Антипатра и отправил Августу послов с описанием постигшей его очередной семейной трагедии.

Уже после возвращения Вара в Рим стало известно о заговоре Антипатра против сестры царя Саломеи. Подкупленная им иудейская рабыня супруги Августа Ливии Акмэ прислала в Иудею царю копии писем Саломеи к императрице, «содержавшие самые резкие оскорбления и самые яростные обвинения по адресу Ирода». На самом деле эти письма были по заданию Антипатра сфабрикованы самой Акмэ и посланы царю. Однако у посланца была перехвачена и записка, непосредственно Акмэ к Антипатру: «Согласно твоему желанию, я послала твоему отцу те самые письма с сопроводительной запиской.

Я уверена, что по прочтении их он не пощадит своей сестры. Когда будет все кончено, прошу не забыть о своем обещании» (ИВ. С. 102).

Когда Ирод прочитал это письмо, ему пришло на ум, что вполне возможно, письменные свидетельства против Александра также были поддельными. Как пишет Иосиф Флавий, он пришёл в ужас от мысли, что мог казнить сестру на основании интриг Антипатра. Это всё также было донесено Августу.

После этого Ирод составил новое завещание, где имя Антипатра было заменено учившимся в Риме сыном Ирода от самаритянки Малфаки, которого звали Антипа И. Более того, он обошел оклеветанных Антипатром Архелая и Филиппа. Императору Августу Ирод завещал 1000 талантов, его супруге, придворным и вольноотпущенникам — 500 талантов. Щедро одарил он в завещании также деньгами и землями своих детей и внуков. Сестру Саломею за её верность ему он наградил особенно щедро.

Ироду было уже 70 лет, всё случившееся за последние годы потрясло его душевно и физически. Он очень страдал от болезней, от которых не мог излечиться, но сильная воля сохраняла его деятельный дух. Именно тогда произошел очередной конфликт с экстремистскими противниками всего направления его царствования, хотя с умеренными кругами фарисеев, которых представляли законоучители Гиллель и Шаммай, и даже с ессеями Ирод умел ладить.

Иосиф Флавий так излагает ход событий. Всё началось с того, что разнесся слух о немощи царя, и два популярных проповедника экстремистского толка Иуда и Матфий в 4 году до н.э. подбили группу своих сторонников уничтожить изображение золотого орла, помещённое по распоряжению Ирода над воротами, ведущими к Храму. Они утверждали, что демонстрация изображений запрещена законом, во всяком случае, в Храме. Злополучное изображение было уничтожено, прежде чем посланный царем воинский отряд напал на толпу и арестовал Иуду и Матфия и также сорок их учеников, остальные разбежались. Как полагает ряд исследователей, точная причина протеста не ясна. Несомненно, что все изображения человеческие были запрещены по иудейскому закону даже в нерелигиозном контексте, как свидетельствуют ранее описанные эпизоды с трофеями в театре в Иерусалиме. Но, хотя человеческие изображения избегались, чисто декоративные фигуры животных разрешались даже в религиозном контексте. Они использовались в Храме Соломона, а также как украшения его трона, во дворце хасмонейского царя Гиркана I и также во дворце сына Ирода — Ирода Антипы в Галилее. Не отмечено протестов против использования Иродом и монет птолемеевского типа с изображением орла. Возможно, правда, храмовый орел имел некоторое обидное значение — может быть, просто как легионная эмблема, символ римской мощи, и таким образом мог оскорблять национальное чувство иудеев. Однако после недавнего ухудшения отношений с Августом, поставившего под угрозу сам трон Ирода, о примирении и снисхождении в отношении всего, что имело антиримскую направленность, не могло быть и речи{247}.

Доставленные на допрос арестованные проповедники на вопрос о причине содеянного отвечали царю словами фанатичных религиозных фундаменталистов: «Мы с удовольствием подвергнемся смерти и какому угодно наказанию с твоей стороны, потому что сознаем, что мы подвергнемся этому не за свои преступные деяния, но за любовь к истинному благочестию» (ИД. Т. 2. С. 261). Ясно, что людям с такими настроениями — «зилотам» бесполезно что-либо разумное объяснять.

Ирод явно был глубоко оскорблен этими обвинениями. Несмотря на свою тяжелую болезнь, он приказал доставить всех пленных в Иерихон и собрал в городском театре самых влиятельных иудеев. Там, как пишет Иосиф Флавий, «лёжа в постели, не будучи в силах держаться на ногах, он принялся перечислять все свои заслуги перед ними, упомянул, с какими расходами он построил Храм, чего не могли сделать в течение своего стодвадцатилетнего царствования Хасмонеи, и сказал, что он соорудил его во славу Предвечного и украсил его драгоценными приношениями, память о которых, как он надеется, останется за ним и после смерти». Он также обвинил арестованных в стремлении разграбить храмовые сокровища. Собравшиеся поддержали царя и, как сообщается в «Иудейских древностях», «Ирод обошелся с ними (бунтовщиками) довольно мягко». Зачинщиков бунта вместе с несколькими товарищами было приказано сжечь живьем (ИД. Т. 2. С. 261–262). Был также смещён Первосвященник Матфий (Мататия), допустивший беспорядки, и царь назначил на его место брата своей уже бывшей жены Мариамны II — Иозара.

Время казни двух вдохновителей мятежа с несколькими юношами, непосредственно сбрасывавшими золотого орла, известно. Она состоялась в день лунного затмения 13 марта 4 года до н.э. Не ясно положение с остальными задержанными, о судьбе которых сказано в «Иудейских древностях» (ИД. Т. 2. С. 262), что «Ирод поступил с ними довольно мягко». Из этого может следовать, что казнена была только вышеуказанная основная группа бунтовщиков, однако в «Иудейской войне» сообщается, что «остальных он передал своим прислужникам для казни» (ИВ. С. 104).

Сразу после этого Ироду стало хуже. Описание его страданий было ужасно. Он испытывал страшные боли в желудке, живот и ноги отекли от водянки, низ живота покрылся язвами, в которых завелись черви, всего его сотрясали судороги. По мнению современных специалистов, он страдал от тяжелого заболевания почек, сахарного диабета и, возможно, рака кишечника. Однако Ироду всё же не изменяла сила духа, и он приказал отвезти его за Иордан, чтобы попытаться использовать целебную силу горячих ключей на курорте Каллирое, впадавших в Мёртвое море. Сначала ему стало легче и врачи решили согреть его тело горячим маслом, погрузив его в ванну. После этой процедуры он потерял сознание, и слугам показалось, что он умер. Однако через некоторое время он пришёл в себя, и, очевидно, потеряв надежду на излечение, отдал распоряжение выдать каждому солдату 50 драхм и щедро наградил военачальников разного ранга и своих друзей.

Царя перевезли снова в Иерихон, и там он получил письмо Августа по делу Антипатра, в котором император предоставлял ему право изгнать или казнить преступника. Ирод после некоторого облегчения вдруг снова почувствовал сильные боли. Он попросил принести себе яблоко и нож. Как пишет Иосиф Флавий, «раньше он обыкновенно сам срезал с яблок кожу и ел плод, нарезав его небольшими кусочками. Взяв нож и оглянувшись, он вдруг задумал пронзить себя им. Он наверное привел бы этот намерение в исполнение, если бы его не предупредил его двоюродный брат Ахиав и не схватил его за руку» (ИД. Т. 2. С. 264). Однако Ирод при этом громко закричал и повсеместно распространился слух о смерти царя.

Когда слух этот дошел до находившегося в заключении Антипатра, он сделал попытку спастись. Антипатр обратился к тюремщикам, обещая щедро вознаградить их после своего освобождения. Однако ему явно не повезло, поскольку начальник тюрьмы немедленно сообщил об этом пришедшему в себя царю. Тот, получив это известие, издал «столь громкий крик, что казалось невозможным, что бы он был исторгнут из груди столь больного человека» (ИВ. С. 105). Немедленно по его приказу были посланы несколько телохранителей чтобы убить Антипатра. Тело его без всяких почестей было похоронено в Гиркании. Сам Ирод пережил неверного сына только на пять дней.

Здесь надо остановиться на рассказе Иосифа о том, что царь перед смертью якобы приказал явиться в Иерихон под страхом смерти множеству знатных иудеев, запереть их на ипподроме и в день его смерти всех убить, чтобы в день его смерти народ действительно был охвачен скорбью. По этому вопросу можно привести обоснованное заключение авторитетного исследователя жизни и трудов Ирода А. Шалита: «История о последнем кровавом приказе Ирода соответствует тому, который Талмуд приписывает такому же приказу царя Александра Янная, историческая достоверность обоих сообщений одинакова»{248}, иначе говоря, нулевая. Такого же мнения придерживаются и другие исследователи, хотя некоторые пытаются найти историческое «зерно» в этом предании. Например, Э. Ренан полагает, что возможно, имелись заложники, которых выпустили после смерти Ирода{249}.

Остается добавить, что, очевидно, признав отсутствие достойного преемника среди его потомков, царь перед кончиной решает разделить царство. Согласно последнему завещанию прежний главный наследник, сын самаритянки Малфаки Ирод Антипа, становится тетрархом Галилеи и Переи. Его старший брат восемнадцатилетний Архелай II, получает в соответствии с наделом корону царя Иудеи. Северо-восточные территории царства переходят во владение его сводного брата Филиппа. Наконец, прибрежные города Явне (Ямнию), Азот (Ашдод) и основанный им город внутри страны Фазаилиду (Фацаэлис) он завещал своей сестре Саломее. Кроме того, она получила 500 тыс. серебряной монетой. Большие денежные суммы и ренты получили все его родственники и друзья. Императору он завещал 10 млн. серебряных монет и много золотой и серебряной утвари, а также драгоценной одежды. Не забыл Герод также императрицу и других друзей в Риме, оставив им 500 тыс. серебреников.

Если считать с момента провозглашения его царем в 40 году до н.э., то Ирод носил этот титул 36 лет, из которых он реально правил Иудеей 33 года.

Сразу же после его смерти сохранившая самообладание Саломея взяла на себя устройство государственных дел. Были отпущены по домам содержавшиеся в Иерихоне заложники. Затем в большом амфитеатре были собраны преданные Ироду войска и от имени покойного главнокомандующего министр финансов Птолемей, предъявив в качестве полномочий перстень царя, прочитал им завещание монарха, в котором тот благодарил своих воинов за верную службу и просил их соблюдать верность своему сыну и наследнику Архелаю. В ответ, сказано в «Иудейской войне» (ИВ. С. 106), «шумные приветствия немедленно обрушились на Архелая, и воины вместе с народом стройными рядами стали подходить к нему, чтобы обещать верность и принести совместные молитвы Богу».

После этого состоялись похороны царя. Согласно описанию Иосифа Флавия, «Архелай сделал всё, чтобы погребение было как можно более великолепным… Погребальные носилки из чистого золота были украшены драгоценными камнями и убраны дорогим пурпуром. Тело Ирода было облачено в виссон (дорогую материю багряного цвета. — В. В.), на голове его покоилась диадема, а поверх неё золотой венец, в правую руку был вложен скипетр. За телом шли сыновья Ирода и все его многочисленные родственники, вслед за ними — телохранители, за ними — колонны фракийцев, германцы и галлы, все в полном боевом облачении. Далее шествовало войско при полном вооружении, сохранявшее боевой строй и ведомое военачальниками, за войском — 500 домашних рабов и вольноотпущенников, воскурявших благовония. Тело было перенесено на расстояние 70 стадиев (прим. 15 км) до замка Геродион, где, во исполнение воли покойного царя, было погребено» (ИВ. С. 106)[8].

Описание похорон царя Иосиф завершает словами: «Так кончается история Ирода». Однако есть все основания дополнить слова историка. Этот, оказавшийся последним торжественный парад воинской силы Великого царя Иудеи, явился своеобразным реквиемом по всему делу его долгой жизни: самой стране Иудее, иудейскому Иерусалиму и Храму, уничтоженному римлянами в 70 году н.э., то есть всего лишь через 75 лет после его похорон.

Глава 23.

ЭПИЛОГ ВМЕСТО РЕКВИЕМА

Завещание Ирода. Война Вара. Посольства иудеев к Августу. Август утверждает завещание Ирода. Архелай — правитель Иудеи. В 6 г. н.э. Август по просьбе иудеев смещает Архелая и восстанавливает в Иудее власть римских прокураторов. Краткое возрождение Иудейского царства при внуке Ирода — Агриппе. Мессианские движения в Иудее — ессеи, христиане, фарисеи, зилоты. Великое иудейское восстание под руководством зилотов. Умеренные фарисеи. Разрушение Иерусалима в 70 г. до н.э. Христианство и раввинистический иудаизм до подавления мессианского восстания Бар-Кохбы (132–135 гг.).

История иудейского царства, точнее самой Иудеи, как самостоятельного субъекта земной политики формально продолжалась ещё около полутора столетий после смерти Ирода — до 135 года. Однако эта история напоминает скорее продолжительный некролог. Очень скоро после смерти Великого царя иудеи в основной массе решительно отказались от всего того, что несла чуждая эллинистическая культура, даже если это проявлялось в благах цивилизованного государства, благосостояния и великого изобразительного искусства. Все надежды народ и его вожди возлагали на Мессию, который установит Царство Божие на Земле.

Это противостояние иудаизма (в форме христианства) эллинизму в поэтической форме отразил К. Кавафис в стихотворении, хотя там речь шла о противостоянии христиан стороннику эллинизма императору Юлиану, считавшему христиан иудейской сектой, и решившему даже в 361 году восстановить Иерусалимский Храм:

О том, во что мы верим, Юлиан

сказал бездумно: «Прочитал, познал

и не признал», — всем на смех воображая,

что этим «не признал» мы уничтожены.

Но к таким хитросплетениям мы не привыкли,

Мы христиане. Ты прочёл, но не познал; а если б

Познал — признал бы. Прост наш ответ{250}.

Если заменить слово — «христиане» на «иудеи», то не меняется не только смысл, но даже и размер.

Как известно, реальные исторические явления в жизни народа только иллюстрируют его представления о философии истории. События, развернувшиеся в Иудее после смерти великого царя, полностью соответствуют этому. Согласно последнему завещанию Ирод передал собственно Иудею с титулом царя Архелаю — своему старшему сыну от брака с самаритянкой Мальтакой, его младшему брату Ироду Антипе с титулом тетрарха — Галилею и часть Заиорданья — Перею, а северо-западные провинции, населенные преимущественно неиудеями, — Трахониду и Батанею, также с титулом тетрарха сыну от иудейки Клеопатры — Филиппу. Позаботился царь и о сестре Саломее и других родственниках и приближенных, обеспечив всех поместьями и достойными денежными суммами. Царь явно хотел сохранить единство страны и обеспечить продолжение своей политики благотворного для неё сотрудничества с Римом.

Однако эта единственно возможная разумная политика сразу же потерпела неудачу. Хотя ещё до утверждения завещания Августом армия приветствовала Архелая как царя, и он обратился к народу в Иерусалиме с обещанием всяких милостей, в Иудее сразу же начались бунты и беспорядки. Архелай не обладал достаточным авторитетом и властью, чтобы успокоить страну, и на помощь ему римский наместник провинции Сирии направил все имеющиеся у него войска — три легиона со вспомогательными войсками. Жертв и разрушений было так много, что в талмудической хронике эти события отразились как «Война Вара». Иосиф Флавий справедливо сравнивает войну Вара с вторжениями сирийского царя Антиоха Эпифана и Помпея. Таким образом, уже в год смерти Ирода его дело получило первый удар — на территории государства порядок можно восстановить только с помощью оккупационных римских войск. После подавления восстания Вар расквартировал целый легион в районе Иерусалима, в столице пока остававшейся формально независимой Иудеи.

Насколько запутанной и противоречивой была обстановка в самой Иудее, показывает обсуждение у Августа завещания Ирода. Создается поразительное впечатление, что только император явно стремился сохранить единство царства и утвердить завещание иудейского царя. Он благосклонно принял Архелая, прибывшего в Рим в сопровождении матери, верного советника и друга Николая Дамасского и многих друзей, оставив временно страну на попечение Филиппа. Однако вместе с ним прибыла также Саломея со всею роднёю, чтобы формально поддержать Архелая, а на самом деле, как пишет Иосиф Флавий, для противодействия ему. Однако этого мало, в Рим отправился и Ирод Антипа, чтобы заявить перед Августом свои претензии на престол, в этом его поддерживал и брат Николая Птолемей. В то же время императору пришли донесения римских чиновников о беспорядках и бунтах в Иудее, потребовавшие использования против повстанцев римских войск и содержащие в общем неблагоприятные для Архелая сведения.

Август внимательно выслушал всех горячо и злобно обвинявших друг друга визитеров из Иерусалима. Дело дошло до того, что, как пишет Иосиф Флавий, «все родные стали на его (Антипы) сторону, впрочем не из расположения к нему, но из ненависти к Архелаю, особенно же из-за того, что все они жаждали свободы и желали быть подчинены римскому наместнику (ИД. Т. 2. С. 270).

Положение Архелая ещё больше осложнилось, когда в Рим прибыла делегация «представителей народа» в составе 50 иудеев, по мнению Дубнова, это были «представители теократической части общества или умеренных фарисеев»{251}, выступивших в принципе за отмену царской власти и замену её просто автономией при римском правлении. Не улучшило положение и срочное прибытие в Рим Филиппа, посчитавшего необходимым не упустить свою долю при возможном разделе страны, «вследствие множества поборников автономии» (ИД. Т. 2. С. 280). Для выработки окончательного решения Август созвал в храме Аполлона большой совет, куда собрались все тяжущиеся стороны, причём «представителей народа» сопровождала группа местных иудеев. Всем им императором было предоставлено право голоса, но особенно поразительны были речи иудейских посланцев, обвинявших покойного царя во всевозможных «беззакониях» и преступлениях. Многие сюжеты напоминают памфлеты против Ивана Грозного, составленные его противниками. Однако примечательно, что начали с того, что он «не отступал перед самовольным введением различных новшеств» и «окрестные города, населенные иноземцами, не переставал украшать». Об обоснованности многих обвинений следует судить хотя бы по такому месту обвинений против царя: «Можно обойти молчанием растление им девушек и опозорение им женщин. Так как эти злодеяния совершались им в пьяном виде и без свидетелей, то потерпевшие лучше молчали, как будто бы ничего и не было, чем разносили молву об этом». Таким образом признается, что свидетелей таких преступлений и даже конкретных жалоб пострадавших нет, хотя после смерти царя бояться не было оснований. Тем не менее, далее следует чисто риторически патетический пассаж, как будто всё это доказанная истина: «Итак, Ирод выказал относительно их такое же зверство, как могло выказать лишь животное, если бы последнему была предоставлена власть над людьми» (ИД. Т. 2. С. 280–281). Но особенно поразительно окончание речи. Обвинив Архелая в проявлении такой же жестокости при подавлении беспорядков в Храме, они обратились к императору с прошением освободиться от такого царства и таких правителей и «слиться с населением Сирии и подчиниться посылаемым туда наместникам». То есть вместо того, чтобы просить помощи в назначении более милосердного правителя из местных иудейских нотаблей, возможно даже Первосвященника, представители иудеев вообще решительно отказываются даже от видимости национального земного государства и соглашаются стать обычными подданными языческого владыки, с оккупацией римскими войсками Святой Земли и возможным возникновением в ней, как и во всей империи, римских поселений, чего не было во времена Ирода!

Получилось так, что ходатаем за сохранение иудейской государственности выступил многолетний друг и советник Ирода греческий (!) философ и дипломат Николай. От отверг все обвинения иудейской делегации и резонно отметил, что обвинители «не выступали против Ирода, пока он был жив (особенно неприлично обвинять мертвого, когда они имели возможность сделать это при его жизни и когда они могли добиться наказания его)». Николай явно имел в виду их возможность жаловаться на царя императору. Что касается действий Архелая, то обвинители сами, по утверждению Николая, первые стали нападать на тех, кто был обязан поддерживать порядок.

Выслушав все стороны, Август после нескольких дней раздумий принял удивительное решение. По существу, вопреки просьбам иудеев, он в основном последовал завещанию Ирода и попытался сохранить иудейское государство. Император предоставил Архелаю основную часть царства Ирода — Иудею, Самарию и Идумею, правда не в качестве царя, а этнарха, то есть главы народа. Его власть распространялась также и на важнейшие города: Иерусалим, Кесарию (Стратонова Башня), Себастию, Яффу. Владения Архелая приносили доход в 600 талантов (ИД. ИВ. 400). Помимо этого, Архелаю было сказано, что он получит почетное звание царя, если докажет, что достоин этого.

Его брат и соперник Ирод Антипа получил Галилею и Перею с доходом в 200 талантов в год, а Филиппу достались северо-западные области царства Ирода, приносившие доход в 100 талантов. Несколько городов с греческим населением — Газа, Гадера и Гиппос были присоединены к провинции Сирии.

О весьма дружественном и великодушном отношении Августа к памяти Великого царя свидетельствуют и другие его решения. В удел сестре Саломее он передал завещанные города Ямнию, Азот и Фасаилиду во владениях Архелая, добавив к ним дворец в Аскалоне, всё это давало ей ежегодный доход в 60 талантов. Более того, Август не только утвердил всё завещанное родственникам царя, но и от себя добавил двум незамужним дочерям царя по 250 тыс. серебряных драхм (серебряников) и выдал их замуж за сыновей Фероры. Самым трогательным актом памяти иудейского царя, бывшего многие годы его верным помощником и доверенным лицом, было решение Августа отказаться в пользу сыновей Ирода от огромной суммы — 1 500 талантов, завещанных лично ему Иродом, оставив себе только несколько вещей, «не столько, впрочем из-за их ценности, сколько на память о царе Ироде» (ИД. С. 280–283; ИВ. С. 118–120). По всем человеческим понятиям, нельзя представить себе больших доказательств искренней и бескорыстной дружбы.

Однако после решения императора произошло событие, показавшие, что эллинизированные иудеи диаспоры сохранили лучшие чувства к великому царю, чем его иудейские подданные. Как свидетельствует Иосиф Флавий, вскоре в далеком Сидоне один красивый иудейский юноша объявил себя чудесно спасшимся Александром, сыном царя и Мариамны. Его сразу же признали большие общины на островах Крит и Мелос, к нему стали стекаться толпы иудеев. Многие из них, поверив, что после занятия царского престола он щедро их отблагодарит, предоставили ему большие суммы денег. По прибытии в Рим его как царя иудейского торжественно встретили толпы местных иудеев, прежде всего те, кто «расположен к Ироду и дружен с ним». Словом, все это сильно напоминала историю Лжедмитрия в России. Хотя Александр вскоре был разоблачен Августом, который лично знал его и его брата, однако для нашего изложения ясно, что иудеи диаспоры явно признавали законной и желательной преемственность царской власти в Иудее и считали законной династию Ирода.

Но в самой Иудее земная царская власть по-прежнему отвергалась. Иосиф Флавий черной краской рисует недолгое правление Архелая, вызывавшее недовольство его подданных. Это привело к тому, что через десять лет депутация иудеев повторно просила императора освободить их от власти Архелая. Очевидно этнарх был не лучшим правителем, поскольку с аналогичной просьбой обратились к Августу и самаритяне, с которыми прекрасно ладил его отец. Однако характерно, что, жалуясь на него, иудеи опять-таки не просили императора нового более приемлемого царя и сохранения иудейского царства. На этот раз император уступил прошениям обеих депутаций: Архелай был смещен и в 6 году н.э. отправлен в ссылку в г. Вьенна на левом берегу реке Рона, немного южнее современного Лиона. В этой связи можно быть уверенным в том, что Архелай и его спутники были первыми иудеями в этой части современной Франции, бывшей тогда сравнительно недавно завоеванной римлянами провинцией Нарбоннская Галлия, а город Виенна — главным городом галльского племени аллоброгов.

За низложением Архелая последовало включение его удела в состав провинции Сирия. Однако как область этой провинции Иудея стала управляться особыми римскими чиновниками — прокураторами, избравшими в качестве резиденции в построенную Иродом Кесари. Приморскую. Осколком былого государства великого царя долгое время оставались тетрархии Ирода Антипы (Галилея и Перея) и Филиппа (северо-западные окраинные области). С этого времени можно говорить о прямом римском владычестве, но, хотя с Земным иудейским царством было покончено, с тем большей силой укоренилась, окрепла вера в Царство небесное.

Надо сказать, что среди римских прокураторов были чиновники разного уровня: толковые и плохие администраторы, честные и мздоимцы, как, впрочем, и в других провинциях империи. Однако даже лучшим из них управлять народом, самая активным часть которого стремилась и готовилась к грядущему царству Мессии, было весьма трудным делом. Конечно, имели место и социально-политические и экономические причины этого, но все же главными оставались идеолого-религиозные обстоятельства. Они превращали Иудею в своего рода постоянную «горячую точку империи», несмотря на стремление Рима уважать религиозные чувства иудеев и даже приносить в Иерусалимском Храме жертвы от имени императора.

Конечно, теоретически был возможен был и так называемый «иродианский» вариант развития. Егона короткое время удалось воплотить внуку Ирода и Мариамны, Агриппе I, которого после гибели его отца принца Аристобула Ирод в трехлетнем возрасте отправил на воспитание в Рим. Там он вырос в среде римской знати и, ввиду особых способностей, сумел приобрести близких друзей даже среди членов императорской семьи. В результате дворцового переворота, в котором иудейский принц принимал активное участие, римским императором стал его друг Калигула. В благодарность за преданность Калигула в 37 году н.э. передал ему тетрархию Филиппа с дарованием ему титула царя. Однако Агриппа, продолжая активное участие в жизни римского двора, затем много способствовал свержению впавшего в безумие Калигулы и утверждению следующего императора Клавдия. Последний также, проявив к Агриппе искреннюю признательность, присоединил к владениям своего иудейского друга всю область, находившуюся под властью римских прокураторов. Таким образом, в 41 году под властью царя, именовавшегося Иродом-Агриппой, было восстановлено царство Ирода Великого. В течение своего краткого трёхлетнего правления Ирод-Агриппа, в общем, успешно проводил политику своего деда. После его смерти император Клавдий первоначально хотел даже передать его царство семнадцатилетнему сыну Ирода-Агриппы — Агриппе II, но его уговорили не делать этого ввиду юности будущего царя. Иудея вернулась вновь под власть прокураторов, и конфликты возобновились с прежней силой.

Опять-таки, как было указано ранее, римские прокураторы были не лучше и не хуже назначаемых в другие провинции. Кстати сказать, что среди них был даже иудей по рождению Тиверий-Александр, племянник знаменитого еврейского философа и главы иудейской общины Филона Александрийского. Но все равно компромисс оказался совершенно невозможным. Дело в том, что общий идеологический и религиозный кризис в Римской империи в середине и конце I века н.э. особенно остро проявился в религиозных исканиях в иудейской среде. При этом следует отметить, что именно тогда духовные искания и движения в иудейском сообществе нашли через исторически короткое время судьбоносный отклик во всем тогдашнем цивилизованном мире. Именно тогда это проявилось в жажде скорейшего исполнения библейских пророчеств о явлении Мессии из рода царя Давида и создании на земле его царства, что делает эпоху конца построенного Иродом Второго Храма переломной в истории человечества.

Одним из проявлений и религиозных исканий было появление людей, искренне веривших и убедивших других в том, что они и есть долгожданные посланцы Бога Израиля. Наряду с такими духовными убеждениями многие проявляли и политический фанатизм. В качестве примера можно привести явление во времена наместничества Антония Феликса (52–60 гг. до н.э.) из Египта «лжепророка», собравшего «около 30 тысяч (!) человек» (Флавий именуемых их «простаки»). Он провел их «пустынной местностью к Масличной горе, откуда намеревался силой войти в Иерусалим, подавить римский гарнизон, захватить верховную власть, сделав соучастников своими телохранителями. Однако Феликс предупредил его намерения и вышел навстречу с тяжёлой римской пехотой» (ИД. Т. 2. С. 138).

Естественно, что не все мессианские движения в иудейской среде носили политически экстремистский характер. По-прежнему отстранялись от активного участия в политической борьбе ессеи, представителем которых считают евангельского Иоанна Крестителя. Тем не менее, показательно, что их движение привлекло внимание многих. Как пишет римский ученый Плиний Старший (23/24–79 н.э.), «стекается к ним множество уставших от жизни людей, которых волны судьбы прибивают как к берегу, к этому образу жизни»{252}.

Немало сторонников привлекло и умеренное фарисейское движение, положившее начало составлению и толкованию Священного Писания. Эта великая реформа и иудаизме разрабатывалась в школах великих Законоучителей — Гилеля и Шаммая, а также их последователей. Споры и дискуссии этих многочисленных законоучителей положили начало устной Торе — Талмуду. Устную Тору потомки сравнивают с несущей колонной будущего раввинистического иудаизма, покоящегося на фундаменте Письменной Торы — Библии (Танахе). Это направление фарисеев, провозглашавшее необходимость применения духовного оружия против чуждого влияния и угнетения, также нашло сторонников даже за пределами иудейской среды. В качестве наиболее характерного примера можно указать обращение царской семьи небольшого месопотамского эллинистического царства Адиабена в иудаизм. Царица-мать Елена часто ездила в Иерусалим и тратила большие суммы денег на помощь нуждающимся и украшение Иерусалимского Храма. После смерти Елены в 55 году н.э. наследовавший ей брат Монобаз II продолжил эту традицию и воздвиг в Иерусалиме для сестры и её сына Изата роскошную усыпальницу (ИД. Т. 2. С. 392–401), сохранившуюся до нашего времени.

Самым распространенным впоследствии всё же стало также вышедшее из фарисейства мессианское движение, связанное с именем Иисуса (эллинизированное еврейское имя Иешуа) из галилейского города Назарет. О нём и его учении сохранилась довольно обширная литература, составившая кодекс, именуемый Новый Завет. Этот термин встречается в кумранской ессейской литературе и обозначает развитие отношений Бога и человека. По преданию, Иисус, признанный своими последователями Мессией (помазанником Божиим, Христом — по-гречески), был объявлен властями бунтовщиком, претендующим на власть «царя Иудейского» и распят при прокураторе Понтии Пилате в 33 году. Изречения и проповеди Иисуса были собраны его учениками и последователями в особых книгах — Евангелиях примерно через 30–50 лет. Сторонники этого учения выступали против активно противодействующих земной власти зилотов, призывая каждого думать прежде всего о спасения своей души. Согласно учению Иисуса, спасение души каждого важнее спасении нации в целом. Главным было утверждение: «Царство Божие внутри вас» (Лук., 17:21). Этот тезис не был новым для иудаизма, поскольку во Второзаконии (30:Пел.) сказано: «Закон, который даю тебе, не на небе, ни на море, а в твоем сердце». Да и сам Иисус провозглашал: «Не думайте, что я пришел нарушить закон или пророков; не нарушить я пришёл, но исполнить» (Матф., 5:17); «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Матф., 15:24). Как справедливо писал Дубнов, «в учении Иисуса новым было не содержание, а только иное сочетание элементов, взятых из иудаизма. Ново было только резкое противопоставление религии сердца и личной морали началу коллективной веры и морали, приспособленной к особым условиям исторической жизни нации… Новое учение отрывало религию от её исторической почвы, и первые его творцы даже сами не сознавали, как далеко заведёт их эта идеология»{253}. В силу этого, хотя среди первых приверженцев учения Иисуса встречаются и апостол Симон, бывший зилот, и апостол Павел, ранее воинствующий фарисей, все же со временем это учение вышло за пределы иудаизма и стало мировой религией, сохранив в качестве Священного Писания иудейский Танах (Ветхий Завет). Однако именно в этом учении продолжилось зилотское отрицательное отношение к личности Великого царя, о чем будет сказано далее.

В самой Иудее господствующими были всё же иные страсти. Как пишет умеренный фарисей Иосиф Флавий, духовные вожди и предводители воинствующих зилотов (Иосиф называет их «мошенники заклинатели и главари разбойников») «объединили свои силы и совместно толкали народ на восстание. Они подстрекали нанести удар во имя свободы и угрожали тем, кто подчиняется римскому правлению: они говорили, что те, кто по своей воле выбирает рабство, должны быть освобождены насильно. Затем, разбившись на отряды, они разошлись по всей стране, предавая грабежу дома зажиточных людей, убивая их обитателей и поджигая селения до тех пор, пока их яростное безумие не проникло в каждый уголок Иудеи» (ИВ. С. 139).

В конце концов случилось неизбежное. Зилоты добились своего — в 66 году началось великое восстание против римлян и, по мнению зилотов, «предателей среди иудеев». Эта Иудейская война привела к неисчислимым человеческим жертвам среди иудеев и полному разрушению в 70 году н.э. и священного города Иерусалима, и построенного Иродом Иерусалимского Храма.

Следует отметить, что неоднократные попытки спасти страну и народ делал правнук Ирода Великого сын Агриппы, Агриппа II, владетель небольшого Халкидского княжества, не побоявшегося в самом начале восстания обратиться с увещеваниям к народу. Иосиф приводит его речь, вероятно, в литературно обработанной форме, но по существу её содержание передано верно (ИВ. С. 153–154). Красноречиво описав могущество Римской империи, он восклицает: «Неужто же вы богаче галлов, сильнее германцев, умнее греков и многочисленнее всех народов мира? На что полагаетесь вы, посягая на власть Рима?» Приведя в пример даже галлов, сопротивлявшихся Риму в течение 80 лет, он указал, что сегодня Галлию держат в повиновении всего 1200 воинов. Далее Агриппа II приводит в пример соседний Египет с его населением в семь с половиной миллионов человек, не считая Александрии. И, хотя одна Александрия платит налогов Риму за месяц больше, чем Иудея за год, тем не менее для поддержания своей власти там Риму достаточно присутствия двух легионов. Особенно показателен его последний аргумент: «Итак, вам остается прибегнуть только к помощи Бога. Но ведь и Он стоит за римлян, ибо без Его содействия никогда бы не смогла образоваться столь могущественная империя….Ведь если вы будете, соблюдая Закон, прекращать по субботам всякую деятельность, то очень скоро потерпите поражение….Но, если в ходе войны вы станете преступать ваш древний Закон, то за что тогда вам останется бороться? Ведь ваша единственная забота, чтобы ни один из древних законов не был нарушен. И как, после того, как вы добровольно преступите почитание Бога, вы сможете призвать его на помощь?» В заключение оратор делает следующий вывод, который мог бы произнести его великий прадед: «Каждый, кто начинает войну, полагается либо на божественное, либо на человеческое содействие; тот, кто очевидно не располагает ни тем, другим, навлекает на себя вечную погибель. В таком случае, кто препятствует вам собственными руками умертвить жен и детей и самим предать огню родину, прекраснейшую из всех?!»

К этому доводу он добавил, что в случае восстания смертельная опасность угрожает евреям, ныне живущим в иных городах, «ведь во всем мире не найдется народа, среди которого не жили бы евреи». Как и следовало ожидать, этот страстный призыв сохранить наследие Ирода был с презрением отвергнут, перейти этот верный потомок Ирода Великого, вынужденный поддержать со своим отрядом к римлянам, уже в ходе первой осады Иерусалима всё же попытался спасти положение. Как сообщает Иосиф Флавий, Агриппа II послал в город двух своих посланцев с предложением от римского полководца Цестия не карать повстанцев за прежние преступления, если те сложат оружие и сдадутся. Однако «опасаясь, что надежда на помилование заставит весь народ принять условия Агриппы, повстанцы в неистовстве набросились на послов», убив одного и ранив другого. «На тех горожан, которые выражали свой протест, они напали с камнями и дубинками и прогнали их обратно в город» (ИВ. С. 167).

Повторный призыв прозвучал и перед последним решающим штурмом города, уже со стороны командующего римской осадной армией императора Тита, не исключено, что под влиянием находившегося в лагере Агриппы II и его сестры Береники, с которой Тита связывали романтические отношения. Перешедшему на сторону римлян Иосифу Флавию было поручено вступить в переговоры с повстанцами, ход которых он изложил в «Иудейской войне» (ИВ. С. 326). В своей речи, записанной в явно хорошо беллетризированной форме, он, как и Агриппа, утверждал, что повстанцы сами нарушили заветы Всевышнего: «Вы превратили Храм во всеобщий притон; вы, рождённые в этой стране, собственными руками осквернили посвященное Богу место, которое почитали издали даже римляне, отказавшиеся ради нашего закона от своих собственных законов». Иосиф явно имеет в виду требование Рима всем своим подданным, кроме иудеев, поклоняться культу обожествленных императоров. Далее он сообщил, что даже сейчас «римляне требуют только условленной дани, которую наши отцы обязались уплачивать их отцам; как только получат требуемое, не причинят вреда городу и даже не коснутся Храма, предоставив все в наше распоряжение. Семьи ваши будут свободными, собственность — в безопасности, и священные законы спасены». Как видно, политика разумного иродианства была теоретически возможна и тогда, но зилоты с вызывающим презрением отвергли её.

Последствия этого были хорошо известны: Иерусалим и Храм были разрушены до основания войсками императора Тита, страна разорена, огромное количество иудеев погибло от меча и голода, многие были проданы в рабство и погибли в качестве гладиаторов на аренах цирка для развлечения праздных и кровожадных толп. Казалось бы, от всего наследия Великого Ирода остались только остатки подпорной стены Иерусалимского Храма, именуемой, Стеной плача, развалины построенных им городов, в частности, славной Кесарии, и недавно найденные остатки его гробницы, разграбленной и разгромленной его врагами зилотами.

Однако оказалось, что именно в его Иудее, как бы в сени столетнего существования перестроенного Храма, возникли и вызрели те идеи, которые покорили окружающий мир. Образно говоря, на смену солдатам Тита, использовавшим после уничтожения Храма пергаментные рукописи иудейских религиозных текстов на изготовление стелек для своей обуви, через двести лет пришли солдаты римского императора Константина, истово верящие в их святость. Глубоко символичен и другой случай, сообщённый историком Прокопием Кесарийским. Золотые священные сосуды из Храма, доставленные Титом после взятия Иерусалима в Рим как трофеи побежденного народа и отбитые византийцами у вандалов через почти пять веков, были по приказу императора Юстиниана отправлены в христианские храмы Иерусалима{254}. Сегодня же излишне напоминать, что на звание Истинного Израиля претендуют все направления христианства, а современная Европа претендует на это наследие, именуя его «иудеохристианством».

Однако и традиционный иудаизм, также укрепившийся в эту эпоху Второго Храма Ирода, отказался признать такие притязания на роль в Договоре Бога с Избранным народом. Ведь при Ироде плодотворно работали, точнее, служили, не только Иисус и его последователи, но и великий Гиллель и другие законоучители, создававшие Устное учение — Талмуд, превративший иудаизм через несколько столетий также в мировую религию. Именно поэтому разрушение видимого Иерусалимского Храма, как это ни парадоксально, придало иудаизму новую силу, сумевшую противостоять ревностной энергии дочерней религии — христианства. Насколько тесной была в течение долго времени связь этих двух направлений среди одного народа, приверженцев одного Бога и Священного Писания, свидетельствует и тот факт, что, как утверждает мессианского восстания против римлян под руководством Бар-Кохбы (132–135 гг. н.э.) все 15 сменявших друг друга иерусалимских епископов «были исконными евреями и Христово учение приняли искренне….Вся церковь у них состояла из уверовавших евреев, начиная с апостолов». Невольно порой приходит на ум странное предположение, что при сохранении преемниками Ирода его разумной иродианской политики, возможно, что и в окружающем мире восторжествовал бы иудаизм в традиционной, а не христианской форме.

Однако именно своему народу Великий царь обязан посмертным клеймом великого злодея.

Глава 24.

РАЗМЫШЛЕНИЯ ОБ УРОКАХ ИСТОРИИ

Ирод в Талмуде. Обвинение его в идумействе. Ирод в христианской традиции. Память об сторонниках Ирода — иродианах в апокрифах и древнерусском переводе «Иудейской войны». Тойнби о политике Ирода, иродианстве и зилотстве. Иродианская политика Петра Великого и других русских реформаторов как противодействие Западу. Русские зилоты. Терроризм — ответ современных зилотов на иродианство.

Посмертная судьба великого иудейского царя Ирода оказалась поистине трагична. Уже при его жизни в массовом иудейском религиозном сознании, а другого тогда быть не могло, уже сформировался стереотип, отвергающий политику Ирода, претендующего на благополучие избранного народа в этом мире. В соответствии с ним небесное царство, которое будет принесено Мессией из рода Давида, не нуждалось ни в деловом сотрудничестве с языческой Римской державой, ни в восприятии чуждой эллинистической культуры. Конечно, последующие события — разрушение Иерусалима и гибель Иерусалимского Храма затмили и исказили в исторической памяти многое, но в Талмуде{255} содержатся три предания об Ироде.

«Ирод был слугою царствующего дома Хасмонеев, и полюбилась ему юная царевна. Однажды услышал он вещий голос: “Рабу, который ныне изменит, будет удача”. Встал Ирод и убил всех членов Хасмонеева рода, оставив в живых одну упомянутую царевну. Поняв намерения Ирода, царевна взошла на кровлю дома и громким голосом провозгласила:

— Кто придет и скажет, что он из рода Хасмонеев, тот раб лживый, ибо из рода этого оставлена в живых единственная отроковица, и та бросилась с кровли на землю.

И с этими словами царевна бросилась с кровли и убилась насмерть».

Явно сказочного содержания предание отражает только недоброжелательное отношению к Ироду.

Несколько иной характер носит другое предание талмудического цикла об Ироде:

«Из среды братии твоих поставь над собою царя.

— Это кем установлено? — сказал Ирод, — законоучителями? Казнить их всех!

Оставлен был в живых, по велению Ирода, один Бава бен Бута, что бы пользоваться мудрыми советами его. Предварительно однако, у него выкололи глаза и пьявками окружили в виде венца голову его.

Пришел Ирод, сел против него и сказал:

— Видел ты, что этот жестокий раб сделал? Прокляни его!

— В Писании сказано: “Даже в помыслах не кляни царя”.

— Сказано: “Начальника в народе твоем не проклинай”, то есть преданного народу. Этот же враг народу. — И ты не бойся проклясть его: ведь кроме меня и тебя, никого здесь нет никого.

— Птица небесная может слово перенести и крылатая — речь пересказать.

— Знай же, это я, Ирод, говорю с тобой. И признаюсь: знай я, что иудейские ученые — люди столь строгой нравственности, я не казнил бы их. Ныне же чем могу я искупить преступление своё?

На это Бава ответил так:

— Заповедь — светильник и закон — свет. Погасивший свет (казнью мудрых), пусть зажжет свет мира (восстановлением Храма)».

Последнее предание талмудического цикла об Ироде заканчивается восторженным описанием этого Храма:

«Когда строился храм во времена Ирода, по ночам шли дожди, а к утру ветер разгонял облака, и светило ясное солнце. И это укрепляло в народе убеждение, что работа эта угодна Господу.

Предание гласит: кому не доводилось видеть Храма, восстановленного Иродом, тот не видал истинно великолепного. Здание построено было из мрамора и лазоревого камня; кладка стен делалась с выступами и углублениями. Ирод намеревался покрыть стены золотой обшивкой, но ему посоветовали не делать этого: в натуральном виде стены отливали тонами морских волн».

В этих двух преданиях при осуждении личности царя восхваляется построенный им Храм.

Здесь следует учесть еще одно обстоятельство. Поскольку родоначальником идумеев, по библейскому преданию, был старший сын патриарха Исаака Исав и родной брат прародителя иудеев Иакова, то идумеи (эдомитяне) считались самыми их близкими родственниками. Как было указано ранее, примерно в конце II века идумеи были обращены в иудаизм и стали частью иудейского народа. Однако ранние библейские тексты, отражающие конфликт между кровными братьями Иаковом-Израилем и Исавом, содержат упоминания древних идумеев как врагов сынов Израиля. Это привело к тому, в дальнейшем на римлян их яростные противники в иудейской среде распространили эти ранние библейские упоминания древних идумеев. Дело дошло даже до того, что в талмудической литературе сообщалось, что якобы Рим был основан потомками Исава. И постепенно «Эдом» стал даже синонимом Рима, а затем и христианства.

Естественно, это привело к тому, что Ирода и его потомков как «друзей Рима» стали упрекать в идумейском, то есть в якобы не чистом иудейско-еврейском происхождении. Особенно это явно видно в талмудическом рассказе о внуке Ирода и хасмонейки Мариамны Агриппе I. Надо сказать, что этому воспитанному в Риме блестящему политику удалось восстановить на короткое время в 41–44 годах н.э. Иудейское царство почти в границах Ирода Великого. Хотя его царствование было вполне благополучным, но даже о нём в талмудической литературе сохранилось такое предание:

«В исходе первого дня праздника Кущей, после субботнего года, в храмовой палате устанавливается деревянный амвон, на котором в этот день восседал царь, Святой Свиток (Торы) вынимался храмовым надзирателем и передавался главе Собрания, главой Собрания — священнонаместнику, священнонаместником — первосвященнику, первосвященником — царю. Царь вставал, принимал Свиток и прочитывал положенную на этот день главу. Царь Агриппа, почитав до слов: “Не можешь поставить над собой чужеземца, который не брат тебе”», заплакал. Видя это, окружающие стали утешать его, говоря:

— Успокойся, Агриппа, — ты брат нам, ты брат нам.

В тот час, гласит сказание от имени рабби Натана, — израильтяне гибели достойны были: Агриппе польстили они!»{256}

В этом явно легендарном предании показательно то, что с точки зрения зилотов, фанатичных противников всего римского, чужеземцем является даже прямой внук Мариамны — принцессы династии иудейских царей Хасмонеев, а по мужской линии потомок предка, принявшего иудаизм в 4–5 поколении до него! Более того, именно зилотам принадлежит печальная слава разграбления мавзолея Ирода во время Великого восстания против римлян (Иудейской войны 66–73 гг.), остатки которого обнаружены.

Надо сказать, что резко отрицательный образ Ирода вышел далеко за пределы талмудического иудаизма и через посредство евангельского предания повлиял на стереотип отношения к нему огромных масс христиан и даже многих учёных.

Поскольку этот сюжет получил широкое распространение, на нём следует остановиться подробнее. В главе 2 Евангелия от Матфея рассказывается, что «1. Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: 2. где родившийся Царь Иудейский? Ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему. 3. Услышав, Ирод царь встревожился, и весь Иерусалим с ним. 4. И собрав всех первосвященников и книжников народных, спрашивал у них, где должно родиться Христу? 5. Они же сказали в Вифлееме Иудейском, ибо так написано через пророка: 6. «И ты, Вифлеем, земля Иудина, ничем не меньше воеводств Иудиных, ибо из тебя произойдет Вождь, который упасет народ Мой, Израиля». 7. Тогда Ирод, тайно призвав к себе волхвов, выведал у них время появления звезды 8. и, послав их в Вифлеем, сказал: пойдите тщательно разведайте о Младенце и, когда найдете, известите меня, чтобы и мне пойти и поклониться Ему. Далее сообщается, как волхвы пошли за великой звездой и нашли место, где был Иисус, и поклонились ему. Затем к ним во сне явилось откровение с предупреждением не возвращаться к Ироду, и они ушли другой дорогой. Семья же Иисуса по призыву Ангела покинула Вифлеем и бежала в Египет, потому что Ирод хочет найти и погубить Младенца. И «16. тогда Ирод, увидев себя обманутым волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его от двух лет и ниже по времени, которое выведал от волхвов»[9]. Второй раз в новозаветной литературе имя царя Ирода упоминается в Евангелии от Луки, где говорится о рождении Иоанна Крестителя, которое произошло «во дни Ирода, царя Иудейского» (Лука, 1:5). Правда, сюжет об истреблении невинных младенцев ни в одной книге Нового Завета не упоминается.

Как справедливо полагает Ричардсон, все это полностью противоречит тому, что известно о царе Ироде. Это был трезвый политик, не интересующийся мессианскими исканиями различных направлений в тогдашнем иудаизме. Он полагал, как было указано ранее, что истинное благополучие сынов Израиля может быть достигнуто в тесном союзе с императорским Римом. Поэтому он наряду со строительством Иерусалимского Храма поддерживал за пределами Иудеи и культ Императора. Как правитель государства Ирод активно противодействовал только тем, кто действительно нарушал спокойствие в государстве. Стоит напомнить его покровительственное отношение к ессеям с целью исключить обвинение в стремлении искоренить в своем царстве мессианские идеи в принципе. Напротив, авторы Евангелий придерживаются идеи о том, что рождение Иисуса представляет собой исполнение ожиданий о приходе в мир Мессии (по-гречески Христос) — из рода библейского царя Давида. Поэтому рассказ в Евангелие от Матфея отражает сугубо местное предание о неизбежном конфликте Мессии Иисуса с земным царем Иродом. Исследовав возможные реальные исторические события, которые могли лежать в основе вышеуказанных евангельских преданий, Ричардсон приходит, на наш взгляд, к достаточно обоснованным выводам: 1) Иоанн Креститель и Иисус родились в конце правления Ирода. 2) Дату рождения Иисуса можно определить как 7 год до н.э. по ассоциации Вифлеемской звезды с ярким астрономическим событием того года, то есть примерно за 2,5 года до смерти царя. 3) Рассказ об убийстве «невинных» отражает проблемы престолонаследия Ирода и казнь в этот период времени троих его сыновей. Несомненно также стремление христианских авторов показать, что именно Иисус был истинным царём Израиля, сменившим «злого» Ирода. Благодаря этому рассказу из Нового Завета, Ирод запечатлен в витражах и скульптуре, особенно в средневековый период, как любимый пример крайне жестоких действий, хотя о казни его собственных детей здесь едва ли можно найти достоверное свидетельство{257}.

Тем не менее, в иудейской среде сохранились и другие оценки личности Великого царя. Самым близким по времени к жизни царя считается рассказ о нём из апокрифического памятника «Вознесение Моисея», датируемого началом I века н.э.{258} В главе V текста от имени Моисея пророчески обличаются прегрешения правителей династии Хасмонеев, «царей, соучастников преступлений». При них «настолько наполнится население и предел обитания их преступлениями и обидами Бога, что те, кто творил беззаконие перед лицом Господа, судьями станут и судить будут, кто как пожелает». В следующей главе явно речь идет об Ироде:

«И придёт за ними царь дерзновенный, который не будет из рода священнического. Сей человек безрассудный и злой, и будет судить он их, как они того достойны. Истребит он вождей их мечом и в неизвестные места порознь положит тела их. Погубит старших возрастом и юношей не пощадит. Тогда страх пред ним будет великий в земле их, и станет вершить суд над ними, как вершили его египтяне, тридцать четыре года, и покарает их.

И породит он сыновей, кои будут царствовать не столь долго, и придут в землю их когорты мощного царя Западного, и одолеет он их и уведёт в плен, и часть храма их огнем сожжет, некоторых же распнет вокруг поселения их».

В тексте точно указывается несвященническое происхождение царя, время его правления — 34 года. Западным царем именуется римский полководец Вар, подавивший в 4 году до н.э. беспорядки, начавшиеся после смерти Ирода (ИВ. С. 117–118). Поскольку после 30 года н.э. два сына Ирода (правитель Галилеи Ирод Антипа и правитель северо-западных заиорданских провинций Филипп) находились у власти дольше, чем сам Ирод, то текст явно составлен между 6 годом н.э. (превращение собственно Иудеи в римскую провинцию) и 30 годом н.э. Обращает на себя внимание оправдание жестокой кары членов династии Хасмонеев: «они того достойны».

Несомненно, что еще более благоприятные сведения о личности Ирода, исходившие из среды его сторонников «иродиан», особенно иудеев диаспоры, для благосостояния которой царь много сделал, именно ввиду его хороших отношений с римлянами, до нас в основном не дошли. Это можно объяснить решительным разрывом талмудического иудаизма с эллинистической культурой после разрушения римлянами Иерусалима и Иерусалимского Храма в 70 году в ходе Иудейской войны и подавления второго восстания против Рима, возглавляемого Бар-Кохбой (132–135 гг.).

Тем не менее, иродиане существовали довольно долго в иудейской диаспоре, о чём может свидетельствовать недавно опубликованная важная работа петербургского слависта А.А. Алексеева{259}. Исследуя текст древнерусского перевода «Иудейской войны», он обратил внимание на интерполяции славянского переводчика, в которых имеются упоминания о мессианских претензиях Ирода. Алексеев указывает, что Епифаний Кипрский, по происхождению иудей, в сочинении Panarion omnium haeresium (Перечень всех ересей), законченном после 367 г. писал, что иродиане верили в мессианское предназначение Ирода[10]. В этой связи исследователь отмечает характерное изложение в интерполяции обстоятельств расправы над членами синедриона после захвата Иродом Иерусалима в 37 году до н.э. В легендарном изложении интерполятора члены синедриона обсуждают вопрос о явлении Мессии, но при этом решительно отказываются рассматривать в качестве Мессии Ирода, так как он не является потомком царя Давида и «необрезанный аравитянин». Последнее является типичным обвинением против Ирода его иудейских противников, именовавших его, правда, «идумеем» и не сомневавшихся в его иудейском вероисповедании. Далее сообщается, что об отказе признать Ирода Мессией царю донёс член синедриона Левий, который и подбил Ирода на истребление своих коллег. Этот же Левий, в котором Алексеев видит первосвященника Боэтуса, тестя жены Ирода Мариамны и на которой Ирод женился в 23 году до н.э., в изложении интерполятора подбивает Ирода и на истребление невинных младенцев. Как полагает Алексеев, древнерусский перевод «Иудейской войны» был выполнен в начале XIII века, вероятнее всего в Галиции, точнее в г. Львове, где была влиятельная иудейская община. Именно под её влиянием, как пишет Алексеев, «Левий (Боэтус) инициатор избиения младенцев, оказывается точно так же инициатором избиения Синедриона, то есть предателем и отщепенцем в самой иудейской среде». При таком изложении царь Ирод представляется жертвой обмана и провокации.

Однако в целом, подобных свидетельств в традиционной еврейской среде практически не сохранилось. Как точно писал великий историк современности А. Тойнби, «его (Ирода Великого) подход к проблеме отношения еврейства и эллинизма заключался, во-первых, в трезвом признании непобедимости превосходящего по силе врага, во-вторых, в необходимости учиться и брать у противника всё, что может быть полезным для евреев, если те хотят выжить в неизбежно эллинизируемом мире… Пока Ирод стоял над палестинскими евреями, ему удавалось спасать их от их же собственного безумия (имеется в виду зилотство — отказ от такого подхода. — В. В.). Но Ирод не получил благодарности за политический урок, который он преподнёс своему народу. Соотечественники не простили ему того, что он оказался прав. Как только завершилось искусное правление Ирода, евреи сразу же свернули на футуристическую тропу, которая привела их к ужасной и неотвратимой катастрофе»{260}.

Иначе говоря, зилоты, эти «антиглобалисты» и слепые фанатики традиционных верований того времени, не только надругались над гробницей царя во время великого восстания против римлян в 66–73 годах до н.э., но и передали потомству образ царя как символ жестокости и злодейства.

Остается, впрочем, привести и мнение знаменитого французского историка христианства Э. Ренана. Свою статью «Ирод Великий» он заканчивает следующим размышлением: «Отныне Израиль не будет допускать над собой такого гнёта, каким его давил Ирод; от умаления авторитета выигрывает свобода. Ирод Антипа, Ирод Агриппа, римские прокураторы — представят лишь слабое препятствие развитию тех внутренних сил, зародыш которых еврейство носит уже в груди своей»{261}. Иными словами, отказ от авторитета собственной государственности позволил развиться внутренним силам иудейского народа и привёл к возникновению в его среде как христианства, так и раввинистического иудаизма.

Остается добавить, что проблема осмысления наследия иудейского царя Ирода приобретает, согласно А. Тойнби, значение как классический пример важного аспекта всего хода мировой истории. Этот великий историк рассматривает её как взаимодействие цивилизационных сообществ. Первым сформулировал эту идею, как и вообще представление о цивилизациях, русский ученый Н.Я. Данилевский{262}. Он полагал, что в основе категории «цивилизация» (Данилевский именовал её культурно- историческим типом) лежит обобщённо вся духовная жизнь определённой общности людей, охватывающая все стороны проявления исторической народной деятельности. В этой связи он подчеркивал, что только в еврейской цивилизации религия выделилась как нечто особенное и стала её всепроникающим началом. Только в цивилизации еврейской религия выработала особое отношение человека к Богу, понятие людей о судьбах своих как нравственно неотделимых от общей судьбы человечества и Вселенной. При этом народное мировоззрение в еврейской цивилизации являлось твёрдой религиозной верой, составляющей живую основу всей духовной жизни человека.

Конкретизируя эти идеи, Тойнби отмечает, что во время Ирода «эллинизм оказывал давление на еврейство во всех планах социальной жизни — не только в экономике и политике, но и в искусстве, этике и философии»{263}. В противоположность еврейскому, эллинский культурно-исторический тип проявился в сфере культурной и прежде всего в художественно-культурной. И что особенно важно, как отметил Ю.В. Андреев, «греки стали первым и единственным среди всех народов древности, который научился извлекать удовольствие из самого процесса мышления, не заботясь о том, какое применение могут найти результаты этих раздумий в обычной повседневной жизни… Именно в Греции впервые появился особый человеческий тип свободомыслящего интеллектуала. Сами греки называли таких людей философами “любомудрами”….На первый план выдвигался чисто эстетический или игровой аспект умственной деятельности, что вообще характерно для греческого отношения к жизни». Естественно поэтому, что эллины видели в ортодоксальных иудеях «неистовых фанатиков, ожесточенных и нетерпимых в своём безудержном религиозном рвении»{264}.

Соответственно, ярые противники эллинизма в иудейской среде — фарисеи и особенно зилоты, считали сторонников эллинизма, даже во внешних его проявлениях, таких как увлечение театром, спортом, а тем более изящными искусствами, аморальными идолопоклонниками. Впоследствии они решительно исключили из своей среды всех сторонников вольномыслия, клеймя их именем «апикойрес», от имени греческого философа «Эпикур». Естественной была и ненависть зилотов к более приземлённым и рационально мыслящим последователям эллинов римлянам, «создавшим лучшую в мире и очень рационально организованную армию, с помощью которой подчинили себе весь, как они выражались, “земной круг”. Хорошо продуманную вплоть до мельчайших подробностей политическую систему представляло собой и государственное устройство Римской республики, доказавшей свое неоспоримое превосходство над многими другими государствами Средиземноморья в длительной борьбе за мировое господство»{265}.

Как показал исторический опыт, такие цивилизационные конфликты могут привести к поражению и даже гибели цивилизации материально более слабой и отходу от активной роли на исторической сцене или к попытке приспособиться к более сильной. К первому исходу приводит политика «зилотства», то есть полное и решительное отвержение всего того, что несёт новая цивилизация, в том числе и новшеств, улучшающих условия земного существования, возлагающая все надежды на будущее царство Божие на земле. «Чем сильнее давил на них эллинизм, тем упорнее стремились они (зилоты) освободиться от него. Понимая, что им не выдержать открытого боя, они спасали себя и своё будущее в убежище прошлого, где, замкнувшись в интеллектуальной башне, тесно сомкнув ряды, они искали и находили вдохновение в себе. Мерой их верности и искренности стало соблюдение всех букв еврейского закона. Верой, вдохновлявшей зилотов, было убеждение, что, если они не отступят ни на йоту от отеческого предания и сохранят его в нетронутой чистоте, им воздастся божественной благодатью и спасением от врага. Зилоты вели себя подобно черепахе, прячущейся под панцырь, или ежу, сворачивающемуся при опасности в колючий шар…

С точки зрения зилотов, иродианство было опасным, грязным и трусливым компромиссом. Однако следует признать, что подобная политика явно имела свои плюсы, так как в силу своей гибкости она открывала возможности для определённого маневра. Она открывала простор для активного участия в жизни, а не приговаривала своих последователей к пассивному бездействию. Дух же зилотской линии был безнадёжно пассивен, какими бы ни казались активными случайные взрывы насилия, сопровождавшие это движение. К тому же сторонники с полным правом могли утверждать, что, следуя своей тактике, они демонстрируют куда больше нравственной смелости, чем зилоты, ибо их политика, отвергаемая зилотами как оппортунизм, была честным реализмом, обязывающим признавать неоспоримые факты и на этой основе действовать»{266}.

Наблюдения Тойнби исключительно плодотворны и применимы ко всей человеческой истории. Ведь в новой и новейшей истории доминирующей вместо эллинской является западноевропейско-американская цивилизация, в течение последних почти пятисот лет претендующая на господство над традиционными цивилизациями. Сегодня в глобализующимся мире эта претензия встречается с ответом как зилотского, так и иродианского характера. Естественно, что деятельность реформатора «иродианского» типа в противостоянии вызову Запада может проходить с разной степенью успеха, и при удачном исходе его реформ правителя-реформатора восхваляют, прощая ему принесённые жертвы. В противном случае его постигает судьба Ирода, ему приписывается даже то, в чём он был неповинен.

В этом контексте особый интерес представляет история России, которая как отмечал Тойнби, была единственной незападной страной, сумевшей успешно противостоять Западу «Ирод Великий, как он обычно именуется, был весьма подобен Генриху VIII, Екатерине Великой или Петру Великому: одарённый, энергичный, сильный, искусный, харизматический, привлекательный, решительный, влиятельный — но глубоко несчастный в личной жизни. Как и они, Ирод изменил ход истории своего народа»{267}. В этом высказывании интересно то, что англоязычный автор привёл в качестве примера двух великих российских правителей. Вдумчивый русский читатель мог бы добавить примеры и других выдающихся персонажей русской истории: Ивана Грозного, Александра II, В.И. Ленина, И.В. Сталина. Их жизненный путь складывался по-разному, разными были и плоды их правления. Но всех их объединяет то, что они возглавляли страну, принадлежащую к ареалу цивилизации, вынужденной догонять угрожающие ей страны, принадлежащие к более технологически развитым цивилизациям. В таких ситуациях неизбежно преодоление внутреннего сопротивления тех, кто противится болезненным, порой мучительным, но необходимым переменам, причём даже из ближайшего окружения преобразователя. Потому, несомненно, это самым драматическим и даже трагическим образом сказывается на отношениях реформатора с родными и близкими.

Особенно чётко это можно проследить на примере Петра Великого как самого яркого реформатора «иродианского» типа, как его назвал Тойнби. Согласно пониманию последним исторического процесса, с XIII века начавшаяся на Западе техническая революция постоянно усиливала угрозу России с его стороны. Эта угроза явилась главной причиной создания сильного самодержавного государства, без чего западной агрессии было бы невозможно противостоять. После установлении прямых контактов с носителями западной культуры в XVI веке, когда первый английский корабль прибыл в Архангельск, была осознана необходимость преодоления технологического и культурного отставания для выживания государства. Однако эти идеи, возобладавшие в правящих кругах еще до Петра, встретили сильное противодействие среди хранителей старого, считавших Святую Русь Третьим Римом, хранителем истинного православия, своего рода «новым Израилем». Этот зилотский ответ на вызов Запада ярчайшим образом проявился прежде всего в движении старообрядцев, порвавших с московской официальной церковью и государством из-за упорного нежелания признать новую церковную реформу, церковный ритуал, приведённый к норме греческой церкви XVII века. Их непримиримость дошла до полного отрицания всего западного, вплоть до западной военной организации и военной технологии. Подобно прежним иудейским русские «зилоты» «беззаветно верили в Бога и были готовы поставить на карту существование православно-христианской России, полагая, что Бог защитит свой народ, пока тот соблюдает Его закон»{268}. Хотя это движение было подавлено, оно, несомненно, нашло отклик и среди самых широких кругов вплоть до членов царской семьи. Хрестоматийными примером является расправа Петра со своим сыном Алексеем, даже более жестоким способом, чем расправа Ирода со своими сыновьями. Во всяком случае сыновья Ирода не были подвергнуты пыткам, в противоположность Алексею, мучения которого лично наблюдал сам отец. О личном участия Петра в пыточных допросах и массовых казнях излишне и напоминать.

Решительно проводя политику реформ иродианского типа, Пётр не щадил оппозиционных ему церковных иерархов.

По данным историка русского монархизма Л.А. Тихомирова, после ликвидации Петром поста главы русской православной церкви — патриарха и учреждения Синода, своего рода министерства по делам церкви, «большая часть русских епископов побывала в тюрьмах, была расстригаема, бита кнутом и прочее. В истории Константинопольской церкви, после турецкого завоевания, мы не находим ни одного периода такого разгрома епископов и такого бесцеремонного отношения к церковному имуществу»{269}. Здесь уместно вспомнить о не менее бесцеремонном обращении Ирода с Первосвященниками Иерусалимского Храма.

Однако успех реформ был связан с неимоверными жертвами. Достаточно указать, что даже перепись в 1710 году показала убыль «тягловых», то есть платящих налоги людей на 1/5, то есть на 20% (!){270}. Петр прекрасно сознавал необходимость принесённых его подданными жертв, что видно из его высказывания о жестком царе Иване Грозном: «Сей государь есть мой предшественник и образец; я всегда представлял его себе образцом моего правления в гражданских и воинских делах, но не успел ещё в том столь далеко, как он. Глупцы только, коим неизвестны обстоятельств того времени, свойства его народа и великие его заслуги, называют его мучителем»{271}. Следует напомнить, что в деяния Ивана, также как самого Петра, входит и собственноручное убийство собственного сына. Еще более показательно, что этим историческими персонажами весьма интересовался руководитель второй после Петра попытки модернизации России И.В. Сталин.

Угадал кровное родство первой и второй попытки модернизации России своим поэтическим чутьём М.А. Волошин еще в 1924 г.:

Великий Пётр был первый большевик,

Замысливший Россию перебросить,

Стремлениям и нравам вопреки,

За сотни лет, к её грядущим далям.

Он, как и мы, не знал иных путей,

Опричь указа, казни и застенка,

К осуществленью правды на земле.

Не то мясник, а может быть, ваятель —

Не в мраморе, в мясе высекал

Он топором живую Галатею,

Кромсал ножом и шваркал лоскуты{272}.

Однако победителей народная память не судит строго, успехи запоминаются, а жертвы реформаторов рано или поздно забываются и остаются большей частью в учёных трудах.

Стоит вспомнить и то, как воспринимали староверы — «зилоты» петровского времени царя-реформатора. По мере развития реформ среди них сложились две легенды о том, что Петр — самозванец, а другая, что он антихрист. Первая легенда дошла до утверждения, что якобы «царица родила девочку, которую подменили немчонком»{273}.

В другом староверческом сказании, относящемся к 1704 году, некий старец, поморский подвижник древнего благочестия, спасавшийся в лесах, говорит о царе: «Какой он нам, христианам, государь! Он не государь, а латыш, поста не соблюдает, он льстец (обманщик), антихрист, рождён от нечистой девицы, что он головой запрометывает и ногой запинается, и то знамо, что его нечистый дух ломает; он и стрельцов переказнил, потому что они его еретичество знали…»{274}.

Нетрудно заметить, что все эти легенды весьма похожи на рассказы о царе Ироде, поскольку их оставили иудейские «зилоты», возглавившие основные массы иудейского народа, безоговорочно отвергшие все попытки сторонников Великого иудейского царя обеспечить благополучное существование Иудеи как царства земного. Они были согласны только на Царство Божие.

Возвращаясь к итогам иродианской политики Петра, отметим, что Тойнби справедливо полагает, что «он на два с половиной столетия избавил мир от попадания в полную зависимость от Запада, научив его противостоять западной агрессии её же собственным оружием. Султаны Селим III и Махмуд II, президент Мустафа Кемаль Ататюрк в Турции, Мехмед Али Паша в Египте, высшие государственные чиновники, совершившие вестернизацию Японии в 1860 г., — все они вольно невольно ступали по тропе, проложенной Петром Великим»{275}. К этому перечню имен следует добавить Мао Цзедуна и его преемников в коммунистическом Китае, а также десятки лидеров стран Третьего мира, пытающихся преодолеть технологическое и социальное отставание от Запада, сфера влияния которого постоянно сокращается. Насколько поразительные формы иродианская политика стала принимать в XXI веке показывает приобретение атомного оружия и средств его доставки, вопреки желаниям Запада, такими бедными незападными странами, как Северная Корея и Пакистан.

Сегодня, в XXI веке, совершенно очевидно, что весь незападный мир, в котором проживает подавляющее большинство населения, стоит перед проблемой модернизации, которая часто приобретает форму вестернизации и даже американизации, вежливо именуемой «глабализацией». Поскольку это невозможно без разрушения прежних моральных, социальных и религиозных ценностей, то реакция на иродианские попытки тонкого слоя правящих элит привить хотя бы некоторые элементы западной культуры, хотя бы в области политической и информационной технологии, вызывают активное противодействие местных зилотов, опирающихся на сочувствие сотен миллионов населения незападного мира. Сегодня это противодействие принимает формы международного терроризма, с которым удается справляться только с большим трудом. Однако развитие военной технологии, глобальных средств информации, связи и транспорта, вплоть до космического, а главное, облегчение распространения идей, неуклонно увеличивает потенциал сопротивления современных «зилотов» «иродианам» и тем, кому они подражают.

Что касается России, то реформы Петра практически оказались исчерпанными через 200 лет, и после поражения России в Первой мировой войне возник новый вызов: преодолеть отставание от западного технологического превосходства.

На этот раз это удалось сделать, согласно Тойнби, заимствованием с Запада не только технологий, но и нового западного мировоззрения — марксизма и коммунизма. Достигнутый на этом пути успех привёл к победе над последним натиском Запада в лице гитлеровской Германии в 1945 году и последующей ликвидации западной монополии на ядерное оружие. При этом, как проницательно отмечает Тойнби, Россия «попыталась приспособить марксистскую идеологию исключительно для себя. В секуляризированном виде, повторив метод староверов, русский коммунистический режим объявил себя единственной марксистской ортодоксией, предполагая, что теория и практика марксизма могут быть выражены в понятиях только русского опыта….Таким образом, послереволюционная Россия представляет собой парадоксальную картину общества, которая получила иностранную иродианскую идеологию, чтобы использовать её как движущую силу в проведении зилотской политики культурной самодостаточности»{276}.

Продолжая размышления Тойнби, можно полагать, что после 1991 г. российская элита начала очередную, третью попытку модернизации страны иродианского типа, заимствовав новую западную идеологическую модель — либерализм. Эта модель вызвала интересную реакцию современных зилотов — странную комбинацию ортодоксов российского марксизма и православной традиции. Вполне возможно полагать, что и либерализм, как и прежде другая западная идеология марксизм, примет форму политики зилотской культурной самодостаточности и утверждения уникальности пути России. Этому, конечно, способствует геополитическая катастрофа распада СССР, отбросившая политические границы ареала российской цивилизации почти к допетровским временам.

Если вернуться ко временам Ирода и к тому, что за ними последовало, то нельзя сказать лучше Г. Гейне: «Евреи легко могли утешиться, утратив Иерусалим, и храм, и кивот завета, и золотые сосуды, и драгоценности Соломона… Ведь потеря эта совсем ничтожна в сравнении с Библией, неразрушимым сокровищем, которое они спасли… Книга — их отчизна, их владение, их владыка, их счастье и несчастье. Они живут в странах этой книги, обнесённых крепкой оградой, пользуются здесь своими неотъемлемыми гражданскими правами, здесь их нельзя презирать, отсюда их нельзя изгнать, здесь они сильны и достойны удивления»{277}. Разумеется, таким людям были не только не интересны, но и попросту чужды все достижения земного царя, и для него в памяти его иудейских потомков не нашлось других определений, кроме как «раб Хасмонеев» и «злодей».

Литература

1. Alekseev A. A. Who is Responsible for the Innocents (Mt 2,16) // Josephus und Neue Testament. Mohr Siebeck, 2007. (Русский перевод: Книга Ирода. СПб.: Амфора, 2010. С. 343–352).

2. Broshi M. The Role of the Temple in the Herodian Economy // Journal of Jewish Studies. 1987. Vol. XXXVIII. № 2.

3. Goodblatt D. From Judeans to Israel. Names of Jewish States in Antiquity // Journal for the Study Judaism. XXIX, I. Koninklijke Brill NV, Leiden.

4. Hohlfelder R. L. Caesarea Maritima // National Geographic, Washington, DC. Vol. 171. № 2. Febr. P. 261–279.

5. Kosher A. Jews, Idumaens and Ancient Arabs. Tubingen: J. С.В. Mohr, 1988.

6. Kosher A. The changes in manpower and ethnic composition of the Hasmonaean army (167–63 ВСЕ) // The Jewish Quarterly Rewiew. 1991. LXXXI. N 3–4 (January — April).

7. Kreissig H. Die sozialen Zusammenhange des judaischen Krieges. Berlin, 1970.

8. Leon H. The Jews of ancient Rome. Philadelphia: Jewish Publication Society, 1960.

9. Millar F. The Roman Near East. London, 1993.

10. Lange N. R. M. de. Jewish attitudes to Roman empire // Imperialism in the Ancient World. Cambridge, 1978.

11. Richardson P. Herod. King of Jews and Friend of the Romans. Edindurgh, 1996.

12. Schalit A. Konig Herodes. Berlin, 1969.

13. Schiirer E. The History of the Jewish People in the Age of Jesus Christ (175 b. с — a. d 135). Edinburgh.

14. SmallwoodM. The Jews under Roman Rule. Leiden, 1981.

15. Stern M. The Reign of Herod and the Herodion Dynasty // The Jewish People in the First Century. Philadelphia, 1974. Vol. 1.

16. Talllan. The Greek Names of the Hasmoneans // The Jewish Quarterly Review. 1987. Vol. LXXVIII. N 1–2. July — October.

17. Tcherikover V. Hellenistic civilisation and the Jews. Philadelphia, 1961.

18. Zeitlin S. The Rise and Fall of the Judean State. Philadelphia, 1969. Vol. 2.

19. Лмусин И.Д. Тексты Кумрана. М., 1960. Вып. 1.

20. Амфитеатров А.В. Нерон. Зверь из бездны. М, 1996. Т. I–II.

21. Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии. СПб., 1999.

22. Байрон Д.Г. Плач Ирода по Мариамне. Библиотека великих писателей. Байрон. СПб., 1904. Т. 1.

23. Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. Брюссель, 1989.

24. Бикерман Э. Государство Селевкидов. М., 1985.

25. Бикерман Э. Док. Евреи в эпоху эллинизма. М.; Иерусалим, 2000.

26. Бокщанин А. Г., Кузищин В. И., Маяк И. JI., Пикус Н. Н., Савостьянова О.И. История древнего мира. М., 1982.

27. Буасье Г. Ссылка Овидия // Буасье Г. Собр. соч. СПб., 1993. Т. 2.

28. Буасье Г. Цицерон и его друзья // Буасье Г. Собр. соч. СПб., 1993. Т. 1.

29. Бялик Х. Н., И. X. Равницкий. Агада. Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. Иерусалим, 1991.

30. Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М., 1979.

31. Вихнович В. JI. К вопросу о численности еврейского населения древней Палестины // Вторые Торчиновские чтения. Религиоведение и востоковедение. Материалы научной конференции. С.-Петербург, 17–19 февраля 2005. СПб., 2005.

32. Вознесение Моисея // Апокрифические сказания. Патриархи, пророки и апостолы. СПб., 2003

33. Волошин М.А. Россия //М. Волошин. Россия распятая. М., 1992.

34. Гафни И. Евреи Вавилонии в талмудическую эпоху. М.; Иерусалим, 2003.

35. Гейне Г Людвиг Берне // Гейне Г. Собр. соч. Л., 1958. Т. 7.

36. Гиро П. Частная и общественная жизнь греков. М., 1993.

37. Гиро П. Частная и общественная жизнь римлян. М., 1913

38. Голиков И.И. Деяния Петра Великого // Пётр Великий. Pro et contra. СПб., 2003.

39. Грант М. Ирод Великий. М., 2002.

40. Дан Бахат. Туннели Западной стены // Ариэль. Иерусалим, 1991.

41. Данилевский И.Я. Россия и Европа. СПб., 1995.

42. Дубнов С.М. История еврейского народа на Востоке. М., 2006. Т. 2.

43. Дюпуи Е. Проституция в древности. Кишинев, 1991.

44. Дюрант В. Цезарь и Христос. М., 1995.

45. Евсевий Памфил. Церковная история. М., 2001.

46. Зеймаль Е.В. Парфия и греко-бактрийское царство.// История Древнего мира. СПб., 1989. Т. 2.

47. Ибсен Г. Катилина // Ибсен Г. Собр. соч. М, 1956. Т. 1.

48. Кавафис К. Русская Кавафиана. М., 2001.

49. Кесария // Еврейская энциклопедия Брокгауза. СПб., 1908–1913. Т. 9. С. 443.

50. Кпаузнер И.Г. Царь Яннай // Когда нация борется за свободу. Иерусалим, 1978.

51. Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 1958. Т. IV.

52. Левек П. Эллинистический мир. М., 1989.

53. Левинская И.А. Деяния апостолов на фоне еврейской диаспоры. СПб., 2000.

54. Малькова Т.Н. Древняя бухгалтерия: какой она была? М., 1995.

55. Масада // Краткая еврейская энциклопедия. М., 1996. Т. 5.

56. Моммзен Т. Иудея и иудеи // История Рима. СПб., 1995. Т. V.

57. Наказание // Краткая еврейская энциклопедия. М., 1996. Т. 5.

58. Овидий. Наука любви. Лекарство от любви. СПб., 1992.

59. Одайник В. Психология политики. СПб., 1996.

60. Паскаль Б. Мысли о религии. М., 2001.

61. Платон. Пир // Платон. Федон. Пир. Федр. СПб., 1997.

62. Плутарх. Александр. Помпей. Красс. Цезарь // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М., 1963. Т. 2.

63. Плутарх. Антоний // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. СПб., 2001. Т. III.

64. Плутарх. Катон //Сравнительные жизнеописания. СПб., 2003. Т. III.

65. Поплавский В.С. Культура триумфа и триумфальные арки Древнего Рима. М., 2000.

66. Прокопий Кесарийский. Война с вандалами // Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М., 1993.

67. Пушкин А.С. Замечания на анналы Тацита // Пушкин А.С. Собр. соч. М.;Л., 1954. Т. VIII.

68. Ренан Э. Евреи под владычеством Рима // Восход. СПб., 1894.

69. Ринекер Ф., Майер Г. Библейская Энциклопедия Брокгауза. Кременчуг, 1999.

70. Робер Ж.И. Повседневная жизнь древнего Рима через призму наслаждений. М, 2006.

71. Ростову ев М.И. Общество и хозяйство Римской империи. СПб., 2000. Т. 1.

72. Светоний. Божественный Юлий //Светоний. Жизнь Двенадцати Цезарей. М., 1966.

73. Соловьёв В.С. Еврейство и христианский вопрос // Тайна Израиля. СПб., 1993.

74. Солоневич И.Л. Народная монархия. М., 1991.

75. Талмудический Трактат «Пирке авот» // Сидур. Иудейский молитвенник Любовь Мира. Монреаль, 1971.

77. Тантлевский И.Р. История и идеология Кумранской общины. СПб., 1994.

78. Тарн В. Эллинистическая цивилизация. М., 1949.

79. Тираспольский Г.И. Беседы с палачом. Казни, пытки и суровые наказания в Древнем Риме. М., 2003.

80. Тойнби А. Контакты эллинистического общества// Цивилизация перед судом истории. М, 2002.

81. Тойнби А. Футуризм. Психологические последствия контактов между современными друг другу цивилизациями // Тойнби А. Постижение истории. М., 1991.

82. Филон Александрийский. Против Флакка. О посольстве к Гаю. И. Флавий. О древности еврейского народа. Против Апиона. М., 1994.

83. Флавий И. Иудейская война. М; Иерусалим, 1993 (В тексте ИВ.)

84. Флавий И. Иудейские древности. М., 1994. Т. 1–2. (В тексте ИД.)

85. Фрэн И. Клеопатра. М., 2002.

86. Шахнович М.М. Сад Эпикура. СПб., 2002.

87. Шекспир В. Антоний и Клеопатра // Шекспир В. Собр. соч. М, 1959. Т. 7.

88. Шекспир В. Юлий Цезарь. Собр. соч. М., 1959. Т. 5.

89. Шмурло Е.Ф. Пётр Великий в оценке современников и потомства // Пётр Великий. Pro et contra. СПб., 2003.

90. Штерн М. Греческие и Римские авторы о евреях и иудаизме. М.; Иерусалим, 1997.

Иллюстрации

Юлий Цезарь Лондон. Британский музей

Октавиан Август. Анкона. Археологический музей

Столица набатеев — Петра. Гробница царя Ареты (9 г. до н.э. — 40 г. н.э.)

Монета с портретом Клеопатры

Монета с портретом Марка Антония

Римские солдаты. Мраморный рельеф в Риме

Гладиаторские бои. Мозаика Колизей

Рельеф еврейского саркофага из Рима с изображением меноры (семисвечника)

Храм Ирода (Реконструкция)

Сохранившаяся подпорная Западная стена Храмовой горы, на которой располагался Храма Ирода. Главная святыня иудеев. Иллюстрация XIX в.

Крепость Антония сооруженная Иродом в 31 г. до н.э. (Реконструкция)

Сохранившийся театр Кесарии

Сохранившиеся фрагменты водопровода Кесарии

Саркофаг из Кесарии с рельефом «Битва греков с амазонками»

Крепость Масада. Вид сверху

Крепость Масада. Вид со стороны Мертвого моря

Замок Ирода Иродион (Геродион, Геродиум). Место его захоронения

Форум построенного Иродом города Себастии

Монеты Ирода (I в. до н.э.) и прокураторов Иудеи (II в. н.э.)

* * *

* * *

Примечания

1

Его еврейское имя не сохранилось. Имя Ирод греческого происхождения, возм. «потомок героя». См.: Ринекер Ф., Майер Г. Библейская Энциклопедия Брокгауза. Кременчуг, 1999.

2

Некоторые исследователи античной эпохи идут дальше в объяснении этого феномена. Как пишет Ю.В. Андреев, одной из причин его «может быть признана “естественность” авторитаризма и тоталитаризма, глубоко укоренённых в стадных инстинктах человека как биологического вида, и “противоестественность” индивидуализма и демократии, немыслимых без подавления этих инстинктов» (Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии. СПб., 1999. С. 386).

3

(В связи с этим R. D. Sullivan справедливо указывает, что семья Антипатра и, следовательно, династия Ирода могли присоединить к своему имени родовое имя Цезаря — Юлий, поскольку Антипатр получил от Цезаря римское гражданство. См. Richardson P. Herod. King of Jews and Friend of the Romans. Edinburgh, 1999. P. 106).

4

(Гад и Мени — Имена языческого божества счастья. — Библейская энциклопедия Брокгауза. — В. В.)

5

Особо торжественные игры, устраиваемые по традиции раз в каждые сто десять лет. Август решил придать этому празднику характер начала нового золотого века мира и процветания.

6

Древний мир не уступал в этом отношении самому мрачному средневековью. См.: Тираспольский Г.И. Беседы с палачом. Казни, пытки и суровые наказания в Древнем Риме. М., 2003.

7

Здесь Ирод явно имел в виду наказание отцом «непокорного» сына (Второзаконие, 21:18–21).

8

Недавно поступило сообщение, что в результате археологических работ, возглавляемых израильским профессором Э. Нецером, удалось обнаружить остатки могилы Ирода. См.: Интуиция, Иосиф Флавий и старые карты // Санкт-Петербургские ведомости. 23.10.2007.

9

По оценке ряда исследователей-библеистов в Вифлееме, в котором тогда проживало около 1000 человек, число убитых младенцев-мальчиков не превышало 10–20 человек. Alekseev A. A. Who is Responsible for the Innocents (Mt 2,16) // Josephus und Neue Testament. Mohr Siebeck, 2007. P. 517.

10

Епифаний Кипрский, святой, епископ, аскет, богослов; род. ок. 315 г. Безандука (Палестина), ум. в 403, совр. Фамагуста // Католическая энциклопедия. М.,2002.

Ссылки

1

Грант М. Ирод Великий. М., 2002. С 9–17.

2

Плиний. Естественная история, XXXVII, 77.

3

Вергилий. Георгики, II, 149.

4

Ибсен Г. Катилина // Ибсен Г. Собр. соч. М., 1956. Т. 1.

5

Бокщанин А.Г., Кузищин В.И., Маяк И.Л., Пикус Н.Н., Савостьянова О.И. История древнего мира. М., 1982. С. 107.

6

Цицерон. Об обязанностях. 1,8.

7

Цицерон. К Квинту. III.

8

Моммзен Т. История Рима. СПб., 1995.

9

Иеремия. 29:5–7.

10

Одайник В. Психология политики. СПб., 1996. С. 26.

11

Тойнби А. Контакты эллинистического общества // Цивилизация перед судом истории. М., 2002. С. 60.

12

Плутарх. Александр // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М., 1963. Т. 2. С. 142.

13

Там же. С 410.

14

Певек П. Эллинистический мир. М., 1989. С. 63.

15

Кавафис К. Русская Кавафиана. М., 2001. С. 48.

16

Вихнович В.Л. К вопросу о численности еврейского населения древней Палестины // Вторые Торчиновские чтения. Религиоведение и востоковедение. Материалы научной конференции. С.-Петербург, 17–19 февраля 2005. СПб.,2005. С. 21–25.

17

Бикерман Э. Дж. Евреи в эпоху эллинизма. Москва — Иерусалим, 2000. С. 88.

18

Бикерман Э. Дж. Евреи в эпоху эллинизма. С. 158.

19

Там же. С. 178.

20

Там же.

21

Кавафис К. Русская Кавафиана. М., 2000. С. 108.

22

Бикерман Э. Дж. Евреи в эпоху эллинизма. С. 262.

23

Левек П. Эллинистический мир. М., 1989. С. 45.

24

Tcherikover V. Hellenistic civilisation and the Jews. Philadelphia, 1961. P. 133.

25

Ibid. Р. 134.

26

Бикерман Э. Государство Селевкидов. М., 1985. С. 174.

27

Кавафис К. Русская Кавафиана. С. 156.

28

Tcherikover V. Hellenistic civilisation and the Jews. Philadelphia, 1961. P. 168.

29

Кавафис К. Русская Кавафиана. С. 169.

30

Kosher A. The changes in manpower and ethnic composition of the Hasmonaean army (167–63 ВСЕ) // The Jewish Quarterly Rewiew LXXXI, Nos. 3–4 (January-April, 1991. P. 325–352.

31

Tcherikover V. Hellenistic civilisation and the Jews. Philadelphia, 1961. P. 258–259.

32

Шахнович М.М. Сад Эпикура. СПб., 2002. С. 140–141.

33

Тарн В. Эллинистическая цивилизация. М., 1949. С. 207.

34

Тантлевский И.Р. История и идеология Кумранской общины. СПб., 1994.

35

Клаузнер И.Г. Царь Яннай // Когда нация борется за свободу. Иерусалим, 1978. С 91–92.

36

Tcherikover V. Hellenistic civilisation and the Jews. P. 248.

37

I Книга Маккавейская, 15:33–34.

38

Страбон. География 16. 2. 46 // Штерн М. Греческие и Римские авторы о евреях и иудаизме. М.; Иерусалим. Т. 1. С. 305–306.

39

Там же. С. 241–242.

40

Второзаконие. 23:7.

41

Амос. 1:12.

42

Kosher A. Jews, Idumaens and Ancient Arabs. Tubingen: J. C.B. Mohr, 1988.

43

Richardson P. Herod. King of the Jews and Friend of the Romans. Edinburgh, 1999. P. 55–56.

44

Штерн М. Греческие и римские авторы о евреях. С. 441–442.

45

Richardson P. Herod. P. 57; Tchericover V. Hellinistic civilisation and the Jews, chapter 2.

46

Песнь Песней царя Соломона, 1:13.

47

Грант М. Ирод Великий. Двуликий правитель Иудеи. М., 2002. С. 26.

48

Евсевий Памфил. Церковная история. М., 2001. С. 28.

49

Там же. С. 149.

50

См: Richardson P. Herod. P. 42. Он приводит следующие работы по этому вопросу: Cohen S. J. D. From the Maccabees to the Mishnah. Philadelphia. Westminster, 1987. P. 46–59, esp. 52–54; Bamberger B. J. Proselytism in the Talmudic Period. New York: KTAV, 1939.

51

Там же. С. 24.

52

Первая книга Маккавейская, 8:1–16. Цит. по Синодальному переводу. Брюссель, 1989.

53

Tcherikover V. Hellenistic civilisation and the Jews. Philadelphia, 1961.

54

Первая Книга Маккавейская, 8:17–31.

55

Lange N. R. M. de. Jewish attitudes to Roman empire // Imperialism in the Ancient World. Cambridge, 1978. P. 257.

56

Плутарх. Помпей // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М., 1963. Т. 2. С 334.

57

Плутарх. Помпей. С. 353.

58

Там же. С. 361.

59

Там же. С 357–358.

60

Там же. С. 360–361.

61

Там же. С. 360.

62

Плутарх. Помпей. С. 74.

63

Штерн М. Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. М.; Иерусалим, 1997. Т. 1.С. 249.

64

Первая книга Маккавейская, 15:33.

65

Schalit A. Konig Herodes. Berlin, 1969. P. 29–30.

66

Плутарх. Помпей // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М., 1963. Т. II. С. 361.

67

Schalit A. Konig Herodes. P. 747.

68

Штерн М. Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. С. 197–198.

69

Там же. С. 201.

70

Там же. С. 197.

71

Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. С. 201.

72

Плутарх. Красс // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М., 1963. Т. II С 237.

73

Там же. 238.

74

Там же. С. 249.

75

Там же. С. 238.

76

Там же. С. 250.

77

Буасье Г. Цицерон и его друзья // Буасье Г. Собр. соч. СПб., 1993. Т. 1. С.235–236.

78

Плутарх. Цезарь // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М., 1963. Т.II. С. 450.

79

Светоний. Божественный Юлий // Светоний. Жизнь Двенадцати Цезарей. М, 1966. С. 21.

80

Буасье Г. Цицерон и его друзья. С. 238–239.

81

Там же. С. 255.

82

Моммзен Т. История Рима. СПб., 1993. С. 218.

83

Светоний. Божественный Юлий. М., 1966. С. 30.

84

Буасье Г. Цицерон и его друзья. С. 104.

85

Светоний. Божественный Юлий. С. 28.

86

Светоний. Божественный Юлий. С. 36.

87

Shalit A. Konig Herodes. Berlin, 1969. P. 769.

88

Biblical Archaeology Review. Washington, D. С, 1984, July/August. Vol. 10, N 4. P. 28.

89

Kreissig H. Die sozialen Zusammenhange des judaischen Krieges. Berlin, 1970. S. 112–113.

90

Richardson P. Herod. Herod. King of Jews and Friend of the Romans. Edindurgh, Scotland, 1996. P. 112.

91

Моммзен Т. История Рима. СПб., 1999. Т. III. С. 321.

92

Там же. С. 368.

93

Там же. С. 370.

94

Там же. С. 378.

95

Моммзен Т. История Рима. Т. III. С. 373–374.

96

Штерн М. Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. М; Иерусалим, 1997. Т. 1. С 359.

97

Овидий. Наука любви. Лекарство от любви. СПб., 1992. С. 12.

98

Там же. С. 15

99

Там же. С. 67.

100

Штерн М. Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. С. 327.

101

Там же. С. 321.

102

Tcherikover V. Hellenistic civilisation and the Jews. Philadelphia, 1961. Part II. Chapt. 3.

103

Broshi M. The Role of the Temple in the Herodian Economy // Journal of Jewish Studies. Vol. XXXVIII.

104

2 Мак., 4: 8

105

Штерн М. Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. С. 359.

106

Левинская И.А. Деяния апостолов на фоне еврейской диаспоры. СПб., 2000. С. 49–72.

107

Деян., 16:1–3.

108

Левинская И.А. Деяния апостолов… С. 47.

109

Там же. С. 171.

110

Там же. С. 139.

111

Там же. С. 201.

112

Штерн М. Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. С. 280.

113

Smallwood E. The Jews under Roman Rule. Leiden, 1981. P. 42.

114

Кавафис К. Мартовские иды // Кавафис К. Русская Кавафиана / пер. С. Ильинской. Русская Кавафиана. М., 2000. С. 38.

115

Светоний. Божественный Юлий // Жизнь двенадцати цезарей. М., 1966. С. 33.

116

Шекспир В. Юлий Цезарь // Шекспир В. Собр. соч. М., 1959. Т. 5. С. 230–231.

117

Richardson P. Herod. King of Jews and Friend of the Romans. Edindurgh, Scotland, 1999. P. 116.

118

Паскаль Б. Мысли о религии. М., 2001. С. 24.

119

Плутарх. Антоний // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. СПб., 2001. Т. III. С 316.

120

Плутарх. Антоний. С. 331.

121

Зеймаль Е.В. Парфия и греко-бактрийское царств // История Древнего мира. СПб., 1989. Т. II. С. 453.

122

Плутарх. Красс // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М, 1963. Т. II. С. 263–264.

123

Гафни И. Евреи Вавилонии в талмудическую эпоху. М.; Иерусалим, 2003. С. 27.

124

Плутарх. Красс. С. 251.

125

Shalit A. Konig Herodes. Berlin, 1969. S. 689.

126

Плутарх. Антоний // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. СПб., 2001. Т. III. С 339.

127

Плутарх. Александр // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М., 1963. Т. II. С 411.

128

Гиро П. Частная и общественная жизнь греков. М., 1993. С. 51.

129

Плутарх. Катон // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. СПб. 2003. Т. III. С. 58–59.

130

Гиро П. Частная и общественная жизнь римлян. М., 1913. С. 54.

131

Амфитеатров А.В. Нерон. Зверь из бездны. М., 1996. Т. II. С. 108.

132

Амфитеатров А.В. Нерон, Т. I. С. 352.

133

Дюпуи Е. Проституция в древности. Кишинев, 1991. С. 84.

134

Платон. Пир // Платон. Федон. Пир. Федр. СПб., 1997. С. 131.

135

Овидий. Наука любви. СПб., 1992. С. 12.

136

Амфитеатров А.В. Нерон. Т. II. С. 137.

137

Светоний. Божественный Юлий // Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. М, 1966. С. 21.

138

Амфитеатров А.В. Нерон. Т. I. С. 32–33.

139

Фрэн И. Клеопатра. М., 2002.

140

Плутарх. Антоний // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. СПб., 2003. Т. III. С. 333.

141

Плутарх. Антоний. С. 332–333.

142

Там же. С. 337.

143

Книга Притчей Соломоновых, 31:10–31; Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, 25:11; 26:1–4; 18.

144

Книга Притчей, 1:8,9.

145

Там же. 10:1; 17:25; 23:25; 28:24.

146

Трактат «Пирке авот», 2:8.

147

Амфитеатров А.В. Нерон. Т. I. С. 130.

148

Книга пророка Исайи, 54:6; Книга пророка Иеремии, 2:2; Книга пророка Малахии, 2:14.

149

Тацит К. История. Л., 1969. Т. 2. С. 191.

150

Амфитеатров А.В. Нерон. Т. I. С. 352.

151

К. Кавафис. Собрание стихотворений. Биография. Статьи. М., 2000. С. 80–81.

152

Richardson P. Herod. King of Jews and Friend of the Romans. Edindurgh, Scotland, 1996. P. 167.

153

Schalit A. Konig Herodes. Berlin, P. 232.

154

Шекспир В. Антоний и Клеопатра // Шекспир. Собр. соч. М., 1959. Т. 7. С. 140.

155

Плутарх. Антоний // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. СПб., 2001. Т. III. С. 366–367.

156

Пушкин А.С. Замечания на Анналы Тацита // Пушкин А.С. Собр. соч. М.; Л., 1954. Т. VIII. С 127.

157

Плутарх. Антоний // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. СПб., 2001. Т. III. С. 370–371.

158

Плутарх. Антоний. С. 371–372; Флавий. Иудейские древности. С. 155; Флавий. Иудейская война. С. 65.

159

Schalit A. Konig Herodes. Berlin, 1969. P. 131–141.

160

Байрон Д.Г. Собр. соч. / под ред. С.А. Венгерова; пер. О. Чюминой. СПб., 1904. Т. 1. С 402.

161

Тойнби А. Постижение истории. М., 1991. С. 484.

162

Ростовцев М.И. Общество и хозяйство Римской империи. СПб., 2000. Т. 1. С. 52–82.

163

Там же. С. 74–75.

164

Там же. С. 51.

165

Малькова Т.Н. Древняя бухгалтерия: какой она была? М., 1995. С. 193, 205.

166

Там же. С. 194.

167

Ростовцев М.И. Общество и хозяйство Римской империи. С. 51.

168

Broshi M. The Role of the Temple in the Herodian Economy // Journal of Jewish Studies. 1987. Vol. XXXVIII. № 2.

169

Штерн М. Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. М.; Иерусалим, 1997. Т. 1. С 488.

170

Штерн. Греческие и римские авторы. С. 197.

171

Амусин И.Д. Тексты Кумрана. М., 1960. Вып. 1. С. 101–105.

172

Малькова Т.Н. Древняя бухгалтерия: какой она была? М., 1995. С. 218–219.

173

Stern M. The Reign of Herod and the Herodion Dynasty // The Jewish People in the First Century. Philadelphia, 1974. Vol. 1. P. 250.

174

Schalit A. Konig Herodes. Berlin, 1969. P. 183–223.

175

Hohlfelder R. L. Caesarea Maritima // National Geographic. Vol. 171. № 2. Febr. P. 261–279.

176

Кесария // Еврейская энциклопедия Брокгауза. СПб., 1908–1913. Т. 9. С. 443.

177

Масада // Краткая еврейская энциклопедия. М., 1996. Т. 5.

178

Schalit A. Konig Herodes. Berlin, 1969. Р 223.

179

Richardson P. Herod. King of Jews and Friend of the Romans. Edindurgh, 1999. P. 241.

180

Бахат Д. Туннели Западной стены // Ариэль. Иерусалим, 1991. С. 13.

181

Там же. С. 17.

182

Бялик X. И., Равницкий И. X. Агада. Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. Иерусалим, 1991. С 236.

183

Schurer E. The History of the Jewish People in the Age of Jesus Christ (175 b. с a. d. 135). Edinburgh. Vol. I. P. 310.

184

Ренан Э. Евреи под владычеством Рима // Восход. СПб., 1894. № 5. С. 60

185

Второзаконие 15:12.

186

Schalit A. Konig Herodes. P. 237.

187

Бялик X. Н., Равницкий И. X. Агада. С. 236.

188

Richardson P. Herod. P. 259.

189

Вергилий. Энеида. Кн. VI: 852 // Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М., 1979.

190

Бикерман Э. Государство Селевкидов. М., 1985. С. 47.

191

Там же. С. 39.

192

Stern M. The Reign of Herod and Herodian Dynasty // The Jewish People in the First Century. Philadelphia, 1974. Vol. 1. P. 256.

193

Штерн М., Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. М; Иерусалим, 1997. С 254,259–260.

194

Там же. С. 218.

195

Richardson P. Herod. King of Jews and Friend of the Romans. Edindurgh, Scotland, 1999. P. 189.

196

Там же. С. 196.

197

Richardson P. Herod. P. 65.

198

Ibid. Р. 177.

199

Ренан Э. Евреи под властью Рима. Ирод Великий // «Восход». СПб., 1894. №5. С. 61.

200

Richardson P. Herod. P. 209.

201

Филон Александрийский. О посольстве к Гаю // Филон Александрийский. Иосиф Флавий. М.; Иерусалим, 1994. С. 74–75.

202

Виппер Р. Очерки по истории Римской империи. Ростов-на-Дону, 1993. Т. 2. С. 151.

203

Светоний. Божественный Август // Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1966. С. 54–55.

204

Дюрант В. Цезарь и Христос. М., 1995. С. 233.

205

Филон Александрийский. О посольстве к Гаю. С. 100.

206

Филон. Посольство к Гаю. С. 75–76.

207

Филон. Посольство к Гаю. С. 96–97.

208

Richardson P. Herod. King of Jews and Friend of the Romans. Edindurgh, 1999. P. 264.

209

Штерн М. Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. М.; Иерусалим, 1997. С. 247.

210

Моммзен Т. История Рима. СПб., 1995. Т. V. С. 371–372.

211

Schtirer E. The History of the Jewish people in the age of Jesus Christ (175 b. с — a.d. 135) Edinburgh, 1973. Vol. 1.P.315.

212

Соловьёв В.С. Еврейство и христианский вопрос // Тайна Израиля. СПб., 1993. С. 50.

213

Книга пророка Иеремии, 2:13, II.

214

Книга пророка Амоса, 9:7.

215

Книга пророка Софонии, 3:9.

216

Книга пророка Иезекииля, 22:27.

217

Там же. 22: 29.

218

Там же. 47:22,23.

219

Книга пророка Исайи, 65: 3–5.

220

Там же. 65: 11.

221

Там же. 65:9.

222

Там же. 61:9.

223

Там же. 56:6.

224

Там же. 56:6,66:21.

225

Книга Ездры, 9:10–14.

226

Там же, 9:2.

227

Книга пророка Исайи, 45:22.

228

Там же. 42:6,7

229

Там же. 44:1.

230

Книга пророка Ионы, 4:11.

231

Schalit A. Konig Herodes. Berlin, 1969. P. 543.

232

Zeitlin S. The Rise and Fall of the Judean State. Philadelphia, 1969. Vol. 2.

233

Бялик X., Равницкий И. Агада. Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. Иерусалим, 1991. С. 280.

234

Zeitlin S. The Rise and Fall of the Judean State. Philadelphia, 1969. Vol. 2. С 118.

235

Smallwood E. M. The Jews under Roman Rule. Leiden, 1981. P. 98–929.

236

Richardson P. Herod. King of Jews and Friend of the Romans. Edindurgh, 1999. P. 259–260.

237

Штерн М. Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. М; Иерусалим, 1997. С. 438.

238

Гафни И. Евреи в Вавилонии в талмудическую эпоху. М; Иерусалим, 2003. С. 243.

239

Буасье Г. Ссылка Овидия // Собр. соч. СПб., 1993. Т. 2. С. 99–100.

240

Там же. С. 115.

241

См.: Робер Ж.Н. Повседневная жизнь древнего Рима через призму наслаждений. М., 2006; Дюпуи Е. Проституция в древности. Кишинев, 1991; Амфитеатров А.В. Зверь из бездны. М., 1996.

242

Светоний. Божественный Август // Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1966. С. 60–61.

243

Робер Ж.Н. Повседневная жизнь древнего Рима через призму наслаждений. С. 183.

244

Leon H. The Jews of ancient Rome. Philadelphia,I960. P. 15.

245

Плутарх. Антоний // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. СПб., 2001. С. 367.

246

См.: Наказание // Краткая еврейская энциклопедия. М., 1996. Т. 5.

247

Smallwood E. M. The Jews under Roman Rule. Leiden, 1981. P. 99.

248

Schalit A. König Herodes. Der Mann und sien Werk. Berlin, 1969. P. 651.

249

Ренан Э. Евреи под властью Рима. Ирод Великий // Восход. СПб., 1894. №5. С. 61.

250

Кавафис К. Собрание стихотворений. Биография. Статьи. М., 2000. С. 158.

251

Дубнов С.М. История еврейского народа на Востоке. М., 2006. Т. 2. С. 235–236.

252

Штерн М. Греческие и римские авторы о евреях и иудаизме. М., Иерусалим, 1997. С. 472.

253

Дубнов С.М. История еврейского народа на Востоке. Т. 2. С. 423.

254

Прокопий Кесарийский. Война с вандалами // Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М., 1993. С. 260.

255

Бялик Х.Н., Равницкий И.Х. Агада. Сказания, притчи и изречения Талмуда и мидрашей. Иерусалим, 1989. С. 235–236.

256

Бялик Х. Н., Равницкий И. X. Агада. С. 240–241.

257

Richardson P. Herod. King of Jews and Friend of the Romans. Edinburgh, 1996. P. 288,297–298.

258

Вознесение Моисея // Апокрифические сказания. Патриархи. Пророки. Апостолы. СПб., 2005. С. 202.

259

Alekseev A. A. Who is Responsible for the Innocents.

260

Тойнби А. Постижение истории. М., 1991. С. 436,591.

261

Ренан Э. Евреи под властью Рима. Ирод Великий // Восход. СПб., 1894. №5. С. 61.

262

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. СПб., 1995. С.400–401.

263

Тойнби А. Постижение истории. С. 590.

264

Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии. СПб., 1999. С. 231,223.

265

Там же. С. 231.

266

Тойнби А. Постижение истории. С. 590–591.

267

Richardson P. Herod. P. XII.

268

Тойнби А. Постижение истории. С. 563.

269

Солоневич И.Л. Народная монархия. М., 1991. С. 472.

270

Ключеский В.О. Курс русской истории. М., 1958. Т. IV. С. 128.

271

Голиков И.И. Деяния Петра Великого. С. 59–60 // Пётр Великий. Pro et contra. СПб., 2003. С. 22.

272

Волошин М.А. Россия // Волошин М. Россия распятая. М., 1992. С. 186.

273

Ключевский В.О. С. 228. См. также. Шмурло Е.Ф. Пётр Великий в оценке современников и потомства // Пётр Великий. Pro et contra. Курс русской истории. Т. IV/С. 670–707.

274

Там же. С. 232.

275

Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. М., 2002. С. 439.

276

Там же. С. 567.

277

Гейне Г. Людвиг Бернс // Гейне Г. Собр. соч. Т. 7. Л., 1958. С. 36.