Скачать fb2   mobi   epub   djvu  

Памятники византийской литературы IX–XIV вв.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»


МОСКВА 1969


Ответственный редактор

Л. А. ФРЕЙБЕРГ

ОТ РЕДАКЦИИ

Настоящее собрание переводов из наиболее значительных и характерных произведений византийской литературы IX–XIV вв. является продолжением вышедшей в 1968 г. книги «Памятники византийской литературы IV–IX вв.».

Периоды времени, охваченные первым и вторым сборниками, совершенно одинаковы по протяженности, но состав той литературы, которую охватывает каждый из них, и в количественном и в жанровом отношении неравноценен. Во втором периоде, который начинается с послеиконоборческой эпохи, продолжается шесть столетий и заключает в себе три крупнейших культурных подъема Византийской империи — так называемые Македонское, Комниновское и Палеологовское возрождения, — литературная продукция несравненно богаче и разнообразнее.

Система византийских жанров, казалось бы, твердо установившаяся в период оформления и процветания монастырской культуры в VII–VIII вв., начиная с IX в. претерпевает серьезные изменения. Возникает народная эпическая поэма, представленная в данном сборнике двумя образцами, появляется любовный роман, развивается драматизированная и повествовательная сатира. Народный язык начинает проникать в произведения отдельных писателей, все увеличивая свою сферу влияния. Этим новым по форме и содержанию произведениям противостоит литература традиционных жанров; однако и она, при всей своей приверженности к старым формам, подвергается значительным внутренним изменениям, как это хорошо видно на примере жанра летописи, где при глубоко традиционной форме по–новому трактуется тема человека и его поведения в обществе.

Показать наиболее характерные моменты этой сложной картины, дать по возможности более полное представление о ходе развития литературы во второй половине тысячелетнего существования Византийской империи — вот задача, которая стояла перед составителями данного сборника. При этом следует заметить, что из произведений этого периода к настоящему времени уже имеются некоторые художественные переводы высокого качества, выполненные советскими учеными, чего нельзя сказать о литературе до IX в. Так, например, мы располагаем переводами «Псаммафийской хроники», романа Евматия Макремволита, поэмы о Дигенисе Акрите, «Алексиады». Однако по сравнению со всем материалом, заслуживающим перевода и публикации, это всего лишь ничтожная часть. И все же отказаться от готовых переводов полностью и поместить в сборник только до сих пор не переводившиеся тексты составителям сборника не представилось возможным; поэтому в сопоставлении с переведенной впервые поэмой об Армурисе дан подбор отрывков из перевода «Дигениса Акрита», вышедшего в 1960 г.; как образцы «эпоса в прозе» помещены главы из переведенной в конце прошлого века хроники Иоанна Киннама и главы из «Алексиады» (М., 1965).

Несмотря на многочисленность и значительный удельный вес беллетристических жанров в рассматриваемый период, составители сборника не могли ограничиться исключительно этой областью. В сборнике представлена литературно–критическая деятельность Фотия, Евстафия, Ракендита и других византийских ученых, интересная для освещения проблемы о судьбе античного наследия в последующие эпохи. Некоторые произведения, казалось бы, на первый взгляд вовсе не имеют отношения к художественной литературе в нашем смысле слова: «О церемониях при византийском дворе» Константина Порфирогенета и «Стратегикон» Кекавмена. Однако их включение продиктовано наличием в них значительного фольклорного и морально–дидактического материала.

Составление сборника было осуществлено сотрудниками сектора античной литературы Института мировой литературы имени А. М. Горького при участии старшего преподавателя Московского государственного педагогического института иностранных языков им. Мориса Тореза T. М. Соколовой и доцента исторического факультета Московского государственного университета Μ. Н. Цетлина. За любезное предоставление переводов для опубликования сектор приносит им глубокую благодарность.

ВИЗАНТИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

второй половины IX–XII вв.

Период византийской истории в три с половиной столетия от середины IX до начала XIII в. историческая наука определяет как период окончательного оформления и расцвета феодализма [1]. Этот период имеет резко очерченные границы: он начинается восстановлением иконопочитания на Константинопольском Вселенском соборе в 843 г., а кончается захватом Константинополя крестоносцами в 1204 г. За все это время византийское государство пережило два грандиозных политических и культурных подъема, между которыми проходит несколько десятилетий упадка. Первый подъем, совпадающий со временем правления Македонской династии (877–1057 гг.), приходится на вторую половину девятого, десятый и первую половину XI в.; второй подъем приходится на время правления династии Комнинов (1081–1185 гг.) и занимает весь XII в.

Из этих периодов каждый имеет свое лицо в сложной и неповторимой связи общественных и литературных явлений, а поэтому каждый из них требует отдельного рассмотрения.

ЛИТЕРАТУРА ЭПОХИ МАКЕДОНСКОЙ ДИНАСТИИ

Предпосылки расцвета византийской культуры при Аморейской и Македонской династиях появились еще в иконоборческую эпоху. Однако переломным моментом в жизни империи оказалось восстановление иконопочитания: во внутриполитическом плане оно означало примирение светской и духовной властей; во внешнеполитическом — укрепление государственной монолитности Византии в ее противопоставлении себя арабско–мусульманскому миру; в сфере идеологии и культуры оно было победой греческого православия над проникавшими в Византию восточными элементами. Очень показательно в этом смысле, что вся вторая половина «Источника знания» — произведения главы иконопочитателей, Иоанна Дамаскина, содержит кроме актуальных вопросов борьбы с еретическими учениями еще и полемику с исламом.

Охватившее всю империю и длившееся почти столетие иконоборчество не могло пройти бесследно для византийской культуры последующих веков. Для науки эти последствия заключались в выработке определенных полемических методов, связанных с использованием античного наследия, для искусства — в укреплении спиритуалистических начал на византийской почве и в резком разграничении сфер придворного искусства и народного творчества.

Все эти тенденции нашли для себя благоприятную почву в условиях общего экономического и государственного подъема, который начался с приходом к власти Македонской династии. Уже ко времени вступления на престол Василия I (867–886 гг.) было достигнуто объединение двух основных враждующих начал — императорской и духовной власти, хотя и при формальном их разделении, поскольку полномочия патриаршего престола теперь почти сравнялись с властью престола императорского. Мысль о двух высших властях в государстве — светской и духовной, призванных дополнять друг друга, неоднократно встречается в законодательных сборниках, опубликованных при Василии I. Развитие законодательства из–за необходимости официального выражения достигнутых успехов — отличительная черта царствования Василия I и его сына Льва VI Мудрого (886–912 гг.).

Послеиконоборческая эпоха открывает новую страницу истории Византии, поскольку именно в это время обнаруживаются те глубокие изменения, которые произошли в структуре византийского общества. К IX в. существенно возрастает роль феодальной знати в провинциях, и из этой среды впоследствии выходят не только отдельные императоры, но и целые династии.

Сановная знать, синклит и высшее духовенство, связанные со столицей и двором, получили серьезного противника в лице многочисленных родовитых семей, владевших большими поместьями, рассеянными по всей империи. Борьбой за власть между двумя крупными социальными группировками отмечена с этого времени вся история византийского государства, вплоть до его заката.

Уже в середине IX в. провинциальная знать одерживает значительную победу: ее ставленниками были и кесарь Варда, регент, при последнем императоре Исаврийской династии Михаиле III, и патриарх Фотий. Однако смена династий в 867 г. означала, что доминирующее положение осталось все еще за придворными кругами: именно при их поддержке удалось занять престол македонскому крестьянину Василию: Варда был убит, Фотий отправлен в ссылку. Политика Василия I, поставившего себе целью укрепить государство путем максимальной централизации управления, импонировала тому подъему материальных и духовных сил империи, который начался вскоре после прекращения иконоборческих смут.

В последней четверти IX в. заметно оживляются городские ремесла и торговля: как следствие этого наступает пора расцвета для архитектуры и прикладных искусств. По своему культурному значению города начинают соперничать с монастырями. В прямой связи со всеми этими явлениями находится распространение образованности и подъем ее уровня. Возрастает потребность в книге; поэтому крупному и отчетливому книжному письму, унциалу, из–за дороговизны и нехватки пергамента уже в начале IX в. приходит на смену связное и мелкое письмо с аббревиатурами — минускул.

Центром интеллектуальной жизни и образования вновь становится Константинопольский университет, после длительного перерыва в VII–VIII вв. открытый императором–иконоборцем Феофилом и переведенный им же в Магнаврскую палату большого дворца. Кесарь Варда поставил во главе университета виднейшего ученого того времени — Льва Математика. Это был человек блестяще образованный и славившийся среди современников необычайной широтой интересов. В его знаменитой библиотеке находились сочинения Платона, неоплатоников, великие математики древности, эллинские поэты. С именем Льва Математика связывают изобретение автоматической световой сигнализации во дворце и первое применение букв в качестве числовых символов.

Укрепление византийской государственности и культурные сдвиги дали импульс миссионерской деятельности Византии среди соседних народов. В 863 г. ученые монахи, братья Кирилл и Мефодий, посланные с духовной миссией в Великоморавское княжество, перевели на славянский язык книги Ветхого и Нового Заветов, составив для славянских племен систему письменности, основанную на греческой графике. Таким образом, Константинополь становится единым культурным центром греко–славянского мира, и эта черта внешнеполитического положения империи оказала существенное влияние на развитие ее культуры.

Для византийского общества в IX в., в условиях пробуждения интереса к античности, закономерным и очень характерным явлением была просветительская деятельность патриарха Фотия (820–891 гг.), многогранная натура которого оставила глубокий след в политической и культурной жизни Византии. Фотий был идеологом провинциальной знати, убежденным сторонником религиозной независимости Византии, — при его прекрасном образовании он не знал (и видимо не хотел знать) латинского языка; в 867 г. по его инициативе произошло первое разделение западной и восточной церквей.

Владелец огромной библиотеки, Фотий собирал вокруг себя любознательную молодежь. Эти собрания происходили в доме патриарха, и впоследствии он с удовольствием вспоминал о той атмосфере дружбы и взаимного уважения, которая всегда царила среди участников. В истории культуры греческого средневековья кружок Фотия открывает страницу литературной критики, а в истории мировой культуры — предвосхищает обычай того живого общения интеллигенции, которое составляет специфику возрожденческого гуманизма в Западной Европе.

В кружке Фотия обсуждались не только теологические, но также и философские и литературоведческие вопросы; нередко беседа касалась формы и стилистических достоинств произведений. Материалом для Фотия наряду с раннехристианской литературой служили многочисленные произведения античности. В замечательном памятнике этих «чтений», составленном самим Фотием, так называемом «Мириобиблионе» (в дословном переводе «Множество книг») упоминаются самые разнообразные в жанровом и хронологическом отношениях произведения античной прозы. Здесь и два величайших философа древности — Платон и Аристотель, и ораторы — Исократ и Демосфен, и ученые — Гиппократ и Павсаний, и греческие романы времен второй софистики, как, например, Гелиодор, и авторы, творившие на закате античности, как Либаний.

В это же время определились и два основных направления в трактовке и использовании античного наследия, которые стали специфическим явлением византийской культуры до конца ее существования. Сам Фотий и его ближайшие ученики были сторонниками «аристотелевской основы» в исследовании античности — метода, который вошел в практику со времени Иоанна Дамаскина, применившего логику Аристотеля к богословию. Углубленное изучение диалектики и «Категорий» Аристотеля, усвоение его методов было для Иоанна Дамаскина естественным продолжением пути ранневизантийских комментаторов–аристотелистов — Порфирия и Аммония; таким же путем шел и Фотий. Произведения античных авторов, полагал он, должны быть в первую очередь материалом для упражнений в развитии формально–логического мышления, но никоим образом не следует допускать их в область эмоционального воздействия, — область, которая должна принадлежать церкви. Произведения эллинских философов, историков, ораторов считались для таких занятий наиболее подходящим материалом. Поэтому отсутствие в «Мириобиблионе» заметок об античной поэзии было, видимо, явлением не случайным. В этом плане становятся понятными и те нападки, которым со стороны Арефы, епископа Кесарийского, ближайшего ученика Фотия, подвергся придворный мистик (т. е. императорский секретарь) и дипломат Лев Хиросфакт, воспринимавший античность по–иному.

Лев Хиросфакт и его единомышленники (наиболее значительным из которых, судя по сохранившимся эпистолярным памятникам, был поэт–гимнограф Афанасий Квестор) занимались преимущественно Платоном. Стремясь возродить подлинный дух античной культуры, они копировали и изучали тексты греческих лириков и трагиков, интересовались также и греческой музыкой. Фотий и его приверженцы видели в подобном направлении интересов отступление от христианства. В своем памфлете «Хиросфакт, или Ненавистник чародейства» Арефа обвиняет противника в «отречении от самого существенного в Священном Писании и от самого основательного в греческой образованности» — последние слова содержат намек на пренебрежение Хиросфакта к Аристотелю. Сам же Арефа занимался не только Аристотелем; многие произведения древних авторов были переписаны по его инициативе и на его средства, так что заслуга обеих противных сторон заключается в создании колоссального количества комментированных рукописей классических авторов. Списки X в. в их текстологическом оформлении по сей день не утратили значения в научных изданиях древнегреческой литературы.

Фотий умер при Константине VII Порфирогенете, правление которого прослыло у потомков «золотым веком» в систематизации как эллинского, так и византийского наследия. Судя по сообщениям летописцев, на протяжении всей своей жизни Константин оставался весьма равнодушным к государственным делам, но зато был весьма образованным и умеющим ценить образование человеком. Император приближал к себе ученых и покровительствовал им; он владел большой библиотекой, много читал, собирал рукописи. Его интересовали преимущественно история Византии и византийская культура: он писал и о политическом устройстве империи, и о ее взаимоотношениях с соседями, и о происхождении многочисленных придворных обрядов. Его сочинения «О фемах», «Об управлении империей», большая компиляция с его личным участием под названием «О церемониях при .византийском дворе» до настоящего времени считаются ценными историческими источниками.

Время правления Константина VII отмечено также появлением многочисленных обстоятельных справочников, составленных на основе античных источников. Наиболее важны из них «Геопоники» — компиляция из античных сочинений по сельскому хозяйству— и энциклопедический словарь «Свида» (или «Суда»), охватывающий не только античность, но и доиконоборческую Византию.

Особое место в литературной продукции этого .времени принадлежит собранию античных и византийских эпиграмм, осуществленному грамматиком Константином Кефалой, которое сохранилось в единственном списке Палатинской библиотеки и поэтому сейчас известно под названием «Палатинской антологии». Кефала воспользовался не только существовавшими до него сборниками эпиграмм (Мелеагра, Филиппа, Агафия), но использовал также надгробные надписи и стихотворения своих современников — Игнатия, Кометы, Константина Родосского, — в этом его существенная заслуга.

Очень показательно, что при Константине VII светские тенденции приобретает преподавание в Константинопольском университете: при сохранении программ по предметам тривиума — философии, грамматике и риторике — увеличиваются программы по предметам квадривиума — арифметике, геометрии, астрономии и музыке.

Следующих за Константином VII императоров наука и образование в такой мере уже не занимали. Завоевательная и оборонительная политика трех императоров–воинов (Никифора II Фоки, Иоанна I Цимисхия и Василия II Болгаробойцы) отодвинула интеллектуальные интересы на второй план. Правлением Никифора II Фоки, вступившего на престол в 963 г., начинается период жесточайших придворных интриг, а вместе с тем период напряженной борьбы византийского государства за неприкосновенность границ, отвести угрозу от которых удалось только Василию II (976–1025 гг.).

В первой половине XI в. университетская жизнь в Константинополе замирает, и образование сосредоточивается, кроме монастырских учебных заведений, в частных школах столицы, в которых, как правило, учились дети из среды аристократии и интеллигенции. С такими частными школами связана деятельность епископа Иоанна Мавропода, большого поклонника античности. Литературное творчество Мавропода воплощает в себе две характерные стороны византийской культуры: в его письмах отражены тонкости и изысканность византийского церемониала, а в его эпиграммах проступает чувство искреннего восхищения античностью, выраженное, например, в его известном стихотворении, где он просит Христа принять в рай души Платона и Плутарха.

Следующий подъем Константинопольского университета приходится на середину XI в., при Константине IX, когда философский факультет стал возглавлять «ипат философов» Михаил Пселл, а юридический — Иоанн Ксифилин.

Деятельность Пселла — видного политического деятеля и дипломата, современника восьми императоров и ученого–энциклопедиста, была важнейшим моментом в эпоху Македонской династии. Пселл — ученый нового типа. От эрудитов–коллекционеров предшествующей эпохи его отличает творческое восприятие античности в целом и, как следствие этого, — непосредственное усвоение всего многообразия античной философии, а также детальное изучение, с практическими целями, античной техники художественного слова. Свое отношение к классическому наследию он наиболее определенно .выразил в письме к одному из своих друзей: «Если преисполненная славы и неоднократно воспетая Эллада, где родились марафонские бойцы, Филиппы и Александры, недостаточно для тебя занимательна, что же может удовлетворить тебя в этом мире?» (Письмо 26) [2].

Именно с Пселла начинается тот период средневековой греческой культуры, который оказал существенное влияние на западноевропейский гуманизм. Интересно, что в хронологическом отношении Пселл является как бы связующим звеном двух византийских «возрождений», — он умер в 1077 г., незадолго до вступления на престол Алексея Комнина (1081 г.). Даже при беглом обзоре его

сочинений (из которых многие до сих пор не опубликованы) круг его интересов представляется неисчерпаемым. Пселлу принадлежит колоссальное количество сочинений на самые разнообразные темы: богословие, право, медицина, земледелие, астрономия, музыка, филология, история; подобно большинству своих образованных современников, он пробовал свои силы и на поэтическом поприще.

С точки зрения истории византийской культуры и философии наиболее важными и интересными в научном творчестве Пселла являются те его положения, где он пытается обосновать возможность разумного познания явлений природы. Многолетнее и глубокое изучение греческой философии — пифагорейцев, Платона, Аристотеля, неоплатоников оказало влияние на то увлечение математикой и логикой, которое стало фундаментом для этой рационалистической струи, прорывающейся, несмотря на обычное для средневекового человека теологическое мировоззрение, во многих сочинениях Пселла. С помощью математики, полагал он, можно познать даже то, что выходит за пределы прямого чувственного и умственного познания. Таким образом, основным научным методом, по мнению Пселла, должно быть геометрическое доказательство, по образцу которого строится бесконечная цепь доказательств логических, относящихся к любой абстракции, или, точнее, служащих для познания мира вечных сущностей. Этому миру Пселл противопоставляет мир земной, или природу, которая живет и действует как подобие все направляющего и везде присутствующего божества. Природа постижима разумом, и в ней нет явлений сверхъестественных.

Эти рационалистические воззрения уживались у Пселла не только с теологической основой его взглядов, но и с известной данью мистицизму, а порой и с суевериями.

Более прямолинейного и горячего приверженца византийский рационализм X–XI вв. нашел в лице ближайшего ученика Пселла, Иоанна Итала. В течение некоторого времени Итал читал лекции по философии в Константинопольском университете. По отзывам современников, он пользовался огромной популярностью у студентов. Затем он был отстранен от преподавания, а в 1082 г. церковный собор признал его учение еретическим. Итал был предан анафеме.

Большинство сохранившихся сочинений Итала до сих пор находится в рукописях. Среди них в настоящее время известны пособие по риторике, трактат о диалектике, комментарии к нескольким сочинениям Аристотеля и сборник вопросов и ответов на общефилософские темы. Однако те взгляды, за которые Итал подвергся наказанию, стали известны только из обвинительного акта, которому в Синодике отведено одиннадцать глав из двадцати. В этой церковной летописи еретических учений Итал, вопреки обычаю, назван по имени.

Против Итала были выдвинуты следующие обвинения:

1) Стремление пересмотреть установленный догмат в воплощении бога–Слова.

2) Отрицание догмата о воскресении душ после смерти.

3) Увлечение учениями эллинских философов: признание неоплатонической теории переселения душ и признание платоновских «идей». Италом было высказано также предположение о существовании извечного и безначального вещества.

4) Отрицание чудес, исходящих от богородицы и святых.

5) Утверждение примата моральной ценности человека и его возможностей познания. «Эллинские мудрецы и первые ересиархи, отлученные семью Вселенскими соборами, на последнем суде окажутся лучше тех, хотя благочестивых и праведных мужей, но погрешивших по страсти человеческой или неведению» — так передано в Синодике это положение Итала [3]. Все это дало основание для главного вывода из всех обвинений в деле Итала, а именно, что его учение лишает Христа божественного достоинства [4].

Как Итал окончил жизнь, неизвестно. Но влияние его идей заметно в византийской философии и богословии конца XI и первой половины XII в. Рационалистическими учениями периодически вынуждены были заниматься церковные соборы: в 1117 г. был осужден ученик Итала, Евстратий Никейский, который предложил некоторые изменения в принятом толковании божественного воплощения, низведя тем самым божественную природу Христа до природы человеческой. В середине XII в. возник большой богословский диспут. Сотирих и Никифор Василаки, обнаружив противоречия в молитвенных текстах, занялись их критическим толкованием. Их противником выступил известный приверженец мистицизма — Николай Мефонский.

Однако было бы преувеличением расценивать тягу ученых кругов к античности и оживление светского образования, равно как и первые ростки рационализма, как доминирующее начало византийской культуры X–XI вв. Отмеченный современными исследователями ряд антагонистических явлений в различных сферах византийской жизни [5] можно продолжить до бесконечности. Противоречия можно найти и в отдельных областях византийской культуры, и в творчестве отдельных писателей.

Наряду с Константинопольским университетом, где обучали преимущественно светским наукам, существовала высшая школа для духовенства — Константинопольская патриаршая академия, и эти две системы образования время от времени неизбежно вступали в конфликт друг с другом.

Высокообразованной части византийского общества противостояла полуграмотная, а порой и просто невежественная масса рядового монашества и различных групп мирского населения. Горожане, земледельцы, воины приобщались к культуре, как правило, через церковные проповеди, усваивая при этом богословие и этику субъективно, нередко соединяя христианскую мифологию со старинными, идущими от язычества поверьями.

Значительная часть византийских рукописей сохранила тексты многочисленных заговоров и заклинаний, имевших, видимо, широкое хождение [6]. С помощью колдовства, полагали, можно не только избавиться от болезней, нс и отвести от жилья воров, научить ребенка грамоте, изменить дурной характер жены и т: д. Как произведения художественной литературы заговоры представляют собой небольшие декламации. Это ритмическая проза, рассчитанная на частое повторение и быстрое запоминание. Их язык, сохранивший лишь небольшую, и во .всяком случае нехарактерную часть классической лексики, вполне может служить образцом народного византийского языка. Персонажи, которых эта своеобразная литература рекомендует как отвратителей всяческого зла, порой выступают в неожиданных и причудливых сочетаниях. Кроме Христа и богородицы, вперемежку упоминаются ветхозаветные и новозаветные имена — Соломон, Моисей, Понтий Пилат, апостолы, а также и имена отцов церкви — Василий Кесарийский, Иоанн Златоуст и т. д.

Несмотря на то, что монашество, начиная со второй половины IX в., постепенно утрачивает ведущую роль в культурной жизни Византии, влияние его в ряде случаев сохраняет большую силу. В X–XI вв. наблюдается рост аскетизма. Именно монашеская среда выдвигает в это время яркую и сильную личность — Симеона Нового Богослова (949–1022 гг.). И по духовному облику, и по мировоззрению, и по созданному им учению Симеон является антиподом того направления, которое впоследствии развивали и защищали Пселл и Итал.

Симеон происходил из состоятельной семьи, и его готовили к карьере чиновника. Он действительно стал членом синклита, но его увлекла идея аскезы, и в возрасте около 28 лет он вступил в один из крупнейших монастырей столицы — Студион. С этого времени начинается далеко не легкий путь мыслителя–аскета, фанатически преданного основной идее своего учения. Симеон утверждал, что при строжайшем соблюдении определенного канона этических правил, при постоянном совершенствовании внутренней способности созерцания, человек может достичь высших ступеней нравственного совершенства, и тогда испытать непосредственное воздействие божественной благодати, т. е. приобщиться к трансцендентному миру, доступному лишь интуиции.

Учение Симеона в основе своей глубоко традиционно и преемственно, но в то же время оно не прошло бесследно и для последующих эпох. Оно является немаловажным звеном в том особом направлении спиритуалистической философии, которое существовало на протяжении всего тысячелетия византийской культуры. Симеон — продолжатель идей тех ранних христианских писателей, у которых вопрос о возможностях духовного совершенствования и о возможностях интуитивного познания разбирался в связи с внешним поведением человека. Большое влияние оказала на Симеона весьма распространенная в его время «Лествица» Иоанна Климакса (VII в.), который аллегорически изобразил тридцатиступенчатый путь восхождения души к подлинному совершенству. Симеон, в отличие от своих предшественников, сосредоточил внимание на состоянии экстаза и дал в своих «Гимнах» и «Поучениях» подробные его описания. Именно эта сторона его учения и принесла ему славу и прозвище «Нового». Несмотря на то, что в XI–XII вв. учение его особой популярностью не пользовалось, о нем вспомнили в последующие столетия исихасты, тогда же его воспринял и Запад, в частности он оказал известное влияние на немецкого богослова и мистика Мейстера Экгарта.

Индивидуализм, проповедуемый Симеоном, был, видимо, в какой–то мере отражением его натуры. Будучи талантливым оратором и поэтом, Симеон умел увлечь слушателей своей проповедью, но резкость и независимость его суждений, а порой и деспотизм с подчиненными, привели к серьезным конфликтам с монастырским начальством, так что он вынужден был сначала сменить монастырь, а затем подвергся ссылке. В конце жизни он. основал собственный монастырь на малоазийском берегу Боспора.

Симеон был убежденным противником светского образования, и это сказалось на его стиле. В противоположность своим современникам, которые любили нагромождать витиеватые и вычурные выражения, Симеон говорил и писал предельно просто и ясно, но тем больше должен был получаться эмоциональный эффект, тем сильнее действовал на аудиторию его талант и темперамент.

Этим разнохарактерным тенденциям общественной и интеллектуальной жизни Византии соответствует пестрота форм и сложность по существу литературной продукции IX–XII вв.

В жанровом отношении византийская литература почти не меняется: в послеиконоборческий период, как и в ранней Византии, и в эпоху Юстиниана, мы находим в ней жития, хроники, ораторскую и эпистолярную прозу, духовную и светскую поэзию. Новых жанров немного, но они значительны: вследствие обращения к античности появляются риторические подражания Лукиану, а вследствие усиления провинциальных феодалов–динатов возникает воинский эпос; распространение светской культуры заставляет ожить в новой, специфически византийской форме позднеантичный любовный роман. Под влиянием социальных изменений старые жанры подвергаются основательным изменениям, — это становится очевидным уже на грани IX–X вв.

Все характерные черты Македонского «возрождения», как то: светские тенденции, интерес к античности и полемика, с ним связанная, в полной мере отражены в поэтическом творчестве этой эпохи, которое уже с начала X в. очень обильно и разнообразно по сравнению с эпохой предыдущей. Нам известны поэтические опыты Арефы, императора Льва VI Мудрого и его придворного — ученого врача и астролога Льва Философа. Даже патриарх Фотий отдает дань процветавшей в его время панегирической придворной поэзии. Несмотря на то, что его отношения с Василием I не были ровными, и именно при этом императоре он отправился в первую ссылку, он написал стихотворную трилогию, в которой первый гимн представляет собой монолог Василия, обращенный к богу, второй гимн — монолог церкви, обращенный к Василию, и как завершение третий — энкомий императору (он и приведен в настоящем сборнике).

Художественные достоинства этих гимнов невелики: нагромождение штампованных, лишенных эмоциональности эпитетов, облеченных монотонным анакреонтовским четырехстопным трохеем — вот общая характеристика подобного рода поэзии.

Интересно, что эта же метрика получает совершенно иное звучание в стихотворениях Симеона Богослова, которые из–за их глубокой искренности и эмоциональности по праву могут считаться одним из лучших разделов византийской поэзии. Несомненная заслуга Симеона также и в том, что он ввел в религиозно–дидактическую поэзию «политический» (т. е. простонародный) размер, который подчас облегчал восприятие его рассуждений.

Заслуживают внимания также и стихи Арефы, который в своих эпиграммах возрождает забытую форму элегического дистиха. Неподдельной грустью полны его эпитафии друзьям и родственникам.

По разнообразию ученой, собственно неоклассицистской тематики, интересны эпиграммы Льва Философа на Лукиана, Батрахомиомахию, на трех философов с одинаковым именем — Архит, на Платона, на Аристотеля и даже на его учение об определениях, на его комментатора Порфирия. Видимо, поэт был обвинен в пренебрежении к христианству, — об этом свидетельствует сохранившееся длинное стихотворение «Апология Льва Философа, где он Христа возвеличивает, а эллинов порицает».

Ученик Льва Философа — Константин Сицилийский, подобно Фотию, внешне остается в рамках традиций предшествующего периода, но содержание его стихов далеко от придворной лирики. И несмотря на то, что форма сковывает его в значительной мере (поэма о погибших в море родственниках написана не только анакреонтовским размером, но и в форме акростиха–алфавита), в его поэзии появляются те общечеловеческие темы, которые станут главным содержанием византийской лирики в последующие десятилетия.

О том, что полемика Арефы и Хиросфакта не прошла бесследно и для поэзии, свидетельствует творчество Константина Родосского — нотариуса, а затем придворного клирика Константина VII Порфирогенета. В панегирической поэме объемом около тысячи стихов он прославляет царственную столицу православного мира, Константинополь, с его непревзойденными храмами и со знаменитыми семью чудесами; прославляются также таланты и добродетели императора–ученого. После описания красот города поэт разражается безудержной бранью по адресу «глупых эллинов», искусство которых пригодно разве лишь для детских забав, — именно с этой целью, по мнению поэта, Константин I и привез в столицу греческие скульптуры. Гомера Константин Родосский ценит весьма низко, называет его «наглецом» (θρασύς). В эпиграммах поэт откровенно нападает на Льва Хиросфакта, используя при этом злобные и гротескные эпитеты в манере Аристофана.

Другой придворный поэт середины X в., современник Никифора Фоки, Феодосий, в огромной поэме «Взятие Крита» (по случаю одержанной на Крите победы над арабами в 961 г.) развивает полемику с художественными приемами «Илиады» и «Одиссеи». Гомер, по мнению Феодосия, плетет смешные и наивные небылицы; ахейцы ничуть не величественны, а ничтожны, вожди их слабы, подвиги преувеличены; да и сама тема о войне за Трою не заслуживает внимания. Подобные рассуждения звучат тем более парадоксально, что своего героя, воинственного императора Никифора Фоку, поэт не скупится награждать гомеровскими эпитетами.

Качественно иным представляется творчество безусловно в высокой степени одаренного поэта, старшего современника Феодосия, Иоанна Кириота, прозванного за склонность к математическим занятиям Геометром. Творчество Кириота очень разнообразно и по темам, к которым он обращается, и по используемой метрике. Элегический дистих он применяет в пяти гимнах богородице; в четырех из них использован прием анастрофы, — так что каждый гексаметр начинается со слова «Радуйся», подобно акафисту. Ямбическим триметром написана большая поэма — энкомий святому Пантелеймону, мученику времен императора Максимиана. От поэмы сохранилась лишь меньшая ее часть, и в этом фрагменте особенно заслуживает внимания, с точки зрения художественных средств, диалог между Пантелеймоном и его духовным наставником— старцем Гермолаем.

Мелкие стихотворения Кириота — эпиграммы — объединены в два больших цикла: «Разные стихотворения на религиозные и исторические темы» и так называемый «Рай» — девяносто девять четверостиший в элегических дистихах. Содержание обоих циклов составляют библейские эпизоды и сентенции, рассуждения на темы христианской морали, философские размышления. Кириот говорит о непреходящей пользе от чтения, о необходимости побеждать страсти и беречь душу больше, чем тело. Часто он обращается к своим друзьям — все это люди из среды духовенства (после службы при дворе Кириот стал священником, а затем митрополитом). Свидетель дворцового переворота Иоанна Цимисхия, поэт ненавидит тиранию. Его идеал — воинственный император Никифор Фока; только подобный ему полководец, утверждает Кириот, может отразить такое бедствие, как нашествие русских. «Ты и мертвый можешь спасти великое множество преданных Христу», —обращается поэт к любимому герою.

Глубокое впечатление производит на Кириота запустение и упадок некогда цветущей и славной своей высокой культурой страны древних эллинов.

Не варваров страну, Элладу увидав,
В речах и духом сам ты варвар сделался, —

пишет он о некоем византийце, получившем надел в Греции. Подобным же настроением проникнуто стихотворение «На афинских философов», которым осталось утешаться только гиметтским медом.

Однако восприятие эллинской культуры для Кириота выходит за рамки внешних впечатлений. Кириот хорошо знает древнюю литературу, и в этой области он не ограничивается преклонением перед авторитетами великих греческих философов, которое можно найти в произведениях почти всех византийских авторов. Он восхищается, например, Софоклом, что встречается в византийской литературе довольно редко:

Описывая горе в сладостных словах,
Полыни горечь с медом смешивал Софокл.

В некоторых стихотворениях Кириот обращается к мистическим образам, напоминающим поэзию Симеона Нового Богослова. Из таких стихотворений особенно высоко по художественным достоинствам короткое, но предельно выразительное описание лампады при входе в Студийский монастырь, где окончилась жизнь поэта.

Последний крупный поэт при Македонской династии — Христофор Митиленский (1000–1050 гг.) — был современником четырех императоров: Романа III Аргира, Михаила IV, Михаила V Калафата и Константина IX Мономаха. Творчество Христофора Митиленского совпадает с тревожным и напряженным временем: из перечисленных императоров двое умерли насильственной смертью. После того, как Василий II сумел отразить внешнюю угрозу лишь ценой мобилизации всех внутренних сил государства в империи начинается полоса упадка. Стихотворения Христофора Митиленского отражают всю сложность и многообразие современной ему действительности. Подробности его биографии неизвестны, но перечисленные в сохранившихся рукописях его титулы и должности указывают, что он был человеком светских занятий: он происходил из знатной семьи, имел титул консула, а впоследствии — патрикия, служил императорским секретарем и был назначен судьей в Пафлагонии. Самый род его деятельности должен был давать ему разнообразный и интересный материал для литературного творчества. А разнообразие тематики требовало в свою очередь разнообразия жанрового и метрического. Христофор отдает дань и религиозно–церковным темам и сервилизму.

Среди его стихотворений немало описаний канонических церковных праздников, стихотворных обработок библейских и евангельских сентенций и эпизодов. Преимущественно это эпиграммы. Часто поэт обращается к царственным особам и к высокому духовенству. В этой части своего творчества поэт следует, как правило, давно уже установившимся шаблонам; более оригинальны те его стихотворения, где он использует жанр сатиры. Таковы эпиграммы на глупого и самодовольного чиновника, на давшего обет молчания монаха, на учителя грамматики, плохо владеющего искусством письма; есть довольно большая сатира на собирателя священных реликвий.

Нередко у Христофора встречаются мотивы бренности жизни, незаслуженно и необъяснимо неравного положения людей, призрачности счастья. Однако эти стороны его поэзии бледнеют перед его живым интересом к окружающему миру. Оригинальная и изощренная средневековая литературная форма для выражения такого умонастроения — форма загадки, в которой и сказалась больше всего талантливость поэта; мы находим у него короткие и выразительные описания явлений природы (снег, радуга) и предметов быта (часы, орган). Христофор любит описывать произведения искусства: его занимает и бронзовая конная статуя на ипподроме, и картина с изображением сорока мучеников, и сложная композиция вышивки на ковре. Часть подобных стихотворений насыщена образами античной мифологии и классическими реминисценциями. Так, например, в описании ковра с изображениями двенадцати знаков зодиака мастерица сравнивается с Еленой и Пенелопой, а выполненные рисунки — с произведениями великих эллинских художников: Фидия, Паррасия, Поликлета.

Восхищаясь архитектоникой паутины, Христофор .вспоминает Архимеда, Архита, Евклида. Подобной интерпретацией своих замыслов поэт был, видимо, обязан основательному знакомству с классической греческой литературой и эллинистической наукой. Однако при описании погребальных обрядов (в эпитафии сестре) он изображает языческие обычаи как нечто, «ничего не дающее душе», — как и для всякого средневекового человека, для Христофора символика христианского богослужения остается безраздельным властелином сознания.

Поэт также отдает дань и моде времени — дидактической поэзии: в ямбических триметрах излагает он принятый в его время церковный календарь.

Метрика, используемая Христофором, довольно разнообразна: он часто отступает от ямбического триметра, прочно утвердившегося в поэзии византийцев со времени Писиды, и обращается к гексаметру. Одна из эпитафий сестре представляет собой интересный метрический эксперимент: свободные размеры ранневизантийской гимнографии соединены в строфы, из которых каждую заключают два триметра, — сочетание в византийской поэзии совершенно новое. В целом же, по направленности своего творчества, Христофор Митиленский принадлежит к следующей эпохе, к XII в., давшему поэтов широкого плана типа Феодора Продрома.

По разнообразию тематики интересно также поэтическое творчество упомянутого выше Иоанна Мавропода. Им написано большое количество эпиграмм, стихотворения на случай, загадки, стихотворные переложения Нового Завета. Но в этом он не оригинален. Больше внимания заслуживают его стихи литературно-критического содержания под названием «Против неудачливых стихоплетов», стихи автобиографические и этимологический словарь в ямбических триметрах.

В общем же и целом во второй половине XI в. поэтическая продукция заметно уменьшается.

Придворной и монашеской поэзии, возникавшей преимущественно на основе античной образованности, противостоит народное творчество, которое, как уже указывалось, в эпоху Македонской династии начинает жить своей особой жизнью. До IX–X вв. мы находим бесспорные элементы фольклора в агиографических сюжетах, в обширной литературе заговоров и заклинаний, в некоторых эпизодах произведений византийских историографов. К началу X в. в литературной жизни Византии происходит важнейшее событие: в связи с усилением армии, успешными войнами с арабами, в связи с возрастающей ролью провинциальных феодалов, возникает военно–героический эпос.

Успешные походы против арабов в течение IX–X вв., предпринятые византийцами под предводительством Иоанна Куркуаса, Никифора Фоки, Иоанна Цимисхия, в которых были отвоеваны Крит, Кипр, Киликия и ряд областей в Сирии и Палестине, стали стимулом для укрепления пограничных областей–фем. Эти земли заселялись воинами привилегированного положения — так называемыми акритами. Об акритах и стали слагаться .военные песни, существовавшие долгое время в устной традиции. Эти песни, видимо, не имели успеха у образованных византийцев. Недаром Арефа Кесарийский с явным недоброжелательством рассказывает, как «попрошайки и шарлатаны, — проклятые пафлагонцы, сочиняют песнопения о подвигах храбрых и знаменитых мужей и ради обола распевают их у дверей каждого дома» [7].

На основании подобного песенного творчества и возникли те памятники византийского эпоса, которыми мы располагаем в настоящее время. Это написанные пятнадцатисложным «политическим» стихом песня «Армурис» и большая поэма «Дигенис Акрит». Они неравноценны: и по художественным качествам, и по историко–культурной значимости вторая намного выше. Основным содержанием обоих произведений служат подвиги и приключения знатного юноши–византийца, обладающего прекрасной наружностью, непомерной силой, умом, находчивостью и высокими моральными качествами. Многие черты этого центрального образа .византийского эпоса встречаются в эпических поэмах других народов; историко–литературные параллели к «Дигенису» можно встретить в турецком эпосе о Сайид–Баттале, в персидском «Рустеме и Зорабе», в армянском «Давиде Сасунском» и в других средневековых поэмах. Общераспространены также сопутствующие основной теме мотивы, как, например, единоборство с противником, похищение сестры и поиски ее братьями и многое другое. Наиболее же специфический византийский колорит «Дигениса» ощутим в той сложной и подчас тонкой трактовке отношений ромеев с мусульманским миром, которая постоянно напоминает о себе в поэме.

Сам Дигенис («Двоерожденный») — сын гречанки, дочери каппадокийского стратига Ирины, и араба — сирийского эмира Мусура, принявшего ради жены христианство. Ряд действующих лиц поэмы — арабы — изображаются с привлекательной стороны, о них говорится в самом дружелюбном тоне. Именно эта сторона поэмы наиболее ясно показывает отношение двух культур — православной и мусульманской — в их взаимном влиянии и взаимном обогащении, что подчас заставляло забыть об исконной вражде. Тем не менее вся поэма проникнута восхвалениями христианской веры, однако без монашеского фанатизма. Три первые песни по существу представляют собой подробный рассказ об обращении в христианство эмира, его матери, его родственников. При сравнении песни «Армурис» с «Дигенисом» можно заметить интересную эволюцию образа эмира в народном осмыслении. Эмир в «Армурисе» — некая безликая, противная православию сила; его может повергнуть в страх уже один слух о сказочно–могучем юноше- богатыре. В «Дигенисе» эмир олицетворяет мусульманство — неверных, которые будто бы сознательно приходят к мысли о необходимости обращения. Кроме чисто сказочных и былинных элементов, в поэме встречаются намеки на религиозный синкретизм. Отзвуки языческих верований, например, заметны в обращении братьев Ирины к солнцу (книга I, строки 253–254).

Библейских цитат и реминисценций в «Дигенисе» гораздо меньше, чем можно было бы ожидать от поэмы ортодоксально–христианской направленности. И довольно много античных образов, — очевидно, тем непосредственнее было обращение к ним; и тем нагляднее для нас их непредвзятое восприятие народным сознанием того времени. Наиболее устойчивыми в данном случае оказались два образа античной мифологии, а именно, образы, связанные со смертью — Аид и Харон. Очень показательна в этом смысле сентенция, которой начинается восьмая книга:

Непостоянны радости в непрочном нашем мире,
В Аиде их пристанище, Харон — их повелитель.

Необычно дан гомеровский образ в IV кн., где Дигенис, подошедший к замку стратига, сравнивается с сиренами, а Евдокия — с Одиссеем. Особенно же интересно в седьмой книге описание золотых мозаик, украшавших дворец Дигениса. Перед читателем развернуто огромное полотно, на котором воспроизведены наиболее занимательные и самые излюбленные сюжеты в устной традиции. Библейские предания соприкасаются с эллинскими: культ отваги и силы представлен изображениями Самсона, Голиафа, Давида, Ахилла, Агамемнона, Беллерофонта, Александра Македонского; культ мудрости — изображениями Моисея, Иисуса Навина, Саула, Одиссея. Интересно, что упоминается также изображение сцены из похода Александра в Индию. В византийском эпосе сильна и дидактическая сторона. Она выражена всего лишь одним эпизодом, но это не умаляет ее значения. В эпизоде встречи Дигениса с императором канонизированы качества идеального воина: щедрость, сочувствие к бедным, обязательная защита слабых, прощение грехов, всякое противодействие несправедливости и клевете. Именно это место обнаруживает социальную значимость поэмы как произведения, выражающего идеологию провинциальной имперской знати.

Образ идеального воина как специфически византийский непосредственно с неоклассицизмом не связанный, присущ в еще большей мере византийской прозе Македонского возрождения. Особенно ярок он в дидактической литературе, точнее, в выдающемся ее памятнике XI в., так называемом «Стратегиконе», написанном неким Кекавменом, видимо, человеком знатного происхождения, профессиональным воином. В этом светском назидательном произведении содержится пропаганда тех же этических норм, как и в «Дигенисе». Однако «Стратегикон» не останавливается на этике воинского сословия; приближаясь по сути дела к жанру Домостроя, «Стратегикон» дает предписания человеческого поведения в различных жизненных обстоятельствах и при различном положении в обществе. Скупо и прямолинейно, имитируя время от времени Библию и сборник изречений «Пчела», излагает автор одно за другим эти правила. Многократно, в различном выражении подается мысль о необходимости быть осторожным и никому не верить — естественный вывод в условиях той борьбы между феодалами и императором, которая развернулась во второй половине XI в.

Этот компендиум этики появился почти одновременно с «Хронографией» Михаила Пселла, в которой уже ставится проблема художественного изображения человека; Кекавмен и Пселл дополняют друг друга. Но этой, до сих пор незнакомой для византийской литературы, теме предшествовал длительный путь развития византийской историографии, где методы изображения действительности, окружающей жизни проходят определенную эволюцию. Уже анонимный продолжатель монашеской хроники Феофана дает целиком жизнеописание Василия I. Биография эта построена на художественных принципах предшествующей эпохи расцвета монастырского искусства: изложению свойственна монументальность и отсутствие динамики. Близок по творческим методам к продолжателю Феофана и Генесий, современник Константина VII, написавший по заказу императора биографии его царственных предков.

От этого шаблона первым отступает в IX в. константинопольский патриарх Никифор в своей «Краткой истории», или «Бревиарии». «Бревиарий» начинается от смерти Маврикия (602 г.) и доводит изложение до свадьбы старшего сына Константина Копронима, будущего императора Льва IV (769 г.). Никифора интересует все: и дворцовые перевороты, и придворные интриги, и богословские споры, и народы, граничащие с византийским государством. Он не делает разницы между значительными и незначительными событиями, плавно течет его повествование, — он превосходно владеет стройным и лаконичным стилем. Изображаемые лица часто произносят речи, встречаются также и описания природы, пейзажи. Несмотря на постоянно ощутимую назидательность, «Бревиарий» представляет собой интересное и легко воспринимаемое произведение. В целом же творчество Никифора еще полно отзвуков борьбы с иконоборцами, — дань насущным вопросам предшествующей эпохи.

Полемизируя с иконоборцами, Никифор, как и его знаменитый предшественник Иоанн Дамаскин и его современник Феодор Студит, вынужден был коснуться теоретических вопросов искусства, вопросов соотношения художественного изображения с воспроизводимым объектом. В сочинении, называемом «Отказ и опровержение», Никифор устанавливает следующие ступени художественного творчества: 1) творческое начало (ποιητικόν); 2) производящая сила (οργανικόν); 3) специфика объекта (παραδειγματικόν); 4) материал (υλικόν); 5) самое воспроизведение как вершина творчества (τελικόν). Все эти элементы взаимно связаны. Подтверждение своим мыслям Никифор ищет в работе ремесленников и в бесчисленных явлениях окружающей действительности. Это новое отношение к искусству, интерес Никифора к быту, к природе делают историографа ближе по духу к эпохе Македонской династии, чем к предшествующему времени сакрализации литературы.

Немногим позже «Бревиария», возможно, в царствование Константина VII, появилась «Хронография» Симеона Логофета, с явными признаками компиляции в ее традиционной части, но тем более интересной и даже увлекательной там, где автор пишет о все еще продолжающей волновать его иконоборческой эпохе, о временах Феофила. На смену риторическим экскурсам и пейзажным зарисовкам у Никифора в данном случае приходит драматизированное изложение с внутренним напряжением и с нарочитым налетом легендарности. Несмотря на то, что факты, приводимые Симеоном, реальны, их подтверждают другие летописцы (например, выбор невесты для Феофила), — эти эпизоды изложены в манере сказочной.

К лучшим образцам исторической литературы этого периода относятся также сочинения Льва Диакона (род. в 950 г.)» описавшего войны империи с арабскими корсарами на Крите, войны против сарацинов в Азии и походы на болгар. Главные действующие лица и любимые герои у Льва Диакона — Никифор Фока и Иоанн Цимисхий. Как говорит сам историк, он писал не по книжным источникам, а по рассказам очевидцев и по личным впечатлениям. Лев Диакон — мастер портрета; таких подробных и живых описаний наружности своих героев мы не встречаем ни у кого из его предшественников. Эти описания напоминают «портретную галерею» Иоанна Малалы и, возможно, восходят к неизвестным фольклорным источникам. Вот описание наружности Иоанна Цимисхия: «Цимисхий был очень хорош собой, лицо у него было белое и румяное, борода рыжая и такие же волосы, очень редкие на висках, с большою лысиной, глаза голубые, взгляд смелый, нос тонкий прекрасной формы».

В общем плане круг интересов историка довольно широк: он не может обойти молчанием географические и этнографические темы, хотя иногда попадает впросак. У него, например, Дунай — «одна из рек, вытекающих из райских садов. Получив начало в Эдеме восточной страны, она вскоре скрывается под землею и, протекши невидимо некоторое расстояние, вырывается с клокотанием наружу в горах страны кельтов, откуда катит свои воды через Европу и пятью устьями впадает в Понт Эвксинский» [8].

В отношении стиля Лев Диакон — последователь традиций эпохи Юстиниана: его словарь полон выражений из Гомера — обычного материала школьных программ и как обычное явление того времени — из «Септуагинты»; особого же интереса к античности у него не наблюдается. Наряду с этими традиционными по жанру и внутренней структуре произведениями в X в. появляется и первое мемуарное по своей сущности произведение, хотя в нем еще живы обычные хронографические приемы. Это — «Взятие Фессалоники», написанное малообразованным клириком Иоанном Камениатой, который взялся за перо лишь под впечатлением сильнейшего разграбления его родного города отрядами критских корсаров под командованием византийца–ренегата Льва Триполитанского.

13 июля 904 г. в первый после столицы город в империи ворвались вражеские войска. Были разрушены великолепные здания, опустошены рынки, лавки, частные дома. Камениату и его семью постигла участь пленников, и несколько лет они провели у арабов. Повесть Камениаты глубоко человечна и глубоко трагична; это впечатление усиливается детальными описаниями второстепенных вещей, мелочей, которые волнуют автора. В плане идеологическом Камениата традиционен: весь мир у него поделен на две части — истинное царство ромеев–христиан и царство антихриста, населенное одержимыми злым духом арабами. Поэтому война представляется ему закономерным результатом царящей в мире борьбы добра и зла.

В языковом и стилистическом отношении «Взятие Фессалоники» также намечает новую линию в развитии византийской литературы. Наряду с традиционным, приподнятым стилем хроник, где основой была Библия, у Камениаты постоянно встречаются обыденные выражения с налетом просторечия. Наиболее выдающиеся в стилистическом отношении места — описание Фессалоники и картина захвата города — свидетельствуют о значительном литературном таланте автора [9].

Еще более необычна для историографического жанра анонимная «Псаммафийская хроника, или Житие патриарха Евфимия». Как указывает уже сама традиция двойного заглавия, это произведение совмещает в себе признаки и агиографического и исторического жанров. Игумен Псаммафийского монастыря в начале X в. стал патриархом; он был свидетелем, а отчасти и непосредственным участником той сложной политической и религиозной борьбы, которая разгорелась вокруг четвертого (неканонического) брака императора Льва VI. «Житие» представляет собой произведение с хорошо разработанной композицией, а изложение порой поднимается до подлинной драматизации.

Следующий значительный этап в развитии византийской исторической литературы — «Хронография» Михаила Пселла (род. в 1018 г.). От традиций прежнего жанра историографии у Пселла остается только название. На самом же деле это настоящие исторические мемуары, в которых беспощадно раскрыты отрицательные стороны византийской придворной жизни — интриги, лицемерие, корыстолюбие, зависть. Лица императорского дома, царственные особы теряют ореол святости и превращаются в обыкновенных людишек, одержимых страстями. Перед читателем проходят образы старой и кокетливой императрицы Зои, вечно пьяного и разнузданного временщика Иоанна Орфанотрофа и многих других, вершивших дела империи под влиянием своих аффектов. Подобная манера изложения была чуждой в X в.; Пселл целиком принадлежит следующей эпохе и близок по творческому методу к знаменитым писателям XII в., которые были скорее мемуаристами, чем историографами в традиционном значении этого слова.

Смещение литературной манеры и сочетание разнохарактерных жанровых черт отчетливо выступает в агиографической литературе IX–X вв. Этот род литературного творчества, составлявший в первые века существования империи одну из самых специфических сторон нарождающейся христианской культуры, уходящий корнями в фольклорное творчество первых христиан, а затем в VII–VIII вв. подвергшийся сложному процессу дробления на произведения, различные по степени доступности широким слоям византийского общества, в данный период приобретает ряд новых особенностей. Это, безусловно, связано с окончанием иконоборческих дискуссий, которое приостановило и сакрализацию литературы. В X в. с его подъемом общего образования уже невозможны были наивные, полные непосредственного религиозного чувства произведения вроде монашеских новелл Палладия или Иоанна Мосха. Возрастающая начитанность в классической литературе предъявляла уже иные требования к форме, а особенно к языку литературных произведений.

Деятельность Симеона Метафраста принесла X веку репутацию «золотого века житийной литературы». Симеон Метафраст, получивший прекрасное литературное и риторическое образование, занимал видное место при дворе трех императоров — Никифора Фоки, Иоанна Цимисхия и Василия II Болгаробойцы. Жизнь Симеона совпала (X в.) с упомянутым расцветом энциклопедистских и коллекционерских тенденций в византийской культуре. И Симеон отдал дань этим веяниям — он собрал и литературно обработал несколько сотен житийных сюжетов. Его деятельность была высоко оценена уже самими византийцами, жившими лишь сотню лет спустя. Пселл (XI в.) утверждал, что существовавшая до Метафраста житийная литература вызывала к себе чуть ли не отвращение образованных людей империи из–за необработанности стиля и нестройности композиции. Тот же Пселл сообщает, что Метафраст следовал принципу максимальной осторожности в сюжетных изменениях и максимальной близости к оригиналу. В ряде случаев, где утеряны первоначальные, «дометафрастовские» редакции житий, проверить это не представляется возможным: очевиден лишь факт создания на материале древних сюжетов агиографической литературы произведений более сложных и тонких по стилистической обработке.

Но временами в переделках Симеона проступает и другое направление — придание беллетристичности в собственном смысле слова, стремление автора заставить читателя воспринять идейный план произведения посредством художественных образов. Подобными целями, возможно, и объясняются такие случаи, как, например, уничтожение собственно богословского вступления к «Житию Галактиона и Эпистимии» (видимо, случай не единичный).

Герои Метафраста живут в различные эпохи, и описанные им события обладают различной степенью исторической достоверности: здесь и персонажи раннего христианства — апостолы и евангелисты, и реально существовавший Иоанн Златоуст, или человек сложного жизненного пути авва Иоанникий, убежденный иконоборец, а затем поборник ортодоксии, окончивший свою жизнь настоятелем одного из бесчисленных монастырей в Вифинии.

Наиболее интересна группа житий, сохраняющих преемственность с античной или раннехристианской литературой. Так, например, первые главы «Жития Галактиона и Эпистимии» написаны по мотивам романа Ахилла Татия о Левкиппе и Клитофонте. Оба героя — язычники, обратившиеся в христианство. Еще более совершенен их сын — Галактион, святой подвижник, связанный узами аскетического брака с Эпистимией, над которой он сам совершил обряд крещения. Как и в романе Ахилла Татия, в житии доминирует тема верности: Эпистимия остается верной Галактиону до последнего часа и добровольно вместе с ним принимает мученичество. Описание мученичества в конце жития и есть самый патетический момент в повествовании. Здесь автор прибегает к общему приему житийной литературы; происходит чудо: жестокость мучителей навлекает на себя возмездие свыше, — ослепшие воины принимают христианство. Если в древнерусском житии того же сюжета, переведенном с утраченного греческого оригинала, определенно названо имя преследователя — Диоклетиан, как наиболее ревностный противник христианской религии, — то у Метафраста мы находим вневременное, обобщенное сказание. С художественной точки зрения обращают на себя внимание два видения Эпистимии, одно после крещения, другое перед мученичеством. Обе картины явно перекликаются с установившейся уже к этому времени византийской иконографической традицией: «хоры поющих людей» в темных одеждах, образы женщин с огненными крыльями, а во втором видении мужская и женская фигуры «с царскими венцами на головах», как бы идущие по дворцовым покоям, даже у современного читателя вызовут ассоциации с сохранившимися образцами византийской иконописи.

Близкую к роману сюжетную динамику обнаруживает также переработка сказания о маге и чернокнижнике Киприане, которое еще в VI в. стало темой поэмы императрицы Евдокии (IV–V вв.). Но от психологизма Евдокии, посвятившей основную часть своей поэмы исповеди Киприана, находившегося в договоре с дьяволом, не остается и следа. Повести Метафраста присуща большая динамика изложения, эпизоды быстро следуют один за другим, и основной упор делается опять на нравственную победу мучеников над преследователями.

Нередко встречаются среди житий Метафраста короткие рассказы типа средневековой новеллы, совершенно реалистические по содержанию, где тема чудесного почти отсутствует. Таково небольшое «Житие Евгения и дочери его Марии», в котором девушка, надев мужскую одежду, под именем Марина поселяется в мужской киновии, а затем становится жертвой обмана и клеветы.

Это житие предвосхищает те жития послеметафрастовского периода, в которых не только совершенно исчезают эпизоды чудесных явлений, но и сами герои изображены без обычного ореола святости. Как пример таких житий можно указать «Житие Марии

Новой», умершей от побоев ревнивого мужа, или «Житие Ильи Нового» — человека, проведшего жизнь в странствиях. Описание странствий святого напоминает скорее позднеантичные романы, чем аналогичные агиографические сюжеты. Из житий более поздних особого внимания заслуживает в первую очередь «Житие Василия Нового», интересное своими мистическими мотивами в описаниях видений его автора (некто Григорий); «мытарства» души умершей Феодоры и картина Страшного суда выполнены настолько художественно, что житие пользовалось огромной популярностью в литературе Древней Руси [10].

В первой половине XI в. уже наблюдается вырождение житийного жанра. Для этого времени характерна такая вещь, как повествование об Андрее Юродивом, где из 245 глав 220 представляют собой рассуждения на научные и эсхатологические темы. Правда, в тех немногих главах, которые автор предназначил для основной сюжетной линии, содержатся комичные эпизоды: юродивый притворяется пьяным и потешает толпу на улице; он появляется на улице без одежды и подвергается преследованию мальчишек. Более колоритен эпизод безуспешной попытки совращения Андрея блудницей из публичного дома, возле которого юродивый поджидает свою компанию — подвыпивших гуляк, потешавшихся над ним до этого в кабачке: по своей композиционной законченности и виртуозному построению диалога эпизод этот близок к эллинистическим и ранневизантийским мимам. Написанное по шаблону «Житие Антония Кавлея» привлекает к себе внимание витиеватым и пышным стилем; это энкомий–эпитафия, свидетельствующая об основательном знакомстве автора с энкомиями времен второй софистики.

Перечисленные жития представляют собой последние образцы агиографического жанра, имеющие жизненную силу и занимающие значительное место в литературной продукции своего времени. В последующие века житийный жанр, как и духовная поэзия, становится исключительно принадлежностью клерикальной сферы.

Эта общая картина основных жанров византийской литературы — поэзии, историографии и житийной литературы — дает возможность говорить о тех изменениях, которые претерпевает каждый из них на протяжении IX–X вв. Во–первых, в поэзии появляются весьма заметные светские тенденции; во–вторых, историческая литература существенно меняется: на смену традиционным летописным сочинениям приходят исторические мемуары, более ценные с точки зрения художественной; в–третьих, житийная литература утрачивает свою большую социальную значимость. Но в полной мере, как неотъемлемые свойства литературы, эти черты утверждаются только в эпоху следующего подъема византийского государства, который наступает в начале XII в.

ЛИТЕРАТУРА ЭПОХИ КОМНИНОВ

После почти полувековой непрекращающейся внутренней деградации Византийского государства, в условиях большой внешнеполитической опасности, — в 1081 г. к власти приходят провинциальные феодалы. Основоположником новой династии был Алексей I Комнин, восторженными отзывами о котором полна не только современная ему византийская литература, но и литература последующего времени.

Правление Алексея I (1081–1118 гг.), его сына Иоанна II (1118–1143 гг.) и его внука Мануила I (1143–1180 гг.) отмечено восстановлением всех областей жизни империи. И это составляет настолько разительный контраст с предыдущими десятилетиями, что для историков правление Комнинов до сих пор представляет собой «загадку» [11]. В условиях экономической стабилизации и укрепления внешнего положения империя переживает короткий, но невиданный по размаху подъем культуры и образованности.

Весьма характерным явлением для культурного облика этой эпохи была деятельность нескольких литературных кружков: особы императорского дома, начиная с Алексея, покровительствовали ученым и старались приблизить их ко двору. В настоящее время мы располагаем сведениями о трех наиболее известных кружках. Кружок с философским уклоном собирался при константинопольской патриаршей школе; во главе его стоял ритор и философ Михаил Италик. Второй кружок возник вокруг дочери Алексея — Анны, которая была известна как ученый–историк и большой знаток античности. Третий кружок немного позже собрала севастократорисса Ирина, родственница императора Мануила I.

По своему внешнему облику эти кружки напоминали процветавший в IX в. кружок Фотия. Однако их деятельность значительно усложнилась. Участники кружков, т. е. поэты, риторы, ученые, теперь не ограничивались общими беседами на научные темы: они обязаны были составлять для своих высоких покровителей руководства по различным областям знаний. Трактаты эти иногда писались в эпистолярной форме.

За истекшие три столетия значительный путь проделала византийская филологическая наука. Со времен Фотия не прекращались разыскание и переписка древних рукописей. Крупнейшими центрами, изготавливавшими списки произведений ученых и писателей древности, оставались по–прежнему монастыри, и первое место в этой области занимали большие киновии Афона, Патмоса, Лесбоса. Однако роль монастырских школ по сравнению со школами светскими значительно упала. Центром образования, как всегда, был Константинополь, и хотя вместо университета, который оказался в оппозиции по отношению к новым императорам, там теперь функционировала патриаршая Академия при храме святой Софии; во главе ее находилась коллегия двенадцати учителей, не только ученых богословов, но и риторов. Большим событием в научной жизни Византии того времени было открытие школы, где велось специальное преподавание медицины.


Победа Константина I в битве при Мильвии. Миниатюра IX в.



Святые. Пластинка из слоновой кости. X в.


Характерную черту философии и богословия эпохи Комнинов составляют рационалистические тенденции, которые были унаследованы от предшествующего периода. Едва вступив на престол, Алексей занялся делом Итала, которого, как уже упоминалось, Вселенский собор в 1082 г. предал анафеме. Через несколько десятилетий снова возник процесс о ереси. В 1117 г. был лишен епископского сана и осужден ученик Итала Евстратий, пользовавшийся до этого расположением императора. «Проэдр Никеи Евстратий, муж умудренный в божественных и светских науках, превосходящий в искусстве диалектики стоиков и академиков», — пишет о нем в «Алексиаде» Анна Комнина. Евстратий известен еще и как знаток Аристотеля: ему принадлежит комментарий к «Никомаховой этике» и к части «Второй Аналитики».

Эпоха Комнинов замечательна также новым подходом к античности по сравнению с предшествующей эпохой. Особенно это заметно на произведениях историографов. Произведения античной исторической прозы становятся живым источником и необходимой основой стиля для византийских писателей того времени, так что в большинстве их сочинений легко обнаружить откровенное подражание аттикистическим образцам.

В труде Никифора Вриенния легко усмотреть подражание Ксенофонту; образцами Анны Комнины служат Фукидид и Полибий; Ксенофонту и Геродоту подражает Киннам. Перечисленные авторы воплощают те пуристские тенденции в языке, которым в эту эпоху противостоят неоднократные попытки других авторов использовать, в целях художественных, язык народный. В этом отношении самым смелым и наиболее удачливым представляется современник Мануила I Михаил Глика. Его «Хроника», несколько напоминающая сочинение Малалы, изобилует народной лексикой и пословицами. Под углом этих различных направлений в литературном творчестве и обоснований различных взглядов на понятие истинной художественности произведения может рассматриваться вся комниновская эпоха.

Одно из самых значительных по силе художественного изображения исторических сочинений появляется в конце XII в. Его автор — Евстафий Солунский, ученый богослов и филолог, известный комментатор Гомера. Пережив в 1185 г. захват и разграбление Фессалоники норманнами, Евстафий написал единственные в своем роде мемуары, где эмоциональное изложение событий и живые зарисовки тех людей, с которыми ему довелось сталкиваться, сочетаются с моралистической проповедью. Сочинение «О пленении латинянами города Фессалоники», глубоко драматичная повесть об ужасах войны, служит также любопытнейшим примером литературного творчества, где следование античным образцам риторики становится для писателя законом, но не мешает подлинному трагизму в изображении описываемых событий.

Как и в предшествующую эпоху, увлечение античностью встречало постоянную оппозицию со стороны некоторых богословов. Николай Мефонский в своем «Опровержении философа Прокла» резко осуждал тех, «кто насмехается над безыскусственностью и простотой христианского учения, как над чем–то скудным, и с восторгом встречает блеск и разнообразие язычества, как нечто достойное уважения».

По–прежнему всяческое уважение выказывается Аристотелю, и по–прежнему с предубеждением смотрят на Платона [12]. Следы влияния самых различных сочинений Аристотеля прослеживаются у любого из вышеупомянутых писателей.

Комниновская эпоха замечательна также появлением необыкновенно разносторонних ученых, совмещавших обычно свою научную деятельность с поэтическим творчеством, а подчас просто излагавших стихами свою доктрину. Таков, например, известный филолог–эрудит времен Мануила I Иоанн Цец.

Он входил в кружок севастократориссы Ирины, и деятельность его была смешением ученых занятий и литературно–художественного творчества. В его письмах к друзьям содержится множество литературно–критических экскурсов, а иногда и просто интересных оценок классической литературы, которые были впоследствии им же самим обработаны «политическим» стихом и составили огромную дидактическую поэму историко–литературного содержания, — так называемые «Хилиады».

Необыкновенная эрудиция Цеца и глубокое знание античности позволили ему написать подробный комментарий к поэме «Александра», принадлежавшей поэту эллинистической эпохи Ликофрону. Однако в центре интересов Цеца неизменно стоит Гомер.

«Илиада» и «Одиссея» занимали ученого прежде всего, по тысячелетней традиции, возможностями аллегорического толкования. И здесь Цец прибегает также к поэтической форме. Он излагает свои опыты аллегорической интерпретации на каждый эпизод «Илиады» и «Одиссеи» в поэме объемом около 10 000 стихов. Кроме того, Цецу принадлежит большая поэма в гексаметрах, мифологического содержания, поэма, комментирующая и дополняющая «Илиаду». Соответственно поставленным задачам Цец озаглавил три части своего произведения «Догомеровские события» (’Ανθομηρικά), «Гомеровские события» ('Ομηρικά) и «Послегомеровские события» (Τα μεθ’ 'Ομηρικά). Ha основании мифологического материала, содержащегося в различных античных источниках, и по традиции, идущей от Диктиса, Дареса, Квинта Смирнского, Цоанна Малалы, Цец подробно описывает похищение Елены, отправление греков в Трою, эпизод с деревянным конем и многое другое.

Цец занимался также исследованиями Гесиода, Аристофана, Оппиана, и плодом этих исследований были обширные схолии, нередко цитируемые в научных изданиях и нашего времени.

Такая же многоплановость присуща и другому участнику кружка Ирины — поэту и ученому Феодору Продрому, литературное наследие которого чрезвычайно разнообразно в жанровом отношении. Кроме обычных почти для каждого византийского поэта духовных стихов и эпиграмм, в творчестве Продрома мы находим несколько мелких ямбических поэмок светского содержания. Поэта занимают и этические вопросы, и социальное неравенство (которое он, впрочем, оправдывает с позиций идеолога феодальной аристократии), и астрология, процветавшая при дворе Мануила I. Продром, как и Цец, любит Гомера, но пользуется им менее свободно. К аллегорическим произведениям Продрома принадлежит, например, стихотворный диалог «Дружба в изгнании».

Дружба (Φιλία), изгнанная своим супругом Красотой (Κόσμος), удалилась из человеческого общества. Сама же Красота, спровоцированная своей служанкой Глупостью (Μωρία), сделала своей любовницей вражду (Έρις). Некий Хозяин, оказавший гостеприимство Дружбе, обращается к своей гостье с ободряющими речами; он доказывает неизменную пользу и необходимость Дружбы среди людей и говорит об обреченности Вражды. Свои соображения он иллюстрирует такими примерами из античной мифологии, как Орест и Пилад, Этеокл и Полиник.

Интересны также у Продрома и короткие юмористические наброски в прозе. Короткий рассказ о неудачном посещении зубного врача под заглавием «Плач, или Врач» интересен мотивами добродушно–иронического отношения к собственной персоне — индивидуализм, до сих пор незнакомый византийской литературе.

Диалог «Амарант, или Влюбленный старик» изображает беседу старого врача, ученого филолога, поэта–комедиографа и некоего Аристовула. Они обсуждают тему, восходящую к новоаттической комедии и миму: стоит ли врачу жениться на молодой девушке Мирилле, дочери садовника. Это дает повод Продрому вложить в уста одного из собеседников назидательную сентенцию: «Насколько ей было бы лучше, обрабатывая с отцом сад, бедствовать вместе с гиацинтами, голодать вместе с миртами, распевать с соловьями и спать под грушами, чем обедать с золотым навозом и ложиться в постель с серебряной грязью» [13]. Существует любопытная, хотя точно и не подтвердившаяся гипотеза, что Продром намекает здесь на придворного врача, Николая Калликла, лечившего Алексея Комнина во время его последней болезни и пользовавшегося репутацией очень ученого человека. Калликл был также и поэтом. Но возможно, что его откровенный сервилизм, которым полны его стихотворения, раздражал более независимого в суждениях и наблюдательного Продрома.

С точки зрения новаторства в творчестве Продрома интересны две вещи: драматическая сатира «Катамиомахия» («Война кошки и мышей») и стихотворный роман «Роданта и Досикл».

«Катамиомахия» представляет собой драматическую пародию- гротеск, построенную отчасти на басенных сюжетах, отчасти восходящую к античному сатирическому эпосу «Батрахомиомахия» («Война лягушек и мышей»). Объект этой пародии до сих пор точно не установлен. Возможно, что она содержала в какой–то мере намеки на социальную борьбу в ту эпоху, когда жил Продром.

Мыши, которым надоели постоянные преследования кошки, объявляют ей войну. Мышиные войска во главе с царевичем Психарпаксом, сыном мышиного царя Креила, вступают в кровопролитную битву с кошкой, царевич гибнет. Развязка пьесы напоминает прием deus ex machina — с крыши падает балка и убивает кошку. По форме «Катамиомахия» представляет собой мастерское подражание греческой трагедии: каждая реплика умещается в одной стихотворной строке, действие начинается прологом в манере Еврипида, вводится коммос с заплачкой, рассказы вестника, в которых и проходит все действие, — в этой статичности сказались законы византийской эстетики, сформулированные еще в VII в. Иоанном Лествичником.

Имя Продрома пользовалось огромной популярностью, и этому обстоятельству обязаны своей известностью произведения многочисленных безвестных поэтов, которые не только подражали Продрому, но и прямо ставили его имя на своих стихах. Из таких подделок наиболее интересен цикл небольших поэмок, дошедший под именем Птохо–Продрома («Продрома–Нищего»), в которых часто трактуется тема бедности и плохого положения византийского ученого, человека интеллигентной профессии, тогда как рядом процветают и благоденствуют горожане–ремесленники. В этих случаях поэты обычно не стеснялись вставлять стихотворные обращения к императору с откровенным попрошайничеством.

Синхронная жанровая параллель к «Катамиомахии» — стихотворная трагедия «Христос–Страстотерпец», наполовину скомпилированная из стихов Еврипида с незначительными переделками, о чем анонимный автор заявляет вначале.

К немногим памятникам византийской драматической литературы относится еще и остроумное подражание «Плутосу» Аристофана, так называемый «Драматион», всего в 120 стихов, произведение Михаила Аплухира, к которому не раз обращались ученые и любители изящной словесности в последующие эпохи. Читая византийскую драматическую литературу, необходимо помнить, что все это предназначалось только для рецитации в небольшом кругу, но отнюдь не для исполнения на сцене, так как со времени

запрещения мимов на Трулльском соборе (692 г.) светские представления в империи отсутствовали.

С именем Продрома связано еще и возникновение важнейшего жанра — стихотворного романа.

Первый опыт переделки позднеантичного романа времен второй софистики, а именно «Любовь Исминия и Исмины» Евматия Макремволита (на основе «Левкиппы и Клитофонта» Ахилла Татия), появляется незадолго до Продрома в прозаической форме. Это стилистическое подражание «Письмам Аристенета». От второй софистики автор унаследовал любовь к экфразам, а христианская эпоха сказалась в нем обилием аллегорий на протяжении всего повествования. В смысле лексики роман этот ближе к пуристическим образцам [14]. По образцу «Эфиопики» Гелиодора Продром написал более четырех тысяч ямбических триметров о приключениях вынужденно разлучившихся влюбленных Роданты и Досикла.

Поэтическая форма была известным прогрессом в общем развитии романического жанра, начиная с античности. Это приближало роман к народному творчеству. Однако роман Продрома явно еще не свободен от книжности: автор злоупотребляет античными реминисценциями и риторикой. В дальнейшем поэтическая форма романа освобождается от этих чуждых элементов и обогащается за счет народной лексики и художественных средств, свойственных народному творчеству.

Примером такого качественно нового византийского романа служит «Дросилла и Харикл» Никиты Евгениана. Несмотря на то, что сюжетная линия в основном заимствована у Продрома, творчество Евгениана нельзя назвать слепым подражанием. В «Дросилле и Харикле» вводятся различные по размерам песни с рефренами, письма, монологи; и в этом лиризме у Евгениана гораздо больше соответствия поэтической форме, чем у Продрома. Роман Евгениана привлекателен еще и своими реалистическими чертами: действие, в отличие от романа Продрома, происходит в деревне, изображаются простые люди, причем автор постоянно подчеркивает их высокую нравственность.

Старшему современнику Евгениана, Константину Манасси, принадлежит роман «Аристандр и Каллитея», довольно однообразный и штампованный по использованным в нем художественным средствам, но написанный уже «политическим» стихом и, таким образом, намечающий линию романов эпохи Палеологов.

Несомненная заслуга Продрома и прочих романистов XII в. заключается еще и в том, что они открыли народной лексике дорогу в книжную поэзию. Этот языковый сдвиг захватывает и другие жанры, так что, например, небольшая поэма Михаила Глики, написанная им в тюрьме, уже наполовину наполнена словами и выражениями из живой народной речи.

Так, в эпоху Комнинов оформляется процесс взаимодействия сфер народного и придворно–аристократического творчества. Если для X в. было характерно их разграничение, то в данную эпоху налицо начало их объединения, которое в дальнейшем приводит к образованию единого смешанного языка для произведений художественной литературы.

Тяга к народным сюжетам в XII в. сказалась еще и в том, что появилось большое количество переводной литературы, проделывавшей иногда сложный и интересный путь через восточные страны. Подобно романистам, византийские переводчики не стремились к точной передаче оригинала — он был для них главным образом сюжетной основой. Наиболее интересны произведения подобной литературы в XII в.: переведенный врачом Симеоном Сифом индийский сборник басен «Калила и Димна» (византийское заглавие — «Стефанит и Ихнилат») и переведенная неким Михаилом Андреопулом с сирийского языка «Книга о Синдибаде» (в греческой огласовке — «Книга Синтипы»).

Это интенсивное развитие византийской литературы прерывается трагическими событиями в начале следующего века, когда Константинополь был осажден и захвачен войсками участников IV крестового похода и подвергся неслыханному разграблению (1204 г.). Начало XIII в. открывает собой последний период в развитии византийской литературы, которая, несмотря на приближение еще более печальных событий в 1453 г., переживает при Палеологах еще одно «возрождение».

«Возрождение» — для Византии весьма условный термин. Можно говорить определенно лишь о предвозрожденческих тенденциях, к которым следует отнести: во–первых, широкое использование византийскими авторами античных сюжетов и образов, что способствовало секуляризации литературы, формированию свободы мировоззрения, возникновению рационалистического подхода к действительности; во–вторых, светские интересы и настроения в византийском обществе; в–третьих, утверждение в литературе наряду с официальным книжным языком языка народного.

Фотий

(около 820 — около 891 г.)

Политическая и литературная деятельность патриарха Фотия была первым значительным культурным явлением в послеиконоборческий период.

Самый род деятельности Фотия определялся спецификой тех условий, которые создавала эпоха начинающегося подъема культуры. Фотий происходил из знатной константинопольской семьи, которая пострадала от иконоборцев: его отец потерял имущество и служебное положение. Несмотря на это, он дал сыну лучшее по тем временам образование. Фотий стал энциклопедически образованным человеком.

В его лице нашли выражение и поддержку тенденции к объединению и независимости внутренних сил Византии и ее независимости от Рима — те самые тенденции, которые составляли характерную черту византийской государственной жизни также и в последующие столетия. Карьера Фотия как патриарха и фактического правителя государства началась внезапно. Причиной стремительного возвышения императорского протоспафария и секретаря были раздоры между кесарем Вардой и патриархом Игнатием, которого лишили сана и отправили в ссылку. Варда угадал в Фотии незаурядные дипломатические способности; по инициативе кесаря Фотий был назначен преемником Игнатия. Было устроено так, что будущий патриарх прошел все ступени священства за несколько дней и в день рождества 857 г. служил обедню в храме св. Софии уже как глава византийского духовенства. Стремление к независимости от Рима и борьба за самобытность религиозной и общегосударственной жизни Византии с этого момента красной нитью проходят через всю жизнь и деятельность Фотия. Два раза его смещали с патриаршего кресла; Рим двенадцать раз предавал его анафеме, хотя периодически у него шла дружеская переписка с папством.

Во время второго правления Фотию тем не менее удалось добиться отделения византийской церкви от Рима; и хотя это разделение еще не было окончательным, оно сыграло свою роль в дальнейших отношениях Византии с соседними государствами. Глубокий патриотизм и сознание культурного приоритета Византии заставили Фотия принимать участие и в миссионерской деятельности: он крестил, например, болгарского царя Бориса.

За всю свою жизнь Фотий никогда не оставлял литературной деятельности. Как глава восточной церкви он написал множество полемических и догматических сочинений. Но его значение для византийской литературы заключалось в другой стороне его занятий.

За Фотием, не без основания, сохранилась репутация величайшего знатока и собирателя произведений античной классики. Дом Фотия в течение многих лет был местом собраний любознательной молодежи. На этих собраниях читались вслух и затем обсуждались сочинения византийских и античных авторов.

В эпистолярном наследии Фотия сохранились интересные воспоминания об этих собраниях: «Когда я оставался дома, я испытывал величайшее из наслаждений, созерцая прилежание учеников, — то рвение, с которым они задавали вопросы; их длительные упражнения в искусстве вести беседу, благодаря которым и формируется знание; их изыскания в труднейших вопросах математики; их настойчивое изучение методов логики, чтобы отыскать истину; их обращение к теологии, которая ведет разум к благочестию, — К тому, что увенчивает все занятия И такой хоровод был именно в моем доме», — писал он в письме папе Николаю в 861 г.

Плодом этих совместных чтений явился огромный труд Фотия — «Мириобиблион» («Множество книг»), или «Библиотека» — собрание изложений прочитанных книг. Однако пересказами прочитанного Фотий не ограничивался. Нередко статьи у него содержат характеристику автора, привлекшего его внимание. Эти характеристики касались не только сущности творчества разбираемых авторов, но и их стиля, — при этом Фотий показал себя как горячий поклонник чисто аттической архаики.

Состав «Мириобиблиона» пестр. Большую часть его, по вполне понятным причинам, занимают изложения эксегетических сочинений Василия Кесарийского, Феодорита Кирского и других основоположников христианской доктрины. Тем не менее значительна и античная часть «Мириобиблиона». Фотий совершенно игнорирует античную поэзию и драматургию, занимаясь в основном литературой философской и исторической и отдавая при этом предпочтение эпохе второй софистики. Наряду с изложениями исторических трудов Геродота и Фукидида, Фотием сделаны обстоятельные переложения романов Гелидора, Ямвлиха, Аполлония Тианского. Одной из характерных и блестящих статей «Мириобиблиона» является небольшая статья о Лукиане.

Таким образом, «Мириобиблион» составляет определенную и весьма важную эпоху в развитии византийской литературной критики и в освоении Византией античного наследия.

ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО ХРИСТОЛЮБИВОМУ ВЛАДЫКЕ ВАСИЛИЮ [15]

Мы в духовном вертограде
Соберем цветы художеств,
Всемудрейшему владыке
Увенчать главу честную.
Ей, царю непобедимый,
Око мира, свет вселенский,
Всех владык хвала и слава,
Всех царей краса и диво!
Вся ромейская держава,
Все Христово достоянье, —
Все оно твое отныне
Божьей волей, славный кесарь!
Так ликуйте, человеки,
Венценосца воспевайте,
И венками славословий
Властодержца увенчайте!
Нас твоя согрела мудрость,
Словно вешняя отрада,
Ты предводишь паству, пастырь,
На благую пажить жизни.

МНОЖЕСТВО КНИГ, ИЛИ БИБЛИОТЕКА (МИРИОБИБЛИОН). ОПИСАНИЕ И ПЕРЕСКАЗ ПРОЧИТАННЫХ НАМИ КНИГ, КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ КОТОРЫХ ПОЖЕЛАЛ УЗНАТЬ ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ НАШ БРАТ ТАРАСИЙ. [16]

ВСЕГО КНИГ ТРИСТА БЕЗ ДВАДЦАТИ ОДНОЙ [17]


ВСТУПЛЕНИЕ

Возлюбленного брата Тарасия Фотий приветствует во имя господне!

Когда в сенате и царским указом я был назначен послом к ассириянам [18], ты попросил меня изложить тебе содержание прочитанных в твое отсутствие книг, самый возлюбленный мой из братьев, Тарасий, чтобы у тебя, с одной стороны, было утешение в разлуке, которую ты тяжело переносишь, с другой стороны, чтобы ты имел достаточно точное и вместе с тем цельное представление о книгах, которые ты не прослушал вместе с нами (а они составляют в общем триста без пятнадцатой части с прибавлением одной, именно это число, я полагаю, случайно миновало тебя из–за твоего отсутствия); принявшись за описание, как бы чтя твое упорное стремление и настойчивость, мы выполнили это, возможно слишком медленно для твоего пламенного желания и горячей просьбы, но слишком быстро для ожиданий кого–нибудь постороннего.

Пересказы книг расположены в таком порядке, какой для каждого из них подсказала мне память, так что всякому, кто захочет, не трудно будет отделить рассказы исторического содержания, от рассказов, имеющих иную цель… [19]

Если же тебе, когда ты примешься за изучение этого и вникнешь в самую суть, покажется, что некоторые рассказы воспроизведены по памяти недостаточно точно, не удивляйся. Ведь для читающего каждую книгу в отдельности охватить памятью содержание и обратить его в письмена — дело, если хотите, почетное; однако не думаю, чтобы было делом легким охватить памятью многое, — и притом, когда прошло много времени, — да еще соблюсти точность.

А по нашему мнению, из прочитанного скорее всего то, что удерживается в памяти, получает преимущество; и во все, что из–за своей легкости не минует твоего пристального внимания, мы не вложили столь большой заботы, как в иных случаях, но точностью изложения пренебрегли.

Если же в этих пересказах попадется тебе что–нибудь полезное сверх ожидания, ты сам в этом разберешься лучше. Книга эта, несомненно, поможет тебе вспомнить и удержать в памяти, что ты при самостоятельном чтении почерпнул, найти в готовом виде, что ты в книгах искал, а также легче воспринять, что ты еще своим умом не постиг.

КОДЕКС 26. СИНЕСИЯ, ЕПИСКОПА КИРЕНЫ, «О ПРОМЫСЛЕ», И О ПРОЧЕМ [20]

Были прочитаны сочинения Киренского епископа (имя его Синесий) «О промысле», «О царстве» и на другие темы; речь его возвышенна, величественна, а через это приближается к языку поэтическому. Были прочитаны его различные письма, доставляющие наслаждение и пользу, а вместе с тем насыщенные глубокими мыслями.

По происхождению Синесий был эллин, изучал философию. Говорят, что, обратившись к христианству, он принял безоговорочно все, но не согласился с догмой о воскресении [21].

Однако об этих его настроениях все молчали и, зная его высокую нравственность и чистый образ жизни, все–таки приобщили к нашей вере и посвятили в высокий духовный сан, — хотя столь безупречно живший человек еще не постиг света воскресения. И надежды оправдались: когда он стал епископом, в догму о воскресении он легко уверовал. И для Кирены был он украшением в то самое время, когда во главе Александрии стоял Феофил [22].

КОДЕКС 90. РЕЧИ И ПИСЬМА СОФИСТА ЛИБАНИЯ [23]

Были прочтены два тома Либания. Его вольные декламации и риторские упражнения полезнее, чем другие его произведения. Хотя в другом он отличается трудолюбием и любознательностью, зато утрачивает природную непринужденность, так сказать, грацию и красоту слога, впадая при этом в неясность, многое затемняя отступлениями, а многое из необходимого и пропуская. В остальном же он — образец и норма аттической речи. Понятен он и в письмах. Много у него сочинений на различные темы.

КОДЕКС 128. РАЗЛИЧНЫЕ СОЧИНЕНИЯ ЛУКИАНА [24]

Были прочитаны «Фаларид», «Разговоры мертвых», «Диалоги гетер» и разные другие сочинения, в которых Лукиан почти везде высмеивает эллинов, их глупость и боготворчество, их склонность к разнузданным порывам, их невоздержность, неправдоподобные и нелепые выдумки их поэтов, которые породили неправильный государственный строй, путаницу и сбивчивость в прочей жизни; он порицает хвастливый характер их философов, у которых ничего нет, кроме бесконечных пересказов своих предшественников и пустой болтовни.

Короче говоря, Лукиан старается написать эллинскую комедию в прозе. Сам же он, кажется, из тех, которые не придерживаются никаких определенных положений. Выставляя мысли других в шутовском и нелепом виде, то, что думает он сам, он не высказывает; разве только кто–то приводит его мысль, что не существует достоверного суждения.

Однако язык у него превосходен, он пользуется словами красочными, меткими, выразительными; в мастерстве сочетать строгий порядок и ясность мысли с внешним блеском и соразмерностью соперников у него нет. Связность слов достигает у него такого совершенства, что при чтении они воспринимаются не как слова, а словно какая–то сладостная музыка, которая, независимо от содержания песни, вливается в уши слушающих. Одним словом, повторяю, великолепен слог у него, хотя и не подходит для его сюжетов, которые он сам предназначил для смеха и шуток.

А то, что сам он принадлежал к тем, у кого нет определенных суждений, доказывает такая надпись на книге. Гласит она следующее:

Все это я, Лукиан, написал, зная глупости древних.
Глупостью людям порой кажется мудрость сама.
Нет у людей ни одной безупречно законченной мысли;
Что восхищает тебя, то — пустяки для других [25].

КОДЕКС 186. РАССКАЗЫ КОНОНА И ТАК НАЗЫВАЕМАЯ «БИБЛИОТЕКА» АПОЛЛОДОРА [26]

Была прочитана небольшая книжечка — рассказы Конона. Он посвящает этот небольшой труд царю Архелаю Филопатору [27].

В книге содержится 50 рассказов, извлеченных из множества древних сочинений. Первый рассказ повествует о Мидасе и о Бригах.

Мидас нашел клад и сразу стал неслыханно богатым, — тогда он сделался учеником Орфея на горе Пиерии и стал у Бригов управлять различными ремеслами. В царствование Мидаса возле горы Бремия, где обитал многочисленный народ Бригов, заметили также и Силена — тогда это существо, лишенное образа человеческого, доставили к царю. А у Мидаса все превращалось в золото, — даже то, что служило ему пищей. Поэтому он убедил своих подданных уйти из Европы и перейти Геллеспонт; и поселился выше Мисии, немного изменив имя племени, и назвал он их вместо бригов фриги (фригийцы). У Мидаса было много таких людей, которые доносили ему обо всем, что говорилось и делалось среди его подданных; таким способом до самой старости охранял он свое государство от мятежей, и шла молва, что у него длинные уши; немногим же позже молва превратила его уши в ослиные; и от этой изначальной шутки пошло поверье, будто это было и на самом деле.

Дочь Кротопа, Псамата, родила ребенка от Аполлона и после родов, так как она боялась отца, отдала его. Назвала она ребенка Лином. Принял его пастух и воспитал как своего сына. Но случилось так, что собаки пастуха растерзали ребенка. И мать в отчаянии приходит с повинной к своему отцу, а отец осуждает ее на смерть, полагая, что она предавалась блуду и оклеветала Аполлона. Но Аполлона разгневала казнь возлюбленной, и он в наказание наслал на аргосцев чуму. Когда же они вопросили оракул, как им от этого избавиться, он ответил, что надо умилостивить Псамату и Лина. Тогда аргосцы, кроме прочих почестей, стали посылать женщин и девушек оплакивать Лина. А плакальщицы, чередуя мольбы и трены, оплакивали еще и свою судьбу. И плач по Лину был так прекрасен, что с тех пор у всех поэтов поется о Лине в каждой скорбной песне. И месяц назван Арнием [29], потому что Лин был вскормлен вместе с ягнятами. С тех пор приносят жертвы, когда справляют праздник Арниды. В этот день убивают всех собак, сколько их ни найдут. Однако бедствия прекратились лишь тогда, когда Кротоп, по приказанию оракула, покинул Аргос и поселился в основанном им на земле Мегариды городе, который он назвал Триподиск.

От Александра–Париса и Эноны, на которой он женился до похищения Елены, родился сын Корит, красотой превзошедший отца. Мать отослала ребенка к Елене, чтобы вызвать зависть у Александра и уязвить Елену. Корит стал для Елены своим человеком; Александр же вошел однажды в спальню и увидел, что Корит сидит возле Елены — тотчас же Александр воспылал подозрением и убил Корита. А Энона от обиды, нанесенной ей, и из–за смерти сына много наколдовала и наворожила Александру, — ведь у нее был дар прорицания и она знала волшебные травы. И вот Александр однажды был ранен ахейцами, но помощи не получил. Нуждаясь в помощи, пошел он домой. А через некоторое время в битве с ахейцами за Трою Александра ранил Филоктет; в повозке Александра доставили к горе Иде. Он послал глашатая и через него призвал Энону. Но Энона обошлась с глашатаем грубо и с бранью приказала Александру вернуться к Елене. И Александр в пути умер от раны. Энона же, еще ничего не зная о его кончине, глубоко раскаялась. Она приготовила отвар из целебных трав и побежала, чтобы не допустить гибели Александра. Когда же Энона узнала от вестника, что Александр скончался и что убила его она, она швырнула камнем в голову говорившего, а тело Александра обняла и, безумолчно проклиная их общую злую судьбу, повесилась на собственном поясе.

После кончины Александра–Париса Гелен и Деифоб, сыновья Приама, стали спорить, кому жениться на Елене. По своей силе и по уважению со стороны людей знатных победил Деифоб, который был моложе Гелена. А Гелен, не вынесши оскорбления, удалился на гору Ида и предался покою. По совету Калханта осаждающие Трою греки устроили Гелену засаду; и под воздействием угроз, а еще из–за подкупа, а больше всего из злобы на троянцев открыл Гелен грекам, что Илион суждено им взять при помощи деревянного коня и полностью это свершится тогда, когда греки захватят упавший с неба палладий Афины, — самый маленький из существующих.

И вот, чтобы украсть палладий, были высланы Одиссей с Диомедом. Диомед встал на плечи Одиссея и взобрался на стену; и хотя Одиссей протянул к нему руки, Диомед не помог ему, а пошел один за палладием и вернулся с ним к Одиссею. И когда они шли по равнине, Одиссей спросил у Диомеда о подробностях похищения, но Диомед, зная хитрость этого человека, не сказал, какой именно палладий научил его взять Гелен, а сказал о другом палладии.

Когда же, с помощью некоего божества, Одиссей узнал палладий, он отстал от Диомеда и извлек меч, чтобы убить своего спутника и самому принести ахейцам палладий. Но как. только Одиссей собрался нанести Диомеду удар, тот увидел отблеск меча, — ведь было полнолуние. Тогда Диомед тоже извлек меч, и Одиссей удержался, но, браня Диомеда, который не хотел идти дальше, за трусость, Одиссей погнал его, ударяя тыльной стороной меча по спине.

С тех пор существует поговорка: «Принуждение Диомеда», — обо всем, что совершается вопреки желанию.

Кратеры Этны извергнули однажды настоящие реки огня и пламени. И катанцам (в Сицилии был греческий город Катана) казалось, что для города наступает полный конец, и убегая как можно быстрее из города, одни из них уносили золото, другие — серебро, а иные все, что пожелали взять из припасов на время бегства. Но Анапий с Амфином вместо всех вещей взяли на плечи престарелых родителей и так убежали [32].

Других людей настигало губительное пламя, их же огонь окружил так, что они как бы находились на острове посреди горящего моря. Поэтому сицилийцы назвали это место благостным и воздвигли там статуи этих людей — память о делах божеских и человеческих.

Глава 48. Ромул и Рем

То, что рассказано в этой главе о Ромуле и Реме, кое в чем отличается от других преданий. Говорится в ней, как Амолий, составив заговор против брата Неметора, убил его, а дочь его Илию, чтобы она ни рожала, ни замуж не выходила, отвел в храм Гестии.

С Илией сошелся Apec, а потом покинул ее, открывшись ей и сказав, что она родит от него двух сыновей и что ей надо мужаться. Но когда она рожала, Амолий бросил ее в тюрьму и поручил кому–то из верных ему пастухов уничтожить новорожденного. Но пастух не позволил своим рукам совершить преступление, а взял младенцев и поместил их в ящик, и пустил его в Тибр по течению. Проплыв большое расстояние, по слухам, ящик зацепился за корни дикой смоковницы, в местности песчаной и теплой. На детей набрела недавно родившая волчица, встала подле них, когда они плакали и тянули руки, и подставила им сосцы. Это увидел один из пастухов, Фестул, и почел за божественное знамение, и стал воспитывать детей как родных. Через некоторое время повстречал он того пастуха, который их выбросил, и, все узнав о них, он рассказал им — а они стали уже юношами, — что они происходят из царского рода, и что они сыновья Ареса, и что претерпели их мать и дед.

А юноши — они ведь были прекрасны наружностью, несравненны по силе, благородны в порывах — сейчас же взялись за мечи и потихоньку подошли к Альбе. Напав на Амолия (который не ожидал измены и не держал при себе стражу), они в отмщение убили его мечами, а мать освободили из темницы. Народ был на их стороне, и они стали царями Альбы и ее окрестностей.

Так как к ним стало переселяться множество народа, они покинули Альбу и основали город, который назвали Рим и который до сих пор повелевает народами.

Арефа Кесарийский

(около 860 — около 932 г.)

Один из самых образованных людей своего времени, великолепный знаток и ревностный собиратель произведений античности, Арефа был учеником Фотия. Конкретные факты его биографии немногочисленны: он происходил из города Патры, получил в Константинополе лучшее по тем временам образование, участвовал в длительной борьбе патриархов Евфимия и Николая (причем сначала был сторонником второго), и, наконец, сам стал учителем известного историка–хрониста Никиты Пафлагонского. Долгое время Арефа был епископом Кесарии.

Литературное наследие его огромно, и значительная часть его произведений по сей день содержится лишь в рукописях. Среди этой неопубликованной части наследия Арефы важное место занимает рукопись, хранящаяся ныне в Москве, в библиотеке Исторического музея.

Арефа известен, в первую очередь, как толкователь и комментатор библейских, евангельских и теоретико–христианских текстов. Ему принадлежит единственный греческий комментарий к «Апокалипсису» и схолии к «Церковной истории» Евсевия. Как и у Фотия, из классического античного наследия вниманием Арефы пользовался преимущественно Платон, — хотя и не как представитель многообразной и красочной античной культуры, а всего лишь как создатель по духу близкой христианству философской системы. Арефа был автором обстоятельных схолий к его сочинениям. Как Фотия, Арефу интересуют авторы второй софистики: Дион Хрисостом, Элий Аристид, Лукиан. Несмотря на неприязнь к Лукиану, Арефа, как и его учитель, ценит в нем нападки на позднегреческое общество, которые византийцам удобно было использовать в непрекращающейся полемике с языческой культурой. Для Арефы в высшей степени характерно полное неприятие классических эллинских лирики, драматургии и музыкального искусства, о чем он пишет, впрочем, с виртуозностью опытного и талантливого ритора в памфлете «Хиросфакт, или Ненавистник чародейства», отрывки из которого приводятся ниже. Деятельность ученого современника Арефы, Льва Хиросфакта, известного своими симпатиями к корифеям эллинской музыки — Тимофею и Аристоксену — казалась епископу Кесарии нелепой и бесполезной.

Однако искусством риторики в его чисто аттических формах, на основе его лучших классических образцов, Арефа владел в совершенстве. Это доказывают его многочисленные ораторские опусы, среди которых наибольшей известностью пользуется «Надгробное слово патриарху Евфимию».

Несомненные заслуги Арефы перед последующими поколениями заключаются также и в развитии средневековой греческой письменности. На его собственные средства было переписано множество древних рукописей и в том числе был сделан всемирно известный список Платона.

ХИРОСФАКТ, ИЛИ НЕНАВИСТНИК ЧАРОДЕЙСТВА [33] [34]

Да, да, был, значит, и этот золотой эпос [35]: касался он не истины, но на всякие запросы содержал философские ответы. Ничто из этого эпоса и из этих ужасных дерзновений не на пользу общественной жизни. О, воплощение всякого бесстыдства, — это ли святилище божье! Каков этот зримый грех? Что за великое безумие и дерзкое упорство? Что за ужасное и роковое деяние, которое заведомо до своего окончания не найдет согласия с верой? Это — Керкоп [36], полный всякого коварства, всякой нечисти, отвергающий христианство, навсегда распростившийся с благочестием. Слишком далеко стоит он от храма, чтобы взирать даже на преддверие. Ему недостаточно сотрудничать с доставшимся ему в удел демоном, он живет в самых святилищах, не остановился он и на этом, но сверх того при помощи себе подобных напевает в уши благочестивых свои пустые глупости; и ничто иное, а именно это и есть его самое ужасное деяние по отношению к этим людям. В его замыслах — пустить в глаза пыль безбожия, по возможности втянуть в учение каких–то гностиков [37], затем прикрыться благочестием и приписать себе славу благости, чтобы таким образом похитить кого–нибудь из детей в господе и увлечь их в свою свинскую грязь: мало того, он станет измышлять нелепую клевету против тех, кто его обесчестил, как бы терпя напрасно, — только на одно это он мастер. Что же? И такую заразу не изъяли из Синедриона, не уничтожили, но оставили жить, чтобы он, ползучий гад, измышлял, как многих простодушных ввести в искушение, извиваясь и вертясь, принимал разные образы? О, трагическая перипетия! О, бессмысленные несчастия! Неужели ни от кого нет помощи? Неужели некому распознать его? Разве не осталось у нас Фенея, чтобы он поражал и теперь мадианскую блудницу, чужую по языку, в незаконных детях развращающую господнее воинство? [38] И буря тогда утихнет и поношение от сынов Израилевых устранится. И нет ни Павла, ни Силы [39], который укротил бы божественной силой безумствующую душу, преисполненную Пифонского духа, а детям Христовым доставил бы безопасность? И нет никого другого, ни нового, ни древнего, ни обитающего достойно и с почетом в святилищах бога, чтобы святилища оставались недоступными для профанов и неприкосновенными для дурных глаз и чтобы яд дракона не сочился у них из уст. Но древний закон оберегал нетронутыми для моавитян и аммонитян [40] свои святыни и ограждал доступ к ним до четвертого поколения; установление это было» непреложно, никто ни в чем не нарушал предписаний и не вредил им. Этот же новый закон, и притом преобразующий Писание согласно с духом, разве допустит так попустительно, так неосмотрительно, так вредно нечестивцев, находящихся далеко от святых кропильниц, пришедших от весла, скажем, от керамической копоти, от их оргий, и выбросит свиньям и собакам жемчуг учения и догматов? Безумие это ужасное, ни с чем не сравнимое! Скажи же мне ты, строитель и зачинщик этих деяний, как ты, мерзкий и пагубный, ненавистный для всех и отвратительный до того, что в совете ромеев недостоин быть из–за распутства, да еще и брызжущий слюной из нечестивых уст на дела господа и самого Христа, как ты нагло вторгся в храм его святой и с беспредельной уже дерзостью высказался о том, что разрешается высказывать одним только испытанным в жизни и слове благочестия, облеченным учительским достоинством, ты, запятнавший себя тысячами бесстыдств и сознательным злодейством? Выразить невозможно, в какое грязное безбожие, чтобы не сказать невежество, ты погрузился: ты отрекся от самого существенного в Священном Писании и, если тебе угодно, от самого основательного в эллинской образованности [41]. Знают это источающие чистое слово мудрости; а ты не сознаешь того. Значит, ты ослеплен и побежден безбожием? И не цветет хвала в устах грешника. Не решил ли уж ты заниматься коварной политикой и в божьей церкви? Но пойми: для крючкотвора охота не будет удачной, раз ты постарался навредить и в тех делах: в посольствах к болгарам, в посольствах к сарацинам, потом на предательском посольстве ты был пойман, больше того, своим подручным ты строил козни, скрывал свой образ действий, на короткое время, казалось, стал порядочным, но кончил тем, что был разгадан и вместе со всей кладью потерпел крушение. Ведь грешника, таким пышным цветом расцветшего, нужно было скосить, как траву, и даже прежде, чем его вырвать, следовало его засушить, как поступают со всем, исходящим от чародейства… А сами [участники твои] вместе с тобой, пожалуй, и музыкальный хор составят, подобные с подобным, с тобой, кому неизвестен ни характер гармонии, ни ее смысл, возникающий по исчислениям и расчетам, требующий величия: природа своей глубиной и мудростью охватывает многообразные учения о звуках, амплитудах, родах и системах, тонах, переходах, и слагает из этих элементов благую мелодию лучше той, которая исходит от зажиревшего и свиноподобного человека, и скорее в этом разобраться всякому другому, чем тому, кто лишь кажется господином рассудка и вообще незнаком с правилами построения аккордов и наложения пальцев. Но что может желать человек с пагубной душой, нигде не пропускающей порождения глупости? По моему мнению, вот что. Думаю, что он считает очень мудрым по своему честолюбию вносить поправки в сочинения Аристоксена и Тимофея [42]. Этого тебе не запрещают! Дуй изо всех сил в флейту, если позволит тебе милая Афина [43], в чем и над собой она достаточно посмеялась, так как и ей сначала понравилась флейта, и, начав дуть, она надула щеки и сдвинула их к носу, затем сама была поругана своим неблагообразным видом: влага у нее на изображениях это доказывает; и она возненавидела флейты и бросила их на землю. А за флейтой ты, самый большой вор после Гермеса, приспособив кифару, натяни струны и стяни колки лиры; подними выше магаду, чтобы громче звучала она в своем полом пространстве от сверхъестественного колебания при ударах плектра по струнам, возводи звуки к мелодии, согласно надлежащим правилам. Затем разыгрывай в театрах мудрость всеми способами театрального безобразия вместе с мимами и актерами, если тебе угодно сопутствовать детям Диониса и демонам. Нет человека, который бы помешал тому, кто однажды, словно бес, отрекся от всевышнего. Ты будешь приносить открыто им в жертву начатки своих истинных литературных трудов, ты будешь совершать вакханалии с тиасотами [44], силенами, сатирами, менадами и вакханками. Возможно, ты угодишь этим какому- нибудь из них, например Икарию [45], сев на осла и погоняя его на своем пути. Конечно, ты угодишь и какой–нибудь Гекабе своей старостью, которая приобщила многих, тебе подобных, к безбожию позорных тайн; как и подобает тебе, ты пользуешься Эридой в твоих бесстыдных и весьма невежественных трудах. Иди с ними, сопутствуй им.

Если не всякому богословствовать, то уж во всяком случае христианам, но никак не эллинам, но не тебе, конечно, безбожнику и аластору: не дано богословствовать демонам, но терпеть наказание и молчать не иначе, как и вам теперь. Как же ты будешь богословствовать? Не вспомнишь ли ты комедию во всем авторитетных для тебя эллинов? Безупречно ли занимался богословием тот, кто от рождения отучился и отказался от веры, переучился на эллинский лад, дивится всему эллинскому, и даже теперь выплясывает с поразительной быстротой, ловкостью и легкостью? Да где тебе, дражайший, богословствовать, когда ты ненавистен богу и глумишься над верой, прибегая к эллинам? Но так или иначе, ты обречен и тебя поразит гром, ты не меньше поруган своим сумасшествием, чем очевидностью, и ненавидим, испытав на себе иным образом то, что содержится в басне о коршунах [46].

И ты, такой человек, будешь писать энкомии святым мужам, ты, губитель друзей божьих, наглец, пересмешник, и во всем, как иудей, пожинающий поношение? Но допустит ли это церковь, преисполненная всяких благ для верных? Потерпит ли она безумствующего в демоне и очевидно уже одержимого демоном по телу и по душе? Не близко разве то время, когда она не примет и не потерпит искаженное в эпилептическом припадке, явно врожденное невежество? Я подразумеваю твои хульные и мерзкие уста и твою низкую душонку, совращенную, конечно, сумасшествием: ведь дары Каина бог не положит в сокровищницу Библии. Но в скрежете зубов, сплошь покрытых гнилостью и зловонием, погибнет у тебя твое отвратительное потомство и заработок блудницы; чистый не будет участником, но выслушай, кстати, еще и вот что. Грешнику сказал бог: «Почему ты рассказываешь о суде моем и говоришь о завете моем? Ненавидя божественное воспитание и пытаясь ниспровергнуть недоступные тебе слова, ты, встретясь с лучшим, явно взбесился и обнажил свою злобную сущность, подобно тому, кто в шутку старается быть мудрым и сторонится людей благоразумных».

Итак, и Христа не трогай, и от нечестия беги, пусть вообще не будет у вас этого твоего бесстыдства; согласно своему учению исчезни вместе с Тирским старцем [47], вместе с безбожным Юлианом, — ведь ты — поклонник и ревнитель их сочинений. Ты сопричислен и причтен к тем, которые живут, как вы, и которых ваш мудрец Платон послал в Ахерусию, в Кокит, в Тартар, в Ахеронт, в Парифлегетон, высказав в этом месте глубокую мысль, а не шутку. Как шутить там, где нечестивая ненависть к богу пробудила законную вражду защитников благочестия?

Никифор, патриарх Константинопольский

(VIII–IX вв.)

Историк и полемист Никифор — один из наиболее активных политических и церковных деятелей конца VIII начала IX в. — родился в Константинополе во время правления фанатичного иконоборца Константина V Копронима (741–775 гг.). Отец Никифора был близок к императорскому двору (занимал должность нотария в тайном императорском приказе) и все же в течение всей жизни оставался явным противником иконоборческой политики императоров, за что неоднократно подвергался ссылкам. Никифор начал свою деятельность придворным писцом в том же тайном приказе, но в правление императрицы Ирины (797–802 гг.), восстановившей иконопочитание, бросил службу при дворе и удалился в основанный на берегу Фракийского Боспора монастырь. Там он изучал духовные и светские науки — богословие, грамматику, риторику, философию, математику, музыку; по свидетельству одного из биографов Никифора, в каждой из этих областей он достиг «вершин познания».

В монастыре Никифор прожил, по–видимому, недолго: он не успел еще принять монашеского пострижения, как император Никифор I (802–811 гг.) назначил его патриархом Константинопольским на место умершего Тарасия (806 г.). Несмотря на протесты его будущего друга и единомышленника Феодора Студита, Никифор провозглашается патриархом и остается им до 815 г. О его деятельности до 811 г. — года смерти императора Никифора — нам известно только, что он обратился к римскому папе Льву III с письмом о воссоединении церквей. Вероятно, Никифор не одобрял императора за его покровительство сектантам–павликианам, так как после смерти императора он вступает в ряды заговорщиков против его сына Ставракия и содействует тому, чтобы престол перешел к Михаилу I Рангаве, мужу дочери императора Никифора. При этом патриарх Никифор взял с Михаила письменное заверение в том, что новый император будет стоять за православие и расправится с еретиками, которым покровительствовали предшественники Михаила на императорском троне. Михаил I сдержал свое слово, но правление его продолжалось недолго — до 813 г. После того как императорские войска потерпели поражение от болгар, Михаил бежал с поля боя, и Никифор уговорил его отречься от престола. При содействии патриарха императором становится Лев V Армянин, уверивший Никифора в своем стремлении придерживаться православия. Но, заняв престол, Лев стал проводить иконоборческую политику, и против него создалась резкая оппозиция во главе с Феодором Студитом, к которой принадлежал и Никифор. В 815 г. иконоборческий собор низложил Никифора с кафедры патриарха. Никифор был сослан в монастырь, где он живет в изгнании в течение четырнадцати с лишним лет. Он умер в 829 г. в монастыре св. Феодора на азиатском берегу Босфора. С восстановлением иконопочитания его прах был перевезен в Константинополь и погребен в церкви св. Апостолов.

Литературное наследие Никифора включает два рода произведений: богословские и исторические. К богословским сочинениям относятся его 17 канонов и довольно многочисленные полемические сочинения в прозе, направленные главным образом против манихеев и иконоборцев. Большая часть их была написана Никифором в Годы изгнания; многие из них сохранились до настоящего времени, но изданы не все. Насколько можно судить по имеющимся в нашем распоряжении сочинениям такого рода, их автор хорошо знал Библию и патристическую литературу. Никифор цитирует отдельные места из сочинений иконоборцев, в частности Константина V и, возможно, Епифания .Кипрского, и только благодаря этим цитатам мы знакомимся с доводами иконоборцев, сочинения которых, как известно, утрачены.

Исторические произведения Никифора составляют два труда: «Краткая хронография» и «Краткая история после царствования Маврикия», которую принято называть «Бревиарием». Первое произведение — сухой перечень основных событий истории от Адама до 829 г., снабженный таблицами, в которых приводятся имена иудейских, персидских, египетских царей, римских императоров, епископов Константинополя, Рима, Александрии, Антиохии. В средние века это произведение было переведено на латинский язык.

«Бревиарий» — довольно развернутое и связное историческое повествование от 602 г. (года смерти императора Маврикия) до 769 г., когда произошло бракосочетание Льва, сына Константина Копронима, с Ириной. «Бревиарий» — не вполне оригинальное сочинение Никифора, так как он, следуя историографической традиции того времени, широко пользовался различными источниками; вероятно, один из них был использован и историком Феофаном, так Как и у того и у другого есть одинаковые выражения. Эти источники установить пока не удается, скорее всего, они безвозвратно погибли. Повествование Никифора в общем довольно объективно, но иногда он умалчивает о некоторых фактах, например, о восстании войск против Ираклия и переходе их к арабам, о неудачах византийских императоров во внешних войнах. Что касается изложения фактов военной, политической и внутренней истории Византии указанного периода, то, несмотря на некоторые пропуски событий, казавшихся автору незначительными, представленный в «Бревиарии» рассказ вполне соответствует другим источникам по этому периоду византийской истории. О событиях Никифор повествует чаще всего кратко, но выразительно. Он избегает пышных риторических описаний и сложных синтаксических построений. В отличие от многих своих современников, например Игнатия, Никифор пишет просто и ясно.

Никифор широко пользовался и эпистолярным жанром, но от его переписки сохранились лишь одно письмо римскому папе Льву III и фрагмент из письма императору Льву V Армянину.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ПОСЛЕ ЦАРСТВОВАНИЯ МАВРИКИЯ (БРЕВИАРИЙ) [48] [49]

Совершив убийство царя Маврикия, Фока [50] достиг царской власти. За время своего правления он довел дела христиан до такого бедственного состояния, что многие только и говорили: «Персы наносили ущерб ромейской империи извне, Фока же изнутри вредил еще больше». Ромеям стало это в тягость. Вот почему полководцы, находившиеся в то время в Ливии, — это были два брата, Ираклий и Григорий, — с обоюдного согласия отправляют своих сыновей в Византий; их ободряла значительная отдаленность столицы и еще то, что военную власть вручил им Маврикий. Между собой они условились, что прибывший первым завладеет, если сможет, царской властью. Ираклия, сына Ираклия, с большим числом матросов послали они морским путем, а Никиту, сына Григория, с огромным войском всадников отправили сушей. Ираклий, которому благоприятствовали счастливая судьба и попутные ветры, опережает Никиту, благополучно достигнув Византия морем; он уже вплотную приблизился к городу. В это время эпархом города [51] был зять Фоки Крисп, человек очень влиятельный при царском дворе, но ненавидевший Фоку: тот оскорбил Криспа, низвергнув его собственную статую, которую когда–то димоты из партий враждебных цветов [52] поставили рядом со статуей Фоки. Крисп держал себя с царем коварно: он притворялся — и царь верил, — будто печется о нем, уверял, что Ираклий пришел на собственную гибель. Однако в действительности Крисп помогал Ираклию и действовал исключительно в его пользу.

Однажды взбунтовались граждане и окружавшие Фоку зрители [53]: димоты из партии зеленого цвета уже поджигали здания вокруг базилики цезаря и называли царем пришельца из чужой- земли. Приближенные Фоки, увидев, что им не одолеть войска Ираклия, покидают царя и обращаются в бегство. А один человек, по имени Фотий, — его некогда оскорбил Фока, обесчестив жену его, — ворвался во дворец с отрядом воинов и тотчас схватил царя. Содрав с Фоки царскую одежду, набросил на него черный пояс, руки скрутил назад, связал и, бросив на корабль, доставил узником Ираклию. Увидав Фоку, Ираклий воскликнул:

— Вот как, несчастный, ты правил государством!

А тот сказал: — Ты, несомненно, намерен лучше управлять им.

И тотчас, пока еще Фока был на корабле, Ираклий постановил казнить его мечом, затем отсечь конечности: правую руку отрубить от верхнего плечевого сустава, отрезать срамной член и все это повесить на шестах; а труп его волочить по площади, называемой Бычьей [54], и сжечь на костре. Доментиола же, брата Фоки, Воносса и Леонтия, хранителя царской казны, он приказывает казнить той же смертью. Так это и было исполнено.

Сергий, патриарх города, и остальные жители тотчас со всей доброжелательностью впускают Ираклия в Константинополь. Но Ираклий просил Криспа принять достоинства царской власти; он говорил, что прибыл сюда не ради царства, а лишь ради того, чтобы отомстить Фоке за беззакония в отношении Маврикия и детей его. Крисп стал отказываться. В конце концов синклит и народ провозглашают Ираклия царем, а патриарх возлагает на него царский венец. Криспа же Ираклий посылает стратигом в Каппадокию, поставив его во главе войск. А когда распространилась молва, что персы собираются идти войной на ромеев, Ираклий покидает Византий и отправляется к Криспу, находившемуся тогда в городе Кесарии, чтобы посоветоваться с ним о делах государства. Но тот притворился больным, и царь частенько слышал, как плохо Крисп отзывается о нем. Ираклий понял, в чем дело, но все же стерпел оскорбление и стал выжидать подходящий момент. А пока он решил как–нибудь более миролюбиво побеседовать с Криспом о том, что следует предпринять в интересах их общей власти. Но Крисп, словно в насмешку, говорил:

— Царь не должен покидать свой дворец и приезжать к далеко находящемуся войску.

Тем временем у царя Ираклия родился сын, которого он назвал Константином. Тогда же в Царь–град прибывает Никита, достойный патрикий. По этой причине Ираклий возвращается в Византий и принимает Никиту с большим почетом и уважением, словно брата, равного ему по рождению и сану, — так было условлено между ними еще при отплытии из Ливии. Крисп тоже прибыл в Византий, чтобы разделить радость по случаю приезда Никиты.

Собираясь крестить сына, Ираклий сказал, будто желает, чтоб из купели принял его Крисп. Крисп ради этого прибывает во дворец. Ираклий же, собрав весь синклит и остальное население города, вместе с патриархом Сергием, обратился к ним, как передают, с такими словами:

— Против кого выступает оскорбляющий царя?

Они же ответили:

— Против бога, поставившего этого человека царем.

Тогда Ираклий предложил Криспу откровенно признаться, что он думает на самом деле. Крисп, не подозревая злого умысла, сказал, что с уличенным в подобной дерзости не следует поступать мягко. Царь и припомнил ему, как тот притворялся в Кесарии больным, как пытался унизить царское достоинство и помышлял о царской власти. И тут же, схватив увесистую книгу, стал бить Криспа по голове, приговаривая:

— Коли ты шел против своего тестя [55], то и мне верным другом не станешь.

Ираклий тотчас повелел постричь Криспа в монахи, и священник прочитал то, что положено при пострижении. Выйдя к солдатам Криспа, Ираклий обратился к ним с такими словами:

— До сих пор вы служили Криспу, как отцу. Отныне же мы делаем вас ближайшими помощниками государства.

Ираклий прибавил солдатам Криспа годовое жалованье и повелел считать их первыми в войсковом построении. Солдаты в высшей степени благосклонно приняли царя и вместе с остальным народом приветствовали его радостными криками. После этого Крисп был заключен в монастырь, называемый Хорами [56]; прожив там год, он скончался. Ираклий же поставил своего брата Феодора на первое после царя место (придворные обычно называли его куропалатом [57]); и еще Филиппика, зятя царя Маврикия, на сестре которого он был женат, постриженного в то время в монахи, послал игемоном [58], вручив ему власть, ранее принадлежавшую Криспу. Прожив там некоторое время, Филиппик умер; тело его погребено в прекраснейшем досточтимом храме, построенном им в Хрисополисе [59].

В скором времени супруга царя, Евдокия, заболела падучей болезнью и скончалась. Когда несли ее тело при огромном стечении глазеющего, как обычно, народа, какая–то девушка (она была служанкой у кого–то из граждан), высунувшись из верхнего терема, плюнула; плевок упал прямо на богатое покрывало, скрывавшее труп царицы, и оно испачкалось. Шедшие за гробом сильно разгневались, схватили девушку и сожгли ее. Так эти нечестивцы дополнили похоронный обряд царицы, по обычаю варваров, беззаконным, нечестивым жертвоприношением. Они же стали было искать и госпожу этой служанки, чтобы ее наказать точно так же; но она узнала об этом и избежала гибели; больше ее никогда не видели. Вот какие события произошли неподалеку от царского дворца.

Рассказывали и о таком случае: в одной из областей — название местности до сих пор неизвестно — жил некто по имени Витулин; был он богат, жил на широкую ногу и занимал должность, которую ромеи обычно называют должностью кандидата [60]. Рядом с ним жила одна вдова; она тяготилась этим соседством. Возникла у них распря по поводу границ земельных участков. Витулин приказал своим людям напасть на соседей, и те дубинками убили одного из сыновей вдовы. Сняв с убитого сына окровавленную одежду, вдова пришла в Византий к Ираклию и, увидев царя во время его выхода, подбежала, схватила под уздцы коня, на котором он ехал, и, протягивая ему одежду сына, закричала:

— Пусть то же самое случится с твоими детьми, царь, если ты тотчас по справедливости не отомстишь за ту кровь, какую я тебе показываю.

Столпившиеся вокруг царя телохранители принялись бить женщину. Царь остановил их, но и женщине повелел, чтобы она приближаться не смела. Сказав, что взыщет по справедливости, как только сам все разузнает, он тотчас удалился. Не добившись разбора дела, женщина ушла, громко вопя.

Прошло некоторое время, и Витулин, совершивший убийство, боясь, как бы та женщина вновь не обратилась к царю по поводу убитого, прибыл в Византий и затерялся там в людской толпе. На происходившем в это время конском состязании царь увидел его в гуще народа и повелел эпарху города заключить этого подозрительного человека в тюрьму. Затем он посылает за женщиной и выясняет все подробности убийства. Наконец, царь приказывает, чтобы Витулин, в наказание за убийство, претерпел то же самое от своих сыновей; так он был убит тем же самым способом, каким убил сына вдовы.

После того, как патриарх крестил Ираклия, или Константина (ведь у него было два имени), царь принял сына из святой купели в свои руки. Тотчас он передал ему знаки царского достоинства и прочие украшения, увенчал диадемой и назвал царем. А дочь, которую звали Григорией, отдал в достойное супружество патрикию Никите. На площади, называемой форумом [61], он поставил на верху колонны позолоченную статую, изображавшую этого патрикия в виде всадника, — в знак того, что тот породнился с царем. Вот как все это было.

Персидский царь Хосрой, собрав огромное войско, послал его против ромеев; во главе персидских сил он поставил дука Саита. Тот направился к Александрии и силой взял ее. Весь Египет поверг Саит в рабство, а Восток весь опустошил, множество людей увел в плен, других убил, никого не пощадив. Расправившись таким образом, он двинулся затем со всем войском в город Калхедон и очень долго осаждал его [62]; тем временем он просил ромейского царя прибыть к нему для переговоров. Царь исполнил эту просьбу и поплыл в торжественном сопровождении царской свиты. Увидев царя, Саит поднялся со своего ложа и, поклонившись ему до самой земли, приветствовал. Еще будучи в лодке, в которой он плыл, царь произнес «здравствуй» и передал дары. Саит обратился к нему с такой речью:

— Не следует, царь, ромейским и персидским царям ни расходиться во мнениях, ни вступать друг с другом в какие–либо противоречия, а надо стараться поддерживать дружбу и согласие; это весьма приятно было всем людям и прежде и теперь, способствует жизненному благополучию, благоразумию и укреплению существующей власти. Поэтому следует поддерживать полное взаимное согласие. Ведь мы знаем, что сильная государственная власть менее всего становилась когда–либо предметом спора. Ведь бесчестно поднимать друг на друга оружие, причинять вопреки справедливости вред и губить подданных, когда есть возможность, пользуясь мудрым благоразумием, поддерживать добрые и дружественные взаимоотношения. Что тогда происходит? Если вы станете соблюдать взаимное согласие и мир, то каждый из вас и остальных людей будет счастлив, и в течение всей своей жизни вы окажетесь такими людьми, которым будут удивляться и подражать, а забота превратится для вас в тихий, приятный труд. Если же, напротив, вы пренебрежете этим, предпочтете растоптать величайшее благо — мир, будьте уверены, — это не принесет вам никакой пользы; затевая вражду и ссору друг с другом, вы чаще всего становитесь виновниками войн, ненавистных и вероломных; вы взваливаете на себя, что вполне естественно, нелегкие, величайшие тяготы; увлекаясь, губите много жизней, тратите множество средств, одним словом, конец войны приходит к вам с великой бедою. Вы и сейчас можете это видеть: с тех пор, как я вторгся в ромейскую землю, она испытывает ужаснейшие страдания. Вот откуда свалились на граждан несчастья и тяготы.

Сказав это, Саит сам поклялся приложить все усилия к примирению держав ромеев и персов, выполнить все обещания и дать залог верности, поклявшись в том, что Хосрой все это одобрит.

— Итак, если вы мне верите, — сказал Саит, — тотчас отправьте к Хосрою вместе со мной послов для переговоров об этом. Я не сомневаюсь, что царь присоединится к моему мнению; заключайте же с нами союз и впредь соблюдайте прочный и истинный мир!

Царь Ираклий, обрадованный и плененный дружелюбными, обольстительными словами, поверил в них и обещал все выполнить с большой готовностью и великим тщанием. И те, с кем он посоветовался по этому поводу, вполне согласились и одобрили, — и патриарх, и должностные лица. С большой поспешностью назначаются послы — Олимпий, занимавший должность эпарха претории [63], Леонтий, префект города, Анастасий, эконом великого храма, который называется божественной Мудростью [64]. Саит принял послов и, отведя войска назад из Калхедона, направился в Персию. Пока он шел по ромейской земле, обращался с послами почтительно и заботился о них; но вступив в Персию, заключил их в железные оковы и доставил как пленников Хосрою. Едва Хосрой узнал, что Саит виделся с царем Ираклием и оказал ему почести, но не привел его к нему в качестве пленника (ведь Хосрой грезил об этом во сне и наяву), страшно разгневался на Саита и, в конце концов, содрав с него кожу, жестоко расправился с ним насильственной смертью. А ромейских послов поместил каждого отдельно в самые крепкие темницы и причинил им много зла.

Это немало опечалило царя Ираклия и привело в замешательство. В то же время в государстве начался страшный голод, так как Египет не поставлял больше зерна, вследствие чего и царские запасы значительно оскудели. Тогда же заразная болезнь, поразившая город, унесла жизни многих его жителей. От всего этого глубокая печаль и отчаяние охватили императора. Он решил даже удалиться в Ливию и отправил туда заблаговременно очень много имущества, золота, серебра и драгоценных камней. Немалая часть их, поднятая огромным гребнем волны, погибла, скрывшись в морской пучине. Узнав об этом, граждане пытались, насколько это было в их силах, воспрепятствовать решению царя. И вот патриарх, призвав царя в храм, взял с него там клятву не покидать царственного города. Уступив им, царь стал сетовать на случившееся несчастье, но все же, хотя и неохотно, прислушивался к их советам.

Через некоторое время вождь гуннского племени со своими телохранителями и архонтами прибыл в Византий с просьбой к царю обратить их в христианство. Царь радостно встретил его, и ромейские архонты принимали от святой купели гуннских вождей, а их жены — гуннских жен. Царь одарил всех, принявших крещение, царскими дарами и званиями. Вождя их он удостоил сана патрикия и отпустил с добрыми напутствиями в гуннскую страну [65].

… В это время в Сирии происходит сильное землетрясение, вызвавшее большие разрушения; земля поглотила в огромные пропасти некоторые города, расположенные в Сирии. Другие города пострадали немного: они закачались и с высоких мест опустились вниз на лежавшие под ними равнины, вместе со своими стенами и зданиями, которые даже не были повреждены. Переместились они со своих мест на шесть или немного более межевых знаков. А некоторые рассказывали, что видели, как в соседней с Сирией Месопотамии земля разверзлась на два межевых знака вглубь и из расселины была выброшена другая земля, очень белая, словно песок. Рассказывали еще, что самка мула человеческим голосом предрекала арабам гибель. С тех пор прошло ведь немного времени, и какое–то племя, пришедшее из далекой пустыни, без всякого сражения захватило огромное множество арабов.

После этого Константин венчает сына Льва на царство и тотчас отправляется в поход против сарацин. Подойдя к Мелитене [66], он овладевает этим городом, осадив его, и увозит оттуда много пленников и военной добычи.

В это время умирает августа Мария, супруга Константина. Случившееся вскоре после этого достойно запоминания, и умолчать об этом было бы несправедливо. Ведь на небе в это время появилось страшное, совершенно необыкновенное зрелище, которое началось с наступлением сумерек и продолжалось всю ночь. Ужас и удивление охватывали всех, кто видел это зрелище: им казалось, что все звезды срывались со своих мест и падали на землю. Достигая земли, они беззвучно рассыпались, ни разу не причинив ни малейшего вреда. Многие утверждают, что это удивительное зрелище наблюдалось во всей вселенной.

По истечении некоторого времени после этого звездного видения умер патриарх Византия Анастасий. Константин же, решив однажды нанести оскорбление церкви и начав уже сражение с благочестием, словно подгоняемый вражеской силой, собрал собор епископов в составе 338 членов [67]. Возглавил его Феодосий, архиепископ города Эфеса. Собор провозгласил архиереем города некоего Константина, из монахов, бывшего епископом города Силлея [68]. Был принят символ веры, под которым подписались все, кто придерживался нечестивого вредного образа мыслей и стоял за уничтожение святых икон; и, словно несмышленые, они предали иконы на площади анафеме. Вместе с тем анафеме были преданы и Герман, архиерей константинопольский, и Георгий, прибывший с острова Кипр, и Иоанн из сирийского города Дамаска, по прозвищу Мансур.

Покончив с этим, Константин принялся за строительство городов во Фракии, в которых он поселил сирийцев и армян, переселив их из городов Мелитены и Феодосиополя [69]; при этом он щедро одарил их всем необходимым. А болгары, увидев строящиеся города, запросили у царя дань. Не получив дани, они двинулись в поход на Фракию, напали на нее и очень скоро достигли стены, которая называется Длинной. Но против них вышел император и, завязав сражение, обратил их в бегство, преследовал, сколько было сил, и убил большую часть болгар. Вскоре после этого император двинулся против них в поход по морю и суше. Те, что плыли на кораблях, — число их достигало пятисот — переплыли через Евксин, достигли реки Истра, пожгли болгарские селения и взяли немало пленников.

А император, сам участвуя в битве против болгар близ так называемых Маркелл (это крепость, расположенная совсем неподалеку от Болгарии), обратил их в бегство и многих убил. Тогда они, потерпев поражение, направили к императору послов для переговоров о мире, послав в качестве заложников своих родных сыновей.

Теперь следует рассказать еще вот о чем. С наступлением поздней осени начался сильный, пронизывающий холод, так что вода замерзла и являла собой какое–то странное, необычное для глаз зрелище; в такое состояние пришли не только пресные, но, что особенно невероятно, соленые воды; сильно замерзли они во многих местах вселенной, но особенно в отдаленных, северных. Евксинское море до такой степени было сковано льдом, что поверхность его оказалась замерзшей на сто миль (знаков); также и многие большие реки, текущие с севера, по большей части окаменели от сильного мороза и еще побережье у городов Месамврии и Мидии [70]; толщина льда доходила до тридцати локтей; к тому же повалил неописуемый снег; высота его покрова кое–где достигала двадцати локтей. Море как бы срослось с материком, так что нелегко было даже различить, где граница того и другого.

Северные воды отвердели до такой степени, что можно было пройти по ним пешком; проходимыми оказались все места, пограничные с землей хазаров и соседние со скифским народом, и не только для людей, но и для домашнего скота и других животных. А Понтийское море стало в это время уже недоступно для плавания. По прошествии нескольких дней та грозная снежная громада раскололась на разные части, которые были столь огромны, что казались высочайшими горами. Несколько этих частей отделилось и, поднятые силою ветра, были отброшены к Дафнусии, хорошо укрепленной крепости на Понтийском побережье. Упали они у самого входа в Евксинское море. Уплотнившись и заполнив здесь узкое пространство между проливами, эти снежные части соединили друг с другом два материка, Фракию и Азию, так что пешком можно было скорее, чем на корабле, перейти с одной стороны на другую. Отсюда снежные громады двинулись по Пропонтиде и достигли Абидоса, и никто даже не подозревал, что здесь — море. Одна из этих громад раскололась, и ее отшвырнуло на акрополь Византия. Стена акрополя так задрожала, что находившихся внутри людей объял страх. А снежный ком, распавшись на три части, рассыпался вдоль морского берега по ту и другую сторону акрополя; высота этих частей превышала городские стены, и кое–кто ходил по ним пешком напрямик от акрополя туда, где находится крепость, называемая Галатской. Все это навело на жителей города необыкновенный ужас: с недоумением взирая на такое странное и неожиданное зрелище, они покидали город с плачем и слезами.

Прошло немного времени, и племя склавинов [71], переселяясь со своей земли, переправляется через Евксинское море; число их достигает 208 тысяч. Поселяются они близ реки, которая называется Артаной [72].

А вот что происходило в это время у гуннов и болгар: эти два народа, заключив между собою союз, убили своих властителей, бывших из одного рода, и поставили над собой вождя по имени Телесий, человека надменного и вместе с тем по молодости бесстрашного. Собрав отряды тяжеловооруженных воинов, Телесий начисто опустошил земли и укрепления, лежавшие вблизи от ромейских владений. Узнав об этой своевольной дерзости, Константин снарядил 800 кораблей, приспособленных для перевозки лошадей, и, разместив на них конное войско, отправил через Евксин на Истр. Сам же, собрав другое войско, прибыл в город Анхиал [73]. Телесий двинулся» против Константина с немалым числом союзников–склавинов. Но, потерпев в бою поражение, бежал. Множество врагов пало с той и с другой стороны, а кое- кто из знатных — а таких немало — были взяты в плен живыми.

Одержав таким образом победу, Константин возвращается в Византий и захваченных им пленников собственноручно отдает на расправу гражданам и димотам из так называемых партий цветов, а те вывели пленников за стену, обращенную к суше [74], и убили их. Захваченную добычу торжественно пронесли у всех на виду во время конских состязаний; среди этой добычи были показаны народу два золотых сосуда, изготовленных на острове Сицилия, весом в 800 литров каждый.

Узнав о несчастье, постигшем Телесия, болгары подняли мятеж и убили его; власть они предоставили одному из своих архонтов, которого звали Савин. Как только он получил власть, тотчас послал к царю послов с просьбой заключить самый прочный мир. Но болгарам это не понравилось; недовольные, они стали упорно возражать, думая, что ромеи сразу же обратят их в рабство. Испугавшись их, Савин бежал к царю. Отпустив несколько тяжеловооруженных воинов и освободив жен их и родственников, бывших в заточении, царь посылает их к Савину. В это время болгары изменили свое решение и сами отправляют к царю послов с просьбой о мире. Константин же не принял их, а тотчас выступил в поход против болгар. Последние стали укреплять труднопроходимые места в горах. Вождь их, взяв у царя залог верности, прибывает вместе со своими архонтами к царю. Константин принял их, побранил в присутствии Савина за непослушание и ненависть, проявленную к Савину, и заключил с ними мирный договор.

Это случилось в первый индиктион. И еще у царя родился сын, которого он назвал Никитой. В это же самое время войска сарацин двинулись из Африки и прибыли на остров Сицилию. Но воины этого острова оказали им решительное сопротивление и прогнали прочь, разбив все их надежды.

В третий индиктион Константин вторгается в Болгарию; болгарским полководцем был тогда поставленный Савином Умар. Но когда болгары лишили его власти, они поставили на его место болгарина Токта, брата Ваиана. Бежавшие же в леса болгары отступили к реке Истру. Немало из них было убито, среди них погиб Токт со своим братом Ваианом и другие. А какой–то другой их архонт, по имени Кампаган, бежал в Варну и, казалось, был уже спасен, но его убили его собственные рабы. Большую часть болгарских селений ромеи в то время сожгли и разорили.

Нечестие императора уже становилось очевидным; вся жизнь людей благочестивых и преданных богу подвергалась насмешкам и поруганию, особенно же сильно преследовался святой чин монашеский. В самом деле, кто был тверд в своей старой вере, придерживался избранного образа жизни и противостоял тем нечестивым догматам, того подвергали всевозможным пыткам, всячески истязали; кому беспощадно выжигали бороду, кому уничтожали ее, выщипывая по волоску, кому разбивали голову ударами святых икон, на которых было начертано изображение святых. Некоторым эти жалкие люди вырывали глаза, безжалостно отрезали различные части тела. Можно сказать, что всякое благочестие преследовалось и изгонялось; для христиан словно вновь наступили языческие времена, замышлялось всевозможное зло, которое стремились причинить людям, избравшим жизнь по заповедям божьим. Некоторые все же были увлечены в самую пучину собственной гибели: уступали их безбожному учению либо под воздействием силы, либо поддавшись обману, либо склонившись на льстивые речи, либо соблазненные деньгами, либо польстившись на военные должности, либо обманутые другими всевозможными нечестными способами; отказываясь от прежних обетов и снимая с себя священное одеяние, отказывались от пострижения и отращивали волосы и тотчас перенимали мирской образ жизни, начинали общаться с женщинами и одобряли сожительство с ними. Вот что творили эти люди; самого бога, всеобщего создателя, всячески бесчестили и оскверняли святую церковь.

В это время был схвачен некий Стефан, человек праведный, боголюбивый, монах, заточивший себя в очень тесной хижине, построенной на вершине высочайшей горы; называли ее горой святого Авксентия. Те нечестивцы обвинили Стефана, что он держится старой веры; они говорили, будто он многих обманывает, призывая презреть земную славу, пренебречь своим домом и родственниками, отвернуться от царских дворцов и обратиться к монашеской жизни. Подвергнув его за это жестоким побоям и осудив на тюремное заключение, они, в конце концов, связали ему ноги веревками и волокли от царского дворца до площади, именуемой площадью Быка; тело его безбожники бросили в так называемые рвы Пелагия, словно он был злодеем, ибо туда сносили трупы людей некрещеных и приговоренных к смертной казни. Многих убили они из тех, кто исполнял гражданские и воинские обязанности, обвинив их в поклонении святым иконам, словно они были уличены в святотатстве. Одних они доводили до смерти различными способами, других подвергали неслыханным наказаниям, многих изгнали далеко за пределы страны. Мало того: император повелел, чтобы все его подданные давали клятву никогда не поклоняться ни одному святому образу. Некоторые рассказывали, будто видели, как тогдашний патриарх города, подняв животворные иконы, поклялся в том, что он не принадлежит к числу поклоняющихся святым иконам. Вот до чего дошло бесчестие!

…Все еще дыша ненавистью к благочестию, Константин надругался над святыми назарейскими схимниками. Так, устроив конские состязания, он приказал некоторых из них выпустить на середину театра и каждому вести за руку женщину — монахиню. Зрители бросали им всевозможные оскорбления, плевали в них, как это обычно делает беспорядочная чернь. Так дважды прошли они тот беззаконный, постыдный путь [75]. После этого Константин по ложному доносу подвел некоторых мужей, занимавших значительные должности, под тяжелейшее обвинение в том, будто они пытались отнять у него власть. Среди них был Антиох, доставлявший царю донесения об общественных делах (придворные называют эту должность логофетом дрома) [76], Феофилакт, патрикий и стратиг, и еще несколько царских щитоносцев и телохранителей, кроме них и другие. В скором времени, устроив те же состязания, царь повелел вывести на ристалище закованных в цепи, а на другой день осудил на смерть братьев Константина и Стратегиона; он приказал отсечь им головы в так называемом городском Кинигии [77], а у других вырвать глаза. Днем позже царь взял клятву с некоторых родственников Константина, патриарха Византия, в том, что они придумают против него обвинение, и во всеуслышание уличил, будто от него слышали обо всех замыслах Антиоха и Феофилакта. И тотчас отправил Константина в Иерию — так назывался царский дворец, расположенный напротив Византия, к юго–востоку; патриархом же он назначил евнуха Никиту, пресвитера церкви святых Апостолов. Все это происходило в августе месяце четвертого индиктиона.


Похищение Европы. Барельеф из Веролисоборной сокровищницы близ Рима. X–XI вв.



Сцены сельской жизни: стрижка овец и парусное судно. Миниатюры из рукописи XI в.


Через некоторое время царь посылает за Константином, и его приносят на закрытых носилках в храм. Вместе с тем к нему присылают одного из царских нотариев, доставившего письменное обвинение против него. Это обвинение нотарий зачитывает вслух перед собравшимся там народом, при каждом пункте обвинения ударяя Константина по голове. И, подняв его на амвон, бьют розгами, а новый патриарх перед алтарем читает эти обвинения. А на следующий день, устроив обычное конское состязание, царь приказывает ему сесть на осла, привязать седло задом наперед и так влачить его под ругань и плевки всего народа. А вскоре после этого царь повелел отсечь Константину голову в городском Кинигии и пронести ее поднятой вверх в так называемом Милии; тело же его приказал тащить на тростниковых веревках по главной улице города и бросить в рвы, называемые Пелагийскими.

На пятом индиктионе началась страшная засуха, так что даже утренняя роса не выпадала; высохли ручьи, источники, и потому бани оставались в бездействии: водохранилища их были пусты. По этой причине Константин решил восстановить акведук, сооруженный царем Валентинианом, но разрушенный аварами в правление Ираклия. Константин собрал по всей ромейской империи много мужей, опытных в искусстве зодчества, потратил на их вознаграждение немалую часть государственной казны и таким образом завершил этот труд. Константин, этот ненавистник Христа, но влюбленный в золото, явил себя новым Мидасом: все золото он положил в свою казну. А сборщики налогов при исполнении своих обязанностей так притесняли людей, что земные плоды и скот сильно упали в цене: так, на один золотой покупалось шестьдесят модиев пшеницы, семьдесят модиев ячменя и многое другое можно было продать весьма и весьма дешево. Люди глупые сочли это следствием высокого плодородия земли и

благополучием, но разумные видели в этом проявление тирании, алчности и жестокости.

На седьмом индиктионе у Константина родился сын, которого он назвал Анфимием. В это же время Никита, патриарх города, восстанавливает здание одного Вселенского собора, пришедшее в негодность от времени; а в примыкающих к нему зданиях, расположенных близ дороги, которые ромеи называли секретами, — и большом и малом, он соскоблил изображения ликов спасителя и святых, сделанные из мозаики, золота и воска.

Константин отсылает славянских вождей и требует к себе христиан, в течение долгого времени бывших у него в плену, захваченных на островах Имвроса, Тенедоса и Самофракии [78]. Выменяв их на шелковые одежды — а число их доходило до двух с половиной тысяч — и приказав привести к себе, он одарил их небольшими подарками и разрешил каждому уйти, кто куда пожелает.

На седьмой индиктион в апреле месяце, в святую субботу, Константин венчает августой супругу свою, Евдокию, и на следующий день провозглашает цезарями двух сыновей — Христофора и Никифора, а Никиту — нобилиссимом. Во время своего обычного консульского шествия во Вселенскую церковь он раздавал прохожим деньги на всем пути от дворца до церкви. На восьмом индиктионе Константин приглашает из Греции Ирину в качестве невесты своему сыну Льву, а в декабре венчает ее августой и справляет свадьбу.

Симеон Магистр (Логофет)

(X в.)

Византийская хроника, отрывок из которой приводится ниже, вызвала у исследователей затруднения при определении ее автора. Ознакомление с содержанием «Хронографии» наводит на мысль, что она написана не одним автором, а несколькими. Об этом говорят следующие два обстоятельства. Во–первых, метод изложения исторических событий неодинаков на протяжении всего произведения. Вначале, при описании событий «от сотворения мира» до вступления на престол Льва V Армянина (813 г.), он несет на себе следы явной компиляторской работы: в тексте нередки вставки из сочинений Иосифа Флавия, Евсевия, Малалы, Феофана и других авторов. Начиная с 813 г., характер повествования резко меняется: никаких заимствований незаметно, изложение вполне самостоятельно. Во–вторых, авторы той и другой части «Хронографии» в греческих рукописях и в болгарском ее переводе указаны различные. Перед первой частью в греческих рукописях автор назван Симеоном Магистром и Логофетом; в болгарской — Симеоном Метафрастом и Логофетом. Кроме того, в конце второй части одной из греческих рукописей «Хронографии» другого автора, Георгия Амартола (IX в.), которого, несомненно, использовал Симеон при описании периода византийской истории с 813 по 842 г. (у того и другого есть одинаковые фразы), сделана знаменательная пометка: «Слава богу за все. Аминь. Здесь оканчивает и Логофет». Любопытно, что болгарский перевод содержит точно такую же пометку по окончании описания событий 842 г. Эти обстоятельства побудили исследователей приписывать «Хронографию» то Симеону Метафрасту, то Симеону Логофету. Можно предполагать, что первая часть «Хронографии» была либо анонимным произведением и впоследствии приписана Симеону Метафрасту как автору с громким именем, либо ее обработал Симеон Логофет.

Что касается второй части «Хронографии», то, видимо, совершенно справедливо считать несомненным ее автором Симеона Логофета. Поэтому Нибур не опубликовал первой части этой византийской хроники, а начал ее с 813 г.

О Симеоне Логофете не сохранилось никаких биографических сведений; даже неизвестно, в какой области он был логофетом и магистром. О времени жизни автора можно сказать, что это — X в., скорее — вторая половина. Написана «Хронография», несомненно, после 948 г., вероятно, ближе к концу X в. Перед читателем проходит целая галерея образов византийских императоров, начиная с Льва V Армянина (813–820 гг.) и кончая Романом II Младшим, сыном Константина Порфирородного (939–963 гг.). Начало правления каждого императора описывается стереотипно: «От сотворения мира год» такой–то, «от божественного воплощения» (т. е. рождества Христова. — Т. П.) такой–то, «император» такой–то «царствовал в течение» стольких–то лет. Нередко здесь же дается краткая характеристика императора или оценка его деятельности, иногда одним словом, например: Лев Армянин назван Хамелеоном, Феофил — иконоборцем. Любопытно, что на протяжении небольшого отрезка византийской истории, начиная с правления Романа Лакапина (919 г.) и до вступления на престол Романа II (959 г.), счет времени идет уже не от рождения Христа, а по индиктионам.

Композиция «Хронографии» Симеона не всегда последовательна: переход от одной темы повествования к другой нередко происходит неожиданно и не всегда логично (ср., например, конец § 2 и начало § 3 в приводимом ниже отрывке о царствовании Феофила). Но стиль Симеона чрезвычайно прост, главным образом благодаря кратким фразам. Иногда автор вводит в свое повествование мотивы фольклорных рассказов (выбор невесты для царя, золотое яблоко, краденый конь). Таким образом, и стиль и отдельные мотивы «Хронографии» Симеона усиливают художественную, изобразительную сторону его исторического повествования.


ХРОНОГРАФИЯ [79]

1. От сотворения мира год 6323, от божественного воплощения 823, ромейский император Феофил, сын Михаила Картавого, иконоборец, царствовал двенадцать лет [80].

Мать Феофила, Евфросина, задумав женить сына, призывает к себе разных девушек, красоты несравненной; среди них самыми прелестными были одна, по имени Икасия [81], и другая, по имени Феодора. Дав сыну золотое яблоко, мать повелела отдать его той, которая ему понравится. Царь Феофил, очарованный красотой Икасии, воскликнул:

— Зло произошло от женщины!

Икасия, немного смутившись, ответила:

— Но и все наилучшее исходит от женщины.

Эти слова поразили Феофила в самое сердце, и он отпустил Икасию, яблоко же отдал Феодоре; была она из Пафлагонии.

На святую пятидесятницу патриарх Антоний венчает их в часовне святого Стефана, а оттуда они направились в великий храм [82], и царь раздал много денег патриарху и всему клиру вместе с синклитом. Икасия же, не став царицей, основала монастырь, где и провела дни свои до самой кончины, приняв пострижение и живя так, как угодно богу. Она предавалась и ученым занятиям: после нее осталось много сочинений. А мать царя, Евфросина, по доброй воле покинула царские покои и удалилась в Гастрийский монастырь [83].

2. Во время конских состязаний приносят подсвечник, поврежденный мечом при убийстве Льва Армянина [84]; Феофил показывает его всему сидящему здесь синклиту и говорит об осмелившихся совершить убийство в храме господнем как о настоящих убийцах Льва, сторонника ереси, и его единомышленника в нечестии [85]. Ведь безбожный Феофил разделял богопротивную ересь отца, то снимая святые иконы, то уничтожая их, устраивая гонения на благочестивых монахов и подвергая их телесным наказаниям.

3. На второй год царствования Феофила к ромеям перебежал перс Феофов со своим отцом и четырнадцатью тысячами персов. Царь расселил их в фемах и распределил по турмам [86]. А самого Феофова он женил на сестре августы Феодоры, сделав его, таким образом, своим зятем.

У персов был обычай нарекать царями лиц царского происхождения. Поскольку во взаимных войнах род царский пресекся, то персы, затрудняясь, что предпринять, узнали, что некоторые родственники царя перешли на сторону ромейского императора; по этой причине они сочли необходимым покинуть родную землю и переселиться к ромеям через Феофова; их целью было получить вождя для своего племени, особенно потому, что вождь персов Вавек переметнулся к амермуну [87] и вот уже пять лет главенствовал в его стране. Между тем войны продолжаются, и Вавек, потерпев поражение, переходит под власть ромеев с семью тысячами воинов. В городе Синопе [88] он разыскивает отца Феофова. Найдя его, Вавек сам и народ его принимают подданство ромейского императора, заручившись от него обещанием не причинять им вреда.

Рассказывают и по–иному, будто отец Феофова прибыл в Византий в крайней нужде и пристроился за плату к одной женщине, занимавшейся торговлей; влюбившись в нее, он стал жить с ней в свое удовольствие; зачав от него, родила она мальчика. И вот персы, весьма сведущие в астрономии и прорицаниях, узнали, что какой–то отпрыск персидского царя живет в Византии. Придя к царю ромеев, стали они просить разыскать того, ради кого они прибыли. Услыхав об этом, царь предпринял розыски мальчика, но безуспешно. Через некоторое время царь нашел женщину, с которой сожительствовал перс Вавек, узнал, что Вавек умер, но родившийся от него мальчик жив; этого двенадцатилетнего мальчика и показали царю. Царь принял его, воспитал во дворце и зачислил воином в персидский отряд.

4. Царь Феофил, любитель красивых вещей, в самом начале своего правления повелел соорудить пентапиргий [89], два огромных органа, отделанных позолотой и различными камнями, и золотое дерево, на котором сидели воробьи и благодаря какому–то приспособлению мелодично чирикали, так как через скрытые отверстия пропускался воздух.

5. Феофил обновил также царские одежды, пояса и прочее, приказав все делать из золота. Он надстроил низкие городские стены. Притворяясь внешне справедливым, Феофил оскорблял веру и благочестие больше, нежели его предшественники на троне. Так, подошла к нему однажды во Влахернской церкви [90] какая–то вдова (он имел обыкновение бывать там) и сказала, что ее обижает брат августы, друнгарий Петрона [91]:

— Он надстраивает свой дом и загораживает свет в моих окнах, делает все только на зло мне, вдове.

Феофил тотчас посылает расследовать правду, так ли это. И убедившись, что вдова не лжет, он велит посреди дороги снять одежду с караульного солдата и сильно побить его, а дом, о котором шла речь, сломать, уступая вдове.

Как–то раз, когда какой–то корабль проходил мимо Вуколеона [92], царь спросил, чей это корабль, и услыхав, что он принадлежит царице, воскликнул:

— О, горе мне, я становлюсь жалким купцом, если это корабль моей супруги! [93]

Отослав корабль, он повелел сжечь его вместе со всеми товарами.

6. Мать Феофила Евфросина жила монахиней в своем собственном Гастрийском монастыре (это был ее дом, который она купила у патрикия Никиты и устроила в нем женский монастырь, называвшийся Гастрийским). Призвав к себе дочерей Феодоры (их было пять: Феокла, Анна, Анастасия, Мария и Пульхерия), она неустанно наставляла их в совершенном благочестии, покорности богу, а также призывала поклоняться святым иконам. Это не скрылось от Феофила: возвратив к себе дочерей, он стал их обо всем расспрашивать. Четверо, соблюдая благоразумие, упорно обходили его вопросы, словно какие подводные камни; но Пульхерия, и умом и годами совсем еще дитя, стала рассказывать, как ее там ласкали и угощали всевозможными сладостями, а потом упомянула о поклонении святым иконам. Немного разумея в этом, она сказала, что у бабушки в кивоте много кукол, что она их целовала и давала прикладываться к ним ее сестрам. Это привело царя в бешенство. Не будучи в состоянии сделать что–либо Пульхерии, он запретил своим дочерям приходить к бабушке.

7. Нечто подобное случилось и с царицей Феодорой. Был у царя во дворце слабоумный мальчишка, ничем не отличавшийся от гомеровского Ферсита (звали его Дендерис): косноязычный, вызывавший насмешки, он был потехой в царском дворце.

Однажды он вбежал в спальню августы и застал ее в тот момент, когда она прикладывалась к святым иконам и молитвенно смотрела на них. Уставившись взглядом на иконы, слабоумный спросил, что это такое, и подошел ближе. Августа так ответила:

— Это мои прекрасные куклы! Я очень люблю их!

Царь в это время сидел за трапезой. Мальчик подбежал к нему, и царь спросил, где он был. Тот ответил, что был у «мами» — так называл он Феодору — и видел, как она вынимала из изголовья красивые куклы. Царь тогда все понял, сильно разгневался, поднялся от трапезы и направился к Феодоре. Он гневно бранил ее и назвал своим беспутным языком идолопоклонницей. Но вместе с тем он выдал слова слабоумного. И августа, едва сдерживая гнев в груди своей, быстро ответила:

— Это не так, царь! Твое подозрение совершенно не оправдано: я и мои служанки смотрелись в зеркало, а Дендерие, войдя и увидев их отражение, по своему слабоумию объявил об этом царю и владыке.

Гнев царя тотчас остыл. А Дендериса через несколько дней Феодора попрекала и сделала ему настоятельное внушение, чтобы был разумным и о прекрасных куклах никогда никому не рассказывал.

Однажды, разгоряченный вином, Феофил шутил над госпожой и вдруг спросил Дендериса, не целует ли «мамичка» опять свои прекрасные куклы. Слабоумец же, приложив к губам правую руку, а левую держа сзади, ответил:

— Молчи о куклах, молчи, царь!

8. На третий год Феофил взял себе в зятья Алексия Армянина, по прозвищу Муселе, женив его на своей дочери Марии. Это был чрезвычайно смелый и решительный человек. Царь сделал его патрикием, затем магистром. Но когда до Феофила дошел слух, что тот стремится овладеть царством, он отправляет его в качестве стратига и дука в Сицилию. Чего только не делает зависть! Какие–то сицилийцы пришли к царю и оклеветали перед ним Муселе, будто тот потворствует агарянам в ущерб христианскому населению и помышляет об его, государевой, власти.

Тем временем скончалась дочь царя Мария; Феофил украсил серебром ее гробницу и положил туда свиток, которым даровались преимущества переходившим на его сторону. Впоследствии император Лев снял эти серебряные украшения.

15. На девятом году правления Феофила против ромеев двинулись с огромным войском арабы, и царь выступил против них вместе с персидскими перебежчиками, своими войсками и доместиком [94] Мануилом. Завязался бой; потерпев поражение, царь вошел в середину персидского отряда, думая спастись там. Но Мануил, увидав царя в самой гуще персов и зная, что они уже решили предать его арабам, чтобы поладить с ними, врезался в центр персидского строя и, схватив царского коня за узду, вытащил его, хотя тот и сопротивлялся. Мануил считал невозможным снести позор, если бы арабы захватили в плен царя ромеев. Когда страх миновал, царь, передумав, хотел снова уйти под защиту персов. Но Мануил занес над ним меч, словно намеревался ударить. Царь испугался и отступил. После этого, опозоренный, он повернул в Дорилеум [95]. А Мануил, раненный в битве, заболел и скончался, проявив немало мужества в сражениях с агарянами. Тело его перенесли в основанный им же монастырь, расположенный недалеко от Аспарского водоема.

16. В скором времени стали доходить до царя наветы и доносы на Феофова, будто он враг, предатель, злоумышленник. Узнав об этом, Феофов собрал персов и двинулся к Синопе. Город этот получил название от одной амазонки, основавшей его. Прежде он назывался Кромма; Амастреей же стал называться [96] от персиянки Амастриды, дочери Оксиарта, брата Дария. Амастрида была супругой Дионисия, Гераклейского тиранна. Город, которым он овладел, Дионисий назвал именем супруги. Феофов захватил Амастрею и жестоко расправился с ее жителями. Это стало известно царю, и он сильно огорчился. Но испугавшись, как бы амастрийцы не перешли к арабам, царь достиг Пафлагонии, заверил их в том, что они не потерпят никакого ущерба и, захватив Феофова, вернулся в город; а другие персы были возвращены на прежнее место своего поселения. Местные жители любили Феофова за его справедливость не меньше, чем сами персы.

17. На десятый год правления Феофила родился у царя от Феодоры мальчик, которого назвали Михаилом. По своему обыкновению, отправился царь в Влахернскую церковь; встречает там его какой–то человек и говорит:

— Царь! А конь–то, на котором ты едешь, — мой.

Царь спрашивает конюха:

— Чей конь? —Тот отвечает:

— Комит [97] Опсикия послал его тебе, царь.

На другой день привели комита Опсикия (случилось же, что тот был в городе). Царь задает ему вопрос:

— Чей это конь? —Тот отвечает:

— Я купил его.

Но когда вызвали истца, он стал отрицать это и говорить, что конь был уведен у него силой и за него ничего не плачено. Тогда царь сказал комиту:

— Почему же ты за него не уплатил? — Тот ответил:

— Я давал ему сто золотых, а он просил сделать его дворцовым стражем; но будучи человеком трусливым, он не стал стражем; но и ста монет взять не захотел.

Тогда царь убедился, что конь уведен силой, возвратил его, а конюха приказал сделать дворцовым стражем. Тот же не захотел принять коня; он взял две золотых литры [98] и ушел.

18. Быстрым маршем царь направил войска в Каппадокию, так как сарацины подошли вплотную к Аморию 20. Амермун, отобрав 50 тысяч воинов и поставив во главе их Гундене, самого знаменитого вождя среди агарян, послал их против царя. Произошла битва; царь потерпел поражение и бежал: с позором повернув назад, он едва спасся. Сарацины же окружили Аморий[99] валом и несколько раз начинали сражение, но, увидев, что находящиеся внутри сражаются стойко, хотели отступить. Тогда какой–то ученик Льва Философа, находившийся в крепости, объявил им:

— Если продержитесь в течение двух дней, то овладеете нами.

Так и случилось, ибо Вудитз —так звали его — и Маникофанес предали город. В плен попали самые знаменитые благочестивые мужи: патрикий Феофил, стратигий Мелиссин и Аэций, протоспафарий Феодор, евнух Кратер, турмарх Каллист, друнгарий [100] Константин, скороход Васоес и некоторые начальники отрядов.

Пожелав их выкупить, царь отправляет к амермуну послов с двумястами кентинариев [101]. Но амермун не дал согласия, сказав, что если бы за пленников царь дал от своего имени даже тысячу кентинариев, он все–таки не освободил бы ни одного из них.

19. И вот пленников повели в Сирию. Ужасные насилия претерпели они от первого советника амермуна и от Вудитза во время своего семилетнего пребывания в тюрьме. Но, возлюбив жизнь вечную вместо кратковременной, не согласились они отречься от Христа. Отсекли им мечом головы и на следующий день трупы их бросили в реку. Самое же удивительное — что каждая отсеченная голова соединилась и срослась со своим телом. И подобно тому, как души собраны в одном месте рая, так и тела святых удостоились от верующих одного места погребения.

После их смерти первый советник приказал обезглавить и Вудитза, сказав, что если бы этот человек был истинным христианином, он не принял бы мусульманской веры.

Вудитза обезглавили, и тело его бросили к телам святых, но в груде их тел его не нашли. Голова его валялась далеко от тела, не соединившись с ним, как это случилось с головами святых. А когда их бросили в реку, то все тела святых всплыли и пристали к другому берегу, на глазах у всего народа; тело одного только Вудитза крокодилы растерзали на части и съели.

20. Ученика Льва Философа, предсказавшего предательство, амермун стал расспрашивать об его науке; тот сказал, что он ученик Льва Философа. Узнав, кто такой Лев, амермун пожелал увидеть его и, вручив одному из пленников послание, обращенное к Льву Философу, отправил его в Константинополь, обещая ученому мужу почетное место, второе после себя. Получив послание, Лев принес его царю Феофилу. Узнав об его познаниях и о том, что такой мудрый муж живет в его городе, царь взял его к себе во дворец и поселил в Магнавре [102], передав ему для обучения самых одаренных юношей. Царь Предоставил ему полную свободу от всяких других повинностей. Впоследствии Лев стал

митрополитом Фессалоники; рукоположил его святейший патриарх Мефодий.

21. На одиннадцатый год правления царь строит во дворце Триконх и так называемую Сигму, а также кафедры партий; строит он и Фиалу [103], где происходит так называемый саксимодексимон [104], когда с двух сторон проходят кони, покрытые золотыми попонами. Внизу, под Триконхом, он сооружает посредством какого–то приспособления так называемый Мистерион [105]: если в одном его углу произнести что–либо согнувшись и полушепотом, то в другом углу это ясно слышится.

26. На двенадцатый год царствования Феофила было отделано здание, предназначенное для приюта странников, называемое теперь домом Феофила. Дом этот принадлежал сначала патрикию Исидору, прибывшему при Константине Великом из Рима вместе с Оливрием; по истечении некоторого времени он стал содержаться на счет государственной казны и в нем поселились женщины знатного рода, но дурного поведения. А при Льве Исавре [106] из публичного дома он был превращен в странноприимный дом. Потом он стал домом Константина, сына Ирины, после того, как мать его ослепила. Константин умер, и супруга его, сделавшись монахиней, основала в память мужа монастырь и назвала его «Обителью Покаяния». Когда огромная балка триклиния провисла и грозила упасть, монахини попросили о помощи царя, проезжавшего мимо этого монастыря. Царь кивнул в знак согласия и осмотрел здание; оно понравилось ему, и он переселил монахинь в другой монастырь, а это здание, украсив всевозможными украшениями, превратил в странноприимный дом, предоставив деньги и пригородную землю и назвав его домом Феофила.

27. Заболев дизентерией, царь призывает своих приближенных держать совет относительно перса Феофова. Зная, что персы, в том числе и многочисленная знать, очень верят Феофову и любят его, царь боялся, как бы после его смерти они не сделали Феофова царем, отстранив сына его, Михаила. Царь распорядился послать за Феофовом, привезти его во дворец и заключить в темницу. Потом, когда болезнь усилилась, царь повелевает обезглавить Феофова. Увидев его голову, он сказал:

— Ты мертв, Феофова, и теперь я спокоен.

И тотчас дыхание его прервалось в тяжких муках. Тело Феофила похоронили в храме святых Апостолов [107], а тело Феофова в его доме недалеко от покоев Нарсеса [108]. В это время персы стали разыскивать Феофова, спрашивая, что с ним. Придворные же уверили их в том, что он живет при дворе. Так и живет до сих пор у персов эта молва, будто смерть не коснулась Феофова.

Константин Порфирогенет

(905–959 гг.)

В культурном движении X в. значительную роль сыграла деятельность четвертого императора Македонской династии, Константина VII, прозванного Багрянородным, или Порфирогенетом (Πορφυρογένητος).

Обстоятельства, которые предшествовали его единовластному правлению, качавшемуся в 945 г., — длительная борьба за престол между его старшими братьями и его опекуном — в большой степени способствовали его ученым занятиям. Будучи необыкновенно одаренным, он стремился с юности к литературной и научной деятельности и стал одним из самых выдающихся эрудитов своего времени.

Константин умел ценить образованность и в других людях, его заботил также культурный уровень общества в целом — поэтому по его инициативе возобновил свою деятельность основанный Кесарем Вардой университет.

Понимая, что уже в его время часть литературных сокровищ Византии находится под угрозой забвения, а может быть даже и гибели, он взялся за написание монументальных сводных трудов, преимущественно на исторические и антикварные темы.

Константин имел обыкновение привлекать к себе помощников, — не только секретарей и переписчиков, но и ученых. Его имя сохранилось на множестве рукописей, как на произведениях, им самим написанных, так и на тех, в создании которых он только принимал участие. К рукописям второго рода принадлежат так называемые «Василики», руководство по стратегии, несколько собраний исторических отрывков, энциклопедии по сельскому хозяйству и медицине.

К аутентичным произведениям Константина относятся исторические монографии «Жизнь и деяния императора Василия» — подробное повествование о деде Константина — Василии Багрянородном, всячески идеализирующее основателя Македонской династии; «Об управлении империей» — сочинение, интересное географическими и этнографическими экскурсами; «О фемах» — описание военно–административного деления империи.

Наиболее интересно в культурно–историческом отношении большое сочинение Константина, известное под названием «О церемониях при византийском дворе», или «Книга церемоний». В этом капитальном труде до мельчайших подробностей описан сложный придворный этикет, выработанный императорским двором в течение столетий. Даны картины придворных празднеств, рассказывается об обрядах крещения, погребения, коронации, об обычаях встречи и проводов иноземных гостей. При этом Константином использован богатый фольклорный материал. Известно, что византийские факции имели собственных поэтов и музыкантов, которые сочиняли стихи и песни на случай.

В сочинении Константина встречается много поэтических аккламаций, отрывков из народных песен–молитв, обязанных своим происхождением именно этой народной сфере византийской поэзии. «Книга церемоний» содержит также исторические новеллы, как, например, 91–96 главы (из которых часть представляет собой позднейшие вставки), где дано описание обрядов коронации ряда византийских императоров. Правда, в отношении языка Константин отступает от тех образцов, которых придерживался еще Фотий. «Книга церемоний» написана языком со значительными сдвигами в сторону народной речи.

[О ЦЕРЕМОНИЯХ ПРИ ВИЗАНТИЙСКОМ ДВОРЕ] [109] [110]

СОЧИНЕНИЕ ЦАРЯ КОНСТАНТИНА, ХРИСТОЛЮБИВОГО И В САМОМ ХРИСТЕ ВЕЧНОМ ГОСПОДЕ ПРЕБЫВАЮЩЕГО, СЫНА ПРЕМУДРОГО, НЕУГАСИМОЙ ПАМЯТИ ИМПЕРАТОРА ЛЬВА, СОЧИНЕНИЕ, ПОИСТИНЕ ДОСТОЙНОЕ ЦАРСКОГО ВНИМАНИЯ


Иным людям, не обремененным чрезмерными заботами о делах необходимых, это занятие покажется, возможно, ненужным, а для нас это и очень дорого, и наиболее желанно, и ближе, чем все другое, потому что обычай восхвалять царскую власть придает ей больше блеска, уподобляет ее началу всевышнему и благоустраивающему, и предстает она достойной восхищения и для нашего народа и для иноземцев.

Множество событий забывается и ускользает за большой промежуток времени, и если бы пренебрегали великим и почетным занятием — описанием царских обрядов, если бы это, так сказать, обрекли на вымирание, на царскую власть можно было бы смотреть как на будничное и поистине лишенное красивой внешности явление.

Не пропорционально, а как попало сложенное тело, когда члены его не составляют гармонии, любой назвал бы нестройностью, так и царское правление, если бы оно не велось и не направлялось бы по известному порядку, нельзя было бы отличить от низкого и неблагородного уклада жизни. Чтобы этого не произошло и чтобы не казалось, что мы, пренебрегая этим порядком, оскорбляем царское величие, мы решили все то, что в более ранние времена установлено и очевидцами передано, и самими нами видено, и в наши дни принято, тщательно выбрать из множества источников и представить для удобного обозрения в этом труде тем, кто будет жить после нас; мы покажем забытые обычаи наших отцов, и, подобно цветам, которые мы собираем на лугах, мы прибавим их к царской пышности для ее чистого благолепия; это будет походить на некое блестящее зерцало, водруженное среди властителей, в котором отражена совершенная красота, все, что подобает царской власти и сенатскому сословию, и пусть правящая рука в красоте и порядке держит поводья управления.

А чтобы написанное было ясно и понятно, мы пользовались речью простой и обиходной, словами и названиями, издавна в любом будничном деле принятыми. В них воплощены размеренность и порядок, всеобщая слаженность и гармония, царской власти присущие, творцом установленные, так что для созерцающих это зрелище величаво, а значит сладостно и удивительно. Поэтому и следует сказать, как и по каким правилам исполняли и отправляли каждый обряд.

Все выходят в парадных одеяниях — и весь синклит, и магистры, и другие чины; они берут сосуды, чтобы сопровождать владык. Когда же их приготовления окончены, император, облачившись в свой пурпурный скарамангий и сагий [112], выходит из Августея [113] в сопровождении препозитов и следует до самого Онопода [114], и в Оноподе первыми его встречают патрикии, и распорядитель говорит: «Повелите!» Тогда они возглашают «На долгие и благие времена!» Затем они следуют до большого Консистория [115], где стоят консулы и остальные члены синклита, и владыки там останавливаются под балдахином; тогда все синклитики вместе с патрикиями падают на колени. Когда же все встают, владыки подают знак препозиту, и силенциарий [116] говорит: «Повелите!» И в ответ ему возглашают: «На долгие и благие времена!».

Отсюда процессия движется в храм, через Школы [117], а димы в парадных одеяниях остаются на своих местах, только творя крестное знамение.

И когда император входит в Орологий, завеса поднимается, и он идет в Мутаторий [118], где меняет прежнее одеяние на дивитисий и цицакий [119], а сверху набрасывает сагий, потом идет вместе с патриархом, зажигает свечи в серебряных воротах и входит в храм. Потом он идет в солею [120] и молится перед святыми вратами при зажженных свечах, потом вместе с патриархом всходит на амвон.

Тогда патриарх совершает молитву над хламидой, и после окончания молитвы кувуклии [121] поднимают ее и надевают на императора. Тогда патриарх совершает молитву над венцом и по окончании ее сам поднимает венец и возлагает на голову владыки.

И тотчас же народ восклицает трижды: «Свят, свят, свят! Слава господу в вышних и мир на земле!» А потом: «Многая, многая лета великому царю и самодержцу!» — и далее по порядку.

С венцом император входит в Мутаторий, а выйдя оттуда, садится в кресло; тогда входят чины, падают на колени и целуют ноги императора… [122] Тогда препозит возглашает: «Повелите!» и все отвечают возгласом: «На долгие и благие времена!» и уходят.

Этот обычай, как и другие празднества, установлен для любви и содружества.


Следует знать, что поблизости от дворца Иерии, на равнине, т. е. на Ливадии, возводятся величественные и красивые своды. Магистры, препозиты, прокоснулы, патрикии, чиновники и остальные синклитики становятся прямо против виноградника, а позади них стоят разделенные на две партии димы вместе с димархами. А император в короткой тунике и расшитом золотом сагии приходит вместе с патриархом, облаченным в плащ и накидку, и когда они подходят к первому ряду виноградных лоз, где стоит мраморный стол с наполненными виноградом корзинами, — тогда приближаются и магистры, и патрикии, и синклитики, и две партии димотов вместе с Димархами. Когда распорядитель приносит бочонок с гроздьями, патриарх творит молитву и совершает церковный обряд. И после молитвы патриарх берет одну гроздь и дает ее императору. А император, в свою очередь, дает ее патриарху, и затем так же по порядку подходят старшие чины синклита — магистры, проконсулы, патрикии, чиновники и димархи и распорядитель, и каждому из них император дает по одной грозди. Когда же император дает гроздь первому магистру, из двух партий начинают возглашать первые голоса:

«Цвет, созревший на поле познания господней мудрости, священное сословие славных патрикиев! Под нескончаемые песнопения да увенчаем мы главу, как бы жилище благоуханных мыслей, получив взамен сладкое наслаждение от них! А ты, среди всех бессмертный царь, благочестивый помазанник божий, силой твоего единодержавного величия в мире, даруй нам этот праздник не один раз!».

Другая партия поет вторыми голосами:

«Добродетель твоя подобна плодоносной грозди, пускает она отпрыски радости, от нее зреет под солнцем всякий плод! Она — полный бокал вина, в ликовании воспевает и празднует она вместе с писцами твоими и подчиненным тебе сословием патрикиев немеркнущий блеск единодержавного могущества твоего, как бы неиссякаемый кладезь животворной силы!».

Третий голос: «Плодоносная гроздь, тебя приняли сильнейшие мира сего и разделили между всеми! Поэтому радуются и покои царские, и синклит, вкусив твоей зрелости в священном жилище! А мы все восклицаем: Радость несказанная мир наполняет!»

После того, как император заканчивает раздачу винограда приближенным, каждая партия димов получает как милость от императорской щедрости по шесть номисм, они снова молятся за владык и уходят. А владыки и патриарх удаляются во дворец и наслаждаются вместе с синклитом совместной трапезой.


Вечером приходят две партии с собственными органами каждая, и, когда приходит невеста и ее приветствует толпа и музыканты с кимвалами, а она, подъехав на лошади, останавливается, два полухория возглашают: «Прекрасен приход твой, раба благочестия!» Народ трижды повторяет: «Прекрасен приход твой!» Канторы: «Прекрасен приход твой, провозвестница милосердия!» Народ четыре раза повторяет: «Прекрасен приход твой!» Канторы: «Святый господи, помилуй жениха и невесту! Святой дух, помилуй их близких! Свят, трижды свят, помилуй спутников невесты!»

И поют в тоне первом: «Собрала я цветы в поле и поспешила в свадебный чертог. Видела я солнце на золотом брачном ложе; все благословляет желанный союз. Пусть радость будет союзником их ослепительной красоты, пусть они видят розы и красоту, подобную розам. Пусть радость сияет над золотой четой!»

Симеон Метафраст

(X в.)

Целая эпоха в истории византийской агиографии связана с именем Симеона Метафраста. Согласно ряду источников, он осуществил труд огромной важности: придал литературную форму составленным до него безвестными авторами сказаниям о христианских святых и мучениках. Поэтому слово «Метафраст» («Пересказчик»—от глагола μεταφράζω — излагаю, пересказываю) из нарицательного имени стало собственным — прозвищем ученого византийца, жившего, по всей вероятности, во второй половине X в.

Симеон Метафраст родился в Константинополе, в знатной и богатой семье; образование получил в одной из столичных риторских школ. Помимо обширных познаний в области философии, Симеон приобрел прекрасные риторские навыки. По словам Михаила Пселла, жившего столетием позже и написавшего «Энкомий Метафрасту», Симеон сумел соединить воедино философию и риторику, чего не удавалось сделать ни его предшественникам, ни современникам [124]. Уже довольно в раннем возрасте Симеон становится великим логофетом при константинопольском дворе и получает звание магистра — один из высших титулов византийской табели о рангах. Таким образом, Симеон должен был руководить всеми внутренними и внешними делами византийского государства и участвовать в самых тайных советах императора. Свои светские обязанности Симеон исполнял в течение весьма длительного времени — с 60–х годов X в. до 20–х годов XI в. — во время царствования трех императоров: Никифора Фоки, Иоанна Цимисхия и Василия Болгаробойцы. В конце жизни Симеон стал монахом.

Под именем Симеона Метафраста сохранилось довольно много произведений: два сборника этическо–дидактических извлечений из сочинений Василия Кесарийского, Макария Египетского, Иоанна Златоуста, 9 писем, несколько речей, духовных песнопений и проповедей, одна из которых, «Плач богоматери над гробом спасителя», стала известна в древнерусской литературе благодаря заимствованиям из нее у Кирилла Туровского (XIII в.) в слове «О снятии тела Христова со креста и о мироносицах» [125]. Но основным трудом, прославившим Симеона не только среди современников, но и потомков, был труд по собиранию и обработке житий святых. Эту работу, согласно свидетельству Пселла, Симеон предпринял по указанию императора и некоторых наиболее образованных лиц византийского общества [126]. К сожалению, Пселл не называет императора по имени, и потому время, когда Метафраст приступил к своей работе, остается неизвестным.

Подобной целью, возможно, задавались в Византии и до Симеона, о чем свидетельствует немало греческих рукописных вариантов жизни одного и того же святого или мученика. Но до Симеона никто не исполнил такого труда в столь значительном объеме и не добился такого успеха в литературной отделке текстов. Разумеется, эту огромную работу Симеон проделал не один. По словам Михаила Пселла, «вокруг Симеона было собрано немало помощников: одни из них записывали первоначальный текст, другие переписывали его. Кроме того, были такие лица, которые просматривали записанное с целью выправить смысловые ошибки, допущенные переписчиками. Сам Симеон из–за громадного количества текстов, подлежавших пересмотру, не имел возможности несколько раз возвращаться к одному и тому же сказанию и пересматривать его» [127].

В «Энкомии Метафрасту» Пселл пишет о целях и методах работы Симеона, а также разъясняет, почему возникла необходимость переработать древние сказания. Оказывается, художественные качества, а нередко и содержание сказаний о жизни христианских святых и мучеников, написанных до Симеона в разное время разными авторами, подчас малообразованными монахами, не отвечали утонченным вкусам ученых византийцев второй половины X в. «Одним казалось невыносимым сухое повествование, у других рассказы вызывали просто смех: в них не было ни стройной композиции, ни последовательности мысли; грубый слог неприятно резал ухо и вызывал скорее досаду, нежели доставлял удовольствие» [128].

Судя по сообщениям Пселла, Метафраст ограничивался в основном стилистической обработкой сказаний: «Симеон знал множество способов построения фраз и в достаточной степени пользовался ими так, чтоб его могли слушать и ученые мужи, и люди из простого народа. Он удовлетворил вкус тех и других, ибо ритм и красота его слога привлекали как образованного слушателя, так и непросвещенного. Тем и другим нравились его краткость и достоверность… При этом Симеон преследовал две цели: подражать первоначальному автору в построении повествования и наилучшим образом сохранить его этический образец. Симеон был чрезвычайно внимателен к древним образцам и не отступал от них, чтобы не казалось, что он создает нечто новое, не соответствующее образцу. Симеон переделывал только внешний вид сказания, не меняя материи, но выправляя погрешности в выражениях. Он не вводил новых мыслей, но изменял речевые обороты, и речь его, избегавшая неровностей повествования и смешения тем повествования, не сбивалась и не расстраивалась» [129].

Некоторые приемы обработки Метафрастом существовавших до него житий можно понять при сопоставлении написанного им «Жития Галактиона и Эпистимии» с русским вариантом этого жития, помещенным в Четьях–Минеях (ноябрь, 23–25 дни). Русский вариант, представляющий собой перевод с утраченного греческого оригинала, отличается от того, что написал Метафраст: житие начинается с пространного вступления сугубо богословского содержания, отсутствующего у Метафраста; далее рассказ Левкиппы о рождении Галактиона сильно отличается от изложения Метафраста; кроме того, в русском тексте правитель, подвергший Галактиона и Эпистимию мученичеству, назван по имени, тогда как Метафраст не дает его имени. Но все же основное содержание жития в русском и греческом вариантах одинаково.

В первоначальной редакции это житие возникло, несомненно, в ранний период христианской литературы, как показывают некоторые наблюдения.

Во–первых, житие повествует об обращении в христианство родителей Галактиона, Левкиппы и Клитофонта, бывших сначала язычниками, жившими в финикийском городе Эмесе; причем Клитофонт до своего обращения лишь смутно слышал о христианском боге (см. гл. 5). Очевидно, памятник касается начального периода распространения христианского вероучения, но все же такого периода, когда случаи обращения язычников в христианство были уже, по–видимому, нередки. Во–вторых, возможно, не случайно родители Галактиона носят имена главных героев популярного позднего античного романа Ахилла Татия «Левкиппа и Клитофонт»: эти имена избраны явно с пропагандистскими целями — показать, что христианство принимали даже закоренелые язычники. В–третьих, упоминание о гонениях на христиан, о распространении на территории Египта монашеских общин (Галактион и Эпистимия уходят в монастырь, расположенный близ Синайской горы в Аравийской пустыне), и то обстоятельство, что в женском монастыре жило всего четыре девушки, наводит на мысль о том, что монашество только еще начинало распространяться, что рассказанные в житии события происходили не позднее IV в.

Касаясь литературных достоинств жития, необходимо сказать о той необычайной простоте, с какой обрисованы образы Левкиппы, Онуфрия, Галактиона, Эпистимии, судьи, палачей: они поданы крайне скупо, но в силу этого чрезвычайно выразительно. Эти образы настолько безыскусны, настолько понятны — одни в своей человечности, другие в своей бесчеловечности, — что невольно напрашивается мысль о незаурядном таланте первописателя, которого, быть может, очень немного «подправил» Симеон Метафраст.

Замечание Пселла о том, что Симеон оставлял в основном нетронутой композицию обрабатываемого им жития, наглядно подтверждает «Житие Киприана и Юстины». Одна и та же тема повествования — превращение Киприана из мага–язычника, прибегающего к помощи злых духов, в пастыря христиан, — повторяется, в сущности, дважды: от лица автора и от лица Киприана, (его речь перед комитом). Симеон решил не избегать явного повторения и тем самым сохранил наивную прелесть первозданного образца, возникшего предположительно в III в. н. э. Мало того, Симеон не устраняет даже путаницы в отношении двух Киприанов, слившихся в житии в один образ: Киприан–маг, судя по указаниям в житии, жил в правление Деция и Клавдия II, т. е. в III в. н. э. Киприан же, епископ карфагенский, жил в IV в. и не имел ничего общего с Киприаном–магом. Тем не менее народное сказание объединило этих двух Киприанов в одно лицо, и в .X в. Симеон точно следует этой версии. Зато живость изложения, наглядность в изображении многих сцен (обольщение Юстины Аглаидом, злыми духами, пытки и казнь мучеников) делают житие замечательным памятником агиографической литературы.

О том, как разнообразны были по размерам, стилю и композиции обрабатываемые Метафрастом жития, свидетельствует приведенное ниже «Житие Евгения и дочери его Марии». Этот рассказ по своей лаконичности, динамике сюжета и простоте изложения совершенно не похож на пространное и несколько витиеватое повествование о мучениках Галактионе и Эпистимии или на сложное в сюжетном отношении житие Киприана и Юстины.

ЖИТИЕ, ОБРАЩЕНИЕ В ХРИСТИАНСТВО ГАЛАКТИОНА И ЭПИСТИМИИ, И МУЧЕНИЧЕСТВО ИХ [130]