Слово об Апокалипсисе

Слово об Апокалипсисе
Скачать

О книге

Главный труд Валентина Тернавцева, заметного участника Русского религиозного ренессанса (в частности, именно из-за Тернавцева во многом состоялись знаменитые Религиозно-философские собрания). По Тернавцеву, Апокалипсис Иоанна — главное противоядие против и исторического пессимизма, и атеистического прогрессизма. Апокалипсис, с его чаянием Тысячелетнего Царства, служил для ранних христиан и должен служить для современных христиан средством принятия истории. Апокалипсис заповедует христианам исторический оптимизм.


Читать



Источник электронной публикации — http://ternavcev.ucoz.ru/load/tolkovanie_na_apokalipsis/oglavlenie/2-1-0-7

Содержание

Предисловие редактора

Над «Толкованием на Апокалипсис» Валентин Александрович Тернавцев работал практически всю жизнь, с 1918 по 1940 год, хотя отдельные идеи были проработаны много раньше. Например, в марте 1908 года на заседании Петербуржского Религиозно–философского общества он прочёл реферат «Империя и христианство», а в 1914 году в первом номере журнала «Богословский вестник», изд. МДА С. — Посад, напечатал большое исследование «Римская империя и Христианство». Ссылка в Сибирь в 20–х годах не прервала его работы над Толкованием, и он продолжал работать после своего освобождения, несмотря на весьма тяжелые житейские условия.

В августе 1940 года ТВА тяжело заболел, вызвал из Ленинграда дочь Ирину. Как она писала Перцову Петру Петровичу, «в период болезни он закончил работу, но именно не успел привести в порядок всё написанное. Мне ещё надо навести в Москве справки относительно той части рукописи, которая, как будто находится у машинистки, но я положительно не знаю, кто из папиных друзей может это знать. Может быть, он Вам говорил, кто ему перепечатывает, или Вы знаете кого‑нибудь, кто может указать какой либо след?» (РГАЛИ. Фонд 1796. Оп.1, ед. хр.204).

После смерти отца Ирина всю его работу просмотрела, привела в порядок, конечно, как умела, и вывезла в Ленинград. Так как о своей работе ТВА не сделал никаких распоряжений, то в начале 1941 года Ирина Валентиновна привозила рукописи в Москву Перцову П. П., чтобы он просмотрел их и дал ей необходимые указания.

Имеется записка Ирины:

«Список работ папы, увезенных в Москву

5 маленьких папок с черновиками;

1 большая папка с черновиками;

1 большая папка с «Малой Азией» №1;

1 большая папка с «Апокалипсисом» №2;

1 большая папка с «Асией» и «Апостольское приветствие» №3».

В годы Великой отечественной войны Ирина Валентиновна вместе с мужем Исааком Альтманом была в эвакуации в городе Молотов (ныне Пермь). Оставалась ли рукопись в Ленинграде на это время или её брали с собой, не известно.

Долгое время считалось, что «Толкование на Апокалипсис» утеряно. По свидетельству Татьяны Васильевны Розановой, дочери В. В. Розанова, оригинал главного труда Тернавцева пропал, но копия была передана в Ленинскую библиотеку и, может быть, там сохраняется. (Ю. Иваск «О В. А. Тернавцеве (1866–1940)»// Вестник РХД. № 134, 1981. С.116–118) (об этом упоминали С. К. Маковский, Н. Г. Чулкова и др.).

После нескольких лет поисков, наконец, в 2008 году мне удалось обнаружить рукопись «Толкования» в Рукописном Отделе Российской Национальной библиотеке. Оказалось, что в 1968 году Ирина Валентиновна Тернавцева продала архив отца в РНБ. В томе «Новые поступления в отдел рукописей РНБ» за 1964–1968 г, стр.190 отмечено: «Тернавцев Валентин Александрович (1866–1940), педагог. Материалы к исследованию Апокалипсиса. 1918г. — /1930–е гг/. Авторизированная машинопись, 1842 лл. Поступление 1968г. 30.»

Всё было разложено в восемь папок. Определить, какие материалы Ирина Валентиновна возила на просмотр Перцову П. П. в соответствии с её запиской, в которой говорится о пяти маленьких и четырёх больших папках, невозможно. Существовал ли оригинал отдельно от остальных машинописных копий или в этих восьми папках был весь материал – точно сказать невозможно.

В 2012 году архив был обработан сотрудниками библиотеки, составлена новая опись фонда, вместо первоначальных восьми появилось 11 папок.

Отдельные главы Тернавцев переделывал по нескольку раз. Например, главы «Происхождение Апокалипсиса», «Доказательство подлинности Апокалипсиса», «Личность Иоанна и Апокалипсис» имеются в четырех вариантах, а другие – даже в пяти: «Апокалипсис и историческая наука», «Символика Апокалипсиса», «Антропология Апокалипсиса», «План и состав Апокалипсиса».

Главы «Иудео–христианство», «Языко–христианство», «Малая Азия времен Апокалипсиса» также имеются в нескольких вариантах под разными заголовками. Сказать, какой из вариантов является окончательным, можно только после сравнительного анализа всех вариантов.

Некоторые главы имеются только в единственном варианте. А главы «Явление ковчега», «Жена, рождающая чадо», «Дракон», «Чадо мужского пола», «Эвкалегион» вообще не обнаружены в рукописи.

Вниманию читателей предлагается расшифровка отдельных частей рукописи, выполненная редактором с 2008 по 2016 гг., с таким расчетом, чтобы охватить все главы, указанные ТВА в оглавлении. Большая часть работы представляет собой машинописные листы с большим количеством авторских правок, но есть полностью рукописные листы. Авторские правки вписаны во всех доступных местах: между напечатанными строками, на полях, на обороте листа или же на клочках бумаги. Они чаще написаны карандашом, но иногда чернилами, которые со временем выцветают.

ТВА многократно возвращался к одному и тому же тексту. Практически нет ни одной главы, не имеющей правок. Даже когда в одном варианте он зачеркивал слово, которое его не понравилось, и над ним писал более подходящее, то во втором, перепечатанном варианте, всё равно могли появиться новые вставки между строк.

Особенно большие вставки написаны на обороте. В отдельных случаях стоят отметки в виде звёздочек, треугольничков и других значков, которые позволяют вставить отмеченные абзацы в основной текст на соответствующее место. Но часто никаких отметок нет, а текст представляет наброски отдельных мыслей, как бы намеченных для дальнейшей проработки. К какому месту отнести это дополнение, можно догадаться лишь в контексте. В таких случаях читателю предлагается этот материал как дополнительный текст в фигурных скобках со словами «На обороте листа», набранными курсивом.

Вставки, написанные в рукописи между строк или на полях, помещены в основной текст, когда однозначно понятно, к какому месту они относятся, или на это есть прямое указание. В других случаях они напечатаны курсивом. Курсивом напечатаны также редакционные комментарии и вспомогательные слова. Греческие и латинские слова снабжены переводом. Слова, которые не удалось прочесть, отмечены как неразборчивые в круглых скобках.

Редакция постаралась сохранить орфографические и синтаксические особенности автора, внеся лишь незначительные исправления в соответствии с правилами современного русского языка.

А. А. Федякова

Введение

Глава 1. Происхождение Новозаветного Апокалипсиса

В. Тернавцев.

1918

Евпатория

От ред.: По авторскому оглавлению «Происхождение Новозаветного Апокалипсиса» входит во «Введение», которое многократно перерабатывалось и существует в четырех вариантах.

Предлагаемый текст можно считать, как бы наиболее проработанным, по сравнению с другими вариантами вступительной части. Окончательный вывод можно будет сделать после расшифровки и сравнения всех вариантов. Он представляет собой машинописный текст с многочисленными рукописными вставками, которые местами сильно обесцветились и плохо читаются.

«Вот наступают дни, говорит

Господь Бог, когда Я пошлю на

Землю голод, — не голод хлеба,

не жажду воды, но жажду

слышания слов Господних»

(Амос VIII,11)

В числе священных книг Нового Завета есть одна книга, стоящая особняком. Ни по форме, ни по содержанию непохожая на другие, она в течение 18 веков привлекает к себе внимание толкователей, и, несмотря на все старания рассеять окутывающий её таинственный мрак, остаётся до сих пор менее всех прочих понятой и истолкованной.

Странными, совсем не евангельскими чертами она изображает Христа, каким Он явился Иоанну на Патмосе в завершение апостольского века (I, 13–20; V, 6). Она содержит послания этого Христа к семи Церквам, сложившимся в Асии, показывает Бога Отца на Престоле в ослепительном сиянии Его святости и могущества и Христа Агнца, принявшего на Себя грех мира, победившего смерть и ставшего Источником пакибытия, и затем в грандиозных символах потрясающего трагизма изображает последующую борьбу Его с тёмными силами за Град Божий в истории. Но борьба эта представлена в символах, вызывающих недоумение. В противность Апостольской концепции Церкви, как существа бесполого (Гал. III, 28), и учению (неразборчиво) о непротивлении злу насилием, книга эта показывает Церковь в образе жены в момент рождения ею чада мужского пола, которому суждено в будущем пасти все народы жезлом железным.

Вместо одноактной эсхатологии, принятой в церквах языческих, эта вносит решительное исповедание двухактной эсхатологии. Светопреставление (Ап. ХVI, 18–21), в котором разрушено будет….. (Ап. XIII) она отделяет от светопреставления космического, т. е. кончины мира (XXI, 5–6)….. Воскресения только святых и временное скование Сатаны (XX, 2–6) книга эта отделяет от всеобщего воскресения мёртвых и осуждение Сатаны на вечные муки (XX, 10–15). Тысячелетнее царство воскресшей святыни святости Град Божий ещё на этой земле (ХХ, 4–6) отделяет от пакибытия на новом небе и новой земле (ХХI, ХХII).

И в том, и в другом и в третьем отделяющей гранью служит теофания Христа, обещанная Им (Ин. ХIV, 18–21; Мф. ХХVI, 29; Мк. ХIV, 25; Лк. ХХII, 18).

Эта книга Апокалипсис, данный Иисусом Христом апостолу Иоанну для возвещения семи Церквам Асии и всему христианскому миру. Значит, и нам. Каково же происхождение этой книги?

В самом Апокалипсисе мы не находим сведений ни о времени, ни об условиях его написания. Здесь говорится только о том, что за свидетельство об Иисусе Христе Иоанн был сослан на остров Патмос (Ап. I, 9–10) и что там ему явился Христос и показал ά ἐστιν καὶ γενέσθαι ἐν τάχει (то, что есть, и должно случиться вскоре – пер. ред), т. е. что суть и «чему надлежит быть вскоре». Вот и всё. Об остальном мы можем догадываться лишь из преданий, содержащихся в сочинениях более поздних христианских писателей и из внешних источников и вспомогательных материалов.

Патмос – небольшой угрюмый остров неправильной формы 9км длины и 2–4км ширины, лежащий на стыке между трёх материков и старого языческого мира – Азией, Европой и Африкой. Тяжёлой массой он почти отвесно подымается из Эгейского моря. Судя по тому, что Патмос представляет из себя теперь, надо думать, что этот вулканический сплав тёмно–серых утесов тогда был ещё более пустынен и лишен растительности. После каждой бури волнами прибивало к берегам обломки кораблей, потерпевших крушение, из них жители острова строили хижины, запасали топливо. Лучшая бухта, которая только и могла служить убежищем для киликийских пиратов, обращена к востоку. Здесь ютился жалкий поселок. Крутые каменистые тропинки вели вверх, к другим разбросанным лачугам. Есть сведения, что Патмос был когда‑то μεταλλοφορος (рудоносным – пер. ред.). Но у римлян в то время, подобно Наксону, Пандатерии и другим островам, отличавшимся бедностью и первобытными нравами жителей, служил местом ссылки.

По преданию Иоанн был сослан туда при Домициане. Этот Император, последний из дома Флавиев, получил власть по наследству от здравомыслящих и гуманных старшего брата Тита и отца своего Веспасиана. Но в противность им обязанность поклонения себе, как божеству, ввел в правительственную систему.

Мрачный, везде видевший опасность, крайне жестокий, по временам, стоящий на грани безумия, он правил от 81 до 96 г. по Р. Х., т. е. четырнадцать лет. Таков, значит, промежуток времени, в один из годов которого дан был Иисусом Христом Апокалипсис Иоанну.

Где, по какому поводу и при каких обстоятельствах Иоанн был схвачен – это в точности установить нельзя. Известно, что в правление Домициана гонений на христиан, как таковых, не было.

Вероятнее всего, Иоанн был взят под стражу по постановлению Проконсула Асии в Ефесе, где была большая иудейская колония, и взят был за отказ воздать божеское поклонение статуе Домициана и за свидетельство в противном сему о Божестве какого‑то Иисуса Христа, на которое осмелился при этом. Это принято было как оскорбление императорского величества Кесаря. Или, может быть, взят был за это же исповедание, сделанное им при взыскании с него fiscus Judaicus, т. е. карательного налога, установленного Домицианом, с иудеев, живших в Империи. Т. к. христиане тогда римским правительством ещё не были отличаемы от иудеев, то должны были выплачивать этот налог наравне с ними. Конечно, христиане весьма основательными доводами старались доказывать, что они не разделяют закоренелой мятежности иудеев и что у них иные верования. Но это для языческих властей было непонятно, а в некоторых случаях даже могло казаться ещё более подозрительным. Известно, что налог этот acerbissime actus est, т. е. взимался властями с применением больших жестокостей и с глумлением над обрезанием, в наличности которого налоговые комиссии должны были удостовериться в каждом данном случае. Что касается самой меры пресечения, то надо думать, что Иоанн не был присужден к содержанию на Патмосе в оковах или под стражей, а сослан туда лишь на положении custodia libera, т. е. с сохранением личной свободы (домашний арест – пер. ред.). Но сколько времени он пробыл в этом изгнании – сведений точных не сохранилось.

Однако из сопоставления всего, что мы знаем о внутренней жизни первой Церкви того переломного момента, можно догадываться о следующих условиях, среди которых появился Апокалипсис.

Когда Апостол Иоанн покинул Иерусалим – неизвестно. Доподлинно известно только, что он во время Апостольского собора 50–51 года там был (Гал. II, 9). Но в последний свой приход в Иерусалим Апостол Павел уже не застал там любимого ученика Христова, а это было около 58 года. Из посланий же Апостола Иоанна видно, что он – бывший «столп» великой Церкви Иудейской (Гал. II, 9) в Палестине – сумел подобно Петру найти себе место в Асии среди тамошних эллинских общин, задолго до него сложившихся подвигом Апостола Павла. Иоанн пишет нам, что он стал их «братом и соучастником скорбей» (1Ин. II, 7, 18, 24; III, 11; IV, 3; Ап. I, 9).

Однако по задачам своего Апостольского служения Иоанн не мог себя привязывать исключительно к одному какому‑нибудь городу, а должен был вести проповедь Евангелия, обходя всю землю: πορευθέντες οὖν µαθητεύσατε πάντα τὰ ἔθνη (отправившись, научите все народы – пер. ред.) (Мф. ХХVIII, 19). Почти постоянное пребывание Иоанна в столице Асии вовсе не означало, что покинув Иерусалим, он утвердил в Ефесе Апостольский престол свой.

Можно с уверенностью сказать, что Апостолы нигде не утверждали «апостольских престолов», что и все прочие Церкви Асии, а также Понта, Вифинии, Киликии, Сирии и Рима были одинаково ведомы и дороги ему, а тем более иудейские Церкви Палестины. В этот момент приближающегося кризиса он думал о судьбе всего христианства и делал усилия к объединению обеих его ветвей на основе решительного исповедания Божества Христа, что и запечатлел в своем Евангелии о Предвечном Слове, ставшем Плотью.

В чём же заключается этот приближающийся перелом церковного строения? И что мог думать Апостол Иоанн о судьбе христианства?

Чтобы составить себе верное понятие о том, что такое была в действительности первая Церковь, надо не забывать разницу, которая существовала между двумя частями или как бы ярусами её. Наверху стояли Апостолы, носители идеи и тайн Христа (Мф. ХVIII, 11; Еф. III, 3–5; 1Кор. IV, 1) – исполины веры с мирборящим сиянием огненных языков на челе. Их было немного, и с течением времени число их не увеличилось. Под ними волновались, в брожении таинственной закваски, постоянно возрастающие в численности послушные верующие: иудеев и ещё больше язычников. Степень озарения от Духа Святого, широта кругозора, сила слова, сопровождаемое чудесами, непоколебимая устремленность воли к поставленной задачи и, наконец, полная согласованность личной жизни с проповедуемой истиной (Мф. ХХVIII, 19) у лиц апостольского верха была приблизительно одинакова. Все они сливались в одно единодушное «мы» (Еф. II, 20; Еф. III, 5; Деян. IV, 20; 1Ин. I, 1).

Уровень просвещения уверовавших толп народных был более или менее одинаков. Но разница между этими двумя ярусами Церкви была неизмеримо велика.

Апостолы – все евреи, простолюдины Галилейские (кроме Павла) – представляли собой сонм небольшого числа избранников, над которыми вспыхнули пламенные языки в день Пятидесятницы. С тех пор грозная тишина близкого присутствия Божия сопровождала их повсюду. Имена всех их мы знаем. Знаем также индивидуальный характер главнейших из них. Находясь в постоянном совете, а когда разошлись в дальние страны, то в общении молитв друг с другом, Апостолы в причастии Святого Духа, освобождающего от плена трёх измерений пространства, охватывали своим руководством и наблюдением все общины, основанные ими не только в Палестине, но и повсюду за пределами её. Чуждые каждому городу, куда приходили, его тёмным идольским культам, его политической суете и борьбе за власть и безумствам разнузданной чувственности, Апостолы несли людям, задавленным жизнью, никогда не покидавшим своего очага, такой свет познания Единого Истинного Бога, Отца всех людей, столь заразительную радость спасения и новую жизнь через веру в Божественность Иисуса Христа, – что двенадцатерица их представляла собой как бы живой горний свод раскрытого неба, возвышавшегося над множеством общин спасения, насаждаемых ими (1Кор. IV, 1; VI, 2–3; Еф. II, 20; III, 5) по лицу земли.

Далеко не то представляли собой эти непрерывно возрастающие толпы верующих. Они были святы тою начальной степенью святости, которая требовала ещё долгого воспитания в будущем. Апостол Павел неоднократно указывал на это зачаточное состояние духовной жизни своих слушателей. Тоже и Апостол Пётр. В истории лиц этих неофитов мы не видим, имён не знаем. «Язычники, слыша это, радовались…. и уверовали…» – говорит Книга Деяний (ХIII, 48). «…Уверовало великое множество Иудеев и Эллинов» (Деян. ХIV, 1). «Проповедав Евангелие сему городу и обретя довольно учеников» (Деян. ХIV, 21). «Присоединились к Павлу и Силе, как из Эллинов, чтущих Бога, великое множество, так и из знатных женщин немало» (Деян. ХVII, 4). «И многие из них уверовали из Эллинских почетных женщин и из мужчин немало» (Деян. ХVII, 12) и т. д.

Когда мы читаем это и изучаем другие священные памятники того времени, то чувствуем, что перед нами множество колыхающихся голов, спин, – стада, жалобно блеющие о своем спасении, а ещё более о своем желании скорее и ближе соединиться со Христом, и о скорейшей кончине этого ветхого мира в громах и молниях Страшного Суда.

Новая жизнь этих людей представляла собой лишь первые шаги на пути служения Единому Невидимому Богу. Особенно это верно было для бывших язычников. «Я не мог с вами говорить как с духовными, но как с плотскими и как с младенцами во Христе» – писал ап. Павел Коринфянам (1Кор. III, 1) под конец своей долгой деятельности среди них. «Много ли из вас разумных?» – спрашивает их он. «О, несмысленные Галаты!» – упрекает он других. «Не спешите колебаться умом, будто уже наступает день Христов» – умоляет он фессалоникийцев. «Как новорожденные младенцы возлюбите чистое словесное молоко» – писал также под конец своей многолетней апостольской деятельности Пётр и тем и другим и всем христианам Малой Азии (1Пет. II, 2).

Церковь в соединении этих двух элементов – апостольского верха и неохватных стад народных, – представляла собой невиданное в истории осуществление самой невероятной утопии, величественнейшее зрелище достигнутого идеала на земле – познание Единого Бога Отца Небесного, святость, братство и веселие сердца, как бы рай на земле, под верховным руководством Апостолов.

Но чем Церковь могла казаться после лишения её верхнего слоя, т. е. Апостолов? – Здание без крыши, если не развалиной.

Мученическая кончина Апостола Петра, а вскоре и Апостола Павла, которые оба проповедовали и устраивали Церкви в Асии, потрясла умы верующих и вызвала среди них великое смущение, так как ожидалось пришествие Господа ещё при жизни этих Апостолов. Вот почему, по мере того, как надвигалось полное пресечение Апостольства, – это было равносильно катастрофе.

Ко времени же ссылки ап. Иоанна на Патмос эта бесшумная катастрофа завершилась. Иоанн уже около 25 лет оставался πρεσβυτερος (старшим, старейшиной, пресвитером – пер. ред.), так он сам себя называл во II–м и III–м посланиях: – «Старейший» – из Апостолов и столпов, бодрствовавший над этими стадами. Пастырь – властелин, первый по близости ко Христу и последний из двенадцати, которые были µάρτυρα τῆς ἀναστάσεως αὐτοῦ (свидетелями Его воскресения — пер. ред., Деян. I, 22), т. е. самовидцами смерти и воскресения Спасителя и слушателями Его учения, единственный в живых хранитель всего предания Церкви от самого её начала. Для Иоанна, стоявшего на закате дней и тщетно ожидавшего надежного после себя преемства, ясно было, что на смену Апостолам Господь больше не воздвигает таких других деятелей, как Павел. Вершина христианства заканчивалась отвесным обрывом.

И подобно Орлу, паря кругами над множеством общин спасения, основанных за эти 60 лет в Палестине, в городах Малой Азии, Сирии, Киликии, Понта, Вифинии, Македонии, Греции, на островах, в Риме и других более далёких странах, великий Апостол, стремившийся к таинственному единению этих несчетных стад, с Единым Пастырем на небесах (Ин. Х, 1–16), окидывал прощальным взором все эти земные владения Его и естественно должен был чаще и чаще задавать себе вопрос: Какова же будет дальнейшая судьба этого столь обширного посева?

Суд Божий над преступным домом Израиля, как пророчествовал Исайя (ХLIII, 21–28) и Иоанн Предтеча, и как предрекали Ап. Пётр и Павел, совершился (1Пет. IV, 17; 1Фес. II, 16), теократическая самостоятельность Иудеи сокрушена. Иерусалим пал в 71 году; храм, многократно осквернённый пред тем самими иудеями, разрушен и сожжён язычниками, жертвы прекратились, богоотступный «народ Адонаи» подвергнут почти полному истреблению у себя в обетованной земле. Эта земля, залитая кровью и слезами отчаяния, лежит в развалинах. Измождённые, жалкие, но не заслуживающие ничьего сожаления, остатки пленников иудейских уведены в рабство и продаются на невольничьих рынках Сирии и Азии, как самый дешевый товар для травли в цирках зверями. Но διασπορα (диаспора – пер. ред.), т. е. еврейство, рассеянное в странах языческих, гораздо более многочисленное, чем жившее в Палестине, едва очнувшись после разрушения своей священной столицы и храма, опять охвачено изуверской жаждой насильственного освобождения и всемирного господства и готовится к новым восстаниям против ненавистной империи Рима, и, отвергнув мистический храм, созидаемый Христом из живых душ уверовавших, мечтает о демонски самочинном восстановлении вещественного храма из мёртвых камней. С глубочайшей скорбью смотрел на это Иоанн, ибо знал, что такие восстания опять будут подавлены огнем, мечом и распятиями.

Юное же эллинское Христианство, воссылающее по заповеди Апостолов молитвы Богу о властях языческой Империи, может быть, само того не желая, оказалось оторванным от тысячелетней Ветхозаветной теократии и синагоги, и, как видно из проповеди ап. Петра к народу в день Пятидесятницы и из речи диакона Стефана перед Синедрионом, из Евангелия Матфея, Марка и Луки и из посланий ап. Павла, повсюду продолжало выступать против иудейства с новым толкованием Святого Писания, применяя все его пророчества и символы к Иисусу, Сыну Марии, Распятому и Воскресшему. Между тем век Апостольский оканчивался, а духовные и учительские силы этих эллинских общин были невелики.

И вот это примитивное Христианство простолюдинов и рабов, разноплемённое, без Апостолов, без высшей объединяющей организации, без богословских школ, совершенно непосвященное в высшие тайны библейского оккультизма, без путеводных пророчеств, должно будет сознать и исповедовать себя абсолютной религией, поставленной на огромный и ответственейшей высоте: быть единственным светильником откровения новозаветного и ветхозаветного для всего мира.

Правда, ап. Павел открыл для эллинских ἐκκλησίαι–й (церквей – пер. ред.) (экклесий) некоторые опоры духовной самостоятельности – догматы, дававшие определенность вере, и епископальный строй, дававший в каждом отдельном городе твердую организацию аморфным толпам людей, собирающихся вокруг восторженного проповедника.

Но всё это было ещё ново, непривычно и часто служило поводом к разделению среди братий на подневольные стада и на «владык», заражая этих последних соблазном высокомерного произвола и честолюбивого деспотизма, так что в одной церкви Асии такой возгордившийся предстоятель не хотел принимать даже самого Апостола Иоанна. И гностики всюду старались путём обмана и хищения стать на опустевшие места Апостолов и повести за собой Церковь к смерти (3Ин.9–10; 1Пет. V, 3).

Особенно же казалось тревожным, что при таких затруднениях чудесные наития свыше: дар пророчества, языков, явления Ангелов, изгнание бесов и др. знамения стали в Церкви заметно убывать. Хотя об учении и делах Иисуса оставалось ещё так много сказать, что самому миру не вместить было бы написанных книг (Ин. ХХI, 25).

Однако Евангелием Иоанна состав священных книг Нового Завета закончился, почти умолкло и устное пророчество.

Недоумение усугублялось ещё тем, что и сама Церковь в Риме претерпела неожиданное и ничем не вызванное кровавое гонение от Нерона после страшного пожара в мировой столице. Правда, когда распространялась по всем провинциям весть о том, что пламя бушует уже 10 дней и 10 ночей, пожирая нечестивый город, то все Церкви трепетали в радостной уверенности, что это наступает последний День мира. Но в умышленном поджоге христиане были неповинны. Однако за этим пожаром не последовало обещанного пожара всего мира и вознесения верующих навстречу Господу, как учил Апостол Павел (1Фес. IV, 17). Напротив, с годами опасность гонений не обещала рассеяться, ибо во многих городах Востока и Запада против христиан, как бы по сигналу из Рима, начала подниматься грубая языческая чернь, везде подстрекаемая иудеями. И над юными общинами спасения вместо обетованных радостей и благ мессианского века нависли тяжёлые тучи без просвета. Долго ли будет длиться это состояние предгрозовой духоты и к чему приведет?

Первые десятилетия христиане охвачены были неотмирным настроением, ждали, согласно учению Апостолов, со дня на день пришествие Христа: «Маран Афа» — «Господь идёт» было общим лозунгом среди них. Ну, не дальше, как через 2–3 ближайших месяца, ждали наступления мессианских дней здесь на земле (Деян. I, 6) или кончины этого прогнившего мира в истребительном пламени и вечного блаженства в пакибытии: ἐλθέτω χάρις καὶ παρελθέτω κόσµου αὐτὸς (да придет благодать и да пройдет мир сей — пер. ред) молились они (Διδαχη — Дидахе 10.6пер. ред).

На этих ожиданиях строилось многое во вдохновенном и как бы хмельном поведении христиан. И разве Сам Господь не дал решительного обещания вернуться «в силе своего Царства» прежде чем окончится наличное поколение Его иудейских слушателей? (Мф. Х, 23; ХVI, 28; ХХIV, 34; Мк. IХ, 1; ХIII, 30; Лк. IХ, 27; ХХI, 32).

Между тем проходило десятилетие за десятилетием, и время, словно пытка, тянулось бесконечно. Сама Церковь, казалось, скорее близится к упадку (Лк. ХVIII, 8), так что ап. Иоанн только мог со слезами пересчитывать умножающиеся отпадения братий и появления многих «антихристов» и со стенанием предвидеть ещё большие отпадения в будущем. А Рим после пожара, уничтожившего его, отстроился ещё величественнее и пышнее. Также и другие города языческие стояли по–прежнему нагло, вызывающе, и природа каждую весну цвела и улыбалась. Это повергало в одно и то же смущение все ἐκκλησίασ–и Востока и Запада. Братья терялись в догадках, и то и дело спрашивали у своих пророков и епископов: «где же, наконец, этот обещанный день пришествия Господа?» Пророки пытались оправдываться. Епископы отвечали словами ап. Петра, что «день тот по Божию долготерпению откладывается» (2Пет. III, 19) или что «об этом спрашивать нельзя». Но такие ответы мало кого успокаивали, так как со дня кончины ап. Петра прошло уже более 30 лет в этих тщетных ожиданиях. И теперь всюду христиан гонят, и нет спасающего. В умы закрадывалось чувство покинутости в будничном мире, и эсхатологическая восторженность никла. На собраниях братия избегали смотреть друг другу в глаза, некоторые же сидели, опустив голову на грудь. И многие отпадали от Церкви со смехом над своими вчерашними верованиями.

В какой бы город Асии, в какую бы общину не приходил наперсник Христов, его окружали десятки святых встревоженных глаз, в которых он читал среди подавленных вздохов одну и ту же θλῖψις (гнет, мука, скорбь – пер. ред.), т. е. скорбь несбывшейся надежды, один и тот же молчаливый вопрос и упрек: «Когда же, когда?»

Великий Апостол, едва успевающий справляться с опасностью от гностиков, бессилен был дать ответ. Тщетно было успокаивать смущенных братий «невмешательством» Бога, когда их сжигают в смоляных саванах и тащат в темницы. Это горбило ему спину и причиняло такую душевную боль, что он едва сдерживая рыдание (Ап. V, 4), говорил братьям, что он их συγκοινωνὸς ἐν τῇ θλίψει, т. е. соучастник в этой скорби (Ап. I, 9) и призывал к терпению и непоколебимой надежде. Но всем казалось, что наперсник Христов имеет право и должен говорить более определенно.

Но у Ап. Иоанна было ещё одно недоумение, непонятное эллинским общинам, – мучительнейшее, от которого складка между бровей становилась ещё глубже.

Господь явился Павлу на пути в Дамаск не так, как Он явился 12–ти по воскресении, а с небес: в грозной силе потустороннего блеска и разящего света. Это произошло ещё до «посещения Апостолами всех городов Израилевых» и послужило началом призвания язычников в смертельную обиду и в осуждение иудейству. И действительно, точно по мановению с тех пор в странах диаспоры стало приходить к вере в Иисуса все меньше и меньше евреев. Наконец, приток их в последние десятилетия почти прекратился, и вопрос об обрезании перестал волновать Церковь. Равно и в Иудейских городах Палестины и Заиорданья вера в Иисуса, как дерево, не выдержавшее громового удара, умирала после разрушения Иерусалима. Послание Иакова, брата Господня к «12–ти коленам, находящимся в рассеянии», отклика больше не получало; иудео–христианские миссии, некогда ставившие столько препятствий проповеди Ап. Павла, заглохли. Не передаваема была и домашним примером в уверовавшем еврействе радость спасения от родителей к детям. Даже Евангелие Иоанна о Слове, которое было «у Бога и стало Плотью» и обитало с нами, т. е. с иудеями, не подняло с одра болезни иудейскую Церковь, состоявшую из многих тысяч ревнителей Закона. Вся она угасала. Душа должна была разрываться у Апостола при виде, что христианства у иудеев хватило только на одно поколение.

Как было понять это? И как с этим примириться? Тут, несомненно, опять чувствовалась Его рука над этой Церковью, в которой явлено было Им столько милости и чудес в первые десятилетия. В то же время к последнему Апостолу, только что написавшему для всех Церквей языческих и иудейских свое Евангелие «О Премирном Слове, ставшем Плотью», отовсюду доносились одни и те же вести, что святые ἐκκλησίαι–и Сирии, Киликии, Малой Азии, Македонии, Ахайи, Италии и островов приняли это Евангелие о Слове и наводнены неофитами из необрезанных язычников, и дети их уже лепечут имя Христа и Матери Его Девы Марии θεοῦ τέκος (Богородица – пер. ред.), воспитываются в вере родителей и в познании Единого Бога Отца Небесного, и готовятся к крещению по достижении зрелого возраста (1Ин. II, 12–13). Так неужели это нечаянное и столь стремительное вторжение Иисуса Мессии в тёмные души язычников и просиявшая в них святость, этот резкий переворот, который Он совершал в их жизни, озвездив её далёкими библейскими мистическими целями, – неужели это и есть то пришествие Его, хотя внутренне, но вполне ощутительное, о котором Он говорил, что оно наступит скоро (Мф. Х, 23). Ведь принимая Крещение помимо Закона Моисеева, язычники приносили в Церковь вместе с религиозным усердием свои исконные извращения плоти (1Пет. IV, 3), неисправимую наклонность к суетному философствованию и необузданной фантастике, и вытекающие отсюда уклонения от евангельской простоты во Христе и опасность гибельных лжеучений (2Кор. ХI, 3).

И, тем не менее, на глазах Иоанна главное средоточие Христианства из Палестины постепенно переместилось в Малую Азию. Недолгое время первого Христианства, сплошь Иудейского, миновало, и перед Апостолом – старцем, принадлежавшим ещё к Церкви обрезания, вдруг открылись новые горизонты, наступила новая церковно–историческая эпоха Языко–Христианства, не задетого мрачной иудейской катастрофой и раскидывавшегося из Малой Азии, как из нового центра, свои неутомимые миссии в другие страны.

Но где же тут Его Царство, пришедшее в силе? При таких обстоятельствах понятно, как много недоумений должно тесниться в душе последнего Апостола, чувствовавшего себя поставленным у какой‑то заветной грани. Если будущая судьба ветхозаветного избранного народа за тысячу лет вперед была охвачена взором, измерена, взвешена и начертана в свитках древних пророков (Ис. ХLIII, 21–28), то какова будет судьба этого вновь народившегося Израиля, ибо об этих пришельцах сказано: «не Мой народ назову Моим» (Рим. IХ, 25), «некогда не народ, а ныне народ Божий» (1Пет. II, 10; Еф. II, 11–12, 19).

Уверовавшие язычники со слов Апостолов знали, что Иисус, явивший Себя живым по смерти, вышел победителем из религиозного столкновения с книжниками, фарисеями и Синедрионом иудейским, – столкновения, в сущности, разыгравшегося на пространственно тесной арене Иерусалима, где Он, – как писал христианам асийским Ап. Павел: «ἀπεκδυσάµενος τὰς ἀρχὰς καὶ τὰς ἐξουσίας ἐδειγµάτισεν ἐν παρρησίᾳ, θριαµβεύσας αὐτοὺς ἐν αὐτῷ» (Кол. II, 15), т. е. «отняв силу у начальств и властей (иудейских) подверг их позору, восторжествовав над ними Собою».

Но если языко–христианство выступило на первый план, теперь подымался другой безмерно большой вопрос: Как Он сможет явить Себя Победителем и Царем не только в Малой Азии, а здесь на этом новом необъятном поприще, среди удушливой атмосферы гнуснейшего идолопоклонства, с его гигантской человекобожной империей кровавой, вмещавшей множество городов с их капищами, библиотеками и школами суемудрой философии, самодовольным счастьем сильных мира и народных толп, склонных то к мятежу, то к тупой покорности, но всегда одинаково жадных лишь до хлебных подачек и омерзительных зрелищ, этих необрезанных толп, несметных, как песок на берегу моря. Всё это было в полном расцвете сил и покоилось на основах, прямо противоположных Евангелию… И христиане, отделившись от синагоги, от иудейских обрядов и иудейских ожиданий, теперь робко входили туда, как в тёмный лес. Ап. Иоанн видел всё это и мог только мысленно протягивать к ним старческие руки с предостерегающим криком: «Дети, блюдите себя от идолов» (1Ин. V, 21).

Если вспомнить, что Иоанн, всегда радостный и спокойный, в посланиях своих не уделял место эсхатологии, а в своём Евангелии даже не привёл ни одной притчи и ни одного заявления о кончине мира и пришествии Мессии, то исключительное давление этих вопросов на ум Иоанна теперь, на рубеже прекращения Апостольства, угасании иудейской Церкви и общего потускнения авторитета эсхатологических обетований в Церквах эллинских, станет понятным. Вот с какими мыслями Ап. Иоанн мог прибыть в место ссылки, т. е. на Патмос.

Мысли эти, конечно, не могли поколебать веры великого Апостола или отлучить его от любви Господа и познания Его, но всё‑таки залегли на его чело печатью недоумения и сосредоточенной скорби и делали его согбенным (Ап. V, 14). Они были для него как бы вторым Патмосом и даже хуже того, ибо из ссылки он мог быть освобожден manu militari (силой оружия – пер. ред.), а что могло вывести его из этой душевной тесноты? Только величайшее чудо. Но как?

И вот, когда все Христианство казалось подавленным и вконец изнемогающим под тяжестью этой общей скорби и мучительного недоумения, в один из воскресных дней на Патмосе совершилось чудо, большее всех евангельских чудес. Это – новая теофания Христа Прославленного. Иоанну вдруг явился Иисус Мессия, не в зраке раба, т. е. не в терновом венце и не со связанными руками, а во всей Своей славе и силе, как «Первенец из мёртвых», ставший теперь «Владыкой всех», т. е. и языческих царств и империй земных, и показал ему, Иоанну, в странных видениях ἃ εἰσὶν καὶ ἃ µέλλει γενέσθαι µετὰ ταῦτα, т. е. показал «что есть и что будет после сего», т. е. сокровенное, но подлинное состояние малых Церквей Асийских, среди которых столь долго обращался Иоанн.

Кроме того, Он в исполинских призраках начертал уготовляемое Им через Ангелов Своих крушение всемирной Империи Рима и ущербление всечеловеческого эллинского мирочувствия и показал всю дальнейшую судьбу невидимого духовного Царства Своего, отчасти открывающегося в сердцах людей и имеющего некогда придти в силе на землю видимо и осязательно: среди эллинов, латинян и в более полной мере среди каких‑то других дальних народов, лица которых тогда ещё и разглядеть нельзя было (Ап. Х, 11).

И в заключение повелел Иоанну записать всё виденное и послать в назидание и утешение не великой иудейской Церкви в Иерусалиме, а семи малым Церквам, прозябшим в идолопоклоннических эллинских городах Асии, церквам простолюдинов, рабов и бедняков: Ефесской, церкви Смирноской, церкви Пергамской, церкви Фиатирской, церкви Сардийской, церкви Филадельфийской и церкви Лаодикийской.

Так Иоанн и сделал.

Отсюда видно следующее о происхождении новозаветного Апокалипсиса.

В то время как четыре Евангелия и Книга Деяний Апостольских прежде, чем быть записанными в свитки и размноженными, существовали некоторое время почти во всем своём составе в виде устных повестей, которыми обменивались ближайшие последователи Христа, в то время как догматические мысли Апостолов Симона Петра, самого Иоанна и особенно Павла, были неоднократно ими передаваемы устно в синагогах, на площадях перед толпами язычников и в христианских ἐκκλησία–ях, в частных домах и даже в судебных заведениях, и потом лишь для большей прочности были ими закреплены в посланиях, – Апокалипсис имеет иную историю своего происхождения. Видения, содержащиеся в нём, никогда до того «на ум не приходили никому» из рядовых христиан и даже никому из Апостолов. Впервые это откровение через «сына грома» было принесено церквам из языков после решительного отделения их от иудейства, в виде готовой связной книги. Это был как бы свиток, упавший с неба, подобно молнии.

Но пророчества, изрекаемые для будущего, всегда окутаны туманом и плохо понятны современникам. Так было и в данном случае. Откровение это было принято в Ефесе ближайшими учениками великого Апостола, и читалось ими со смутным волнением и страхом. Вскоре пергаментные свитки эти, перевязанные шнурком с восковой печатью, переданы были как некая драгоценность из рук в руки тем самым Церквам, коим повелел Господь, а потом усердно размноженные ефесскими переписчиками разосланы были и другим общинам, навеки приковав взоры потомства к Асийским очагам веры. Последующая история показывает, что к ближайшему поколению христиан Апокалипсис, несмотря на его кажущуюся фантастичность, перешел уже с крепким преданием о его подлинности и бесконечной цене.

И много лет спустя, т. е. в начале II века, когда христиане Асийских Церквей в борьбе против ефесских гностиков почувствовали, что состав Евангелий и других Апостольских книг окончательно завершился, и стали освобождать их от писаний «мужей апостольских», от иудейских псевдоапокалипсисов, от других апокрифов и подложных гностических документов, – Апокалипсис, данный Иисусом Христом на Патмосе Ап. Иоанну, данный глаз на глаз без других свидетелей, столь трудно понимаемый и даже не везде принятый для богослужебного употребления, однако с почетом вошел в канон богодухновенных книг Нового Завета, как необходимая и равноправная часть.

Каково же место, занятое Апокалипсисом в христианском каноне? Это единственная пророческая книга ἐν τὴ Καινὴ Διαθήκη, т. е. в Новом Завете. В то время, как Ветхозаветная Церковь имела книги четырех великих пророков и двенадцать малых, мы, христиане, имеем всего одну – данный Иисусом Христом Иоанну Апокалипсис, который обнимает всё домостроительство во плоти языческих народов и служит ключом к самым беспокойным загадкам будущего и является в общем своде новозаветной письменности как бы её замковым камнем и высшей точкой истинного Γνωσις–а (гнозиса, знания – пер. ред.), «в Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения» (Кол. II, 3).

Глава 2. Доказательства подлинности новозаветного Апокалипса

Можно было бы думать, что теофания на Патмосе и дарование всеобъемлющего пророчества о семи примитивных Церквах Асии и о гибели всемирной противохристианской культуры языческих народов и явления Града Божия на земле произведёт ошеломляющее действие на молодое христианство Асии и вызовет глубокое движение в умах. Но, к удивлению, этого сказать нельзя. Апокалипсис по своей глубине и таинственности и широте концепций настолько превосходил меру понимания и духовного опыта верующих асийцев, что принят был большинством пассивно без захватывающего интереса к самому откровению, а скорее с доверием исключительно к личности Иоанна. Этим только и можно объяснить, что тотчас же после смерти Ап. Иоанна эту книгу начали осаждать сомнения некоторых более образованных читателей в её подлинности при общем молчаливом убеждении простецов в её ненужности, ибо жизнь Церкви на глазах у всех текла своим чередом, как‑то помимо Апокалипсиса, и строилась будто бы вполне объяснимо и без его загадочных видений. Такие же сомнения многих христиан в подлинности Апокалипсиса и даже принятие его как болезненного привеска к четырём Евангелиям, сопровождает его на протяжении всех последующих 18 веков, вплоть до наших дней.

Поэтому на вопросе о подлинности этой книги я должен остановиться с особым вниманием. Вот доказательства того, что дошедший до нас Апокалипсис есть именно тот, который был дан Апостолу Иоанну Спасителем мира Иисусом Христом.

Первое. – Собственные показания, которые дает Апостол Иоанн о своей личности в первых строках книги. От имени первого лица он говорит, что Христос показал ему «рабу своему Иоанну». Таким же почетнейшим именем δούλος Ίησού Χριστού, т. е. «раб Иисуса Христа», называл себя и ап. Петр (2Петр I, 1) и ап. Павел (Рим. I, 1; Тит I, 1) и брат Господень Иуда (Иуд. I, 1).

И тут же писатель добавляет, что он не простой раб, а тот, «который свидетельствовал Слово Божие (Ин. XIX, 35) и свидетельство Иисуса Христа и что он видел», т. е. написал, как самовидец, книгу о Слове, ставшем Плотью, т. е. четвертое Евангелие.

Дальше он пишет: «Иоанн седми Церквам, находящимся в Асии, благодать вам и мир». И говорит: «Ἐγὼ Ἰωάννης, ὁ ἀδελφὸς ὑµῶν καὶ συγκοινωνὸς ἐν τῇ θλίψει καὶ βασιλείᾳ καὶ ὑποµονῇ ἐν Ἰησοῦ», т. е. «я, Иоанн, брат ваш, т. е. Асийский христианин, и соучастник в (нынешней) скорби и (будущем) царстве и терпении во имя Иисуса Христа» (Ап. I, 9). Согбенный этой скорбью гораздо больше, чем его слушатели, он, вероятно, разумел тут мрачные дни Неронова гонения, особенно мученические кончины ап. Петра и ап. Павла, ибо эти кончины производили крайне угнетающее и неизгладимое впечатление на Церкви Малой Асии; недавние притеснения от Домициановских комиссий по взысканию налога – fiscus Judaicus (подушная подать с евреев в пользу императора – прим. ред.), который acerbissime (мучительным образом – пер. ред.) взимался и с «галилеян», т. е. христиан, а также многочисленные отпадения братий от Христа вследствие соблазнов мира, и появления «антихристов» в Мало–Азийских общинах, о чем с сокрушением Иоанн писал в своём послании (1Ин. II, 18–19). Но все эти скорби поглощала одна главная общая всем Церквам мука и самая глубокая – это скорбь по поводу столь тягостного замедления пришествия Господа вопреки прямым обещаниям Его. Но имя Иоанна было тогда обще и некоторым другим лицам, так например, знаменитому евангелисту Марку, который также носил имя Иоанна, и Иоанну Крестителю и Первосвященнику Иоанну (Деян. IV, 6), а также благовестнице Иоанне, о которой упоминает евангелист Лука (Лк. XXI, 10), и вообще это имя в то время было весьма распространено. Поэтому Апостол Иоанн тут же делает отличие себя от всех других современных ему и будущих Иоаннов. И говорит, что это пишет тот, кто за «слово» Божие и «свидетельство об Иисусе» – ныне на Патмосе.

Второе. – Если бы Новозаветный Апокалипсис был умышленно подделан, как склонны думать некоторые исследователи, то это могло бы исходить скорее всего из сект иудейских гностиков в Палестине или в Ефесе, вносивших еще в дни апостола Павла и особенно после разрушения Иерусалима много намеренных извращений в учение и жизнь первой Церкви, о чем еще задолго до того писали братья Господни Иаков и Иуда (Иак. III, 1–6; Иуд. I, 8–13). Между тем в Апокалипсисе мы находим против иудейства тяжкие укоризны, которые никогда не могли бы выйти из‑под пера иудействующего. Например, «Се грядет с облаками и узрит Его всякое око, и те, которые пронзили Его», т. е. иудеи (I, 7). И еще более грозное разоблачение: «Знаю злословие тех, которые говорят о себе, что они иудеи, но не суть таковы», а «συναγωγὴ τοῦ Σατανᾶ», т. е. «синагога сатанинская» (II, 9). Ту же уничтожающую характеристику читаем в посланиях к другой Церкви: «Вот, Я сделал, что ἐκ τῆς συναγωγῆς τοῦ Σατανᾶ», т. е. из сатанинской синагоги, из тех, которые говорят о себе, что они иудеи, но не суть таковы, а лгут – «Вот, Я сделаю, что они придут и поклонятся пред ногами твоими…» (III, 9). Город, где был распят Христос, т. е. ή νύν Ίερουσαλήμ, т. е. исторический Иерусалим, назван здесь «Содомом и Египтом», совершенно в соответствии с характеристикой книги Деяний (Деян. IV, 27), в которой читаем: «Ибо по истине собрались в городе сем на Святого Сына Твоего Иисуса, помазанного Тобой, Ирод и Понтий Пилат с язычниками и с народом израильским» (Ап. XI, 8).

На всем протяжении Апокалипсиса семь раз видения будущего прерываются гимнами в честь Иисуса – Мессии – Агнца Божия (I, 4–7; I, 8–11; II, 10–12; XI, 15–19; XII, 10–12; XV, 3–4; XIX, 1–7). И, наконец, самое главное – слава Иисуса Мессии пришедшего, но отвергнутого за то, что «делал себя Богом», и за бунт против Кесаря присуждённого иудейскими начальниками к распятию и Воскресшего, никогда под пером иудейского гностика не была бы изображена равной славе Бога Отца, как это мы находим в V главе и завершительных главах – ХХ, ХХI и ХХII.

Третье. – Некоторые полагают, что Новозаветный Апокалипсис возник в замкнутых сектах эллинских и ассирийских гностиков, враждебных ветхозаветному иудейству, но вкравшихся в языко–христианские общины. Например, его мог составить Керинф или кто‑либо из его учеников. В подтверждение этого, совсем уже несуразного мнения указывают на то, что книга эта написана языком мистерий, и так переполнена непрерывными символами и аллегориями, что, по–видимому, ставит себе задачей скорее ошеломлять и затуманивать ум читателя, нежели научить и просветить. Это делает настоящую книгу собственно не откровением, а, вернее бы сказать, криптографом, т. е. самым настойчивым сокрытием вложенного в нее смысла. Это, якобы, дает право думать, что Апокалипсису сначала сопутствовало тайное его толкование, которое было передаваемо устно из поколения в поколение тесным кружкам «совершенных» πνευματικών καί φωτιζόμενών (духовно и просвещенно – пер. ред.), что бывало среди элевсинских и гностических школ, склонных в своем презрении к толпе забавляться символами и невероятными гротесками. Затем указывают на то, что автор Апокалипсиса в видениях далёкого будущего созерцает 12 Апостолов и говорит о них в третьем лице; значит, и об Апостоле Иоанне, т. е. о себе самом, чего не могло бы быть.

Если бы Апокалипсис был написан лицом, враждебным Ветхому Завету, то никогда он не называл бы Моисея «рабом Божиим» (Ап. X, 3) и песнь его не влагал бы в уста всем святым Христовым вместе с песнью Самого Иисуса Агнца Божия. В Апокалипсисе нет следов ни одной из гностических идей того времени: ни «эонов», ни «плеромы», ни «Демиурга», который якобы только придал форму не им созданной материи. Нет завершения истории так называемой «гармонией», т. е. прощением, т. е. торжеством Сатаны – любимая идея гностиков.

Конечно, кроме Христианства общедоступного всегда существовало Христианство избранных, более углубленное (Мф. ХIII, 10–13; 2Кор. II, 6), эзотерическое, для которого, собственно, и назначался Апокалипсис. Но эзотеричность Апокалипсиса такова же как эзотеричность Литургии, за которой после возгласа «Оглашенные, изыдите» могут присутствовать и действительно присутствуют духом, т. е. разумением, только верные… И тайн в этой книге вовсе не больше, чем в других пророческих книгах Ветхого Завета Даниила, Иезекииля, Исайи, которые также ведь не открыты всякому праздно любопытствующему. В третьем же лице говорит Иоанн о себе самом так же, как и в Евангелии и в послании, а тут еще и потому, что таково было свойство пророческого созерцания, дарованного ему на Патмосе: раздвоение личности: После того, как Иоанн увидел Христа Прославленного и пал перед Ним, как мёртвый, – он потом мог говорить о себе только в 3–м лице, т. е. глаголами прошедшего умершего времени.

Четвёртое. – Новозаветный Апокалипсис также не есть Ίουδαικός μύϑος (иудейский миф – пер. ред.) (Тит I, 14), т. е. произведение иудейского фольклора или мифотворчества, ибо тогда в нем картина мессианского века с его долголетием человеческой жизни, с его фантастическим плодородием виноградников и садов и господством иудеев над всеми народами непременно была бы изображена широкими яркими чертами и со всею страстностью распалённого иудейского воображения, каким оно было в промежуток от разрушения Иерусалима до восстания Бар–Кохбы, т. е. от 70 до 136 гг. Между тем Апокалипсис крайне сдержан в описании 1000–летнего Царства.

Правда, вся вторая часть этой книги (Х, 7; ХI, 15) движима приготовлениями к нему. Это Царство восторженно приветствуется святыми с неба в момент его закладки (ХI, 15) и затем в каждой дальнейшей стадии: после низвержения с неба дракона, т. е. диавола, на землю (ХII, 10), после жатвы (Х, 4), после осуждения церкви блудницы (ХIХ, 2) и, наконец, перед открытием на земле (ХIХ, 6). А между тем, самое 1000–летнее Царство представлено не подробно, не в ярких красках облагодатствованного бытия и чудес, а лишь с некоторой идейной монотонностью едва намечено. Сейчас же пред тем гороскопу Церкви Блуднице отведено две больших главы – это целая инвектива чрезвычайной яркости, написанная с большим обличительным подъёмом. Надо думать, что это сделано нарочито с целью оградить даруемое языко–христианам великое святое обетование от чувственной и мстительной мечтательности на подобие иудейской, которой после Неронова гонения склонны были предаваться почти все христиане из язычников.

Пятое. – Новозаветный Апокалипсис не есть πσευδοεπίγραφ, т. е. в его основу якобы взята некая галаха, т. е. иудейский документ, составленный по апокалиптическому шаблону того времени, затем этот документ христианизирован вставками и подписан именем знаменитого Апостола. Кем же могло быть сделано это? Разумеется, только каким‑нибудь христианским еретиком фантастом, достаточно беззастенчивым для такого дела, но, однако, понимающим цену великого имени Апостола Иоанна.

Псевдо–эпиграфические сочинения и псевдо–апокалипсисы того или близкого к тому времени дошедшие до нас, весьма резко отличаются от «Откровения Иисуса Христа, которое Он дал рабу своему Иоанну». В них авторы имеют в виду читателей иудеев и никогда не выступают от первого лица. Они или предпочитают остаться неизвестными, или не делают никаких попыток, чтобы возбудить в читателе доверие к своим явно вымышленным именам, вроде: «Двенадцать патриархов», «Енох» и т. п., и стараются скрыть время и обстоятельства происхождение этих писаний своих. Все они исповедуют Мессией не Иисуса, Распятого иудеями в Иерусалиме при наместнике Римском Понтии Пилате и Воскресшего, но ждут иного вождя, якобы долженствующего прийти. И по причине своего религиозного бессилия изображают настоящие события так, как будто бы они были ими предсказаны еще до их наступления – vaticinium ex evento (предсказание по событию – пер. ред.).

Они многоречивы, поверхностны, полны небылиц и дышат иудейским презрением ко всем другим народам. В Новозаветном же Апокалипсисе автор обращается не к иудеям, а Церквам, составившимся из язычников, и выступает от первого лица Έγώ Їωάννης εἶδον ἤκουσα (Я, Иоанн, видел и слышал – пер. ред.). В центре всех предсказываемых свершений стоит Он, пришедший, но отвергнутый иудеями Мессия – Иисус Агнец Божий, всеобщим образом крестными страданиями Победивший смерть и открывший тайну творения, и всё здесь поражает такой необъятной широтой созерцания, какая может быть только у Апостола. Каждая честь Апокалипсиса есть отрывок истории, пронизываемый сверхзрением боговдохновенного пророка, и учит о вечности. И все здесь дышит одним и тем же целомудренным и пламенным чувством ревности по правде Агнца и непримиримой враждой ко всякой лжи и к врагам Христа. Эта ревность не угасает в Иоанне даже тогда, когда он оказывается поставленным перед Престолом Всевышнего. Он «много плакал», что и там, среди небесной Церкви Херувимов и прочих Ангелов и 24 старцев Сопрестольников Богу никого не нашлось достойного раскрыть и читать сию книгу и даже посмотреть в неё (V, 4).

Новую Землю и Новые Небеса созерцает он через раскрытые во Времени врата вечности и внизу видит зияющий загробный мир и несчётные рои душ тех грешников, тела которых давно истлели в могилах. И видит ад, где в неугасимом огне будут вечно мучиться распинатели Христа, Сатана, Зверь и Лжепророк; а также «псы, и чародеи, и любодеи, и убийцы, идолослужители и всякий любящий и делающий неправду» (ХХII, 15). Эта ортодоксальность исповедания и омерзения к неправде и лжи, как внутреннее свидетельство Святого Духа, служит вполне надёжным ручательством того, что мы имеем дело с подлинным писанием Апостола Пророка. Та же ревность об Истине слышится и в заключительных словах: «Если кто отнимет что от книги пророчества сего, то…» (ХХII, 19).

Поэтому Апокалипсис Иоаннов не есть один из многих или лучший и более зрелый из иудейских апокрифических «апокалипсисов» того времени. Он есть единственный, совершенно несоизмеримый, стоящий вне их и недосягаемо высоко над всеми этими сорными травами иудейской религиозной письменности, ибо содержит истинное откровение Иисуса Христа о будущей славе Церкви в мире и в пакибытии, о судьбе кровавых зримых царств и всей противохристианской культуры языческих народов и самого мира.

Шестое. – Немалую доказательную силу имеет и личное отношение Апостола Иоанна к Апокалипсису. Оно такое, какое может быть только у истинного тайновидца и пророка. Символы и образы он не заимствует у какого‑либо другого писателя. Все они не выдуманы, не скомпилированы, а взяты с живой действительности собственными глазами и собственным слухом: εἶδον ἤκουσα (я видел, я слышал – пер. ред.). При этом на всем протяжении книги Иоанн старается не отождествлять себя с источником описываемых видений. Напротив, он многократно настаивает на отличении себя от Христа, Подателя Откровения, и от Ангела, Мистагога Небесного, показывавшего ему видения сии, то заявляя о своем падении замертво к ногам явившегося ему Господа, то о своём непонимании виденного, то обливаясь слезами по поводу бессилия всей Небесной Церкви пред тайной спасения рода человеческого и пакибытия (V, 5), то вопрошая о смысле показываемых ему образов (VIII, 14), то неразумным поклонением Ангелу Мистагогу один раз, потом другой (ХIХ, 10), то порываясь к действию, от которых его удерживают (Х,4; ХХII, 10). Всё это показывает, что Иоанн нисколько не старается сделать себя больше, чем он есть. Это сообщает произведению черты глубокого чистосердечия и неизъяснимо прекрасной искренности и тот общий характер правды, которые способны сделать это произведение «вечным» как человеческий документ. Ничего этого не было бы, если бы автор книги был фальсатор (фальсификатор – прим. ред.), а не истинный свидетель Христов.

Седьмое. – Глубокое соответствие Новозаветного Апокалипсиса всей канонической апокалиптике Ветхого Завета. Промыслительное отношение Бога и Христа к миру и человечеству вполне соответствует библейским воззрениям. Бог Апокалипсиса есть Бог мироздания и истории – Судия мира и Мздовоздатель. Вера в небесную справедливость, господствующую над нечестивою жизнью языческих империй, царств и народов, проникает в каждую его страницу и каждую строку. Символы, схемы, стиль Апокалипсиса, его онтология социальная и онтология космическая, гороскопы о Римской Империи, об эллинском самодовлеющем просвещении, об оправдании меча в Христианстве и о судьбе других царств и народов – это та же Библия. Если бы перевести всё это с греческого языка на сиро–халдейский, то Апокалипсис решительно нельзя было бы отличить от писаний древних пророков Даниила, Иезекиила, Захарии и других, – до того у них язык, тон и дух ясновидения один и тот же. Разумеется, если только закрыть глаза на явно–христианские элементы. Поэтому, если отрицать Апокалипсис Иоанна, то надо отвергнуть и всю библейскую апокалиптику.

Восьмое. – Искупительное дело Христа–Агнца среди языческих народов и первоначальное творение Ангельского Неба и Земли и человека «из ничего» представлено в Апокалипсисе исходящими из одного и того же источника – Бога, Отца Небесного, Иегова–Элогим, Саваоф – θεός (богпер. ред.) – Он же –огонь поядающий, Непосредственный Творец «видимых всех и невидимых», изображается святым, благим, совершенным, премудрым и…ревнителем, нетерпящим подле себя никаких кумиров и идолов (Ис. ХIII, 5; ХI, 11; Ап. IХ, 20).

В творении Неба и Земли Он тот же, что и в спасении. В карах тот же, что и в милости. Ангелы и человек, Небо и Земля – суть близнецы в творении Его. Вещи на Небе и вещи на Земле, – родственны между собою, и потому одни могут служить символами и притчами других. Зло жизни и неописуемая бедственность человеческой истории имеет начало в восстании некоторого высшего ангела и грехопадения первого Человека (Ап. ХII, 9–10). Между тем все теософы и теурги того времени и особенно противники апостолов – гностики, склонны были причину зла и виновность в дисгармонии мира перекладывать на Творца, некоего второго низшего бога – Демиурга, сотворившего только мерзостную плоть, подверженную болезням и смерти, и гнилостному разложению, землю и материю.

Ещё больше Апокалипсису чуждо пантеистическое смешение Бога с «душой мира». Апокалипсису чужда идея предсуществования материи и чужд дуалистический взгляд на жизнь, как на борьбу двух равнодержавных совечных друг другу начал – светлого доброго и темного злого, которые, борясь между собою, якобы одинаково полезны и необходимы друг для друга и для существования жизни в мире. Апокалипсис дышит верою в безраздельное владычество Единого Бога Вышнего над всем небом и землей, и всеми ее стихиями, над каждой отдельной человеческой душой и целыми народами, над светлыми Ангелами и над падшим сатаной и темными демонами, последовавшими за ним, – Бога Святого Промыслителя и Грядущего Судию. Под Его водительством в конце истории праведные восторжествуют, а грешные вместе с диаволом будут низвергнуты в огонь вечный (ХХII, 5–15).

Девятое. – Догматическое учение о Боге в Его сверхприродной сущности, раскрываемое в Апокалипсисе, то же, что и в Ветхом Завете. Бог восседает на четырех Херувимах. Его трепещут все Небесные Силы и вся тварь земная (Мф. ХVII, 26). Истина Триипостасности, как внутренней тайны Божества, составляющей основу всего Христианства, пронизывает также и Апокалипсис. Таковы Апостольские приветствия к Церквам (I, 4–8) и великий пролог (IV и V). Учение о Христе и Его небесной славе среди benei elohim, т. е. Ангелов, совершенно то же, что и у других Апостолов (1Петр III, 22; Флп II, 10–11; Евр. I, 1–14; 1, 4–5; VIII, 1–2; Кол. I, 20; 1Тим. III, 16). То же и о святом Духе.

Демонология и ангелология Апокалипсиса те же, что и в учении Спасителя, как они переданы нам евангелистами в Евангелиях и в Книге Деяний Апостольских. Ангелы, хотя являются и невидимыми, внемирными силами, и они могут проницать волей все стихии материальной природы и служить посредниками между Богом и человеком, но они суть существа тварные. Мера Ангелов та же, что и мера Человеческая, т. е. создания из ничего (Ап. XXI, 17). Сатана – падший Херувим, страж материальной основы всего семидневного творения, дух бесплотный и вождь третьей части последовавших за ним омрачившихся духов (Ап. XII, 4), он пытается утвердить над падшим родом человеческим свое седьмиглавое господство тёмное в противность святому пакибытию, созидаемому Агнцем. Но это ему удается не в большей мере, какую попускает Бог, в целях более полного и окончательного торжества Церкви христовой.

Десятое. – Основная антропологическая идея Апокалипсиса и социальные обетования его совершенно те же, что и во всех вероучительных памятников Ветхого и Нового Заветов. От первой главы Библии, раскрывающей последовательный семиактный план творения, от скорбной и малопонятной истории первородного греха до Псалтыри и пророков – эта антропологическая идея одна и та же: святость и праведность человека есть могущество не только духовного, но и материального порядка. Это оккультное хранимое космическое значение нравственного начала и святости в человеке с одной стороны и утрата ветхим космосом его первоначальной нравственной значимости с другой стороны – делают Апокалипсис столь физичным и математичным в смысле величайшей числовой точности его определений, что я покажу в следующих схолиях. Псалом 81 вовсе не риторически восклицает: «основания земли колеблются» оттого, что «бедному и нищему не оказывают справедливости». Это после того, как среди Израиля произошло расслоение между землевладельцами и батраками. «Небо свивается как свиток» оттого, что в народе Божием после преступного разделения царств на Израильское и Иудейское, возобладал грех вавилонского астрономического материализма – небо без Бога. В том же смысле учил и Спаситель, говоря: «если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажите горе сей: перейди отсюда туда, и она перейдёт», и «ничего не будет невозможного для вас» (Мф. XVII, 20).

Социальные обетования Ветхого Завета и Евангелий не только подтверждаются Апокалипсисом, но Апокалипсис в точности указывает и условия, среди которых они найдут своё исполнение. «Земля наполнится познанием славы Господа, как воды наполняют море», – говорит пророк Аввакум (II, 14). «Тогда мечи перекуют на рала и не будут друг друга учить воевать» (Ис. II, 4). «Тогда Бог будет судить бедных по правде и решать дела страдальцев земли по истине» (Ис. XI, 4).

Обновление произойдёт во всех царствах природы; даже хищная природа зверей изменится: «волк будет пастись вместе с ягнёнком и лев есть солому, а дитя играть над норою аспида» (Ис. XI, 4–8). «Не будут трудиться напрасно и рожать детей на горе» (Ис. LXVI, 20–23). «Там не будет малолетнего и старца, который не достигал бы полноты дней своих, ибо столетний будет умирать юношей».

Значит, брак, рождение и смерть ещё будут. Значит, Пророк исповедует двухактную эсхатологию.

Кто же будет участником этой эпохи? «Блаженны кроткие, ибо они наследят землю» – учил Спаситель (Мф. V, 5). Апокалипсис также пророчествует об этой эпохе кротких, имеющей наступить на земле ещё до кончины мира.

Он учит, что на исходе тирании человекобожия Зверя кроткие, победившие начертание имени этого Зверя, в познании и труде будут стоять на «стеклянном море», т. е. море перестанет быть для них топким, и они в восторге нравственной победы над тяготением, держа гусли Божии, будут петь песнь раба Божия Моисея и Агнца.

И, наконец, эти дни наступили… «И всякий остров убежал, и гор не стало» (Ап. ХVI, 20). «Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом, над ним смерть вторая не имеет власти». Значит, эта вторая смерть, хотя и утратившая свою мучительность, однако ещё будет. «Они будут царствовать со Христом χιλία έτη, т. е. тысячу лет» (Ап. ХХ, 6).

Та же двухактная эсхатология.

Одиннадцатое. – Конструктивность Новозаветного Апокалипсиса изумительна. Число «7» проникает все священное произведение и определяет состав циклов. Поэтому Апокалипсис, несмотря на свою трёхпланность, разумею три первые главы, 17 последующих и две завершительных, – не поддается никакому расчленению и не имеет следов интерполяций. Его нельзя разделить между несколькими писателями и ещё менее относить отдельные части к разным эпохам. Он только и мог родиться сразу целиком, как величайшее Откровение, и именно в недрах религии Креста Христова, который есть единственный путь к победе над грехом и смертью.

Апокалипсис исповедует Христианство как религию космическую и показывает, что в борьбе добра со злом не только человек, но и животные и Ангелы являются побежденными или торжествующими, но в гораздо большей мере и сам Христос, Совершитель спасения. Он борется рядом с нами, и внутри нас с силами смерти и тьмы, т. е. с диаволом. И с каждым новым поколением Он как бы возвращается на Свой Крест.

Таким образом, Сам по своему Человечеству Он является и страдающим и торжествующим. Поэтому Апокалипсис – м о н о д р а м а, изображающая историю христианских Церквей и народов так, как если бы эта история на всем протяжении была в основном и главном пережита и выстрадана одним Существом – Агнцем, взявшем на себя грех мира. Поэтому по складности Апокалипсис может быть сравниваем только со здоровым живым организмом, имеющим одно бьющееся сердце и одно могучее дыхание, объемлющее всё человечество и всё мироздание. Тут всё на своём месте, и уж никак нельзя думать, что раньше существовал какой‑то арамейский πρώτό–текст или что не хватает некоторых стихов, глав.

Каждая отдельная часть Апокалипсиса – крушение Ангела верховной власти христианизированной Империи, т. е. второго Рима, не приемлющего обетования Града Божия на земле – т. е. отвергающего двухактную эсхатологию, т. е. хилиазм, и возвещающего urbi et orbi (граду и миру – пер. ред.) о безбудущности исторической жизни на земле, никакой новой эры Христа ждать нечего, т. е. что «времени уже не будет», а будет только вечность пакибытия (Х, 1) на новом небе и новой земле.

Но как бы в опровержение сего Жена апостольски рождает «чадо мужска пола» для осуществления политических и социальных обетований будущего. И для расслоения этого будущего происходит низвержение Дракона с Неба на Землю и тирания Зверя над внецерковным человечеством. Крушение тирании семиглавого Зверя и лжепророка, обслуживавшего эту тиранию под иллюзорным знаком технического прогресса.

И, наконец, открытие этого будущего: жатва, потоп из крови и Суд над блудницей, – расчищает дорогу этому будущему.

Все эти части так могущественны, закруглены и так уравновешены и согласованы между собою, каждая часть следует за предыдущей так логично, служа необходимой ступенью к дальнейшей, – и все вместе так определённо и решительно ставят проблему будущего Мессианского века, т. е. Царства Святых еще на этой земле, в его р а з д е л ь н о с т и и от наличного состояния семи городских Церквей Асии, и от всемирного Царства Зверя, и от пакибытия на новой земле и на новом небе, как могло сделать только истинное пророческое дерзновение.

И наряду с этим вся книга настолько раскалена одной идеей спасения искупительным подвигом Агнца, и не то, что свидетельствует, а прямо ревёт о конце времён и суде, что она никогда не могла быть фальсификацией.

Двенадцатое. – Среди христиан всегда было много детски наивных душ, неспособных к росту, и тупых резонёров. Могла ли их захватить эта книга? При чтении её на их ум наплывала темнота. Но так это и должно было быть. Поэтому волнение, вызванное Апокалипсисом в современных ему Церквах Асии, скоро улеглось, как круги на воде от брошенного камня.

Величественное и пронзающее впечатление осталось лишь в интимной обстановке у тех, кто был хоть в некоторой степени причастен к χάρισμα προφητικόν (пророческий дар – пер. ред.), т. е. к пророческому ясновидению.

Так как Апокалипсис был дан Иоанну без посторонних свидетелей, то у многих учителей веры недоумение скоро перешло в равнодушие и сомнение, а сомнение в отрицание. Полтораста лет спустя у Александрийской катехизической школы (Оригеном и Дионисием) была пущена в оборот даже легенда, что Апокалипсис вовсе не апостольская книга, а написана позднейшим «пресвитером Иоанном». Тут произошло параллактическое смещение образа великого Апостола в другой образ какого‑то никому неведомого «пресвитера Иоанна», ибо Ориген и Св. Дионисий захотели не очами веры, а методом рассудочных построений риторического аллегоризма своей школы измерять мощные и полнокровные символы Апокалипсиса. Книгу эту некоторые под их влиянием стали причислять к άντιλεγόμενα, т. е. возражаемым книгам, её почти не цитируют и за богослужением перестают читать.

При таких условиях, казалось бы, Апокалипсис должен сам собой выпасть из канона, тем более, что этот канон официально не был зафиксирован на Соборах. Но тут совершается новое чудо, доказывающее подлинность Новозаветного Апокалипсиса…

Глава 3. Время написания и язык Апокалипсиса

Вопрос о времени написания Апокалипсиса имеет значение гораздо большее, чем это может казаться с первого взгляда. Верное, – разумеется, не в смысле точного указания даты, – решение этого вопроса значительно облегчает первые шаги к пониманию этой книги. Было сделано немало попыток доказать, что время происхождения Апокалипсиса должно быть отнесено к значительно более ранним годам, ко времени, например, Неронова гонения. Я же стою на том, что Апокалипсис был написан, как почти единодушно утверждают древние авторитеты – св. Ириней, Ориген, Евсевий и бл. Иероним – в конце правления императора Домициана. Известно, что злополучное правление это длилось с 81 по 96 год, и потому следует думать, что Апокалипсис был написан в 95 или 96 году по Р. Х. Таким образом, Нероново гонение 64 г. и разрушение Иерусалима и Храма в 71г., в момент откровения на Патмосе было уже фактом совершившимся около 25–30 лет тому назад, и потому совсем не могло войти в круг созерцанийоἃ εἰσὶνκαὶ ἃ µέλλει γενέσθαι µετὰ ταῦτα, т. е. того, «что есть и что будет после сего» (I, 19).

Мнение некоторых ученых экзегетов, относящее написание Апокалипсиса ко времени Нерона или ко дням до иудейской войны, исходит из предположения, что св. Ириней Лионский в V–й книге своего сочинения «О ересях» по ошибке смешал Нерона, – который кроме nomenproprium (имя собственное – пер. ред.), как известно, носил ещё cognomen (фамильное имя – пер. ред.) Домитий, – с именем Домитиана, и в фразе προς των τελει τουΔομιτιανου αρχηςупотребил выражение «Δομιτιανου» не в смысле существительного, а в смысле прилагательного, т. е. «под конец Домитиева правления». Но это мало похоже на истину. Почему – увидим ниже.

Исследователи, настаивающие на нероновской или веспасианской дате, надеются этим облегчить себе разрешение двух действительно трудных вопросов: во I–х, почему язык Апокалипсиса, по сравнению с языком посланий и Евангелия, так лапидарен и полон иудаизмов, и во 2–х, в символах Апокалипсиса они хотят, во что бы то ни стало, увидеть Нероново гонение и особенно гибель Иерусалима. Ибо не может быть, думают они, чтобы такие грандиозные события в жизни первой Церкви и ветхо–заветной теократии не вошли в поле зрения этой пророческой книги. Но, конечно, ничего кроме натяжек и истинной пытки для ума отсюда не получается.

Об Иерусалиме в Апокалипсисе есть упоминание, но не много раз, и то в смысле иносказательном, духовно, – в таком же смысле, в каком там говорится о Магеддоне–Иезавели, Валааме, Храме Божием и т. д. Сказано, например: «и трупы их оставят на улице великого города, который духовно называется Содом и Египет, где и Господь наш распят» (XI, 8). В одном из следующих видений Агнец стоит на горе Сионе и с ним 144 000 девственников (XIV, 1). И, наконец, на пороге к завершению всей человеческой истории Иоанну был показан «великий святый город Иерусалим», который сходит с неба от Бога. Но и в этом последнем случае речь идёт о Сионе и об Иерусалиме ином, ибо Иоанн тотчас же говорит: «Храма же я там не видел, ибо Господь Бог Вседержитель – Храм Его и Агнец» (XXI, 22). Вот и все упоминания об Иерусалиме. Они явно говорят о Сионе и об Иерусалиме Небесном, духовном ἡ ἄνω Ἰερουσαλὴµ (вышнем Иерусалиме – пер. ред.), от образом которого был Иерусалим земной и исторический в лучшие свои времена и в лице лучших сынов своих.

Напротив, уподобление ἡ ἄνω Ἰερουσαλὴµ Иерусалима земного, исторического (XI, 8) Египту и Содому, уже разрушенным в момент откровения на Патмосе, даёт право полагать, что и Иерусалим тогда уже был разрушен. Попытка отнести пророчества о всесветной Блуднице к Иерусалиму (XVII, 10), – ещё менее допустима, так как всё содержание этого пророчества (главы XVII и XVIII) никакого подобия не имеет с судьбой Иерусалима и особенностями его трагедии. К тому же о гибели Иерусалима Самим Спасителем изречено было исчерпывающее пророчество ещё при жизни в Его эсхатологической беседе (Мф. XXIV, 4–21).

Тогда что же такое есть Апокалипсис?

По собственным его уверениям, Апокалипсис в 1–ой части занимается событиями, которые совершались на непосредственном Асийском горизонте Иоанна:ἃ εἰσὶν«Напиши, что е с т ь». Затем во 2–ой части он развёртывает перед Иоанном ἃ µέλλει γενέσθαι µετὰ ταῦτα, т. е. «что будет после сего».

Таким образом, Апокалипсис предполагает уже пройденный первый этап развития христианства среди иудеев. Он есть пророчество о судьбах Мессианского Царства среди язычников, после их решительного отделения от иудаизма. Поэтому Апокалипсис и начинается с откровения не о великой Церкви иудейской в Иерусалиме, а с откровения о Церквах, находящихся в Асии, которая была колыбелью Эллинского Христианства, как самостоятельной религии.

Сам Христос Себя именует неא и ת, алеф и тав, а α и ω, т. е. первой и последней буквами греческого алфавита, а не еврейского (I,8; XXI,6; XXII,13). Упоминаемые меры веса (χουνιξ – (хиникс, греческая мера зерна, ок. 1.1 л – прим. ред.)), меры длины (σταδιον), деньги (διναριος), – также греческие, а не иудейские. Таинственная формула зла, которому (XIII,18) попущено будет возобладать на земле, дана в числовом значении греческих по–змеиному шипящих букв: χ ξ σ – хи–кси–сигма. Двенадцать названий драгоценных камней, украшающих стены Иерусалима небесного, как‑то: ιασπις, σαπφειρος,χαλκηδονος, σμαραγδος, σαρδιον, σαρδονυξ, χρυσολυθος, βηρυλλος, τοπαζιον, χρυσοπρασος, υακινθος, αμεθυστος(яшма, сапфир, халцедон, изумруд, сердолик, сардоникс, хризолит, берилл, топаз, хризопраз, гиацинт, аметист – пер. ред.)– все греческие (XXI,19–21).

Иудеи имели о себе пророчества, которые обнимают всю судьбу их: распятие ими пришедшего Истинного Мессии, гибель Иерусалима, отвержение Израиля и новое обращение их к Богу и Христу в будущем. Народы же языческие, ставшие теперь «чадами Авраама», никакого путеводного и всеобъемлющего пророчества о себе не имели. Оно стало возможным только со вступлением их в завет с Богом, т. е. с принятием Христианства.

Многих ученых экзегетов сбивали разноречивые свидетельства первых христианских писателей. Но должно сознаться, что почти все писатели эти, по сравнению с Апостолами, отличаются ограниченным кругозором и каким‑то досадным умалчиванием о самых для нас важных вещах. Довольно элементарного знакомства с ними, чтобы убедиться, насколько велико было расстояние между Апостолами и этими ближайшими их «преемниками». То, что оставили нам эти писатели, или вернее, что дошло до нас от их писаний, почти не проливает никакого света на великое учительное движение апостольского века. Поэтому главными и почти единственными источниками, но источниками безмерно великой цены, для нас должны служить: четыре Евангелия, книга Деяний, Послания Апостольские и самый Апокалипсис. По ним мы должны добираться до истины.

Последнее Евангелие написано было Апостолом Иоанном, в точности не известно когда, но во всяком разе в последние десятилетия первого века, когда свитки Матфея, Марка и Луки уже читались в Церквах Асийских, и когда, несмотря на этоазийское христианство было потрясаемо и до крайней степени смущено нападками гностиков и когда подходила к концу устная борьба в Эфесе с этим вечно шевелящимся змеиным гнездом лже–учителей, принимавших вид апостолов Христовых (2Кор. XI,13), имена некоторых из них мы знаем, – Именей, Филит, Александр–литейщик модных идолов, о которых упоминает апостол Павел, предсказывая, что ὁ λόγος αὐτῶν ὡς γάγγραινα νοµὴν ἕξει, т. е. что «их учение будет распространяться, как гангрена». Значит, эти лжеучители не были одиноки, а увлекали за собой многих (2Тим. II,17). Таковы же Диатреф и другие гностики, о которых пишет сам Иоанн, называя их антихристами и говоря, что их развелось много (1Ин. II,17–18). Значит, это было целое направление учительное, весьма деятельное.

Основные тезисы проповеди этих антихристов нам известны. Это идея о вечности материи, учение об образовании из грубой материи «столь несовершенного мира» каким‑то, хотя и высшим существом «Демиургом», но по природе отличным и далеко отстоящим от Бога, учение Филона о том, что мир есть не что иное, как материализовавшийся λογος, и, наконец, утверждение, что непосредственного соединения Божества с человеческой природой быть не может. Всем этим идеям, выдвигаемым то врозь, то вместе, гностики старались придать вид не произвольных утверждений, а откровений более возвышенных, нежели учение трёх евангелистов, гордились «знанием глубин», т. е. знанием пути к общению с потусторонним миром, и совращали многих верующих. Конечно, это были или шарлатаны или самообольщенные. С этими лже–откровениями Иоанн долгие годы боролся устно, на площадях и в авдиториях Ефесских, стараясь все возражения против них внедрить в умы братий. И наконец, завершил эту устную борьбу написанием четвёртого Евангелия о Премирном Слове, через которое всё начало быть, что начало быть (значит, и материя), – Слово, Которое было у Бога и Само есть Бог (а не «демиург») и это Слово Предвечное стало Плотью и обитало с нами. Значит, соединение Божества с человеческой природой возможно. Это Евангелие было написано около 70–80 годов.

Сравнение же Апокалипсиса с посланием и четвёртым Евангелием без предвзятых мыслей заставляет думать, что из них Апокалипсис был написан непременно и значительно позднее.

И вот почему. Евангелие от Иоанна заканчивается рассказом о последнем явлении Христа повоскресении из мёртвых ученикам у моря Тивериадского. Тут были Пётр и Фома–близнец, Нафанаил, Иаков и Иоанн и ещё два других неназванных ученика. Дело было так.

Три раза спросив Симона Петра о его любви к Себе, Христос троекратно поручает ему пасти Его овец и агнцев. И после этого Христос иносказательно предрёк Петру, какою смертью он прославит Бога, т. е. мученичеством. Именно Христос говорит ему, удаляясь: «Иди за мной». Пётр пошел, но обернувшись, увидел оставшегося Иоанна. Тогда Пётр говорит Иисусу: «Господи, а он что?» Вопрос был естественный, так как Пётр и Иоанн до сих пор везде выступали вместе, как самые доверенные ученики Христа. Иисус же отвечает Петру: «Ἐὰν αὐτὸν θέλω µένειν ἕως ἔρχοµαι,τί πρὸς σέ», т. е. «если Я хочу, чтобы он п р е б ы л, пока приду, что тебе до того». «И пронеслось это слово между братиями, – пишет Иоанн, – что ученик тот не умрёт. Но Иисус не сказал ему, что не умрёт, но: «если Я хочу, чтобы он п р е б ы л, пока приду, что тебе до того» (Ин. XXI,15–24).

Отбросим на минуту нашу привычку следовать тому, что принято у нас как школьное мнение, и спросим себя: возможна ли была такая передача Иоанном этого события с недоумением по поводу его загадочного смысла, если бы за несколько лет до этого описания был воспринят Иоанном и пережит Апокалипсис? Я думаю, что нет.

Христос являлся по вознесении Апостолам много раз. Он явился Петру в Иофии, диакону Стефану во время его побивания камнями, потом Павлу на пути в Дамаск, Анании в Дамаске (Деян. IX,10), опять Павлу в Иерусалимском Храме (Деян. XXII,17–18). Ещё Павлу, когда он был восхищен на небо (2Кор. XII,1–4), потом служа заключенному в Иерусалимской крепостной башне (Деян. XXII,11). Опять Павлу в Коринфе (Деян. XVIII,10). Павлу во время кораблекрушения (Деян. XXVII,23), и наконец, ему же перед смертью в Риме (2Тим. IV,17). Несомненно, также многократно Он являлся и прочим Апостолам, о подвигах которых до нас дошли одни лишь смутные предания. Но такого явления Христа, какого удостоился Иоанн на Патмосе, – явления в славе, именно как Первосвященника и Царя Царей из языков, т. е. когда главное средоточие Христианства было перенесено в страны враждебные иудейству – в Малую Асию – такого Богоявления громоносного с видениями, охватывающими крушения всех Царств Земных и открывающего все будущие судьбы Царства Его, пришедшего в силе, – этого самообнаружения Христа Иоанн не мог бы оставить без упоминания в рассказе о прощальном явлении Его у Тивериадского моря.

Тогда Иоанн непременно сказал бы в своём Евангелии, что это загадочное ἕως ἔρχοµαι– «пока приду», именно и получило своё исполнение в один из воскресных дней на Патмосе. Между тем, в Евангелии своём Иоанн не только передаёт голый факт последнего явления Его ученикам, но и добавляет к этому факту своё пояснение: «и пронеслось то слово между братиями, что ученик тот не умрёт». «Но Господь не сказал» и т. д.

Такое изображение Тивериадского прощания только и возможно было при том условии, что пришествия Христа к Иоанну на остров Патмос тогда ещё не было, когда писалось Евангелие. Поэтому‑то евангелист Иоанн в доброй совести и оставляет читателей недоумевающими, ибо сам недоумевал: о каком тут пришествии своём говорит Господь. Если о том, что будет при кончине мира, то известно, что Иоанн умер, этого пришествия не дождавшись. Тогда значит, слово Христа оказалось ложным, чего, конечно, допустить никак нельзя. Если же здесь Он разумел ещё какое‑нибудь новое, по вознесении на небо, явление Своё на земле, подобно тому, как Он являлся Апостолам: Петру, Павлу, Стефану и многим другим свидетелям и исповедникам в момент мученичества, – то, во–первых, о таком явлении Христа Иоанну не сохранилось решительно никаких следов в памяти Церкви; во–вторых, ради такого лично–интимного явления нечего было во всеуслышание заставлять Иоанна, чтобы он «п р е б ы л» и окружать это «пребывание» столь значительной загадочностью.

Поэтому надо думать, что у Тивериадского озера Христос тогда именно и разумел своё будущее явление Иоанну на Патмосе: когда Он явится ему в завершении апостольского века, как Владыка уже существующих Церквей, созданных трудами Апостолов, как Покланяемый Господь, на первой ступени своей сверх–иудейской и противо–иудейской славы, уже достигнутой. Будущую же славу всемирную, Своё Царство, пришедшее в силе, которое обратит во прах все человеческие могущества, опирающиеся на Зверя из бездны и затем окончательно сокрушит власть Диавола на веки, Он тогда же покажет ему в грандиознейших символах и видениях. В таком разе слова Христа «пока приду» действительно оказались непреложным обетованием, данным Им в последнее явление ученикам. И это обещание связывало столь исключительную долготу дней Иоанна священным ожиданием на подобие Симеона Богоприимца. Своим явлением на Патмосе Господь только исполнил это обещание, данное Иоанну.

Почему же в таком случае Иоанн не сделал дополнительных поправок в конце своего Евангелия?

Возражения, с которыми обрушивались на Апостольскую проповедь, были везде одни и те же в языческом мире. Что выставляли гностики в Ефесе, то же говорилось в Александрии, в Антиохии, в Коринфе, Афинах, Риме и других городах.

Только, быть может, не в такой острой форме, как в Ефесе, и не в таких доведённых до конца демонических положениях. Поэтому Евангелие Иоанна о Λογος–е, сразу ответившее на общее недоумение первых язычников, по детски уверовавших в божество Христа, и было принято легко и без возражений Церквами. А то, что, Иоанн не внёс в него дополнительных поправок, – это показывает, что уже прошло несколько лет, примерно 10–15, в течение которых списки этого Евангелия успели быть размноженными и быть принятыми во всех Церквах Поднебесной, делая Богооткровенное учение о Λογος–е, эту Ефесскую победу над гностиками, всеобщим достоянием Христианства.

Остаётся ещё объяснить, как могло статься, что греческий язык 1–го Послания и Евангелия, написанных раньше, гораздо более совершенен, чем грубоватый и малограмотный язык Апокалипсиса, написанного позднее. Ученые, считающие Апокалипсис более ранним произведением, думают объяснить это тем, что якобы от книги к книге, т. е. с годами практики, апостол Иоанн стал более твёрд в κοινη διαλεκτος, т. е. в эллинистическом наречии того времени.

Я же думаю иначе. Книга Деяний передаёт нам, что Апостолы Пётр и Иоанн в начале своей деятельности были люди ἀγράµµατοί εἰσιν καὶ ἰδιῶται (Деян. IV,13), т. е. не книжные в смысле еврейской раввинской учености. Вероятно, такими же они остались и до конца жизни. Не то в греческом языке – греческом чтении и письме. Здесь, конечно, и восьмидесятилетнему старцу, разница в десяти–пятнадцати годах практики греческого языка должна была принести заметное усовершенствование, тем более, что Иоанн имел дар языков. Таким образом, язык Апокалипсиса должен был бы быть более совершенным. Но здесь дело было совсем не в этом.

Учение, содержащееся в 1–м Послании и Евангелии в частях и в целом, Иоанн, движимый Духом Святым, проповедывал устно монологическими речами в течение нескольких десятков лет по–гречески. Каждый сказ этого Евангелия, каждый стих Послания он в Ефесе и других городах, изо дня в день, из года в год, с одинаковым вдохновением передавал разному составу слушателей и собеседников и при разных условиях. Равно и в горячих словесных поединках с гностиками отвечал на одни и те же лукавые вопросы, опровергал те же возражения, которые много раз выслушивал и в других городах; теми же доводами боролся против неверия и лжи тех, которые говорят, что в них «воскресение уже совершилось» (2Тим. II,18) и что они поэтому стоят по ту сторону добра и зла, т. е. «не имеют греха» и потому не нуждаются в Искуплении Христа (1Ин. I,8). После такого тысячекратного устного повторения и отчеканился слог «пишемых книг». Возможно, что когда Иоанн выражался не совсем правильно, то эта отчеканка происходила не без устных поправок и со стороны Ефесских слушателей, из коих некоторые были πεπαιδευμενοι и πολυμαθεστατος, т. е. владели литературным греческим языком и были опытны в философской полемике того времени. Конечно, это нисколько не умаляет боговдохновенного достоинства Евангелия, так как слушатели во время слушания также были под наитием Святого Духа. Таким образом, ещё задолго до записи на пергамент Евангелие было произведением, вполне созревшим в уме и устах Иоанна, и по содержанию и по форме. Язык Евангелия и Посланий получил ту, вполне законченную обработку, как в этимологии, так и в синтаксисе, которая нас так поражает своею ровностью и торжественно ровным течением речи, при неизмеримой глубине предмета. Итак, план Евангелия:

1) Пролог о Предвечном Слове, ставшем Плотью;

2)затем повествование, отличное от тесной галилейской рамки и расположение материала по четырём Пасхам (II,13; V,1; VI,4; XI,55; XII,1; XIII,1), проведённым Спасителем в Иерусалиме;

3) литературный стиль, склад диалогов, описание чудес и борьбы с фарисеями, изображение таинственного отношения Иисуса к Предвечному Отцу, Его воскресение и последующие многократные явления ученикам, – всё это с внешней изобразительной стороны получило законченную лепку в устной проповеди и записано было до откровения на Патмосе.

Не то Апокалипсис. Видений Апокалипсиса Иоанн никогда раньше не видел и о них не проповедывал. Они были для него так неожиданны и потрясающи, что он упал, как мёртвый, когда Христос прославленный явился ему на Патмосе. Кроме того, личное участие Иоанна в составлении Апокалипсиса, как письменного памятника, было крайне не велико. Сам он говорит, что многое ему было прямо продиктовано. Порядок видений, пояснительные замечания к отдельным символам, вводные эпизоды, как например, суд над Блудницей, – были даны Иоанну Самим Христом. Будучи в экстазе, Иоанн только смотрел и видел, вперял очи и запоминал. Но вместе с тем, язык этот имеет много общего с языком Евангелия. Таких длинных фраз, как у апостола Павла, совсем нет. Фразы по большей части среднего размера, но встречаются и распространенные предложения. Не избегает он причастных и деепричастных конструкций. В целом этимология и синтаксис таковы, какими обычно говорят люди, не старающиеся прибегать к литературным приёмам. Несмотря на крайне повышенное экстатическое состояние, нет преувеличений, красочных эффектов, ни ироний, ни сарказмов. В общем, этимология и синтаксис его таковы, каким обыкновенно говорят простые люди, незнакомые с литературными приёмами, или вернее, люди, когда им не до литературных приёмов.

Точно обжигающимся языком, едва подбирая греческие слова, а иногда даже допуская несогласование в роде, числе и падеже для обозначения тех предметов, о которых он раньше до того и речи ни с кем не вёл из уверовавших язычников, а разве только слышал, как читали по–еврейски в синагогах отрывки из пророков, – он тут же записал отрывистыми фразами среднего размера всё, что видел, в свиток и послал этот свиток эллинским Церквам Асии, как ему было повелено.

Понятно, что и κοινη διαλεκτος, т. е. греческий язык Апокалипсиса получился совершенно особенный: символический и иносказательный, но вместе с тем, твёрдо предметный; огненный в себе, но совершенно не воспламеняющий воображения людей посторонних; страстный и порывистый, но целомудренно сдержанный; рудиментарный, шокирующий своей грамматикой, но точно выразительный и страшно мудрый; со словами, которые то необъятны, как океан, то мелочны, как надписи на банках москательной лавки (Ап. XVIII,12–13); грозно потрясающий небо и землю, но до времени слышный лишь «имеющим уши». Всё это можно объяснить только тем, что в основе Апокалипсиса действительно лежит катастрофический факт всеобъемлющего Откровения, произведшего зияющий разрыв в сложившемся уже тогда историческом сознании и языческих Церквей, и Апостольского сознания самого Иоанна.

Но и это не всё.

Греческий язык этой великой книги судеб по сравнению с языком Евангелия и Посланий действительно носит на себе много следов иудейской и вообще живой семитической речи. Как объяснить эту слишком уж большую разницу словесных инвентарий?

Предполагать, что первоначально эта книга была написана Иоанном на арамейском наречии и потом с неё был сделан другим лицом не совсем удовлетворительный перевод на греческий язык – нельзя, так как об этом не сохранилось ни одного свидетельства древних писателей. Напротив, все они настойчиво утверждают, что Апокалипсис был написан именно на греческом языке, что вполне понятно, ибо Церкви Ефеса, Смирны, Пергама и т. д. были эллинские.

Как же быть?

Если принимать Апокалипсис за каноническую книгу, – так надо не только принимать, но и веровать в него. Тогда должно помнить, что на Патмосе явился Иоанну Тот, Кто с ним при жизни никогда не говорил по–гречески, а только по арамейски или по–еврейски. На этом же наречии Он говорил ему и здесь, также как и Павлу на пути в Дамаск:Ἑβραϊστὶ(иврит – пер. ред.) (Деян. XXVI,14). Странно было бы ожидать после этого, чтобы Апокалипсис не носил на себе неизгладимых отпечатков этой живой речи, бесконечно дорогой и священной для Иоанна.

Теперь нам станет понятен и завершительный характер Апокалипсиса среди прочих частей христианского канона. Написанный в конце правления Домициана, т. е. около 96 года, значит, после всех новозаветных книг и в заключение Апостольского века, он распростирает над едва сложившимися младенческими школами христианской добродетели в городах Асии трагическое небо древних пророков с его видениями и тем завершает их религиозную самостоятельность и обеспечивает в будущем их духовную зрелость.

Глава 4. Личность Иоанна и Апокалипсис

После вопросов об условиях происхождения, о подлинности, о времени написания Апокалипсиса, важно выяснить отношение автора к видениям, описанным им в этой книге. Чем был Апокалипсис для самого Иоанна?

Апокалипсис не был для Иоанна выражением всегда властно почивавшего на нём Духа Святого, раскрывающего тайну времени и земного пространства и показывающего Христа на небесах в окружении служащих Ему Ангелов, т. е. Апостольского вдохновения, которое ежедневно изливалось в трудах устной проповеди, в молитвах, в моменты священнодействий, в верховном управлении Церквами, в благовестнических путешествиях, в окружном послании, в полемике с гностиками и, наконец, даже в написании четвёртого Евангелия «о Премирном Слове, Которое было у Бога, стало Плотью и обитало с нами».

В Апокалипсисе есть нечто сверх всего этого. В тот κυριακῇ ἡµέρᾳ (воскресный день – пер. ред. (I, 10)) явление Христа на Патмосе и дарование пророчества обо всём христианстве, было для самого Иоанна настоящей катастрофой познания в подобие тому, что лишь частично было испытаноапостолом Павлом на пути в Дамаск. Дело произошло неожиданно, несмотря на то, что, как я уже показал, почва к тому была подготовлена.

Что же произошло на пустынной скале Патмоса?

Иоанн говорит, что в один из воскресных дней ἐγενόµην ἐνπνεύµατι, т. е. что он был «в наитии Духа Святого». Это, вероятно, бывало каждый воскресный день: усиленная молитва, Евхаристия, воспоминание об Иисусе, Его учении, чудесах, о борьбе с книжниками и фарисеями, безропотном отдании Себя на смерть, о явлениях по воскресении, –всё это, особенно глубоко переживаемое в воскресные дни, чрезвычайно подымало духовное настроение у первых христиан, а тем более у наперсника Христова. Но в этот κυριακῇ ἡµέρᾳ, Иоанн внезапно был вырван из материального порядка вещей и поставлен по ту сторону всех человеческих законов познания, лицом к лицу перед зрелищем иной действительности, которая составляет сокровенную сущность и объяснение первой.

Сюда, на пустынный остров, место ссылки и величайшей скорби о положении покидаемого им христианства, вдруг нисшел к Иоанну Равви–Иисус, Мессия, отвергнутый после тысячелетних ожиданий иудеями, как «самозванец и бесноватый» (Ин. X,20; VII,20; VIII,48–52; Мк. III,22), но «славно бо прославленный» в странах далёких среди исконных врагов и соблазнителей Израиля, нечистых «слепорождённых племён» Греции, где при жизни Он никогда не бывал и где совершенно не был ожидаем. И вот теперь Сам Он стоял здесь, Сияющий выше всякой меры, посреди семи каких‑то светильников и держал в Своей руке над ними семь странных звёзд. Всё это было так загадочно, грозно и ошеломляюще, что апостол Иоанн, который умом проникал в тайну предвечного Λογοσ–а, явившегося во Плоти, теперь потрясённый страхом, «упал, как мёртвый». Но был поднят Равви–Иисусом. И тут же Господь дам ему объяснение, что семь светильников знаменуют эллинские Церкви в семи нечестивых городах Асии, а семь звёзд – ангелы сих семи Церквей.

Иоанн, живший в столице Асии, Ефесе много лет до того, конечно, знаком был и со всеми Церквами этой Асии. Из сохранившихся трёх посланий его видно, что он κατ ὄνοµα, т. е. поимённо (3Ин, 15), знал там не только взрослых членов каждой общины, но и всех νεανίσκοι, т. е. отроков, уже родившихся в христианстве, знал кудрявых, босоногих παισια, т. е. малюток, в чёрных глазах которых уже светился огонь веры и язык которых лепетал имя Иисуса и Θεοτοκος – Приснодевы Марии Богоматери (1Ин. II,12–14); (2Ин. 13); (3Ин. 4,15). Знал поимённо также всех лжеучителей Γνωσις–а, этих одержимых духом тьмы клеветников и ропотников на Бога, якобы «создавшего мир, полный зла и нечистоты», и всюду противодействовавших проповеди апостолов. Казалось бы, что при таких условиях Иоанн мог бы Иисусу Христу, вознесшемуся на небо, сам поведать гораздо больше об этих Церквах, чем услышать от Него. Но, значит, это не так.

Что же такое чрезвычайное было открыто Иоанну?

В момент, когда христианство казалось подавленным и в конец изнемогающим под тяжестью разбитых надежд на скорое пришествие Господа, Им Самим обещанное, и когда это Христианство стояло перед вопросом быть ли ему, или не быть дальше, Христос открывает Иоанну и велит передать Церквам, что вознесшись на небо, Он не оставил Своих земных владений в наместничество ему, Иоанну, последнему Апостолу и епископам. Если Христос Сам держит в Своей руке Асийское семизвездие сих малых общин, то кольми паче Церкви Вселенской… И ему, Иоанну, апостолу первому по близости ко Христу, нечего бояться за дальнейшую судьбу Христианства на земле оттого, что он остаётся последним из самовидцев и «столпов» и должен, не дождавшись пришествия «Царства Божия в силе», уйти со сцены, и что самое Апостольство с ним пресекается. Христос поэтому открывает о Себе: «А з е с м ь П е р в ы й и П о с л е д н и й». Христос – Сам навеки деятельный Вождь Церквей, Верховный Судия и глава их.

Открывая это о Себе, Он и этим нечаянным общинам Асии усвояет безмерно более таинственное значение, чем мнил о них Иоанн. Господь совлекает распростёртый над ними синий покров эллинского неба с его «всевидящим» Гелиосом и показывает образы сих Церквей Иоанну, – не те внешние панорамные картины городов, которые можно было бы видеть с Патмоса в иллюзии солнечного света, которая есть сверкающая западня тьмы (Деян. II,20), а союзы душ человеческих, возрождённых Благодатью Его, сложившиеся в каждом из сих погибающих городов в столь несходные очаги святого мистического пламени, и над этими пламенами ещё сияли, подобно звёздам, недосягаемо возвышенные утопии их, как они виделись трепещущему Иоанну в потустороннем свете прославленного Лица Иисуса–Мессии. Всё это было ошеломляюще–ново и неожиданно для Иоанна.

Так с первых же строк Апокалипсиса, любимый ученик и наперсник Христов является как бы умалённым. С последнего и старейшего Апостола и властелина, избранного среди прочих избранных Апостолов, совлекается понятие верховного наместничества над Церквами, в которых он столь много лет учил. Но взамен даётся большее.

Видение светильников и звёзд относилось к Церквам Асии. Но этими Церквами не исчерпывалось дело Христа среди языческих народов. Это были слагаемые, но без суммы. Поэтому Иоанн говорит: «Я взглянул, и вот дверь отверста на небо». И прежний голос сказал (т. е. голос Равви–Иисуса): «Взойди сюда, и Я покажу тебе, чему надлежит быть п о с л е с е г о», т. е. на следующей ступени Его славы, где будет показано нечто большее и высшее, нежели простая сумма.

Тут сверхъестественное просветление ума у Иоанна– ἐν πνεύµατι γενέσθαι ещё более повышается. Точно огненные языки всех отошедших Апостолов остались ему в наследие и опочили на нём. Тело остаётся на Патмосе, а сознание, отделившись и более не связанное, вступает в иной мир, непостижимый для смертных.

Ум Иоанна от начала был тайнокрылый и орлиный: он легко преодолевает тяжесть своего тела, любит широкие горизонты, не боится высоты и беспредельных пространств. Живой Престол Всемогущего Бога, Святого Творца неба и земли, он описывает не в смутных междометиях, не жестами, вследствие онемения языка, а в чеканных изречениях, твёрдых, как алмаз, – совершенно так же, как древние пророки.

Объективность видений ещё резче подчеркивается тем, что Иоанн неоднократно выделяет себя из окружающего, оставаясь при этом в полной власти над своими умственными способностями и пятью чувствами. Его не покидает даже человеческая боль, созревшая к концу долгих лет апостольства и тревога о положении христианства. Он «много плакал» там, у Престола (Ап. V,4). И тогда тут же на его глазах, на которых ещё дрожали тяжелые слёзы, совершается небесное прославление Христа Агнца после того, как Он взял из рук Всемогущего Судии свиток о человеческой судьбе.

По характеру своему Иоанн не был склонен к обильным словесным выступлениям. Книга Деяний нигде не показывает нам его говорящим речи. После Сошествия Святого Духа, когда он всюду сопутствовал Петру, он, по–видимому, был более склонен к внутреннему сосредоточенному созерцанию великих событий и последних тайн, служивших основанием их.

Но с начала и до конца дней апостол Иоанн не был безгневный созерцатель жизни, недаром Христос назвал его Βοανεργες, т. е. «сын грома». Увидев однажды человека, изгоняющего именем Христа бесов, Иоанн решительно пресёк это, так как тот не принадлежал к числу ближайших учеников Христа. Но Христос не одобрил этого. В другой раз Иоанн попросил позволение у Христа низвести огонь с неба, попаляющий Самарийское селение за то, что оно отказало дать приют Христу и Апостолам. И этого Христос не допустил (Лк. IX,49–54). С сошествием Св. Духа, конечно, это изменилось, но порывы к решительным оценкам остались те же. При виде безнаказанности антихристианства, зрачки глаз его вдруг расширялись, как у орла, и взор вспыхивал молниями святого негодования. После же казни Божией над Иерусалимом и иудейством, жажда ниспосылания карающих громов неба, и видеть зло, повергнутым во прах и здесь на этой колоссальнейшей арене, – это требование возмездия зажглось в нём пламенем и стало движущей силой всей его нравственной природы. Но теперь под конец жизни, тайнокрылый ум Иоанна был обогащен познанием человеческих характеров и народных судеб вне иудейства, научился понимать зло более проникновенно. Простосердечие рыбака, давно покинувшего свои сети и лодку у берегов маленького Тивериадского озера, теперь сочеталось в нём с мыслительностью мужа, который опытно познал необъятный, как океан, языческий мир и улавливал на дне его души не только тёмный груз грехов, тех же, что и в иудействе, но и скорби безотчетного страха и тоски по Истинному Богоявлению. Но мысль Иоанна не летела по прямой линии, подобно мыслям Павла, как стрела, а подобно орлу, поднявшемуся вверх, парила над земной юдолью всё более и более расширяющимися кругами, почти не двигая могучими крыльями. Так ему и показывает Христос будущие катастрофы, уготованные делу Диавола на земле – в циклах видений.

По мере того, как Агнец–Христос снимает печать за печатью, – три измерения пространства подчиняются какому‑то чудесному разъятию, и взор Иоанна из над–мирного средоточия Славы Божией, где он так много плакал о положении покидаемого им Христианства, обращается вниз, на нашу бедную землю, где непоколебимо раскинулись два мировладычества, противостоящие Евангелию: мировладычество Рима – мечом, и мировладычество Эллинства – умом и мироощущением. Вся сила души Иоанна ушла в созерцание бездонной инфрасферы, т. е. тёмной половины человеческой жизни, которая всегда существует обок с освещенной солнцем, – жуткая, непреклонная, где движутся какие‑то реальности, определяющие судьбы народов и Царств. Видение четырёх вздыбленных и мчащихся куда‑то коней, символизировали бедствия, имеющие быть насланными на богоборную империю. Бессмертные Ангелы–кони те проносились в инфрасфере над подводной частью всемирной Империи и, совершив своё дело, гасли где‑то вдали, вея странной властью неотвратимых судов Божиих. И с каждой печатью рушились одна за другой казавшиеся незыблемыми опоры римского политического титанизма. Таков цикл печатей (Ап. VI).

Затем пророческому взгляду Иоанна дано было увидеть, как к престолу Божию откуда‑то выплывает шествие душ тьма численного множества святых Христовых, тела которых давно покоятся в могилах, – святых не только сих семи Церквей Асии, знаемых Иоанном, а верующих, которые выделены или будут выделены из всех племён, народов, языков и поколений. Все эти избранники, ещё до всеобщего воскресения, были в белых одеждах с сияющими нимбами вокруг ликов. Плечом к плечу, исполненные радости, которую нельзя передать, но которая видна была в их широко раскрытых глазах, устремлённых на Агнца, они с пальмовыми ветвями в руках шли по долинам, где цвели непорочные цветы не наших садов. Это Сам Агнец пасёт их, как стадо овец, сбившихся в кучу вокруг Него, и водит на живые источники вод.

Но странно и прямо невероятно, что Иоанн среди них не различает ни одной знакомой походки, ни одного дружеского лица, ни одной руки, подающей ему знак привета, не узнаёт также и самого себя, принимающего участие в этом шествии, и спрашивает в недоумении: «кто сии и откуда пришли?» Тогда ему объяснил один из старцев, сидевших перед Богом Саваофом, на 24 сопрестолиях внутри чертога славы (Ап. VII).

Но следующий цикл загадочных событий происходит опять на земле. По знаку семи труб не на камнях Патмоса, а в инфрасфере всеохватного эллинского интеллективного мировладычества, как на арене самого высокого человеческого сознания, миропознания и человеческой славы, всё пошатнулось в бытии (Ап. VIII‑IX).

После сего в языческий мир, погибающий от религиозной слепоты, от грабительских наклонностей и вражды племён друг к другу, нисходит с целью решить международную проблему, некий сильный Эллоах–Ангел. Это воинствующий умиротворитель, с тою же титанической идеей Империи второго Рима. Он исповедует, что окончательного политического объединения всех мятущихся племён и народов земли в одно универсальное государство можно достигнуть только на базе исповедания догматов Вселенской Церкви, Св. Троицы и Богочеловечества Христа, отвергая хилиастические обетования. Этот Ангел провозглашает, что «времени больше не будет», т. е. не будет эпох для каких‑либо иных положительных великих задач, подлежащих решению универсальной государственной власти, не будет также никакого Страшного Суда, нового религиозного откровения. Всё закончено, всё сказано, всё сделано. «Времени уже не будет», а будет только вечность пакибытия. И скрестив руки на груди, Ангел этот смотрит спокойными глазами на отчаянные картины нужды и бедствий низших классов Империи, давящие своею беспросветностью.

Он принимает их, как удел самим Богом назначенный человеку, против которого нечего спорить и бороться.

Если догматы Троицы и Богочеловечества Христа – вся истина, то чем же он надеется внедрить эти истины в умы народов с целью укрепить и расширить базу этого «второго Рима»? – школой, взятой в руки государства. И вот за Ангелом тем без всякого произволения со своей стороны спускается на землю и Иоанн. По повелению голоса, который Иоанн теперь уже слышит не с неба, он берёт это главное орудие «завершенного» Богопознания – некую «книжку» раскрытую, учебник догматики и катехизис из рук этого Сильного Ангела и поглощает её. Она оказалась сладка, как мёд в устах Иоанна, но так как между учебником и учеником стоит учитель, чрево его наполнила горечью, – в знак того, что этому святому предельному идеалу политическому, сладостному, пока он был идеалом Великого Ангела, но мучительному, как только он переходит к осуществлению человеческому, не суждено было здесь воплотиться, ибо дело это не Ангельское, а Человеческое, и решается оно не в категории догмата, как Закона Веры, а на путях возрождения, Христом творимого, т. е. на путях Благодать и Евхаристийного приобщения к ней «многого» множества учителей, т. е. целого учительного движения. И затем Иоанн созерцает дальнейшие судьбы Христианства у других народов, у которых было больше будущего, нежели прошедшего, – созерцает по эпохам каждую в её сокровенной сущности.

И вдруг та святыня, о поругании и разрушении которой Иоанн, как иудей и Апостол Христов, в глубине души неутешно скорбел, храм, который иудеи кощунственно мечтают восстановить своими руками, в противность Храму, воздвигаемому Христом из душ, уверовавших в Него, – вдруг этот Храм теперь осязательно стоял перед Иоанном, выраженный языком линий, пропорций и красок. Великий Дом Божий, в насквозь оккультной красоте своей, оказался как‑то и когда‑то и где‑то возведённым. И всё в нём отвечало таинственному плану древних обетований, данных через пророка Иезекиила. Каждый живой камень, вытесанный и омытый в водах Крещения, симметрично уложен к камню, и каждый могучий и возвышенный столп с равно могучими и возвышенными столпами. Это – Двенадцать Апостолов поставлены рядом, так что на них опираются Отцы Церкви, как духовные стропила прочно. И каждому своеобразному постижению Христа уготовано радостное место в этом Храме и свободный голос хвалы (Евр. III,6).

Что Иерусалимский Храм будет разрушен и духовной сущностью своей некогда совлечется из каменной скорлупы и рукотворных оболочек и растворится невидимыми частицами в людях – эту тайну Апостолы знали и об этом проповедывали язычникам неоднократно (1Петр. II,5). И верующие, казалось, понимали эту тайну скорее в переносном смысле, а не в такой оккультной глубине. Но чтобы это огромное здание самым реальным, образом где‑то за пределами трёхмерной действительности уже сложилось из душ уверовавших язычников, живших на большом расстоянии друг от друга и в разные времена, не знавших друг друга и говоривших на языке, понятном лишь для себя, – этого, конечно, никакое воображение человеческое представить себе не могло. И вдруг теперь из разбросанной, порывистой, волнующейся и распадающейся языко–христианской стадности – Храм! Живой, трепетно вмещающий Бога.

И Иоанну было повелено самому убедиться, что это не призрак, и измерить сей таинственный Храм и поклоняющихся в нём. Здесь в действиях Иоанна принимают участие все его внешние чувства: неошибающимся ухом он слышит повеление, очами осматривает Храм снаружи, рукой осязает полученный жезл.

Как Первосвященник со страхом и изумлением входит внутрь, в Святилище, поднимается в Святая Святых, обоняет ароматы молитв как каждение, и подвиги самоотречения, как дым жертв, и, затаив дыхание, откладывает меру за мерой считая. Видит непоколебимость этих одушевленных стен, крепость и величие Двенадцати Апостолов–столпов и себя самого как столп, святость и незапятнанную чистоту всех поклоняющихся в нерукотворном Храме том, и посреди неугасимый светильник семи Церквей, показанных ему перед тем. Этот Храм, на слабом языке истории, есть Святая Соборная вселенская Апостольская Церковь, осуществившаяся в жизни языческих народов. И Иоанн теперь понял крепким пониманием, что Храм этот уже никакой человеческой рукой разрушен не будет никогда. Но Храму этому не доставало связи с тем, что его окружало, т. е. со всеми человеческими отношениями, из которых строится государство, т. е. Внешний Двор Храма, ибо здесь господствует неприкрытое язычество с его чудовищной аморальностью. Поэтому внешний двор Храма Иоанну повелено было не измерять, и объяснено почему. Потому что вокруг Храма произойдёт обвал того универсального государства, и Храм на долгие века окажется без внешнего двора. Вселенская Церковь долго будет возвышаться прямо над обступающими её безднами гибнущего человечества из‑за звериного образа его государственных концепций.

Но навсегда ли это?

И Иоанн видит падшую звезду ложной теократии Ислама, вынудившего всё христианство взяться за меч. Видит нашествие монгольских кочевников, сросшихся со своими конями, и оставляющих позади себя всюду пустыню, что ещё больше подтвердило эту необходимость меча в Христианстве. Но как может быть оправдан меч и кровопролитие? Разве не сказано: «взявший меч, от меча погибнет»?

И вот, как бы в ответ на этот роковой вопрос, Иоанну дано было увидеть пророческим сверх–зрением иную эпоху христианства: будущую судьбу новых строителей жизни, «других племён, языков и царей многих», которым проповедывали не Апостолы и которые приняли основные Догматы Христианства, но с некоторыми человеческими примесями, и от менее совершенных проповедников. Но среди этих‑то народов варварских и произойдёт религиозная развязка драмы языко–христианства.

И теперь с земли Иоанн слышит, как по седьмой трубе, при этом переходе Христианства к новым варварским народам, грянули на небе радостные восклицания: «Царство мира соделалось Царством Господа Иисуса Христа». И Иоанн видит, как для этих новых языческих народов, – славян, германцев, кельтов, – как бы в дополнение к несовершенству учения проповедников, отверзается с неба этот измеренный им Храм, так как у этих младенческих народов ум ещё не созрел для самостоятельного философствования о Боге, то для них является Ковчег Завета, т. е. святой родник спасения. И не от Догматов, ложно преподаваемых, как отвлечённые доктрины, не от «благочестивых» и неблагочестивых обманов, не от подложных документов, фальшивых чудес и свирепой теории искуплений, а от Крещения и от Плоти и Крови Его, т. е. от Евхаристийного познания Его, теперь будет совершаться приобщение этих новых варварских народов к Премирной Тайне Агнца.

Все последующие циклы событий – зловещих и радостных, относящиеся к осуществлению предельного политического идеала, дающего теократическое оправдание меча и социальных обетований 1000–летнего Царства Христова, Иоанн продолжает созерцать с земли через горы «времени, времён и пол–времени», но так, что «дверь» в потусторонний мир для него остаётся «отверстой». И оттуда, из этих голубых сияющих провалов Ангельского неба он слышит голоса, громы и видит сверкание молний.

И вот, в опровержение ползучей клеветы Дракона, что Евангельская мораль и мистика – субъективны, не дают оправдания меча и потому совершенно не пригодны для построения такого объективного дела, как всемирное государство, ибо для этого необходима верховная власть, употребляющая насилие, кары и скорпионы, к которым Евангелие запрещает прибегать христианам, а проповедует не противиться злу насилием и прощать до семиждысемидесяти раз, в противность этому Иоанн видит на небе великое знамение – видит Церковь в странном символе, не как «Невесту», а как «Жену с раздавшимися бёдрами», «облечённую в солнце». Под конец долгой исторической ночи, которую она наполняла криками боли и веры, рождает она «Младенца Мужского Пола», которому суждено явить в Христианстве истинное величество. Сей Младенец, когда возрастёт, то теократически объединит во имя Христа всех верующих в Него и возрождённых Благодатию из всех семи Церквей и осуществит на земле социальные обетования пророков, а народы, противящиеся Христу, «будет пасти жезлом железным и сокрушать их, как сосуды глиняные».

Отсюда же с земли Иоанн увидел происшедшую после сего в мистических пространствах горнего неба битву Ангельских умов бесплотных: войну между Михаилом и Драконом, – и следит низвержение небесного Дракона на землю. Здесь же на помраченной «земле проклятия» Иоанн видит и последнюю борьбу рассвирепевшего Дракона против Жены, родившей «Чадо».

Потом Иоанн опять без всякого произволения со своей стороны был переброшен в другую действительность. Он поставлен «на песке морском». И вот, на далёком водном горизонте он видит древние и новые народы, вздымающиеся один за другим последовательными волнами. И из этой волнующейся инфрасферы выходит глухо–немое чудовище – это гидра политического самообоготворения о семи главах с раскрытыми хищными пастями. Как плавающая льдина 9/10 частями своего тела невидима, так как находится под водой, так и здесь 9/10туловища этого Зверя сокрыто в инфрасфере великих народов, сменявших друг друга в миродержавии. На протяжении 21/2 тысяч лет семь Империй попеременно возглавляют этого Зверя на поверхности истории: Вавилон, Персия, Македония, Рим, Византия, папство и Германия. Это Зверь динамизирует их своим атеистическим мирочувствием, внушая через них всему человечеству одну и ту же интуицию о себе, как высшей исключительной реальности, и повергая в небытие всех богов, как чистые призраки, в том числе и Синайское «Аз есмь».

И за этим Зверем подымается из земли на служение ему другой Зверь – Лжепророк. Это Зверь материального господства над природой. Он воинствует лжепророческой идеей прогресса и чудесами техники, с пустым небом над собой.

Оба они обольщают народы посулами всеобщей сытости и призраками будущего мирного счастья. И противопоставляют обетованному Граду Божию, как ложной иллюзии, созданную ими всемирную экономическую тиранию над человечеством, противящимся Агнцу. Искореняя везде страх Божий из сердец и из души человеческой возвышенное чувство её вечности и все отголоски религии, они отвергают праздник победы Христа над смертью.

Смерть, этот главный ужас жизни, для которой нет слов на человеческом языке, а только слёзы, они считают делом естественным, эту победу Христа над смертью оба Зверя всюду стараются обращать в безысходные будни земли без седьмого дня, т. е. успокоения в Боге – 666 – в шестидневных неделях, в десятках годов, в столетиях и тысячелетиях прошлого и будущего, везде без праздника успокоения в Боге. Можно ли вообразить, что должен был испытывать Иоанн – сын громов – глядя на это. Но он об этих своих чувствах не говорит ни слова.

И вдруг, среди этой культуры самодавлеющей человечности, отвергающей Бога и в труде и в познании, среди ужасов нравственного растления и коррупции, под личиной высоких гуманных освободительных идей и революций, когда все люди, изверившись друг в друге, будут смертельно тосковать по нравственной чистоте, в этот момент «Сам Агнец» появляется «на горе Сион», Его Богочеловеческая природа станет раскрываема для всех, Его Крестный подвиг станет понятным в его антропокосмическом смысле. Вершина этой горы терялась в глубине небес отверстых, в вечном Царстве, где вера есть познание и где справедливость заменена на милосердие и прощение. На уступах этой горы вместе с Агнцем были 144 000 девственников, святость которых казалась так часто бесплодной и ненужной для земли. Это не мусульманский рай неистощимого сладострастия с гуриями – блудилище, перенесённое безумной фантазией Лжепророка на небо. Это видение действительности высшего порядка, которое сразу сдёргивает фальшивое покрывало человеколюбия героизма и просвещения с Царства Зверя.

Тут Иоанн, как орёл на солнце, жадно устремляет свой неморгающий взор на Агнца и слышит с неба победные «осанна» Ангелов Агнцу. И в ответ им вся гора сверху донизу гремела и сотрясалась от голосов этих 144 000 девственников, искупленных от земли, шествие которых было ему ранее показано.

И вот Иоанну дано было увидеть начало развязки на земле. Для сокрушения Царства Зверя, якобы навсегда объявшего землю, «три великих Ангела» летят посреди неба, т. е. над небосклоном сознания всех народов земли. Призывая людей к страху Божию, они несут Вечное Евангелие людям, живущим на земле и изнемогающим под игом Зверя и Лжепророка, но не принимающим начертания имени Зверя. Новое Благовестие это раскрывает последнюю тайну о мире, как т в о р е н и и Божием: тайну неба, земли и моря, как величайшую тайну, в Человеке заключённую, и тайну зла, т. е. тайну падшего Ангела–Сатаны, и тайну Зверей и тайну о Церкви–Блуднице. С этих пор понимание добра и зла в религии, и в политике, и в истории будет озарено таким светом, что для каждого христианина явится возможность сознательно определять себя в ту или в другую сторону.

И как дальнейшее развитие победы над Царством Зверя – на облаке является «Чадо», рождённое Женой. Но Иоанн теперь видит, что это уже не бессильный Младенец, а властелин, созревший до подобия Сыну Человеческому, т. е. до полнейшего посвящения Своей жизни раскрытию антропологической идеи Христианства. Он теперь является с серпом в руке. Созрели к этому сроку и все произрастания на земле, произрастания добра и произрастания зла. Иоанну дано было увидеть столь долго ожидаемую развязку – религиозную жатву среди всех разветвлений христианства, среди обоих монотеистических религий, исповедующих ту же, что и Христианство библейскую космологию, т. е. в разноплемённом мусульманстве и в иудаизме, которые причиняли столько бедствий христианству. И Иоанн с удовлетворением смотрел, как в этой жатве Ангелы пятами мнут виноград человеческой плоти, и при криках и воплях растаптываемых гроздей в христианстве, в иудействе и в мусульманстве кровь течёт «до узд конских».

Насытив очи циклом этих возмездий, видеть которые так всегда жаждал Иоанн, – опять не по своей воле, – вступает в надмирное средоточие славы Божией. Но теперь здесь на небе многое изменилось в зависимости от происшедших потрясений в человечестве на земле, и слышатся иные гимны.

Как орёл, паря на могучих крыльях ума ещё более широкими кругами, Иоанн смотрел на землю, когда на неё изливаются карающими Ангелами семь чаш последнего гнева Божия. И затем видит величайшее чудо Агнца в истории. Это о с у щ е с т в л е н и е б о г о с ы н о в с т в а на земле, о котором со дня грехопадения долгие тысячелетия вздыхала вся тварь (Рим. VIII, 19–23). Иоанн, увидев усвояемую избранными человеками нравственную победу Христа, как Нового Адама – победу над временем, над пространством и над физической тяжестью плоти, это делает из таких избранников сонм могучих святых вождей, способных направлять народы на светлые пути ко Граду Божию (XVI, 17).

Один только эпизод этой борьбы, будто нарушая экономию рассказа, уводит внимание наше в сторону от общего плана. Иоанн, очи которого уже так привыкли к небесным блистаниям святости, был поведён Ангелом–Мистагогом снова на землю – в пустыню, т. е. в область святого, а не лицемерного отречения от мира (1Ин. II, 15). И оттуда дано было ему ещё яснее увидеть некую религиозную мерзость в самом христианстве, окруженную Вавилонской роскошью «Церковь–Блудницу», которая долго вводила в заблуждение все народы. С великим удовлетворением смотрел Иоанн на справедливый суд и внезапно разразившуюся казнь над ней: видел бесконечный ужас в её помертвевших глазах, её всемирный позор, запустение и печальные развалины среди всех обольщенных ею народов.

Этим завершаются последние раскаты тех очистительных гроз, революций, социальных катастроф и религиозных потрясений, которые должны предварять нисшествие Града Божия. И Иоанн видит «такое землетрясение, какого не было с тех пор, как люди на земле. Такое землетрясение! Такое великое!»(XVI, 18)

Теперь Иоанн, как орёл, склонный все вещи окидывать взором с большой высоты, опять подымается на сильных крыльях ума в круг горнего мира и там пророческим ухом слышит, как все Силы Небесные восторженно восклицают Господу: «аллилуя!». И видит ликование многочисленного сонма святых и пророков, составившегося из пострадавших на протяжении веков от великой Любодейницы. Небо и земля слились тут в одном радостном ликовании по поводу этой победы над злом, так ловко прикрывавшимся на протяжении столетий личиной религии бедняков и личиной исключительного Апостольского преемства.

И вот, Иоанн видит «брак Агнца», – видит, как исторической Церкви, сбросившей грязное рубище и залечившей все свои позорные раны и воспринявшей антропологическую тайну о космосе, дано будет облечься во всё героическое – мудрое, возвышенное, бескорыстное, талантливое, смелое, прекрасное и сильное, на что только способен человек. Иоанн в благодарном порыве бросается на колени перед Ангелом, показавшем ему это торжество веры и познания на земле. Но Ангел, Мистагог Небесный, могучий, грозно сверкая очами, быстро приблизился к нему, но тихим и нежным ударом крыла удержал его, напомнив о безумии поклонения кому‑либо иному, кроме Бога Вышнего и Агнца.

Затем Иоанн, опять помимо воли, оказывается на земле, уже очищенной величайшими страданиями от всякого религиозного блуда, но ещё не удовлетворенной. И он видит «Чадо» вещее, – т. е. того же подобного Сыну Человеческому, который совершал жатву, но теперь он уже не на облаке и не с серпом, и не с пальмовой ветвью, а как Воитель, исполненный Даров Святого Духа, с мечом в руке на белом коне и в окровавленной тунике. Ему, являющемуся выразителем царственного гения Христианства, дано будет осуществить социальные обетования древних пророков на земле. Он объединит, наконец, верующих из всех племён языков и народов в один могучий союз, воинствующее святое братство о Христе. В этой борьбе между христианством и антихристианством непримиримость добра со злом на веки станет совершенно ясной для обеих сторон, и потому не будет места для каких‑либо промежуточных нейтральных групп. Такие группы неизбежно будут скатываться в лагерь той или другой стороны. И после ряда мессианских войн, этот рождённый Церковью, как Женой, – Воитель, которому надлежит пасти все народы жезлом железным, осуществляет новозаветную теократию на земле, т. е. внешний Двор Храма, который так долго был попираем язычниками. Здесь борьба между Христианством, т. е. Чадом, рождённым Церковью, и обоими Зверями и рассвирепевшим Дракономдоходит до высшей степени напряжения и завершается позорным падением власти Диавола на земле, мучительным пленом обоих Зверей, так что дым от мучений их будет восходить во веки веков (XIV, 11) и скованием самого Диавола пока не на веки, а на тысячу лет.

И, наконец, Иоанну дано было увидеть красоту и радость и чудеса Мессианского Царства, пришедшего в силе, о котором он и другие апостолы столько раз приступали к Христу с вопросами при жизни и даже при Его явлениях по Воскресению (Деян. I, 6). И вот на глазах Иоанна происходит таинственное, до сих пор возбуждающее недоумение богословов «первое воскресение», подобно тому, которое пережил сам Иоанн, когда ему на Патмосе предстал Христос Прославленный. Это не пакибытие, а преддверие, Внешний Двор Храма, который был так долго попираем язычниками. Это Град Божий, где будет отчасти и на время преодолена трагедия мировой истории и где соединены живые и отошедшие Ангелы в могучий, опытно чувствующий своё единство παρεµβολὴν τῶν ἁγίων, т. е. стан воскресших святых, управляющий всеми народами земли при небесах отверстых. Этим «тысячелетним Царством», однако, не заканчивается судьба человека на земле.

Разительна тут противоположность между личностью Иоанна и всей этой частью Апокалипсиса. Невольно возникает вопрос: как Иоанн, «Апостол Любви», мог видеть все эти казни и неописуемые бедствия от снятия печатей, кровавые потрясения по звукам труб, из столетия в столетие протянувшуюся победу Зверя над святыми (XIII,7), излияние на землю последних «чаш ярости Божией». Ужасающие кровопролития мессианских войн с их священными резнями, пламя и дым пожаров, покинутые обгорелые жилища в покидаемых городах, без числа гибнущие жизни от голода, от болезней, от скорбей, от удушливых газов, разгром Церкви–Блудницы во всех странах, и опять битвы, и потоки крови «до узд конских», и, конечно, стоны и слёзы, бесчисленные руки, поднятые к пустому небу с мольбой о помощи, и проклятия этому пустому небу.

Как Иоанн мог, созерцая и слыша всё это, не пасть к ногам Христа, простившего некогда блудницу, с мольбою о помиловании человека? Ведь падал же он перед Ангелом–Мистагогом на колени в благодарном порыве. Куда девались слёзы из его глаз и нежность из сердца? Помня Авраама, который молил Бога о пощаде Содома, естественно хочется задать этот вопрос.

Мы грубо ошиблись бы, если бы представляли себе Апостола Иоанна только созерцателем и учителем любви. Да, он был таким, но не в нашем прекраснодушно–ходульном смысле. Церкви Асийские были тогда в большой опасности: они были переполнены полу–обращенными и колеблющимися, и в этом состоянии представляли заманчивую добычу для гностиков. С этими последними Иоанн вёл непримиримую борьбу долгие годы. Судя по посланию, он в этой борьбе не допускал постепенных переходов от зла к добру, как ножом отрезывал свет от тьмы. Но какой любовью дышат его обращения к верующим, которых он иначе не называет как: «дети мои». Надо было видеть его на площадях и авдиториях Ефесских, когда он вступал в спор с этими противниками его евангелия о Λογος–е. Это был не человек, а сущий гром небесный. Нападая, разя, изобличая, клеймя именем «антихристов», он ежедневно устремлялся на них, как на боевом поле, не развязывал узы, а разрубал. Иногда даже могло казаться, что он не следует образу Спасителя, который «и льна курящегося не угасит и трости надломленной не сокрушит». Этот колосс ужасов: трудно даже было поверить, что он был человеком. Ответ на это сомнение сам собою будет явствовать при истолковании каждого видения. Если для нас потусторонний мир является туманной отвлеченностью, то для Иоанна быть созерцателем значило видеть сразу два плана: высшую реальность вечной жизни и здешний преходящий мир. Страдания здешней жизни ничто по сравнению с радостями, уготованными в вечности. И казни, постигающие отдельного человека, и целые народы, стоящие на путях зла, имеют целью пресечь для них возможность совершения дел ещё худших, которые ещё больше отяготят их загробную участь. Конечно, такое оправдание зла в истории может понять и принять только тот, в ком открылось внутреннее око веры. Тогда для него будет приемлем Апокалипсис без ропота и возмущений.

Дальнейшие события Иоанн созерцает уже как сверх–будущее plusquamfuturum. Это – крайняя эсхатология, т. е. то, что будет по ту сторону «тысячелетнего Царства Христова», которое тогда останется позади. Этим с новой силой подтверждается неразрешимость исторической трагедии в пределах истории, т. е. на этой земле. Проклятие далёких катастроф тех Иоанн видит в смутных очертаниях и говорит о них в кратких словах (XX, 7–10, всего 6 строк), потому что тогда будут воздвигнуты Богом свои могучие пророки и вдохновенные ясновидцы, которые с блаженных высот Града Божия увидят новые, ещё более мрачные, чем минувшее Царство Зверя – горизонты магической культуры, сатанинской эпохи и за ней необъятные светлые дали пакибытия и предначертают всё ярко, подробно и с великою властью.

Никому другому из Апостолов, а именно Иоанну дано было увидеть это окончательное завершение драмы человеческой: освобождение Сатаны после «тысячелетнего Царства» на малое время и последнее отступление народов по его древним внушениям: «будете яко бози». Это – мистическая гегемония «Гога и Магога», т. е. запредельных народов, т. е. дотоле бывших за пределами главных путей истории, именно: желтолицых монгольских племён, издавна носивших в своем унылом и диком сердце образ Дракона. На глазах у Иоанна в разгар этой мистической культуры, когда мир обратится в пандемониум (Пандемоний— место сборища злых духов в греческой мифологии — прим. ред.) совершится последний Суд: воскресение мёртвых, низвержение Сатаны в вечные муки геенны огненной, и происходит гибель старого мира в громах и молниях Страшного Суда при всеобщем пожаре. И наконец, всё завершается явлением нового неба и новой земли, «ибо прежняя земля и прежнее небо миновали, и моря уже нет»…

Орёл – краса и царь небесных пространств и тут – сильнокрылый дух Иоанна сверх–зрением разума своего, больше чем где‑либо, напоминает орла; также и его орлиная жажда беспредельных горизонтов находит себе последнее и полное удовлетворение. У него хватило силы видеть те дали, куда не могло достигнуть никакое человеческое око: вечная жизнь на новой земле под новыми небесами, – Град незнакомый и непонятный. Черты святости и нравственного долженствования в этом Граде выражены в загадочно–точных архитектонических подробностях и таинственная симметрия их сообразна закономерности пакибытия.

В этом Граде 12 жемчужных врат (XXI,21). Жемчужины те были – слёзы бедняков и страдальцев земли, остановившиеся в вечности, ибо в этих слезах всегда было нечто вечное. Спасённые народы широкими шествиями вливались в эти ворота из остановившихся слёз, оплакивавших грех и судьбу человеческую на прежней земле. А там, внутри, всё исполнено молитвенных благоуханий рая, вызолочено не нашим золотом (Ап. III,48) и опрозрачнено светом не нашего солнца, а сиянием Живого Лица Бога Творца Саваофа и Агнца, которые там будут вечным светилом.

Увидя всё это, Иоанн в благодарном порыве, опять ринулся к ногам светоносного Мистагога небесного, показывавшего и истолковывавшего ему великие видения сии. Но Ангел тот, исполненный нечеловеческой силы и красы, гневно сдвинув дуги бровей и затрепетав крыльями, опять вразумил его, сказав: «смотри, не делай сего, ибо я сослужитель тебе и братьям твоим… пророкам» (XXII,8–9).

И отступили видения от Иоанна.

Без языка от пережитого, Иоанн нашел себя одиноким на пустынном утёсе. О берег бились волны бушующего моря. Под ногами хрустел песок Патмоса.

Из всего этого можно понять, что Иоанн на Патмосе вовсе не был поставлен перед панорамой фактов будущей исторической действительности так, чтобы потом эти факты силой своего художественного воображения он претворял в символы. Нет, он видит в каждом цикле только нездешнюю сторону вещей, только символы фактов со стороны их подводной части. За ними осязаемой исторической действительности не видит и, может быть, лишь иногда смутно догадывается. Это потому, что символы эти суть откровения не столько о будущем, сколько о подлинно сущем во вневременных глубинах инфрасферы, так что Иоанн не творец, не лепщик образов, а зритель и при том сам по большей части недоумевающий.

Символы, явившиеся Иоанну на Патмосе, состояли преимущественно из впечатлений зрительного характера, но с ними нередко соединялись восприятия и других чувств, в особенности слуха. Иногда эти ακουσματα (слышанное, акузмы – пер. ред.) происходили независимо от видений – голоса, громы, шумы. Иногда тут ещё были ощущения осязательные, вкусовые, как болезненной горечи во чреве, обоняние фимиама. Отсюда видно, что Иоанн был перенесён по ту сторону вещей со всеми своими органами чувств и индивидуальными способностями.

Воспринимаемые наяву образы эти производили на Иоанна впечатление объективной действительности – α εστιν. Как вылитые из бронзы, реальности инфрасферы даны были в объёме, а не в плоскости, хотя и не имели внешнего материального субстрата. Они не были вызываемы или удерживаемы, или отгоняемы Иоанном по произволу, как бывает с образами мечты у людей с живым воображением. По Высшей воле они появлялись, не вызывая ни малейших усилий со стороны Апостола Иоанна, кроме усилий внимания, и стояли, повернувшись в одну и ту же сторону будущего: они смотрели не на него, а на что‑то впереди себя, невидимое для Иоанна, ἃ µέλλει γενέσθαι (что должно стать, Судьба – пер. ред.). Все они были связаны между собой единством седмиричных циклов и целостного плана в одну общую действительность до дна раскрывшейся инфрасферы. И вместе с тем эта действительность не ощущалась Иоанном, как тождественная с обыденной, а как противостоящая ей и властвующая над ней. Патмосские видения и акузмы возникали независимо от воли Иоанна, а потому и воспринимались им как третья реальность, приносившая с собой и своё покоряющее внушение подлинности, – особую среду, одинаково отличную, как от области нашей умственно–произвольной жизни, так и от вещей внешних.

Круги зрения менялись и делались всё шире и шире также не по воле Иоанна. На невидимых крыльях ума Иоанн, то воспаряет в отверстые небеса, то вдруг оказывается поставленным среди человеческой юдоли и даже в преисподних земли, где видит озеро огненное и ад. Иногда ему говорил один из 24–х старцев, один из многоочитых Херувимов, или иной Ангел–Мистагог, повелевая, что и как он должен записать, о чём умолчать или, напротив, не запечатывать свитка, иногда слова слышались из невидимых уст. Все такие диалоги ещё более подчеркивают нетворческую роль Иоанна.

Но Иоанн даже не наблюдатель, ибо всякий наблюдатель сам выбирает объекты, интересные для себя, и ведёт наблюдение по своему плану. Здесь же Иоанн только зритель, отдающийся во власть своих глаз. Поэтому от первой главы до последней Апостол Иоанн, собственно, не является «автором» этой изумительной книги в общепринятом смысле. Тут перед нами не красноречие оратора, и даже не пафос проповедника. Ещё меньше это маг и внушитель, имеющий намерение заворожить внимание «адептов», чтобы повести их к своим скрываемым целям. Апостол Иоанн тут выступает, как правдивый и взволнованный свидетель – нотарий, передающий то, что он видел и как видел, а Апокалипсис представляет собой скорее нотариальный акт о виденном и слышанном.

Ни одного литературного украшения, к которым обыкновенно прибегает «сочинитель», никаких подчеркиваний, чтобы завлечь читателей, никакого умышленного мастерства в распределении действий и лиц.

Весь рассказ ведётся от первого лица «Ιωαννης», т. е. Я, Иоанн,εἶδον– видел»,ἤκουσα – слышал»… «Я взглянул»… А между тем везде центрами рассказа являются Агнец–Христос, Ангелы, Дракон, Зверь, Лжепророк, Блудница, а не он – Иоанн. И это до такой степени, что читателю никак не удаётся подметить личность самого тайно–зрителя. Иоанн видел победу Дракона над святыми, т. е. разрушение святости на земле, видел Царство Зверя, объявшее землю, видел Церковь–Блудницу, но ни слова не говорит, что он при этом чувствовал.

Там же, где он высказывает своё отношение к видениям, он делает это с неподражаемой искренностью, не скрывая ни своих слёз, которых он так много проливал, забыв о месте, ни своего удивления, ни своего непонимания, ни своей опрометчивости и никакой гордости видениями. Немногие места, где личный элемент вторгается в описание – там слова Иоанна проникнуты верою в святость Источника, дарующего откровения, и он воодушевлён Апостольским чувством возложенного на него посланничества поведать миру о виденном. И везде это вполне здоровый, уравновешенный ум с чуткой и четкой восприимчивостью (XVIII, 12–14), чуждый всего надрывного и истерического. Без всяких усилий над собой, он охвачен сильнейшим экстазом, безмерно более глубоким, чем обычная Апостольская одухотворённость, но ни на минуту не теряет способности контролировать себя и везде сознаёт границы своей личности и остаётся полным хозяином всех своих пяти чувств. Шестьдесят раз на протяжении книги повторяя εἶδον,ἤκουσα без εγω, он ни разу не смешивает этого εγω ни с духовными сущностями, захватывавшими его внимание, ни с Подателем откровений. Этим и объясняется, что Апокалипсис носит на себе гораздо меньше следов индивидуальности писавшего, чем другие вероучительные произведения того же автора.

Чтобы написать Апокалипсис, Иоанну достаточно было знать одни греческие буквы без орфографии и синтаксиса, ибо показываемые ему видения сами были исполнены непогрешимой меры, грозной знаменательности сжатых действий и беспредельного величия радостных обетований. Воспроизводя их, Иоанн как бы вновь находил законы вкуса, простоты, равновесия и пропорций, – эти качества столь нужные для писателя. Апокалипсис не велик, пробежать его глазами можно в два–три часа, а воспринять в душу? Поэтому, сколько времени продолжались видения – сказать нельзя. Может быть, до захода солнца, а может быть и до следующего κυριακῇ ἡµέρᾳ, т. е. воскресного дня, а может быть даже до самого конца ссылки. Ибо чтобы воспринять всё это, пережить и записать, – необходимо время гораздо больше, чем один день. Думаю, что лучше не задавать себе этого вопроса. Вне времени был Апостол Иоанн, когда созерцал всё это.

Свои записи, сделанные spiritusanctodictante (как диктовал Святой Дух – пер. ред.), Иоанн отдал семи Церквам Асии. Но всё виденное и пережитое так и осталось для самого зрителя неразгаданной тайной. Этим в сущности только и можно объяснить тот поразительный факт, что ближайшие ученики и послушники великого Апостола после того, как он возвратился из ссылки в тот же Ефес, не получили от него никаких указаний для чтения этой «безумной» книги.

Если бы сам Апостол Иоанн имел ясное и определённое ощущение тех конкретных действительностей будущего, мистические слепки которых ему дано было увидеть на Патмосе, не при свете солнца, а при Свете Солнца Правды – Христа, то он бы дал со страниц этой книги хоть какое‑нибудь указание, намёк, которые были бы, как спасательный брошенный круг экзегетам последующих столетий, утопающим среди недоумений, разногласий и темноты. Судя по человечески, он должен был в особом ко всем Церквам сопроводительном послании высказать эти мысли или, по крайней мере, поделиться ими хоть устно с ближайшими из своих учеников – Поликарпом, епископом Смирнским, например. А от него пошло бы это предание к Иринею Лионскому и дальше, и могло бы послужить зерном, вокруг которого потом создалась бы среди Асийских Церквей особая школа тайноведения. Но видно, Бог судил иначе.

Возвратившись из ссылки в ту же столицу Асии, в Ефес, Иоанн продолжал своё апостольское дело. Слепящие лучи всех 12 языков огненных вокруг головы, как у Моисея – этот неизгладимый знак воспринятых величайших откровений – как первосвященнический πεταλον (металлическая пластина, бляшка – пер. ред.), резко отличало его, так что он вне дома должен был надевать повязку. Об этом спустя 100 лет, Ефесский епископ Поликарп писал римскому папе Виктору (†205г.), желая этим увеличить авторитет Иоанна в споре о времени празднования пасхи вместе с иудеями. Вероятно, толпы расступались перед Иоанном на улицах, когда он медленно, походкой птицы с большими крылами, непривыкшей опираться всей тяжестью тела о землю, проходил с одной окраины города на другую, где назначены были агапы, т. е. братские трапезы, на которых он, благовествуя, по–прежнему подобно орлу, парил кругами четырёх Пасх над событиями жизни Иисуса. А на евхаристийных собраниях верных в каждом из этих семи городов Асии он не раз читал вслух, бледнея, с перехватывающимся дыханием и длинными паузами Апокалипсис, т. е. пророчество Иисуса Христа о том «ἃ εἰσὶνκαὶ ἃ µέλλει γενέσθαι µετὰ ταῦτα», т. е. «что есть и чему надлежит быть после сего». Сердце его дрожало, как огненная звезда, а голос среди общего изумления звучал точно издалека, несмотря на то, что он сидел обок. Исполинские призраки будущего вставали перед слушателями. То вздохи сладкой надежды, то крики боли и ужаса прерывали старца. Но победную музыку этой книги они чувствовали, и вместе с этой музыкой полнота веры в истинность этих видений и непоколебимое мужество изливалось от него на посвященных пресвитеров, тесно сидевших у его ног и внимавших ему с широко раскрытыми глазами. Вся же εκκλησια(собрание, церковь – пер. ред.) трепетала в новом наитии Святого Духа и как бы рождалась в более полную зрелость.

По преданию апостол Иоанн умер в103 году. Значит, после великой теофании на Патмосе он прожил ещё около семи лет. Это как раз столько, сколько необходимо было, чтобы своим апостольским авторитетом внедрить Апокалипсис путём терпеливых разъяснительных усилий в детски–элементарное религиозное сознание избранных Церквей, чем только и можно объяснить такое бесспорное принятие столь странной книги первохристианскими общинами Асии.

Каково же было отношение их к Апокалипсису? В духовном отношении христиане были дети, даже меньше, чем дети – младенцы. Им казалось, что не столько в видениях Апокалипсиса, сколько в нависших бровях, в восторженном взоре любящих очей и в серебристых зарослях бороды Иоанна, вмещается всё оправдание скорбей, выпадающих на долю Христианства, и упрёки в медленности путей Божиих замирали на их устах.

Но явившись провозвестником столь «безжалостного», т. е. полного кровавых катастроф, плана домостроительства, из которого будто исключена оценка человеческого страдания, Иоанн до последних дней оставался тем же великим учителем любви, завещанной Христом. В последние годы уже слабый, приносимый в собрания на носилках своими послушниками, он распространял вокруг себя не могильный холод смерти, а радость вечной жизни, уготованной ему и всем верующим, и как только подымались распри между братиями, угрожавшие единству Церкви, он с улыбкой на запавших губах, простирал руки, и водворялось молчание «ἀγαπῶµεν ἀλλήλους», т. е. «Будем любить друг друга». От этих двух тихих слов его дыхание неба нисходило на спорящих и мир восстанавливался.

До конца дней Иоанн питал нежность к детям, отрокам и юношам, как к едва распустившимся цветам, которые в этих Церквах уже рождались и росли и воспитывались в вере. О них он говорит в своих посланиях, в них он, иудей по крови, любил великое будущее Христианства среди язычников (1Ин. II, 12–13; 2Ин. I, 4, 13)«Для меня нет большей радости, как слышать, что дети мои ходят в истине» – писал он. Апостол–властелин и Богослов–гигант, единственный из людей, который видел Бога лицом к лицу в самой Его Сущности и Славе и остался жив, он проявлял тот интерес к индивидуальному и частностям, который всегда характерен для истинной любви. Он готов был писать собственноручные послания к каждому едва заметному Гаию, к матери каждой малой домашней Церкви. Без гнева пишет он о зазнавшемся предстоятеле соседней общины Диатрефе, который не хочет принимать его, как Апостола, и даже поносит его злыми словами, хотя Иоанн мог испепелить его своим отлучением. И эти послания сохранены для нас в Новозаветном каноне, как памятники любви Апостольской. Оставляя целое стадо, готов был идти на поиски за одним юношей, увлеченным на дурной путь,Παρθενος и Πρεβυτερος, т. е. непорочный девственник и «старец», отягощенный годами, он охотно принимал священное участие в тех праздниках плоти юношей, которые обеспечивали дальнейшее существование рода христианского на земле. Таким он и запечатлелся в живой памяти последующих поколений: «καμπουρηκασπρουγενη», т. е. «Седобородый, сутулый, приди, благослови!» доныне поют о нём на свадебных пирах жители Патмоса.

Но всеобъемлющее пророчество своё он так неразъяснённым и передал последующим поколениям христиан для какой‑то далёкой цели, тогда никому непонятной. И вот, после восемнадцати веков недоумения, мы теперь начинаем понимать эту цель. Это с тем, что когда пробьёт час, пророчество это будет до дна разгадано, и Христос прославится новой великой славой.

Глава 5. Апокалипсис и самораскрываемость его в истории

Как это ни странно, но в первые века Христианства препятствий к пониманию Апокалипсиса было гораздо больше, нежели теперь. Они лежали и в состоянии умов тогдашних толкователей (1Кор. III,1; 1Петр. II,2), и в объективных условиях эпохи.

Сначала я постараюсь выяснить субъективные условия.

В первые века у христиан было много восторженной веры и ещё больше живого ощущения, что ταχὺ,ἐν τάχει, т. е. «скоро», наступает Царство Христово (Деян. I,6). Это ожидание охватывало верующих, все жизненные элементы их существа: ум, чувство, волю, мечты плоти. Но оба волнующие обетования: Град Божий на земле и Царство славы в пакибытии – для них сливались в одно многострунно–радостное: «ей, гряди!» Начертывая α и ω над дверьми молитвенных собраний, на алтарях, на надгробных памятниках и даже на перстнях, первые христиане шли по избранному пути такою походкой, которая, казалось, вела к цели совсем близкой. У них не было памяти своего тёмного языческого прошлого, которого они покаянно отверглись и о котором старались забыть, ибо там была только «жизнь по человеческим похотям», «суета и мерзость» (1Петр. IV,3), но не было потребности всматриваться и в будущее. Они совсем не ощущали историю, как долгий целеположный процесс. Тогда спрашивается: к чему мог служить им Апокалипсис? И могли ли они понимать его?

Μὴ σφραγίσῃς τοὺς λόγους τῆς προφητείας τοῦ βιβλίου τούτου, ὁ καιρὸς γὰρ ἐγγύς ἐστιν, т. е. «Не закрывай слов пророчества книги сей: ибо время близко», – сказал Ангел Мистагог Иоанну под конец видений. Так Иоанн и сделал. И подлинно, с тех пор на протяжении 18 веков вплоть до наших дней, Апокалипсис является действенным и полуоткрытым. Несмотря на то, что это никогда не делалось сознательно и умышленно, чин литургии сложился по образу видений Апокалипсиса. Несмотря ни на какие возражения недоумевающих и скептиков, ещё в начале II века, т. е. при ближайших учениках апостола Иоанна – Поликарпе и Паппии – между непроницаемыми загадками Апокалипсиса для новых христиан из язычников забрезжил свет. Под влиянием этого света, а вовсе не по соблазну иудейских ожиданий «иного Мессии», с которым тогда уже было покончено, хилиастический трепет широкой и могущественной волной охватил примитивные Церкви Малой Асии, а отсюда распространился дальше. И везде 1000–летнее Царство созерцалось всецело в будущем. Это как нельзя более показывает, что Апокалипсис уже успел корнями врасти в религиозное сознание юного языко–христианства. С этих пор он продолжает существовать, т. е. гореть и раскрываться и вне страниц собственной книги, писанной чернилами и в душах тех верующих, которые книги этой, может быть, никогда и не читали.

В эпоху кровавых преследований, особенно когда эти преследования сделались чуть ли не главной задачей погибающей языческой Империи, всякому, кто приступал к чтению или слушанию Апокалипсиса с верой, когда душа скорбела и ум становился в тупик перед кажущимся могуществом зла и медленностью путей домостроительства, – этот свет приходил на помощь. Μακάριος ὁ ἀναγινώσκων (единственное число)καὶ οἱ ἀκούοντες(множественное число) τοὺς λόγους τῆς προφητείας (Ап. I,3) («Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего») – чтение это было общественное, т. е. «богослужебное», и, значит, повторяемое, и воспринималось всеми. Научая умы язычников, которые так долго были в плену у чувственности, совлекаться чувственных ожиданий и плоского оптимизма, этот свет уводил их своими зарницами по ту сторону каких‑то катастрофических свершений к радостным концам, когда «Господь отрет всякую слезу» у верующих в Него, Сатана будет скован«на тысячу лет», и наступит на земле большой торжественный Праздник для всех верующих – ὁ γάµος τοῦ ἀρνίου - брак Агнца с Его Невестой–Церковью, приготовившей Себя. Это будет исполнившееся Царство Благодати – мессианские дни на земле, и только после вторичного и последнего, на короткое время, отпадения наступит гибель этого ветхого мира и откроется царство Слова Христова и блаженства праведников на новом небе и новой земле inseculaseculorum (на веки вечные – пер. ред.). Так представлялись пути домостроительства Божия по указаниям Апокалипсиса. Вот почему для христиан, живущих под постоянной угрозой темницы, пыток, ссылки и смерти, даже от самых незамысловатых устных объяснений Апокалипсиса, даваемых по этой схеме, всегда изливалась некая толика масла в гаснущие светильники веры.

Надо помнить, что у Церквей того времени, несмотря на то, что они искренно молились о властях Империи, не было никакой самостоятельной политической концепции. Этот недостаток и восполняем был для них огромной светлой надеждой на близость 1000–летнего Царства Христова. Почерпаемое из Апокалипсиса учение о хилиазме было теорией исторического оптимизма в те тяжёлые времена. Привлекая христиан обещанием блаженства (Ап. I,3) к богослужебному чтению и слушанию «слов пророчества сего», Апокалипсис издревле имел также и своих письменных изъяснителей. Есть свидетельство, что во II веке Мелитони Сардийский, в III веке – Ипполит Римский, Мефодий Тирский (†305 г.) и Викторин Петтавийский, пострадавший при Диоклетиане, а также Феофил Антиохийский, донатист Тихоний (IV в.) составляли письменные комментарии к Апокалипсису. Но эти сочинения были забыты Церковью и до нас не дошли, или дошли только в отрывках. Надо думать, что и в этих опытах, кроме, разве, донатиста Тихония, 1000–летнее Царство было не отождествляемо с наличной церковной действительностью, несмотря на её высокий религиозный подъём, а ожидалось в будущем, когда славаmillennium–а (тысячелетие – пер. ред.) превзойдёт даже славу первой Церкви. Так же учили св. мученик Юстин Философ, св. мученик Ириней Лионский, Тертуллиан, Сульпиций Север, Юлий Африкан, Лактанций, Коммодиан и другие.

Некоторые еретики, начиная с гностиков и особенно лже–харизматики монтанисты, старательно искали в Апокалипсисе оправдание своих значительных, но двусмысленных успехов и ложного положения, занятого ими по отношению к епископскому Христианству. Чтобы подкрепить свои обвинения против церковного Христианства в утрате им пророческого духа, в угодничестве перед языческими властями и омирщении, в которое оно действительно впало в спокойные промежутки между гонениями, монтанистские толкователи выхватывали из апостольской книги отдельные отрывки, которые казались им наиболее удобными для вкладывания в них желательного смысла, и к этим отрывкам прибавляли свои вымыслы о 1000–летнем Царстве, якобы имеющем открыться в ближайшие дни в их общинах во Фригии. Таким образом, создавалась воинствующая еретическая эсхатология, крайне заразительная и скоро получившая повсеместное распространение. Это вызвало решительный отпор со стороны епископов и святых исповедников Церквей асийских и заставило их отодвинуть хилиастические обетования на задний план в учении веры. Таков собор Иерапольский 173 года. Но это монтанистов не образумило. Лишь ужасное Декиево гонение на христиан одновременно во всех провинциях Империи остановило эту заразу ложного понимания Апокалипсиса.

Совершенно противоположное влияние на умы христиан оказали идеи Оригена, хотя, как я привык думать, Ориген лишь собирался написать толкование на Апокалипсис, но сделать этого не успел. Каково же было моё удивление, когда мне сообщили, что толкование Оригена на Апокалипсис недавно найдено и издано в Афинах. Живя в условиях крайне неблагоприятных для научной работы, я не имел возможности достать его и удостовериться. Но удивительный муж этот, обладая несравненной познавательной энергией и трудолюбием, делал из христианства религию философского разума и шел в мистике неверным путём и склонен был к произвольным аналогиям. Кроме того, он имел существенный порок в своей концепции Божественного домостроительства. Именно: он отвергал хилиазм и вечность мучений. Его восприятие борьбы добра со злом, как страшной сказки, но с благополучным окончанием для обеих сторон, слишком расходится с духом Апокалипсиса, которому совершенно чужда мысль о прощении Диавола. Поэтому вряд ли можно ждать больших плодов от его попытки истолковать эту книгу.

На важнейшие моменты христианской эсхатологии давали ценные объяснения: Ириней Лионский – о тысячелетнем Царстве; Ефрем Сирин – об антихристе. Эти сочинения до нас дошли. Но христиан в те времена учили веровать не столько писаные сочинения, сколько события жизни. На исторической же сцене в начале IV–го века совершились такие события, которые произвели ни с чем несравнимую перемену в настроении умов учителей веры.

Миланский эдикт 313 года, давший свободу исповедания Христианству, перенос столицы Империи из языческого кровавого Рима на берега Босфора, откуда вскоре и центр общечеловеческого внимания был перенесён в потусторонний мир, и где жизнь государства начала строиться под знаком Креста; крещение самого императора Константина и, наконец, воспитание им своих сыновей в Христианстве – всё это открыло новую эру.

Христианство, не смотря на то, что христиан было не более 1/10всего населения, восторжествовало над язычеством со всеми его культами, мистериями, оракулами, оргийной экстатикой. Язычество, которое, как тогда думали христиане, воплощало в себе весь мрак и все язвы пошлого человечества, было окончательно побеждено в греко–римском мире. Икак личное верование и как религия, занимавшая определённое место в государстве, оно кончилось. Кончилась также и роковая роль иудеев в их злобном натравливании трона против христиан. Евреи вынуждены были удалиться с главного пути развития Христианства и искать новых средоточий в Персии, в Вавилонии. Теперь Церковь высоко поднялась в глазах народов, как Summumbonum (высшее благо – пер. ред.) для Империи, которая владела «всем миром». Число христиан стало расти с неимоверной быстротой. И скоро не было ни одной сколько‑нибудь знатной семьи, которая не исповедывала бы религию, ставшую религией императора.

Невольно стало казаться, что с этих пор «Царство мира сделалось Царством Господа Иисуса Христа», и эра счастливого спокойствия низойдёт на землю. Если об этом не проповедывали открыто с амвонов, то в глубине сознания почти все руководители христианства именно так воспринимали этот изумительный переворот, от которого на мир, действительно, повеяло субботним покоем. Но нет ничего более опасного для мечтателя, как подойти слишком близко к своему идеалу. Так как эти столь быстро размножившиеся христиане были ещё полуязычники и вкладывали в свои хилиастические обетования свои пожелания и самый обыкновенный житейский смысл, то сложившаяся после Миланского эдикта действительность оказалась вполне на уровне их требований.

При таких условиях ожидания 1000–летнего Царства, как чего‑то высшего и будущего, само собой угасло или отодвинулось в область отвлеченных аллегорий, Апокалипсис перестал читаться за богослужением и перестал служить источником для мыслей «несбыточных» и хмельных деяний. И в «восторжествовавшем» Христианстве само собой наступило странное хилиастическое безразличие и как бы оскопленность от этой великой надежды первых веков. Так, например, бл. Августин уже построил целую философию истории на идее, будто существующая Церковь iamnuncest Civitas Dei (Град Божий уже сейчас– пер. ред.), т. е. что «тысячелетнее Царство» таинственно сбывается в наличном состоянии восторжествовавшего Христианства. Но самим Апокалипсисом Августин не занимался.

Есть известие, что бл. Иероним написал к Апокалипсису краткий комментарий, который утрачен. Однако некоторые думают, что этот комментарий сохранился в качестве приложения к книге испанского пресвитера VIII века Беата. В нём Иероним перерабатывал толкование Викторина Петтавийского, выбросив из него хилиастические места. Я этого сочинения, приписываемого Иерониму, не имел возможности достать, так как оно не вошло даже в собрание Migne (Жак Поль Минь— французский католический священник, редактор и книгоиздатель, — прим. ред.). Но трудно думать, чтобы такой «цицеронианец» мог сказать что‑нибудь существенное об Апокалипсисе.

Подвижники Нитрии, Фиваиды и Палестины IV и V веков, достигавшие самых крайних вершин мистического созерцания, ничего не прибавили к пониманию Апокалипсиса и о 1000–летнем Царстве не учили. Место хилиастического ожидания у них заняла сосредоточенная мысль о личной смерти неотвратимой и всегда неожиданной. И это создало у них совершенно иную ориентировку в эсхатологии. Но чудом прижизненного преображения душ и тел своих они до сих пор служат лучшим комментарием к самым невероятным обетованиям Апокалипсиса.

На Вселенских Соборах эсхатологическая проблема совсем не была поднимаема и потому не получила определённого решения в догматических формулах. Причиной тому служило наступившее общее равнодушие к хилиастическим обетованиям, о котором я уже говорил, а также и другие более важные причины, о которых я ещё буду говорить.

Создатели кафолицизма, отцы Церкви IV и V–го века, Афанасий Александрийский, Василий Кессарийский, Григорий Нисский, Григорий Назианзин, Иоанн Златоуст, папа Лев – все это были люди, в которых вера во Христа не ослабляла интереса к культурному наследию своего времени. Они лично присутствовали при гибели всей римской цивилизации, – этом первом акте мировой трагедии, предсказанной ап. Иоанном, и признавали Апокалипсис канонической книгой. Вероятно, не раз в изумлении и тихой задумчивости склоняли своё лучезарное чело над страницами его, но толкованием его не занимались. Во–первых, потому, что они заняты были раскрытием догмата о Единосущной Троице и о Предвечном Λογος–е и поглощены были заботами об утверждении кафолического единения веры среди наступивших церковных распрей. Во–вторых, вследствие эллинского склада ума они смущаемы были мессианским духом возмездия, иудейской патетичностью и картинностью Апокалипсиса, написанного как бы мазками крови. И в–третьих, у них также не было чувства истории, как ещё долгого целеположенного процесса, каковая длительность составляет основную мысль Апокалипсиса.

Quidsobriumestsi Romaperebit (зачем быть трезвым, когда рушится Рим – пер. ред.) – восклицали они, ибо за горизонтом римского orbisterrarium–а для них всё было погружено во мрак и хаос. Для объяснения прошлого они пользовались пророческой концепцией, почерпнутой из Библии о четырёх всемирных монархиях, сменявших друг друга, из коих последней Римской уготован конец в столкновении с Христианством, т. е. Царством Святых (Даниил II,34–44). Но вот Рим пал, а где же это Царство святых? Напротив, ереси охватили большую половину Христианского мира и истинные христиане гонимы. Для понимания этой действительности, возбуждавшей в них столько горя и слёз, они вынуждены были довольствоваться учением Ап. Павла об Императоре, как о ο Κατεχων, т. е. удерживающем. Власть Кесаря, особенно после того, как он принял Христианство, – думали они, – одним существованием своим, как мистический фантом, удерживает в связанном состоянии анархию, которая есть самое крайнее проявление греха и зла и которая готова хлынуть и затопить всю землю, открывая дорогу бесовским силам. И хотя Св. Отцы хилиазма не отрицали, но ключом к будущему, при наступившем общем обмирщении Христианства, для них служило уже не радостное обетование о Тысячелетнем Царстве, а жуткий и трагический образ «Человека греха» — антихриста, начертанный ап. Павлом (2Фес. II, 3–12).

Наконец, в VI–м веке, в точности неизвестно когда, на Востоке появилось толкование св. Андрея, епископа Кессарийского (в Каппадокии), который следуя возобладавшему эсхатологическому представлению, воспользовался, как он сам говорит, сочинениями своих предшественников, – каковые сочинения тогда ещё не были утрачены.

{На обороте листа:

Жажда бесконечного наслаждения благами жизни…

Материализм, жажда земных благ, которыми воображение пополнило это Царство, теперь были даже…

Ученье это по существу своему не относится к вопросам теоретической догматики, при всём своём влиянии…

Вряд ли хилиазм занимал не случайно место в системе христианского вероучения первых веков..

Он может (мог) быть без ущерба для него выброшен.

Оно связано тесно с важнейшим моментом христианского домостроительства и имеет коренное отношение к учению о зле, благодати и искуплении…

Шумные потоки переселения народов…}

Поэтому на толкование св. Андрея можно смотреть в некоторых отношениях как на суммарий. С первых шагов оно пользовалось уважением в Церквях. Для понимания звериного числа он даёт нить в слове λατεινος, т. е. латинянин, намекая, конечно, на Римскую Империю. Впрочем, такое понимание «зверя» было распространено среди христиан ещё со дней Нерона, т. е. задолго до откровения на Патмосе. Тысячелетнее же Царство св. Андрей уже не относит всецело к будущему, а усматривает его черты и в наличном состоянии Христианства, и так как христиане тогда уже начали вести летосчисление от Рождества Христова (по Дионисию Малому), точнее: за тысячелетнее Царство св. Андрей принимает всё время от воплощения Бога Словадо пришествия Антихриста, которого, следовательно, по прямому и буквальному смыслу надо ожидать в 1000–м году.

Чем же объяснить столь резкий перелом в эсхатологических воззрениях учителей Церкви? Конечно, одной реакцией монтанизма, реформой Константина и общим обмирщением Христианства этого объяснить нельзя, так как хилиазм занимал не случайное место в учении апостолов. И действительно, здесь были другие, более глубокие причины. Но о них я пока говорить не буду.

Толкование Андрея Кессарийского усердно читалось на Востоке и Западе и много раз переписывалось. Оно дошло до нас полностью и до сих пор служит единственным памятником святоотеческой мысли после–Константиновского периода по этому вопросу. Оно даёт немало полезных указаний, и хотя судит о некоторых вещах по–детски прямолинейно, не подозревая их внутренней значительности и силы, однако со страниц его в сердце читателя изливается уверенность, что Бог всё направляет к спасению рода человеческого самыми лёгкими и кратчайшими путями. Но так как св. Андрей основных загадок Апокалипсиса не задевает, а лишь скользит по поверхности их, то это делает его толкование бессильным особенно для наших трагических дней. Разумеется, это бессилие не было личным недостатком св. Андрея, как экзегета. Вряд ли кто другой из современников сумел бы выполнить такую задачу лучше его. Тут мы имеем дело с грехом и бессилием целой эпохи, когда христианское общество, оскопленное от хилиастической надежды, не следовало за великими учителями–отцами Церкви, а отождествляя себя с полной богооткровенной истиной, истощало себя в церковных интригах, догматических спорах, в риторике и дворцовых переворотах (или извращенной половой жизне), в борьбе цирковых партий и в восторгах пред победившими наездниками. Всё это вопияло о возмездии и прещении.

И это прещение явилось. Наступили времена самые печальные, какие только переживало человечество. Мир, т. е. всё пространство, занятое империей, был в огне и крови. Бурная пора переселения варварских народов началась под влиянием толчка, данного кочевниками из Азии, и продолжалось 4 столетия. Одни народы, согнанные со своих насиженных гнёзд, ворвались в пределы Империи и соединились с внутренними варварами, за ними вторглись другие. Остготы, Вестготы, Сарматы, Квады, Аланы, Вандалы, Маркоманы, Лангобарды вооруженные, с женами и детьми и со всем скарбом, шумными потоками неслись из провинции в провинцию навстречу какому‑то неведомому будущему. Такие нашествия сопровождались повсюду разгромом городов античной культуры. Теперь никто в этих славных некогда городах не мог спокойно отдыхать у своего очага. То, что вчера считалось богатством, сегодня оказывалось прахом и лежало в развалинах, кто вчера был властью и ограждал кое‑как права, тот сегодня сам был в оковах. С варварской жестокостью жители избивались или были уводимы и продаваемы в рабство, в том числе епископы и пресвитеры. Понятие родины, освещенных веками границ, понятие права были вырваны с корнем. Всюду плач, многие образы смерти. В ту пору «не было на земле ни добра, ни зла, ни Бога, ни Его Закона. Царило лишь право сильного, ежечасно попираемое силой ещё большей». Упадок культуры вызвал упадок и церковной образованности. Это было как бы междуцарствие в Царстве Божием на земле.

Только IX–й век принёс новые времена. Варварские народы, наконец, осели на захваченных местах. Христианство античных народов стало малиться, а на северных территориях бывшей Империи зарождались новые центры религиозного воодушевления и политических интересов. И вот, история человечества с какой‑то невинной торжественностью начинается вновь.

Образы святых апостолов, мучеников, подвижников, Отцов и учителей Церкви производили на умы этих варварских народов неотразимое впечатление. В нетерпеливых восторгах пред истиной они покидают своих старых деревянных идолов и принимают Христианство. Вера в существование высшего мира, откуда исходит таинственной влияние на военные удачи и на все земные дела, была тогда обострена у этих взрослых детей до крайней степени. Отсюда проистекала их робость ума при всей дерзости на кровопролитие и насилие. Конунги и предводители этих народов наперебой ищут освящения своей власти у Церкви. Но несчастие этих варваров было в том, что как раз в это время папы решили сбросить с себя долг подчинения Византии, налагаемый на них старой теорией императорского права, и при попустительстве святых своей Церкви вступили на путь подлогов, узурпаций и погони за призраком мировладычества.

Христианское пророчество о «Едином Стаде и Едином Пастыре» они подменили язычески кровожадной мечтой, будто Риму предназначено вечное господство над всеми народами. Варвары, легковерные и безрассудные, как дети, не умели отличать подлинной истины от подделки, обмана от действительности, и под влиянием пап полагают не в Византии, а у себя в варварском мире, начало самостоятельному исканию Империи, т. е. общечеловеческого государства, как вечного царства мира. Эта подброшенная им несчастная мысль представлялась им задачей священнейшей и самой неотложной после былого периода анархии, бесправия и хаоса. Крушение этой первой попытки и распадение великой Карловой монархии привело к образованию национальностей, никак не объединимых с Французской– Немецкой, Итальянской, Английской и, вне этой системы, – Славянской. Но идея универсального государства с тех пор никогда не переставала воспламенять воображение этих новых народов.

На основании учения Андрея Кессарийского в Византии и в Новой варварской Европе христиане с покаянным волнением среди общей паники ждали, что в наступающем 1000–ом году земля станет добычей серного дождя с неба и все предстанут на Страшном Суде. Пасхалии, летописи, государственные хартии и даже частные договоры конца X–го века обычно обрывались словами: «terminemundiappropinquante» (конец света близок – пер. ред.) – т. е. в виду приближающейся кончины мира, – то‑то и то‑то.

Но тут возгорелась братоубийственная распря двух главных и более образованных Церквей– Латинской и Греческой. Можно было бы думать, что враждующие перво–иерархи, принадлежавшие к старой отходящей культуре, упрекая друг друга в извращении Апостольских заветов, будут в страхе и эсхатологическом волнении прибегать к доводам, главным образом почерпнутым из судной символики Апокалипсиса. Но, как это ни странно, вся полемика, полная измышлений и страстей, здесь развивалась на казуистической и бесплодной почве. В сущности же она была вдохновляема не утихавшим даже пред лицом ожидаемого Страшного Суда национальным высокомерием с той и другой стороны, завистью и захватными иерархическими вожделениями, предметом которых были эти же новообращенные варвары.

В Византии при новом расцвете богословской и светской образованности, с патриархом Фотием во главе, не появилось ни одного сочинения, которое по влиянию могло бы быть поставлено в уровень с комментарием Андрея Кессарийского. Толкование Арефы, епископа также Кессарии Каппадокийской, написанное в IX–м веке, в точности неизвестно когда, высказывает лишь мысль, что черты Вавилона присущи не одному первому Риму, но в такой же мере и второму Риму, т. е. Константинополю. В остальном оно не возвышается над шаблоном. Мешала тут однобокая эсхатология и ещё более обострившаяся, после разрыва с Западом, национальная гордость греков и особенно их высокомерный взгляд на Христианство: что оно никаких существенных задач за пределами Византийской Империи иметь на земле не может. Это сообщало трудам экзегетов того времени характер бессильных риторических парафраз и компиляций, и делало для них совершенно непонятной мощную и полнокровную символику Апокалипсиса.

Между тем, напророченный 1000–й год миновал благополучно, и расчет Андрея Кессарийского о пришествии Христа и кончины мира не оправдался. Это показало также, что и его понимание тысячелетнего Царства было ошибочно. Но Христианству от сознания этой ошибки становилось не легче. Кроме тоски обманутых надежд на Христианство готово было обрушиться испытание гораздо более тяжелое. Дело в том, что новое варварское Христианство Запада с глубоким убеждением чувствовало себя хранителем всей полноты новозаветного откровения и считало себя призванным к мировому господству. А между тем на Востоке, равно как и на Западе, мечом Магомета уже были завоёваны: вся Аравия и Сирия, Персия и Палестина, часть Малой Азии, Египет, северная Африка, главные острова Средиземного моря и большая часть Испании – все это страны, прославленные в истории Христианства. Корме того, каждый год должно было ожидать последних уничтожающих ударов на остатки Христианского мира с двух сторон: с Востока на Константинополь и с Запада через Пиренеи на государство Франков. В огромных же халифатах, раскинувшихся на три части Света, мусульманство импонировало своим высоким светским просвещением и изысканностью нравов, но в то же время пугало и отталкивало своим религиозным изуверством, легко выливавшимся в единодушные военные действия против христиан. Под влиянием страха и соблазна толпы христиан в этих халифатах без особенных колебаний переходили из церквей в мечети, и многие ренегаты заняли высокие посты при дворе калифов, чем содействовали ещё и политическому возвеличению Ислама, поднявшегося тогда на степень гораздо более высокой культуры, по сравнению с молодым варварским Христианством.

Что могли думать и чувствовать при виде этой «ночи, объявшей землю», набожные люди свободных христианских стран? Им оставалось только сознание своих грехов, недостатков и покаяние братоубийственных междоусобий, в которых они истощали свои силы. И вот жажда очищений и покаянных паломничеств к святым местам охватила с необычайной силой эти воинственные христианские народы. Десятки тысяч людей, ежегодно возвращавшиеся с мусульманского Востока к себе домой, были живыми свидетелями, как там под игом нечестивых изнывали оставшиеся верными христиане, и какие там совершаются фанатические поругания дорогих святынь.

С неописуемой мукой и ужасом слышали всё это ревнители Церкви и люди меча, употребляемого столь преступно друг против друга. Они начинают настойчиво прибегать к Апокалипсису и в новом понимании его видений и символов искать объяснение происходящего. И вдруг их детским умам становится ясно, что «звезда, падшая с неба» (IX, 1–11) – это ложное откровение Магомета, а «Саранча» – это неисчислимые полчища сарацин. И что с этим врагом Христианству должно считаться не речами с кафедры, а мечом в открытом поле. И только в этом меч может найти себе оправдание. Это было поистине новое откровение для Христианства, дотоле исключительно миролюбивого. И вот это откровение загремело, как труба с неба на всем Западе. Явились вдохновенные проповедники мировых битв против Ислама. По голосу их императоры, короли, рыцари, горожане, крестьяне, произнося обеты пред алтарём и освятив церковным благословением своё оружие, стали собираться в ополчения и двигаться на Восток. Оставшиеся дома горячими молитвами и всевозможными жертвами устремлены были туда же. Под стенами Иерусалима по намёкам и символам Апокалипсиса богословы и простые воины старались вычислить «таинственные пять месяцев» – предназначенное время господства ложного «откровения» Магометова, и угадать желанный час падения этого могущества нечестивых. Но то были скорее опыты мантики, нежели экзетезиса и здравых объяснений.

К сожалению, религиозное вдохновение этих походов не смогло удержаться первоначального идеала. И главным виновником того были папы, которые проституировали их. Они направили «крестоносное ополчение» не только против мусульман, но и против восточных христиан, с целью мечом, грабежом и насильственным обращением осуществить свою мечту о мировладычестве и возвеличить себя ещё больше. Это привело всё крестоносное движение к весьма печальному концу.

Так рыцарская цивилизация примирилась с яростным религиозным индифферентизмом.

{На обороте листа:

Зародыши одержимости были почти в каждом человеке средних веков.

Народ в сердце своём оставался вполне языческим. Он ненавидел Христианство, а теперь ненавидел «обетовавшего спасение и уготовавшего только муки». Но больше всего народ ненавидел Церковь неверную, предательскую, распутную и коварную, Церковь, которая в ненасытной жадности вымогала последний грош у крестьянина и последний кусок земли у дворянина. Только представление об аде и адской каре удерживало в узде народ.

Надо было победить врага на его же духовной арене.

Надо было до глубины почувствовать тайный укор себе.)

Однако положение латинского Христианства, не перестававшего считать себя единственным хранителем абсолютной истины, и у себя дома исполнено трагизма. После IX века Церковь в варварском мире явилась главной и почти единственной строительницей культурной жизни. Она, сохранившая среди бурь переселения народов начатки наук, искусств, права, хозяйства, мирных отношений, теперь учила всему этому новые народы. Каждая победа Христианской религии и Церкви была тем самым победой и культуры. Но, конечно, не это было главным и основным призванием Церкви. Потому настоящему служению Церкви предстояли ещё большие испытания.

Первое из этих испытаний было в том, что Церковь в своём победоносном распространении здесь неожиданно встретила преграду в ином религиозном движении, не христианском, также сверх–национальном, таком же прозелитическом и также строившем культуру. Весьма загадочное движение это имело на одном своём крыле аскетов и исповедников, не боящихся страданий, на другом – исступленных оргиастов плоти. Эта странная религия двух богов была Манихейский гнозис, обновлённый провансальскими евреями. Охватывая север Италии и юг Франции, – страны, с наиболее культурным в то время рыцарством и с многолюдными иудейскими колониями, – эта религия отрицала святое начало творения и Промысл Божий в истории Христианства. Она разбивалась на несколько сект под именами павликиан, богомилов, кафаров, альбигойцев, люцифериан, но сохраняла сходство организаций и непримиримую вражду к Церкви, упрекая её предстоятелей в омирщении и всевозможных пороках, но меча против Церкви не поднимала. Если эта странная религия тогда ещё не решалась высказывать своего последнего слова и лишь многозначительно намекала на некоторую хранимую ею тайну, – то Церковь поспешила отгадать эту тайну: это оправдание Сатаны в его отпадении от Бога и ожидаемый и подготовляемый в будущем равнобожеский культ ему.

Столкновение этих двух столь противоположных религий было неизбежно. Но в этом столкновении Папская Церковь забыла, что подобные испытания ниспосылаются, как Крест, т. е. путь принятия вины на себя в заблуждениях противников, пренебрегла евангельскою заповедью терпения и любви. Она побудила более грубое и фанатичное рыцарство северной Франции совершить в зараженных странах поголовное избиение еретиков, и этот поход назвала «крестовым». Это было роковою ошибкой. Правда, тёмная природа Манихейства тут подтвердилась, ибо после гонений оно не просияло, как это было всегда с Христианством, а омрачилось ещё больше. Но омрачилась также и сама иерархия Латинская, взявшая на себя это кровавое дело.

Альбигойцы были сломлены физически, но преемственная душа их осталась и ушла в подполье. Там, в подполье они утратили философски–спекулятивное ядро манихейского учения. Ещё более заостряясь и накопляя злобу против Христианства и жажду его разрушения, эта религия заимствовала у евреев формы эзотерической организации и напряженнейшую ненависть уже не только против Церкви, но и против самого «Галилеянина». У испанских же арабов заимствована была онтология черной магии. Так рядом с Церковью поднялось на Западе устойчивое здание еретической мистики, которая, предаваясь экстазам падения по ритуалам неистовым и страшным, старалась в противовес благодати Иисуса Христа установить связь человека с целым лабиринтом тёмных сил. С тех пор западное, вплоть до нынешнего «века разума», Христианство не могло избавиться от ужасных кошмаров демономаний и жило под угрозами этой черной религии. Иногда же чувство близкого присутствия Сатаны и его вседержительства – ubiquedemon (дьявол есть везде – пер. ред.) – обострялось там до высочайшей степени трагизма.

{На обороте листа:

Натужно и лицемерно исповедующие Иегову, асердцем будучи на стороне языческих богов, этот (эти же?) дети преступления…См. 138, 139

Это два враждебных лагеря, вечно злоумышленных друг другу…

Прочная пустыня души

Целый мир злобы поселил обоих…

Это было тёмное беспредметное вдохновение злости…}

Приблизительно в это же время на арену исторической жизни варварской Европы, где все богатства состояли в земле, т. е. в ленных и наследственных владениях, и этот порядок считался установленным Божественной волей и потому окончательным, выступает ещё один фактор, – евреи, изгнанные Багдадскими калифами из Вавилонии за безбожие, ростовщичество, обманы и вносимое ими нравственное разложение, они в XI веке массами двинулись на Запад и расселились по Испании и Франции, где и до того были немалые иудейские колонии. И здесь начали свою новую роль в Христианстве. Евреи ненавидят Христианство за то особенно, что оно объявляет отверженным этот народ, претендующий на исключительное внимание к себе Провидения. С этих пор вся жизнь их обратилась в злобное и завистливое наблюдение за Христианством. Постоянное муравьиное прилежание к делам других, к делам Христиан придало им действительную власть.

Таким образом, Христиане и Евреи, как и в первые века, опять оказались друг против друга, подобно двум враждебным лагерям, но теперь иудеи не могли мечтать о замене веры христиан положительной иудейской религией, так как у них таковой не было. У них были лишь обломки обрядов, опустевшие от Шехины и двусмысленного ожидания. Эзотерическое же устройство кагалов и хранимая ими какая‑то тёмная тайна поразительно совпадала с мистикой альбигойского подполья. Потому с этой стороны евреям приходилось только защищаться. Но евреи принесли с собой в Европу ещё иную религию, от которой приходилось защищаться и самим христианам, эту воинствующую религию денег, – денег, как отечества, как свободы и силы. И на этом фронте они скоро пошли в наступление против средневекового христианства.

Рыцарское Средневековье по самой аскетической природе своей презирало сбережения и барыши. Никаких далёких перспектив для жизни на земле оно от святоотеческих времён не унаследовало и жило под давлением одной мысли о близкой кончине мира и Страшного Суда. Понятно, что проценты казались чем‑то омерзительным и неоднократно были запрещены под угрозой отлучения от Церкви. Евреи, издревле усвоившие понятие «денег, которые плодят деньги», оказались монополистами ростовщического капитала, но внушали отвращение и ужас. Для жизни им отводимы были особые кварталы в городах. На платье их обязывали носить желтые нашивки, как знак богоотверженности, но деньгами они от всего откупались и всё превозмогали. Не смущаясь папскими анафемами, т. к. они были пронзены проклятиями гораздо более тяжкими, они постепенно воцарились в этих новых христианских странах над всем тем, что разоряло и феодалов и простолюдинов: податями, таможенными сборами, долговыми расписками, закладными векселями, процентами. Они умели так искусно нырять между интригами, так искусно опутывать людей своими займами. Нередко короли назначали их министрами финансов и сборщиками податей. Нередко народ христианский был отдаваем им на откуп промотавшимся владетелем, лишь бы была уплачиваема ему условленная аренда. Поэтому золоту, текущему в еврейские сундуки, народ придавал ужас крови, выкачиваемой из тела христиан. Но так как в этом христианском мире было много лжи, то на это Евреи отвечали наглой, а иногда справедливой критикой всех христианских идей и учреждений во имя якобы разума, а сами вместе с тем являлись главными хранителями и распространителями тайных наук: алхимии, черной магии, астрологии, обыкновенно употреблявшихся в те времена для преступных целей.

Всё это в глазах святых ревнителей Церкви представлялось, как величайшее несчастие, обрушившееся на Христианство, и подтверждало страшный образ Апокалипсиса о присутствии в жизни невидимой, но крайне деятельной Сатанинской силы – о Драконе, низвергнутом на землю.

Когда терпение народов истощалось, происходили массовые погромы и изгнания Евреев из Испании, Португалии в XV веке, из Германских городов, из Итальянских в XVI веке, затем из Англии. Но никакие изгнания и насилие не могли помочь делу Христианства. Евреи успели войти в жизнь новой Христианской Европы не только как болезнь, но и как неотъемлемая часть. Кроме черных наук и силы, которую давали деньги, Евреи среди Христианства, оскопленного от хилиастической надежды, были сильны тем, что у них одних в Новой Европе были открыты глаза на великие возможности, предстоящие человечеству.

Они одни несли надежду светлого будущего на земле, хотя эта надежда была у них двусмысленной: не то ожидание мессианских дней, не то ожидание «иного Мессии».

К сожалению, папство не поняло апостольских задач, диктуемых этим новым испытанием. Оно и тут для победы над врагами вступило на путь огня и меча, насильственных обращений, конфискаций имущества, поголовных изгнаний и чудовищных жестокостей. С этих пор образ инквизитора, восседающего на своем трубиноле среди орудий пыток, пылающих жаровен, железных решеток, деревянных станов, полосных клещей для вывертывания членов, окруженного доносчиками, палачами, свидетелями и другими участниками допроса, этот образ как бы остановился в памяти народов.

{На обороте листа:

Только священство есть божественное установление, Империя же дело рук человеческих.

Образовал подпольный орден, связывающий своих адептов единством исторических обетов.}

Это вступление (часть текста закрыта наклейкой) против альбигойцев и против евреев (часть текста закрыта наклейкой)вало догматических оправданий (часть текста закрыта аклейкой) Кессарийского и идей бл. Августина теологами сделан был губительный по своим последствиям вывод, будто Град Божий уже осуществлён и даже не во вселенском Христианстве до его разделения, а исключительно в западном варварском Христианстве, возглавляемом папами, и что эта Церковь UnaSancta – единоспасительна и непогрешима в учении и путях истории, а все другие Церкви -суть схизмы, добыча диавола, и им уготован ад.

Но можно ли апостольски доказать святость подобных притязаний иначе, как святостью жизни и дела? Учение Евангелия, которого папы выдавали себя провозвестниками, требовало от них чистоты больше, чем от кого бы то ни было, тогда, как каждый присваивал себе слишком гордую идею о своей божественной миссии, а между тем их жизнь часто бывала ужасна. И вот теми же теологами создан был догмат, что пороки и падения иерархов не имеют значения для святости творимого ими дела. Это окончательно развязало им руки и поставило по ту сторону добра и зла.

Это сделало латинскую клерикальную организацию воинственной, но совсем не в христианском духе, и отдаляло её от апостольского предания ещё дальше и бесповоротнее. С целью оправдывать такое извращение экзегетам приходилось закрывать глаза на обмирщение папства, на господствосимфонии на всех ступенях иерархии, на преступную игру папской политики против государственной власти, на позорную жизнь самих пап, на истерию и эпилептические эпидемии беснования в женских монастырях, на успехи черной религии. Схоластикам приходилось насиловать механизм своей мысли, чтобы доказывать, что сатана здесь связан, а Христос торжествует.

Но это привело как раз к противному. За образы Апокалипсиса на Западе всё чаще и чаще начали хвататься как оружие защиты против тирании и безнравственности Римской курии. Особенно во временатрагических столкновений Пап с германскими императорами, когда многие набожные люди, в тревоге за свою вечную участь, страстно искали слов, на которые можно было бы опереться и которые с достаточной силой могли бы заклеймить зло сложившейся клерикальной системы, построенной на демоническом властолюбии, на жестокости, узурпации и на подлогах. И вот, в Апокалипсисе они находили эти слова. Образы «Вавилонской Блудницы», сидящей на звере и опьяняющей все народы вином блудодеяния своего, казалось, как нельзя лучше выражали существо дела. Германские же Императоры, Генрих IV и особенно Фридрих II, английский король Ричард Львиное Сердце, в порывах обличительного пафоса, с глубочайшим убеждением и во всеуслышание христианских народов относили эти символы прямо к Папству. А папы также во всеуслышание прилагали образ Зверя к Императору и Империи.

Правда, всё это имело значение скорее ругательства, нежели экзегетических прозрений, тем не менее, небывалое потрясение охватило умы и совесть всех сословий средневекового общества. Немецкая же Империя, долженствовавшая служить образом вечного мира, была повергнута в нескончаемое замешательство и опустошительные войны.

Но из этих усилий мысли, стремящейся к освобождению, и из порывов нравственного негодования люди того времени не могли создать целостного и плодотворного понимания домостроительства Божия на основании Апокалипсиса. Препятствием к тому служили: во 1–ых, схоластический метод мышления, калечащий умы теологов, и во 2–х, грех слепой и суеверной религиозности, который был общий у обличителей и обличаемых. Но всё‑таки, с тех пор образ «черной религии», т. е. Дракона, низвергнутого на землю, и особенно образ «Блудницы» и «Зверя», приобрели трагическую выпуклость в религиозном сознании западных народов и стали направлять их к определённым решениям в будущем, а толкователей Апокалипсиса побуждать к новым исканиям.

Однако, понимание Апокалипсиса им не давалось потому, что оно имело память греческого Христианства и Латинского, но понятия слова Христа как самобытной веры не имели.

И вот более бескорыстный и захватывающий интерес к Апокалипсисус его хилиазмом начинают возбуждать не люди меча, а Вальденцы, деревенские ткачи, и на исходе XII века нищенствующие монахи и особенно францисканцы–спиритуалисты – вот кто первый почувствовал новый перигелий Солнца правды–Христа. Теми же настроениями были охвачены итальянские школы иконописи и замкнутые цехи рабочих, занятые постройками храмов, особенно когда число этих мечтательных каменщиков увеличилось в эпоху грандиозной готической архитектуры. В этом брожении иногда загорались подлинно пророческие прозрения о том, что христианское общество идёт по неверному пути, и совершенно по–новому осмысливавшие историю, эти прозрения вылились, наконец, в учение о «Вечном Евангелии». Аббат Иоахимдель Фиоре (1141 — 1201) (Иоахим Флорский — прим. ред.), Герард (Герардин - прим. ред.), Иоанн Пармский, Петр Оливье, Данте – главные выразители этих идей – были люди высокого религиозного настроения, большой душевной чистоты и смирения. Потому их речи звучали неотразимо, как голос самого неба. Не покидая почвы Церкви, они сосредоточили внимание западных народов на том, что Апокалипсисом обещано новое откровение в Христианстве, – обещан Суд над Блудницей, победа над Зверем и наступление блаженного Мессианского века на земле, когда Сатана будет связан. Ту блаженную эпоху в противоположность наличной папской Церкви эти энтузиасты называли «Царством Святого Духа», в которое на равных правах войдут, а может быть, даже и с преимуществом и Христиане восточных Церквей. Тогда же совершится обращение евреев, о котором говорит апостол Павел (Рим. XI,25–26)и обращение мусульман, от которых теперь приходится Христианству переносить столько унижений и бед.

Мир не слыхал учения более утешительного. Несмотря на некоторые детские ошибки, учение это с неудержимой быстротой охватывало умы и высоко поднимало современников над повседневными нуждами и несчастьями, внося в жизнь великую надежду. Так учение о 1000–летнем Царстве стало для того времени и теорией прогресса, и социологией, и каноном красоты. С тех пор сладостное ожидание не конца мира, а просияния Христианства, – не гибели, а возвышения Церкви уже никогда не умирало на Западе, но эта идея хилиастического блаженства не отрицала идеи Страшного Суда и пакибытия, а лишь раздваивала эти моменты христианской эсхатологии, ставя один впереди другого.

Конечно, это опрокидывало ложный догмат о якобы уже осуществлённом Граде Божием в Римской клерикальной системе. Поэтому папы налагали анафему на эту проповедь, разыскивали её пытками инквизиции и карали как ересь смертью на кострах, причем пострадала лучшая часть ордена францисканцев. Но папы были бессильны искоренить ненавистное им учение, так как оно верно улавливало главные расчленения домостроительства по Апокалипсису, который сама же Римская Церковь признавала книгой канонической и апостольской, да и тайных иоахимитов было немало среди епископов и аббатов.

Что же принесло это пророческое движение Западным народам? Не отвергая иерархии, оно дало вкусить святым душам свободу индивидуального горения, в котором вера и любовь главенствуют над повиновением букве и обряду. Оно возбудило чувство всехристианского братства и уважения к другим Церквам, столь попранное папской политикой. Отвергнув бесплодный и мучительный призрак Империи, находящейся в вечном противостении со своими притязаниями, оно провозгласило необходимость какой‑то иной монархии, не от папства происшедшей, а рождённой из мистических недр Христианства и наследующей универсализм Римской Империи (Данте). Но где, как и когда это может осуществиться – ни для кого не было ясно.

Помимо этого чисто церковного и главным образом монашеского движения в средние века и в городах не было и не могло быть никакого революционного идеализма и никаких новаторских попыток, которые бы не облекались в религиозные формы. И все они, так или иначе, искали и, как им казалось, находили в священной фантастике Апокалипсиса неиссякаемого возбудителя. В каждой стране, в каждом городе латино–германского Запада люди с горячей головой и всякие беспокойные политические мечтатели с неусыпным рвением переводили с латинского на народные языки Апокалипсис и. ссылаясь на него, продолжали проповедывать, что Meretrix Magna (Великая Блудница – пер. ред.) – это господствующая Латинская церковь и поддерживаемый ею феодальный строй, лежавший столь тяжким бременем на крестьянстве и служивший помехой возрастающему расцвету городов, нуждается в полном преобразовании и даже ниспровержении, и что на смену всего этого грядёт новая эра – Царство свободы и справедливости, которое явится скоро.

Новая эра действительно стучалась в ворота городов и замков, но это была не эра религиозного вдохновения и хилиастического блаженства, а нечто иное.

Крестовые походы начались с необычайным религиозным воодушевлением. На протяжении двухсот лет 7 раз были подымаемы из западной Европы ополчения в сотни тысяч человек. Это требовало величайших усилий и неисчислимых экономических жертв. Тут соединялись в совместном подвиге сыны Франции, Испании, Италии, Германии, Англии, Скандинавии с целью, наконец, там, в Иерусалиме, утвердить вершину святого порядка вечного царства Благодати и мира. Верили, что великолепие небесного Иерусалима снизойдёт на развалины Иерусалима исторического, попираемого язычниками. Но всё это окончилось неудачей и жестоким посрамлением Латинского Христианства. Главной причиной тому было отсутствие общей государственной власти у христиан и упорнейшее противодействие со стороны пап к созданию такой власти. Эта неудача открыла для западных народов дверь к религиозному сомнению, привела главный рыцарский орден к черной религии и упадку, содействовала возвышению антиклерикальной королевской власти, проникнутой римским языческим духом. Так мировой теократический режим Западной Церкви подломился, и положено было на Западе начало постепенной секуляризации жизни. Сначала робко, а потом смелее и решительнее люди научаются думать, трудиться и управлять государством без религии, чему всеми силами тайно и явно содействовали Евреи, оказавшиеся удивительно приспособленными для такой задачи.

По мере упадка феодального строя и развития промышленности в городах и торговли, Евреи из ростовщиков превращаются в банкиров, финансистов и решительно вторгаются в судьбу Европейского Общества и государства, и приобретают политический вес. В то же время они содействуют установлению торговых сношений с восточными рынками, которые им были знакомы лучше, чем кому бы то ни было. Под их же значительным влиянием создаётся в городах новый экономический строй вне–религиозный, аморальный, который послужил началом капитализма. Порвались все связи феодальной верности абсолютизму. Всегда мечтающие царствовать над миром, если не через Мессию, то при помощи золота, и привыкнув действовать тайно хотя бы из чувства самосохранения, они во всё стали вносить материалистический дух атеизма, и не было на Западе умственного религиозного или политического движения, враждебного религии Иисуса Христа и мировому теократическому режиму Церкви, которого Евреи не поддерживали бы. Против этого папская Церковь опять не сумела придумать никаких средств, кроме костров и инквизиции. На этом собственно оканчивается религиозная гегемония Западной Церкви в Христианском мире.

Радикально изменилось основное понятие государства, отношение между правителем и управлением. Все обязанности управления, исполнявшиеся до тех пор феодальной аристократией, епископами, коммунальными магистратурами, перешли в руки целой лестницы чиновников и королевских делопроизводителей.

Идеи Петра Пустынника (Пётр Амьенский – прим. ред.), которые питали всё средневековое рыцарство, повсюду объявлены были предрассудками, суевериями. Теперь Христианство не содрогнется и не подымется больше при мысли о бедствиях Иерусалима.

В это время, т. е. в XIV веке, на славянском Востоке – этом самом глухом углу Христианского мира – произошло иное решительное дело, которое показало, что Церковь, несмотря на разделение иерархии, мнящей себя «владыками» Церкви, осталась в своём мистическом существе е д и н о й.

Как бы в ответ на ребяческие слёзы об утрате Палестины, на надрывающиеся вопли всего Христианства о преступном своекорыстии Пап и о бессилии христианского Рыцарства в этих мировых битвах против мусульман, – здесь, на славянском Востоке, Церковь в великих родильных муках апостольски родила начаток новой верховной власти, несущей в себе тайну самораскрывающегося космоса и преображения мира. Он, как ребёнок, вышедший из лона матери, самостоятельный и самовластный. Рождая его, Церковь от него освобождается. Эта власть продолжала расти и крепнуть, держась независимо и против Византии, и против Рима. Она проявляла в собирании земли вовсе не варварскую последовательность, и в заботах об утверждении Христианства в своём народе вовсе не варварскую мудрость. При детском мышлении, она оказалась вовсе не по–варварски способной подымать свой взор за пределы собственного полу–деревенского государства и смело исповедывать идею своей будущей универсальности. Располагая беспредельной повелительной силой, она скоро сокрушила могущество мусульман в самом его диком и свирепом воплощении – закалённых в победах татарских орд, принявших Коран и образовавших огромные военные становища: царство Казанское, царство Астраханское, царство Сибирское, ханство Крымское. Так бутафорские небеса, которыми Коран пытался покрыть всю землю, рухнули. Ислам безвозвратно потерял мировое господство, и страх перед его оружием рассеялся.

Только в Апокалипсисе, этой книге столь больших горизонтов, русские книжники и государственные деятели того времени могли находить ключ к пониманию столь грандиозного свершения, вторгшегося, как ч у д ов цепь наличной исторической действительности. И русские люди непоколебимо уверовали, что эта Власть и есть «Чадо мужска пола», которому надлежит в будущем «пасти все народы жезлом железным». Здесь происходит прорыв истины Бога Христа сквозь плотскую оболочку существования Церкви.

С тех пор жизнь русского народа стала апокалиптически пронзённой. Но Апокалипсис – это книга слишком больших глубин и горизонтов. Этот же народ был всё‑таки варварским, т. е. невежественен, груб, жесток, малодушен и жаден до чужого. Из этого великого дара избранности он попытался сделать себе основание для себялюбивой замкнутости и презрения ко всем другим народам, как нечестивым, для хищнического захвата соседних стран и т. п. Это сделало дальнейший рост его крайне болезненным.

Ещё более обостряло эту болезненность то, что единственным истолкователем путей Божиих для нового народа этого являлось духовенство, державшееся старых византийских образцов политического мышления. Потому русские люди дальше идеи о «третьем Риме» пойти никак не могли. При таких условиях могла ли быть речь о создании целостной и путеводной философии истории, т. е. понимания Апокалипсиса?

Однако, власть эта пережила смутное время 1613 года и смену династий, проявила дивную братотворящую силу в присоединении Малороссии, вышла целой из реформ Петра I и стала расти дальше. Совне облекшись в псевдоклассические формы Империи и просвещенного деспотизма, она, тем не менее, старалась оберегать в народе его детский идеал «Святой Руси» от соблазнов и идейных бурь, несущихся с Запада, ибо в глубине своего сознания несла, как мучение совести, некую нравственную интуицию: предельный идеал совершенного о Христе Общежития – вселенского Града Божия. На своём пути она переживала периоды болезней, когда у неё почти совсем угасало чувство мистического призвания, и небо, распростёртое над своим народом, переставало казаться священным. Но это было болезни роста и дальнейшего усиления, показывающие, что она готовится для какого‑то великого дела в будущей религиозной развязке, имеющей наступить при решительном столкновении Царства Христова с Царством Зверя.

Вот почему чувство всемирно–исторических задач, долженствующих быть выполненными этой властью, с тех пор никогда не угасало ни на Руси, ни на порабощенным мусульманами христианском Востоке. На Западе же лицедеи католического и протестантского монархизма удивлялись проявлению столь могучего Самодержавия, но принимали его, как за лишний случай варварского деспотизма на почве извращенной греческой схизмы, и со злобной удовлетворённостью следили за каждым его ослаблением.

Чтобы возвыситься до понимания этой положительной тайны общехристианского домостроительства, начавшей совершаться в столь мало- культурных условиях, Западному Христианству потребовалась длинная цепь несчастий, моральных и политических потрясений. От многого внутри себя надо было отрешиться.

Эти потрясения не заставили себя ждать.

Гуситское движение, вспыхнувшее в славянской Чехии, жадно вобрало в себя все хилиастические мечты и революционные идеи, бродившие на Западе, и все горькие злобствования против роли Папства в Церкви. Но отстаивая необходимость для мирян Причащения под обоими видами, признавая иерархию, почитание икон и святых, гуситство сохранило облик Церкви и тем уберегло западных славян от реформации. Апокалиптический же образ Meretrix Magna, т. е. Кровожадной Распутницы, «сидящей на семи холмах», давал опру религиозному негодованию и критике последователей Гуса. В противность бездушным умствованиям тогдашних богословов–схоластиков, это была живая философия истории, примитивная, но бушующая в сердцах, и неудержимо побуждающая к действиям. В видениях 1000–летнего Царства последователи Гуса – Ян Жижка и Прокопы (Прокоп Великий и Прокоп Малый – прим. ред.)–с трагической восторженностью находили для себя источник новой мистической морали и оправдание меча. Мечом, якобы, должен быть расчищен путь и ускорено наступление 1000–летнего Царства святых на земле. Это верование сразу обращало мирных славянских поселян в грозных воителей Церкви – таборитов, способных оказывать сопротивление нескольким «крестовым» ополчениям немецких феодалов и всякого сброда, поднятых папами из своего позорного Авиньонского плена против Чехии. Но так как пражские доктора теологии и не подумали искать религиозной опоры в Восточной Церкви, а рядовые гуситы оказались совершенно бессильны отмежевать себя от еретических течений, примкнувших к их делу, то это привело восставших к тяжелым разочарованиям.

Однако гуситское движение не осталось без плода. Оно воочию показало неосновательность притязаний латинской иерархии на гегемонию и помогло западным народам понять, что папизму должны быть противопоставлены не секты и ереси, и не мистическая мечтательность, а Истинная Церковь вкупе с Богоданной Государственной властью и что 1000–летнее Царство не цель для военных предприятий, и не есть задача для усилий какого‑либо одного поколения людей вне всякой связи с общей жизнью человечества, а драгоценнейшее обетование о Чуде, которое в свой день и час низойдёт, как откровение из отверстых небес в сердца всех народов христианских.

После того, как надломился мировой теократический режим Папства, народы Запада не бросились восстановлять его.

Напротив, повсюду, точно по какому‑то мановению, начинается странный переворот в вековой психике и в настроении человеческих умов. Переворот этотпроизвёл потрясение во всех трёх религиях, опирающихся на одну и ту же библейскую космологию. Начался он в мусульманстве ещё в VIII веке в Багдаде, затем расслоил иудаизм и, наконец, охватил Христианство, внося в умы уверовавших варваров настоящую трагедию познания.

В чем же заключался этот переворот? Ещё недавно люди решительно не могли себе представить существование мира без Бога и дел человеческих без вмешательства потусторонних сил. Теперь же люди смотрели на небо, смотрели на землю и никаких следов присутствия Господа Бога там не находили, жадно и добросовестно исследовали природу и ничего сверхъестественного в явлениях её не оказывалось.

Но Папство, порвавшее с апостольским преданием, теперь уже не могло понять выпавшей на его долю задачи. Здесь иерархиям всех Церквей, муллам в мечетях и раввинам синагог послано было испытание смиряющее. Оно должно было им показать, что в религиозном откровении ещё не всё дано, что есть некоторые вещи, которые могут быть открыты лишь после того, как самостоятельная человеческая стихия до конца испытает себя и осознает свои границы. Это содержащаяся во Христе Тайна о Человеке и мире. Папство же, мня себя сосудом полной Истины, с бешеной злобой и проклятиями стало воздвигать костры против свободных исследователей природы и тем ещё более обличало пустоту своих собственных схоластических учений о мире. Конечно, никакой террор не мог задержать этого движения умов. Герои нового познания теперь уже не уходили в подполье, а продолжали открыто создавать независимую науку, празднуя одну победу за другой. Духовная мощь Церкви была надломлена. Все начали рассуждать о священных предметах и сомневаться в них, выводить новые заключения, чувствовать ужасающую пустоту церковного учения, с диким воодушевлением слушать курс революционных учений о власти Церкви, которая должна быть только духовной, как того хотел Христос.

Так постепенно космос выделяется из лона этих трёх религий и становится пред людьми, как нечто совершенно независимое от каких бы то ни было религиозных верований. Сам собою повсюду наступает конец мучительнейшим страхам пред папскими проклятиями, пред властью Сатаны и пред грядущим Судом последнего дня. Пытки, инквизиция, костры – всё это должно было отойти в область прошлого, как тяжкий сон. Предоставив делу личного усмотрения веру в Бога Творца и будущую жизнь, ученые арабы, отщепенцы от Корана, христианские гуманисты, отошедшие от Церкви, и евреи, порвавшие с Синагогой и кагалом, протягивают друг другу руку через голову своих враждующих религий, легко столковываются между собой, и кладут начало новой эпохе свободного исследования природы и самоутверждения человека на земле вне всякой сверхъестественной помощи.

Восторженный интерес к памятникам греко–римской языческой культуры, когда люди жили высокой умственной жизнью, не ведая никакого жреческого гнёта, открытие заокеанских земель, новые астрономические познания о небе, дающие дивную возможность точнейших предсказаний, ещё более закрепили этот переворот. Книгопечатание дало возможность сделать этот переворот достоянием многих современников и передать следующим поколениям. Теперь права человека на земное счастие, ощущение бесконечных путей, расстилающихся пред человеческой энергией, проповедь освобождения плоти и признание прав человека на земное счастие, и утверждение светлого будущего здесь, на земле, стало главной основой наступающей эры. Бог не желает подавлять человеческой стихии со стороны Божественной силы. Это усвоение не может быть пассивным восприятием чуждого содержания. Оно предполагает движение и от себя, навстречу Ему. Для этой цели человеческая стихия должна временно отделиться от Божественной, быть осознанной до глубины, как таковая. Человек должен стоять на собственных ногах, чтобы свободно принять и усвоить божественное содержание жизни.

(Часть текста не читается) но с каким волнением встречаем был этот переворот в недрах еврейства, которое в горькой скорби своей самоотверженности среди постоянной погони за деньгами и постоянных страхов перед новыми преследованиями издревле хранила почти подобную же положительную надежду. С огромным удовлетворением следили за этим переворотом и из манихейско–гностических подполий, радуясь, что этот переворот если не разрушает, то ослабляет Христианство, и в надежде, что он, в конце концов, приведёт к «черной религии».

Вместе с первыми восторгами этого освобождения от папского ига и аскетического подавления человеческой природы распространяется та метафизика неверия, которая господствует и поныне в университетах, в экономической жизни, в политике и в труде. Этот переворот имеет дуалистический характер: вражда к средневековью или к Христианству. Энтузиазм этого переворота подхватил как бы на свои крылья дело церковной реформы на Западе и помог его довести до конца. Но, конечно, он не дал сил для более глубокой постановки и решения ни одной из религиозных проблем.

В таких условиях подготовлялась и назревала в XVI и XVII веках реформация, и, наконец, она завершилась. Знаменательно, что ни один из славянских народов к ней не примкнул. Конечно, никакого усовершенствования западного Христианства от этой реформы не произошло. Произошло лишь отпадение от Рима почти всех германских народов с их государственными властями, которые после этого остались навсегда религиозными карликами.

{На обороте листа:

Они создали кургузую теорию для того только, чтобы успокоить свою совесть и оправдать свою ненависть.}

В этом отпадении реформаторы апеллировали уже не к будущему 1000–летнему Царству, а к прошлому, к временам первой Церкви, когда папства не было, Церковь состояла из святых и была управляема апостолами. Хотя об Апокалипсисе сам Лютер выражался отрицательно и даже кощунственно, и символические книги лютеран отвергли хилиазм (17 членов Аугсбургского исповедания), – тем не менее, в протестантстве и особенно в его крайних фракциях и сектах, многие весьма скоро вынуждены были искать опор для своей колеблющейся общинности в мистическом созерцании будущего. Тогда Апокалипсис с его обетованиями делается и у протестантов снова излюбленным предметом чтения и толкования. Но тут религиозные суждения их были слишком осложнены лихорадочной критикой неисчислимых злоупотреблений папства, гневным протестом «освободившего» разума против обскурантизма католического клира, возмущением плоти против принудительного целибата и завистью к богатству монастырей, действительно чрезмерным на фоне общей нищеты народа. В этом же ослеплении страстей можно было побивать противника текстами Святого Писания, как камнями, но нечего было и думать о более глубоком проникновении в планы Домостроительства Божия, начертанного в этой таинственной книге. Потому германская реформация ничего нового не прибавила к пониманию домостроительства. Та же уверенность в господстве Сатаны на земле, о чем Лютер говорил с искренним убеждением и большой силой, то же понимание папской курии, как Блудницы, те же идеи Иоахима del Fiore о грядущем Царстве Святого Духа. Попытки Томаса Мюнцера и цвиккауских пророков использовать Апокалипсис для поднятия крестьян против феодалов на расплату за века угнетения, за насилие, за разоряющие поборы окончились неудачей. А попытки Иоанна Лейденского инсценировать самое 1000–летнее Царство навеки останутся в памяти, как примеры изуверства и религиозного бессилия тех поколений германского народа. Тридцатилетняя война против католиков – эта последняя религиозная война на континенте Европы, потрясшая всё здание Западно–Европейской культуры, – уже велась не с целью осуществления 1000–летнего Царства на земле. Ни один из латинских народов к этой реформации не примкнул, так что она осталась чисто германским явлением. Напротив, в недрах латинских народов поднялась контрреформация с иезуитами во главе.

Ортодоксальные богословы иезуитированного католичества после Тридентского собора (1545–1563 года) поставили себе целью, не брезгая никакими средствами, восстановить средневековый католицизм и значение папства. Для этого они употребили немалые усилия к созданию особой «христианской науки» о мире и природе. Но ничего существенного в этом направлении им не дано было сделать. Ещё меньше они могли сделать для понимания Апокалипсиса, так как смысл его раскрывается на путях духовного опыта, а у них была изворотливость и огромная воля к господству, но ни благодатного мистического опыта, ни больших религиозных идей у них не было. Все они были схоластики, рабы силлогизма и, следовательно, неисправимые рационалисты. Человекобожные же притязания папства, нераскаянные и после реформации, до такой степени расходятся с божественной мистерии спасения, предначертанной в Апокалипсисе, что тут не может быть никакого взаимного проникновения.

В грозной теодицее, изображаемой на страницах этой пророческой книги, оно‑то, быть может, и есть главный подсудимый, а не судья и общник обетованных радостей (1Кор. VI,2).

{На обороте листа:

Существование высшего абсолюта, невидимого мира…

Фурье (1772–1837)…

Всматриваясь в глубины жизни, как в демонический кошмарный сон, научились ощущать демоничность жизни.

Казалось бы, что для того, который опознал реальную силу зла, как основу мировой трагедии, тот должен утратить былую доверчивость к истории и жизни.

Казалось бы, когда началось такое опознание реальной силы зла, как основы мировой трагедии, должны были быть подорвана былая доверчивость к истории и жизни и открыться очи к пониманию Апокалипсиса, но этого не произошло.}

Бессильным оказался даже человек таких дарований, как Боссюэт. Я разумею его «L’Apocalypseavecuneexplication» 1614 г.

Французская революция, ниспровергшая королевскую власть, и феодальный строй, и господство католицизма, не осуществила царства провозглашенных ею вечных идеалов: свободы, равенства и братства, но разбудила в низах народных жажду социальной справедливости, с тех пор неугасающую, а в классах, утративших господство, всколыхнула религиозное чувство до небывалой глубины. Это зажгло на Западе целый круг стойких эмоций, как например, реакционный романтизм Шатобриана, прогрессивный идеализм Гюго, социальную утопию Фурье, и в умы внесло несколько ценных идей, которые могли бы быть использованы для понимания Апокалипсиса. Например, идеи Де–Местра о рационализме XVIII века; идеи Императора Александра I о призвании русского самодержавия к мистическому преодолению нигилизма в политике; но что всего важнее, революция натолкнула умы на более глубокое понимание проблемы зла в политической и социальной жизни народов и в истории.

Горьким опытом приобретено было познание, что в основе не только преступлений и ужасов революции, но и в основе всей западной Европейской культуры, начиная с IXвека, лежит присутствие и деятельность совсем особенных сил, дотоле упорно ускользавших от очей историков и лишь теперь вскрывшихся наружу. Это работа тайных обществ гностико–манихейского типа, способных связывать своих адептов единством исторического обета в ордена, направляемых какой‑то потусторонней волей, которая одна и та же от времён Апостольских влачится через сменяющиеся поколения; зоркая, холодная, неутомимая в своей ненависти к Христу и Церкви и тем более пагубная, что человек её не замечает.

Экзегетические же усилия тех дней – это по большей части исповедь растерявшихся умов, кидающихся от писаний г–жи Гион и Боссюэта к жутким разоблачениям аббата Баррюэля. Для более глубокого же понимания путей домостроительства они не были способны, так как сосредоточивали свой ум на преступлениях революции, а преступлений старого режима сознать не хотели или не умели.

В средние века при всёподавляющем господстве религиозных интересов, проповедники двигали миллионами людей, говоря им о рае и аде. Тогда наука могла быть не больше, как служанкой богословия. Тексты Св. Писания озаряли разум ученых как в физических изысканиях, так и в политических теориях. Выводы науки не могли противоречить религии, а должны были с нею совпадать. Поэтому наука не играла самостоятельной роли рядом с предписаниями Церкви. Она только защищала и аргументировала подсказываемые Церковью истины.

После же Французской революции эмансипация умов и обезбожение европейской жизни пошли ещё более решительными шагами. За одно столетие все науки словесные и физические, международные отношения, государственное законодательство, правосудие, собирание налогов, промышленность, мореплавание, торговля, художественные вкусы, воспитание подрастающих поколений, – всё это одно за другим выходило из‑под опеки Церкви и сложилось в целую культуру, под знаком прогресса противостоящую Христианству.

В создании этого переворота участвовали выдающиеся люди всех западноевропейских стран. С ними соперничали евреи, которые везде бдительно следили за тем, чтобы именно в Христианстве этот процесс раскрещивания был произведён возможно более полно и последовательно. Эта адская борьба иудейства с христианским светом, которое стремится захватить в свою власть всю жизнь и всё погрузить в тот самый мрак и хаос, из которого извлёк нас только Спаситель Иисус Христос…Чем сильны евреи среди Христианских народов? В чем их слабости, недостатки?

Торжество еврейства среди Христиан, их успехи по завоеванию торговли, биржи, периодической печати, литературы, искусства, политики, школы и прочее – всё это лишь суровое напоминание о слабостях и недостатках Христиан, об их измене Христианству, нетвёрдости в вере, в жизни. Отсюда неспособность противостоять действию нехристианских сил и начал в общественной жизни, противных христианской европейской цивилизации.

Всякое торжество иудейства среди Христианских народов есть призыв забывших Христа к Христианству, напоминание о христианстве, как о единственно спасительной созидательной силе общественной жизни и истинного прогресса народов.

{На обороте листа:

Они держат за горло миллионный пролетариат страхом голодной смерти.

Избранный народ, носитель мессианской идеи, этот пролетариат с особой душой и особой революционностью, ему предназначена Роль Сатаны, а Велиара досталась на долю класса капиталистов (далее неразб.)}

Так, после Французской революции в Европе создалась могущественная вне–религиозная культура, гордящаяся своей свободой, веротерпимостью, успехами наук и просвещения, чудесами техники, проникнутая уверенностью, что только теперь на основах материалистического мировоззрения и истинного познания законов природы человечество сможет, наконец, сложиться по–настоящему в один организм. Факторы этой культуры повсюду явились одни и те же: атеистическая наука, достижение техники и капитал, главными держателями и махинаторами которого являются те же евреи. Папская Церковь против этого не могла дать никакого знамения с неба. Но видя, что ни костров, ни пыток уже применять нельзя, она невольно стала не творческой силой, а консервативной и даже реакционной. Вместе с тем, в душе многих истинно святых Христиан чаще и чаще стал подыматься вопрос: откуда и когда явится тот Самсон, который в силах будет расшатать устои этого неправедного капища. И вот, как бы в ответ на это, жизнь показала, что сила такая есть и готовится к выступлению. По мере успехов этой безбожной культуры, внутренние противоречия её с каждым десятилетием становятся непримиримее, ибо всё здание её имеет под собой весьма ненадёжный базис. Оно держится на обезличении и жестокой эксплуатации трудовых масс, обрекаемых на нужду и мучения, и так как эти обездоленные труженики знают, какими способами создавались огромные состояния их повелителей и господ, то этот социальный базис везде складывается в однотипную взрывчатую среду, в которых счастие богатых и сильных отражается только конвульсиями зависти и гнева. Первые поняли и громко заговорили об этом социалисты–утописты Фурье, Сен–Симон и Конт, мечты которых о будущей мировой гармонии и рае на земле ещё питались отзвуками средневекового монашеского хилиазма. Но к этим основоположникам социализма, полным веры в человечество, его силы и в будущее, примкнули евреи. С тех пор Христианство и социализм не могли уживаться, и еврейский нерв в социализме начинает звучать всё властнее и громче. Евреи внесли в это движение роковые черты своего извращенного мессианизма: жестокость, своекорыстие, неукротимую вражду к Церкви и Христу с сохранением своих старых схем: Избранный народ – это пролетариат с особой душой и мировым революционным предназначением. Все другие классы должны быть стерты с лица земли, как язычники. Будущее мессианское Царство – передел всех имуществ и рай всеобщей сытости при господстве смерти над человеком.

Правда, социалисты верно подметили сходственную классовую сущность пролетариата в странах европейской системы. Они пытаются повсюду выделить этот класс и, сделавшись распорядителем его энергии, противопоставить его всей капиталистической культуре.

Так, учение социалистов о неминуемой гибели буржуазной культуры, как библейское «мене, текел, фарес» стало служить источником эсхатологической тревоги у обеспеченных классов в наши дни. Обещания же, в случае захвата власти, создать высшую форму человеческого общежития – вечное Царство справедливости, где не будет ни угнетения, ни эксплоатации и «все» будут сыты и счастливы, волнует многомиллионные массы обездоленных, как новая воинствующая религия.

Деятели этого движения проповедуют близость социальной катастрофы, которая обнимет все народы, но, однако, не будет катастрофой космической. Это весьма сродни начертаниям Апокалипсиса, который также ведь резко различает две катастрофы в их раздельности.

Конечно, мирное сосуществование Христианства и Социализма невозможно в этом мире. Но рецепция Христианством социалистического учения о первом эсхатологическом моменте, т. е. об обреченности данной культуры и о грядущем Царстве справедливости и братства, не только возможна, но и необходима. Разумеется, с некоторыми весьма существенными поправками. Но этого никто из новейших толкователей в своих сочинениях не сделал. Потому к пониманию Апокалипсиса не могло быть прибавлено ничего существенного.

Когда я начинал излагать эту схолию, я имел намерение дать при этом краткие заметки относительно виднейших толкований, которые существуют. Но так как вышло и без того слишком велико, то я решил от заметки отказаться и отослать читателя к книге Герика или ещё лучше к книге Свита, вышедшей сравнительно недавно.

Да не посетует на меня читатель, что я воздерживаюсь от подобной передачи содержания и критического разбора многочисленных сочинений об Апокалипсисе, появившиеся в последние 2 столетия. Моя задача иная и без того не лёгкая. Могу здесь только сказать, что, в общем, эти сочинения неизмеримо слабее экзегетических трудов тех же протестантских ученых на другие книги Нового Завета. Несмотря на трудолюбие и освободительный идеализм своей философии, они оказались религиозно бессильны для такой задачи. И потому могут представлять интерес только академический.

У нас, у русских, имеется гораздо больше данных для понимания Апокалипсиса и больше тяготения к нему в простом верующем народе. Но, к сожалению, у наших толкователей мысль связана предвзятым семинарским мнением, будто на II Вселенском соборе (381г.) хилиазм был осуждён. Между тем, это вопиющая неправда. На этом Соборе была осуждена лишь еретическая система Аполлинария Лаодикийского о душе и плоти Христа Богочеловека и вытекающий отсюда, конечно, ложный хилиазм его.

В чем же причина общего бессилия и неудачи всех этих толкователей?

Общей субъективной причиной, закрывавшей до сих пор доступ к пониманию Апокалипсиса у древних толковников и у позднейших ученых экзегетов православных, католических и протестантских, служило: прежде всего, ложное отношение к пророческой символике вообще. Богословская образованность наша унаследовала от давних времён аллегорический метод александрийской школы. Согласно этому методу таинственные символы святого Писания принимаются как образчики «ориентализма», это якобы напыщенные «фигуры» литературные, допускающий целый ряд иносказательных значений, и потому для объяснений их можно применять те же словесные фокусы, которые применялись философами к истолкованию мифов умирающего политеизма. При этом никого не смущало, что тогда Апокалипсис обратится не больше как в музей мифов или примеров Малоазийского красноречия, которое, как известно, не отличалось высокими качествами. Ещё больше мешало пониманию Апокалипсиса неумение толкователей воспринимать историческую жизнь как мистерию, т. е. намечать видящими глазами в ней поля зрения так, чтобы события, дела и вещи сами посылали струение своего бытия в символы Апокалипсиса, как в свои зажигательные стёкла, и тем освещались бы по–новому и помогали бы опознавать явления, истолковывали бы Апокалипсис.

Объективным же препятствием к пониманию Апокалипсиса до последнего времени было то, что в самых разветвлениях Христианства в типах его святости ещё не созревали некоторые процессы, не сформировались все ткани и органы. «Разве вы не знаете, что святые будут судить мир?» «Разве вы не знаете, что мы будем судить и ангелов?» – делает ап. Павел эти ошеломляющие заявления и тут же прибавляет: «Не судите никак прежде времени, пока не прийдёт Господь, Который и осветит сокрытое во мраке и обнажит сердечные намерения» (1Кор. IV,5). И действительно, тёмные силы сатанинские, издревле противоборствующие делу спасения человечества, ещё не говорили тогда своего последнего слова. Поэтому всякий такой преждевременный созерцатель исторической драмы неизбежно явится судией и, принимая часть за целое, может впасть в ошибку. Судить же в истории можно только тогда, когда вражеские течения вскрылись и иссохшие корни их обнажены и все явно находятся под сенью своего конца, а Церковь, напротив, проявляет признаки нового расцвета и следы приближения Господа. «От смоковницы возьмите подобие: когда ветви её становятся уже мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето» (Мф. XXIV,32).

В таком именно положении находимся теперь мы.

И субъективные, и объективные условия наших дней чрезвычайно содействуют пониманию Апокалипсиса и прямо толкают к нему.

Откуда это видно? Прежде всего, из состояния Христианства.

Правда, Христианство теперь уже не занимает главенствующей роли в Европейской культуре. Оно больше не волнует человечество ни своими чудесами, ни своим учением о жизни, ни своими обетованиями. Оно везде отодвинуто на задний план и умалилось до значения «приживалки атеистической цивилизации», как любят повторять его враги. Жизнь строится без него, другими силами, другими факторами. Да и в самом себе Христианство разложилось на непримиримые в своих иерархических верхах вероисповедания, из которых каждое к тому же переживает распад ещё и внутри себя. И, тем не менее, в этом умалённом виде Христианство похорошело, ветви его становятся мягкими и готовы пускать новые ростки.

Римское Папство в иерархическом окостенении провозгласило новый догмат о своей непогрешимости. Но это ни у кого из католиков не подняло веры в него и не заставило забыть его преступлений, а лишь создало из этого догмата западню себе, из которой не будет выхода в день развязки. Многие священники в Италии, Франции, Испании, Баварии, Ирландии, Польше хотели бы с чистой совестью, оставаясь в Церкви, найти для неё общие пути с разумом и свободным духом века. Но как это сделать – не знают.

Там же, где сохраняется простодушная вера Средних веков, происходит неудержимое отмирание некогда составлявших столь отталкивающие черты Латинства. Дикими кажутся главные тезисы Syllabus–а папы Пия IX в 1864 г. («Syllabus Errorum» — «список заблуждений», прим. ред.), каковы отрицание свободы науки, отрицание свободы совести, отрицание светской школы для детей. Ещё менее приемлемы стали притязания пап на сверхсуверенную власть распоряжаться судьбами всех народов. Но кто не видит, что в этом умалённом состоянии католицизм проявляет больше жизненности и одерживает лучшие победы.

В Протестантстве отношения к Богу от начала имели отвлеченно рассудочный характер, почти лишенный литургических основ. Теперь же многие профессора теологии и пасторы, опираясь на Кантовскую критику познания, молча, а иногда даже открыто, составляют союзы отвергающих Богочеловечество Христа и Воскресение Его. Но все эти союзы остаются мертворождёнными, хотя, конечно, внимая подобным учениям с церковных и университетских кафедр, многие обречены томиться у закрытых дверей веры, и, тем не менее, всё‑таки вера в Протестантстве сохраняется во всех слоях общества и особенно там, где люди с возрастом не утратили обаяния «семейной Библии». Протестантские миссии имеют несомненный успех, протестантская богословская наука значительно приблизилась к святоотеческим преданиям и оказывает незаменимые услуги всему Христианству.

В русском Православии рухнула опека Империи и «просвещенного деспотизма» над Церковью. И Церковь эта находится в состоянии бедствий, которые, конечно, послужат ей к великому внутреннему обогащению. Множество душ решительнее, чем когда‑либо, стали прибегать к сокровищу спасения, каким‑то чудом сохраняемому в этой Церкви, служащей вместе с тем главным оплотом национальной идеи. С великой скорбью видя массовое отпадение от Бога не только людей образованных, но и простого народа, искони религиозного, учителя этой Церкви стараются вести оставшихся чад испытанными путями внутреннего духовного опыта и судорожно ищут устойчивых канонических норм для управления полуразбитым кораблём Церковным. А многие понимают, что никакими канонами тут дела не поправишь, и в мистическом волнении ждут нового утра. Какого– сами пока ещё не могут сказать.

Везде кончается господство иерархического абсолютизма и падает авторитет отвлечённых догм и схем. И, как знамение Божие, нигде на епископских и профессорских кафедрах не выдвинулось ни одного сильного учительного дарования. Основа Христианства в обеих половинах Вселенской Церкви остаётся целою, одной и той же. Поэтому Восточная и Западная Церковь не суть радикальные отделенные совершенно чуждые друг другу тела, а части Единого Истинного Тела Христа – Вселенской Церкви. Обе Церкви общи одинаковым соединением с Христом через апостольскую преемственность, истинную веру и таинства.

Истинная Вселенская Церковь на Земле под главенством самого Господа Иисуса Христа не может заключаться ни в каком из Христианских исповеданий отдельно от других, и все они только часть Единой Церкви.

Но все Христианство (часть фразы не читается) одно духовное тело, один духовный материк спасения, одушевляется одним Духом Божиим. «У всех них Един Дух, Един Господь, Едина вера, Едино крещение и Един Бог и Отец всех» (Еф. IV,4–6).

Правда, эта Вселенская Церковь лишена внешней организации и не имеет никакого органа для выражения совокупной веры и воли всей Церкви, каков может быть только Вселенский Собор.

А между тем во всех вероисповеданиях какая‑то самая существенная часть остаётся живою. Бог по–прежнему служит источником радости для чистых душ, и все они входят неизъяснимыми путями в состав одного великого таинственного Целого, несокрушимого ни для каких сил ада.«Врата адовы не одолеют её».

Но есть ещё один показатель, гораздо более решительный. В сущности, и католичество, и протестантство сделались уже не те, что были прежде; равно как и православие. Эти великие исторические ветви Христианства лишены взаимного общения, живут каждый особняком теперь в обстановке подавляющего свободомыслия и небывалых успехов материалистической культуры. Со всех сторон религию Христианскую, иудейскую и магометанскую обступает иная онтология, старающаяся своими наваждениями снимать с душ всякий страх Божий.

{На обороте листа:

Кто не содрогнётся при виде этой ледяной пустыни небес.

Воля с тоской отвращается от культуры с её машиной железных душ внешних форм общежития и международной политикой.

Антиматериалисты с глазами, устремлёнными внутрь себя.

Уход от поверхностных плоскостей практических действий.

Это тоска человека по грядущей гармонии…}

На земле с точнейшим соблюдением расписаний мчатся удобнейшие поезда по тысячеверстным железным дорогам; по водам океанов и под водами, не боясь бурь, плавают пароходы и броненосцы; по небу человек – «этот червь земной» – бесстрашно летает выше облаков; рентгеновские лучи уничтожили преграду между видимым и невидимым; радио вконец изменило чувство пространства. Весь необъятный физический мир теперь вызывающе стоит против всех религий, кичась своим устройством якобы совсем не по тому плану, какой рисовался учителям веры прошлых веков: папам, патриархам, епископам, подвижникам миссионерам. Мысли одна другой мучительнее и мрачнее овладевают душой многих христиан, и они готовы согласиться думать, что дело Христианства на земле проиграно окончательно и безвозвратно.

Но вот, совершенно независимо от религии, в ученых и свободомыслящих кругах главных европейских народов за последние десятилетия начал намечаться глубокий кризис в материалистической концепции мира, и заколебалась вера в идеал науки.

Математика, физика, химия и естествознание, которым на рубеже настоящего столетия, по–видимому, только оставалось закреплять и расширять свои приобретения, вдруг увидели себя у порога к чему‑то новому. Вульгарное и ребяческое учение о пространстве, о времени, принимавшихся на веру, учение о неделимости и неразрушимости атомов, как последних элементов материи, учение о невесомом эфире, как абсолюте- эти главные опоры воинствующего материализма заколебались, и умами ученых овладела фантастика, которая совсем по–иному шевелит тайну мироздания, – и где всё это остановится – пока никто сказать не может.

Наряду с этим и среди психологов обозначилась склонность к более глубокому проникновению в душевную сущность человека и пониманию многообразия религиозного опыта. Стало ясно, что разум есть только орудие, а не источник истины. Особенно же бросается в глаза, что всё это происходит вне руководства со стороны какой бы то ни было Ecclesiadocens (церковное учение – пер. ред.). Во всех нациях выдвинулись первостепенные художники, которые умеют наблюдать самих себя и правдиво описывать свои переживания. Бегство от механического мировоззрения и глухая тоска по Чуду приводят их к тому, что они неожиданно стали ближе, чем многие профессиональные богословы, к тому, чтобы приподнять тяжелое бремя материи: путём не отрицания, а какого‑то внутреннего просветления её. Духовность вещей, излучающаяся из них воля – suntlacrimaererum (есть слёзы вещей – пер. ред.)

{На обороте листа:

Само образование, сами культурные национальные черты}

И обратно: ложащиеся на них эманации человеческих верований, радостей и скорбей, стали главными темами в музыке, в живописи, в танце, в скульптуре, в литературе. Человек стал достигать почти чудесной осязаемости души: он научился видеть не только глазами, слышать не только ушами. А театр с его мистериально–символической трактовкой мира развил это ясновидение до небывалой степени. Теперь скрывать свой внутренний мир от других сделалось гораздо более трудно, чем выявить его, ибо души стали струиться из тела, точно кровь из раскрытой раны.

Невольно возникает вопрос: не начинается ли это обратное движение всей культуры к утраченным высотам? Нет, таких возвращений в истории не бывает. Невозможно также и стояние на месте. Есть же это прорастание каких‑то новых побегов на таинственном дереве Христианства.

И действительно, на наших глазах происходит грандиознейший перелом, который никак не укладывается в схемы рациональных объяснений. Родится робкое ощущение мира, как некоей религиозной тайны. В противовес опустошительной иллюзии материального прогресса, небо вдруг начинает казаться священным, и в душах людей расцветает надежда и радость. Через посредство литературы, музыки, философии складываются новые связи между людьми разных наук, какая‑то новая Вселенская сопринадлежность душ. Замечательно, что одно и то же переживается не только в Западном и в Восточном Христианстве, но тоже чувствуется многими евреями и, вероятно, мусульманами. И тем, и другим, и третьим предносится какое‑то преображенное Христианство, сверх–иерархическое, исполненное примиряющих сил и благой вести о земле. Конечно, всё это волнует только единицы, но эти‑то единицы и составляют вершину человечества. Они встречаются во всех странах и у всех народов, вкрапленные в них, как благородные камни в простую породу. Эти люди знают цену всем идейным богатствам современной культуры, но знают также и то, что безмерно выше и дороже этих идейных богатств. Они рождали другую незримую радость.

Понятно, что в этих чаяниях уже не могло остаться ни следа от прежних чувственных и своекорыстных вожделений и плоского оптимизма, которыми так часто осложняем был хилиазм в прошлом.

Здесь, быть может, ещё недостаёт полного сознания и меры зла, возобладавшего в жизни человечества, и степени трудностей, которые придётся преодолевать. Но этот недостаток может быть восполнен не словесным доводом и не книгами, а событиями жизни, которые учат более показательно и властно.

И вот, как бы в ответ на это, в политической жизни европейских наций на наших глазах произошли такие трагические и грозные события, каких до сих пор не переживала земля, и которые заставляют с воплями искать высшего смысла истории и объяснения её ужасов. Общечеловеческая катастрофа, Война на суше, на морях и в воздухе, т. е. в тех стихиях, где человек только что с такой гордостью провозглашал себя царём и богом, – война, какой не бывало от начала мира по количеству участвовавших в ней государств, потрясла всё здание человечества на обоих полушариях. Зачинщиком явилась наиболее образованная и промышленная нация – немцы. Все самые культурные и могущественные «христианские» державы втянули за собой в эту катастрофу и нехристиан. Участвовали 22 государства. Центральный союз с Германией во главе выставила 22 миллиона. Против них Антанта призвала под знамёна 401/4 млн. человек. Это значит, 621/2 миллиона мужчин отборной силы. Соседи, ещё вчера обменивавшиеся успокоительными заверениями в миролюбии, кинулись друг на друга с ожесточением, которого нельзя постигнуть. Они низвергали в течение 4–х лет друг на друга такие бури истребительного огня, каких не в силах была представить никакое вооружение. 800 миллионов артиллерийских снарядов сметали с лица земли живые, истекающие кровью человеческие линии тысячеверстных фронтов. В тылу целые города с безоружным населением, домами, храмами, садами и пашнями и даже слои плодородной земли. Когда этого оказалось недостаточно, стали применять самый диавольский способ человекоистребления – удушливые газы. Когда и этого казалось мало, как жалящие змеи, пускали в ход идеологические яды, подпольную агитацию в тылу у противника, рассчитанную на то, чтобы произвести революцию и гражданскую войну в его стране и тем, если не погубить навсегда, то ослабить его на долгие годы в будущем. С целью оправдать всё это и усыпить совесть, обе воюющие стороны заверяли, что эта война должна разрешить все проклятые вопросы Европейской цивилизации и потому будет последней. Число убитых превысило 91/2 миллионов, число раненых 20 миллионов. Бедствия же голода, нравственное растление душ, принесённые этой войной, разрушение экономических систем – неизмеримы. Но самое страшное – это для будущего. Верховные идеи, которые до сих пор составляли «обаяние и славу» Европейского «человечества», идеи разума, гуманности, права, защиты слабых, свободы, достоинства труда – все эти заветные идеи, до сих пор служившие большими посылками хоть какой‑нибудь нравственной аргументации в международных отношениях, утратили свою повелительную силу. И дух убийства и разрушения повис над землёй ещё грознее.

Не выдержало испытаний войны и величайшее Царство Российское. Династия самодержавных монархов, едва смевшая заявлять о своём теократическом призвании, пала. Вместе с самодержавием пал также административный, финансовый, промышленный и социальный строй, который создался в России путём долгого и старательного пересаживания с Запада и подражания атеистической цивилизации его и гордо возвышался над долготерпеливой мужицкой основой. Всё это, рухнув, раздавило господствующий класс. Гражданская же война, голод, эпидемии унесли ещё больше жизней.

Такие уроки не даются без воли проведения. И, действительно, по этой катастрофе двухсотмиллионного государства, видимой с самых дальних концов земли, другие Европейские народы вынуждены теперь читать приговор и себе. Так, зрелище русской трагедии стало служить прообразом того, предсказываемого Апокалипсисом, общего социального катаклизма, угроза которого висит над всеми народами (Ап. XVI, 18).

Что это? Конец вещей? Всеобщая гибель? Неужели это последние времена? – спрашивают многие. Нет, это замыкается исторический кругооборот Христианства – «оканчиваются времена языков», о чем предрекал Спаситель (Лк. XXI, 24).

Судя же по Апокалипсису (XVI, 18), мы стоим у порога ещё больших скорбей, именно социальных потрясений всечеловеческого масштаба. И лишь по ту сторону этих испытаний Христианству дана будет возможность развернуться на более широких путях и с новыми силами. Это подтверждается двумя указаниями.

Какими?

На наших глазах происходит крушение тех идолов, которые до сих пор служили главными возбудителями воинствующего атеизма: падение гегемонии науки и гибель идеи прогресса.

Теперь, когда пушечные громы умолкли, и облака удушливых газов рассеялись, стало ясно, что война эта ничего собой не решила, ничего не уладила, а сделала вперед неизбежными ещё более ужасные столкновения. Нации–победительницы в развитии военной авиации и истребительной химии продолжают идти дальше. И те же «светила» науки и техники, не ограничиваемые никаким удержом со стороны других «светил» науки, изобретают новые средства, составляют новые формулы ещё более губительных взрывчатых веществ и дают возможность низвергать на врага с неба тысячи снарядов с ядовитыми газами и болезнетворными бактериями и сразу обращать чуть ли не всю территорию противника в долину смерти. Так что ближайшие войны должны будут оканчиваться едва ли не полным уничтожением одной из воюющих сторон. И у науки совершенно не оказывается собственных сил, чтобы остановить это готовящееся человекоистребление и повести народы к свету, к миру, к братству и счастью. Точно также, вместо блуждающих огней прогресса, якобы ведущего человека к дальнейшему самоутверждению на земле, вдруг раскрылось пред Европейской цивилизацией неминуемое самоистребление в удушливых газах и огне, – подлинное дно ада. Такова судьба большинства изобретений– они, прежде всего, утилизируются ненасытным милитаризмом, как могучие средства разрушений и уничтожения. С этих пор черные навесы дыма из фабричных труб развеваются точно знамя несчастия, которые должны взять свою дань страданий.

И стало ясно, что истинный конец всему этому безумию может быть найден не на полях науки и не на полях войны.

А где же? Только в вере, только в Христианстве! Но каком? В прежнем? Но оно разве помешало совершиться этой катастрофе? Не поддерживало ли оно каждую из воюющих сторон в этом человекоистреблении?

После падения трёх империй, – одной, опирающейся на православие, другой, опирающейся на католичество, и третьей, опирающейся на протестантство, – а Империи эти, как усиленный мистический ο Κατεχων(удержание – пер. ред.)(2Фес. II, 3–12), служили последними опорами «порядка» и консерватизма в Европе и были щитами против анархии, т. е. потопления человечества в слезах и крови, после того, как русская революция привела в брожение рабочий класс во всех промышленных странах старой Европы, и волнения охватили Китай и готовы охватить Индию, – стало ясно, что настоящая война подводит все мыслящие умы к одной и той же проблеме: к проблеме добра и зла в истории и к вопросу, как победить зло, т. е. как найти путь к мирному политическому сожительству народов на земле и справедливому социальному строю. По мере развития событий, вытекающих из этой войны и из русской революции, выдвинувшей для самых страшных и тревожных социальных задач такие крайние решения, которые послужат источником нескончаемых будущих революций в других странах, — то везде точно по мановению началась одна и та же трагедия господствующих классов, теряющих веру в своё дело. Для ответственных умов старой культурной Европы, если они и дальше намерены управлять людьми, становится ясно, что судьбы всех народов на земле фатально связаны между собой, и что все они висят над бездной, ибо мир уже охвачен грозой и пожарами. Теперь нельзя добиться успокоения для двух–трёх из них, оставляя другие в жертву кровавому Молоху войны и внутреннему порабощению или хаосу. Поэтому искомый мир должен быть не иным, как м и р о м в с е г о м и р а, т. е. замирением всех народов (Ап. XX). Но ведь это и есть эра духовного человечества, о которой так страстно и молитвенно мечтали средневековые хилиасты и которую и ныне жаждут избранные души в Христианстве, в Иудействе и в Мусульманстве и о которой пророчествует Апокалипсис.

Разумеется, нечего и думать, чтобы подобную задачу можно было разрешить конгрессами дипломатов или угрозой новых насилий и кровопролитий международных или гражданских. Здесь Христианством должно быть сказано такое слово и явлена такая степень правосудия, какие не под силу традиционному богословию существующих вероисповеданий. Тут должно быть дано людям испить из иных источников счастья, пред сияющей правдой, которого умолкнут и хищные страсти угнетателей, и социальная зависть угнетённых. В каких книгохранилищах искать такие слова? Где уста, которые произнесли бы их? Какой авторитет способен начертать условия такого мира и заставить упорствующих подчиниться? Ведь надобно убедить самые аристократические и гордые нации, простить друг другу не только денежные долги по займам, но забыть унижение, горе территориальных утрат и, наконец, повсюду принудить господствующих расстаться с классовым высокомерием и эксплуататорскими инстинктами по отношению к слабым и неимущим. Надо, чтобы пред лицом приближающейся огненной гибели мира другие правила жизни зазвучали в сердцах. Кто сделает это? Только сверхъестественное чудо нового излияния Духа Святого могло бы сотворить это путём перерождения умов и сердец по иному образу, создав новую породу людей и вождей, несущих в мир концепцию иного неукрадаемого богатства и сокровища нетленного, и иной план будущего Града.

Апокалипсис даёт нам эту великую надежду. Он обещает, что в свой день, т. е. как только у людей в достаточной мере станут раскрываться устья душ, то благовестие страха Божия – «Вечное Евангелие», разъясняющее творческую тайну мира, пронесётся над всеми недогующими разветвлениями Христианства, над мусульманством и иудаизмом, исповедующими одну и ту же библейскую космологию. Покрывая все шумы века, это Евангелие будет услышано в самых далёких концах земли (Ап. XIV, 6–7).

Это новое учение о мироздании в таком неотразимом свете представит крестный подвиг Христа, что это сразу примирит веру и науку, побудит отпадших возобновить обеты, данные при крещении, соберёт стада Церквей воедино, и везде обессилит вражду против Христианства. Только на почве этого нового религиозного сознания, которое будет принесено Вечным Евангелием, и может разрешиться вопрос о едином источнике общечеловеческого законодательства и единой вдохновенной вероучительной власти над всеми властями.

{На обороте листа:

Всеми силами стараются представить разницу между капитализмом и социализмом.

Вечный спор мрака и света.

Вместе с диктатурой капитала воскресло всё, что было самого человеконенавистнического и противообщественного во всех давным–давно переживших исторических типах цивилизации: варварстве, рабстве, крепостничестве}

И это будет власть не иерархически–клерикальной, а государственной. Только тогда исстрадавшиеся народы смогут, наконец, образовать из себя великое о Христе братство, коленопреклонённое пред Богом Отцом Небесным. А это и есть главная тема Апокалипсиса (XIX,11–12). Вот, в преддверие к чему, сама того не желая, поставила нас эта война.

К тому же приводит нас и сцепление фактов так называемой мирной жизни после войны. На ком кровь эта? Кто вдохнул в зачинщиков преступную решимость к уничтожению стольких миллионов, себе подобных? Это стало теперь вопросом, от решения которого зависят пути будущего. Социалисты стараются подменить этот вопрос другим: Кому была нужна, или вернее, для кого оказалась выгодна эта война? Ответ ясен. Война оказалась выгодна только для кучки крупных промышленников и банкиров, работавших на оборону. Они и есть во всех странах главные виновники этой чудовищной бойни, ибо, как теперь рассказывают, они много лет вели через подкупленную ими печать агитацию за войну и разжигали вражду между нациями. Только для этой небольшой кучки «магнатов капитала» войны, и в случае победы и в случае поражения, означают одинаково повышение дивидендов. И теперь, когда заключен мир, они, держа за горло миллионы пролетариев страхом голодной смерти, заставляют их работать на фабриках, верфях, в шахтах и рудниках.

Ошибка такой постановки вопроса заключается в том, что эту вопиющую виновность здесь хотят отождествить с вопросом о метафизической природе зла в истории. Действительно, за последнее полстолетия капитал сделался главным двигателем политической жизни в Европе. Капитализм, – это всецелое создание еврейского духа – в противовес старой воинственной феодальной аристократии, долго выдавал себя за единственную миролюбивую и созидательную силу цивилизации, якобы признающую авторитет и религии, и сущих властей и патриархальной морали, силу, движимую якобы только идеей служения человечеству. К интересам этого капитала повсюду охотно подлаживалось Христианство, своей худшей частью. Этот капитализм, возглавляемый небольшой группой финансовых и промышленных магнатов образовал промежуточный слой между национальными государствами и как бы высшую инстанцию над ними, теперь сам становится диктатором–миродержцем, который для достижения своих целей действует не только экономической кабалой, но и кровопролитием. Порождая в своих приспешниках одну и ту же чудовищную мораль покупателя и продавца человеческих тел и душ, он в войне этой, наконец, открыл своё отмеченное жуткой тайной лицо.

Но надо помнить, что этим не исчерпывается метафизическая природа зла. У зла есть ещё и другие лики и другие главы, одна из которых, не менее страшная, подымается и в самом социализме. Пролетарские массы в промышленных странах доверчиво следуют за социалистическими вождями, так как социализм пока что есть единственная сила, которая во имя любви к обездоленным и защиты трудящихся, борется против капитала и обещает создать новую и более счастливую эпоху, где не будет эксплуатации бедняков.

{На обороте листа:

Они всматриваются в глубины жизни, как в демонический кошмарный сон.

Толпами безработных искателей хлеба, неизменно толкущихся у фабричных ворот}

Но в понимании природы человека, у которого якобы нет ни отечества, ни религии, у которого на первом плане пищеварительный процесс, <который есть лишь>механическая сила, могущая быть предложенной на бирже труда, и который будто всегда и во всём руководствуется, прежде всего, экономическим расчетом, и, наконец, в понимании последних целей жизни и проблемы зла – социализм топчется в пределах тех же трёх измерений пространства, что и капитализм, который смотрит на мир, как на обыкновенный рынок для покупателей и продавцов.

Поэтому социализм лишь на первых порах может сослужить службу и при том только относительную, как взрывчатое вещество огромной силы, против буржуазной культуры и омещанившегося Христианства, совершенно не задевая таинственную сущность последнего. А потом и он неминуемо создаст ещё более тягостные формы капитализма государственного, который уже не будет знать над собой никаких высших инстанций, – настоящее Царство Молоха, поддерживающее таким же кровавым и экономическим террором и кабалой. «И сделает то, что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание или имя Зверя, или число имени его» (Ап. XIII,16–17).

Кто даст имя всей этой лжи, держащей в плену миллионы людей? Кто поможет увидеть здесь под новыми масками всё то же старое зло, а под личиной любви к человеку иное дергающееся лицо? – Только обратившись к символам Апокалипсиса можно научиться видеть очертания этого многоголового чудовища, и догадываться, какою силой из иного плана оно разъярено и направлено против Христианства.

Но есть и ещё одна важная причина, побуждающая нас с мольбой протягивать руки к Апокалипсису. После этой войны никакие светлые идеалы не парят больше над трупом человечества. Декларация о правах человека и гражданина – всё это лопнувшие мыльные пузыри. Лозунгами о «свободе, равенстве и братстве» теперь никого не воспламенишь и не обманешь. Что же остаётся? Чем жить дальше? «Да и стоит ли жизнь жизни, и история стоит ли продолжения?» Этот вопрос скоро станет роковым и для социалистов, умственная самоуверенность которых до сих пор была исключительной.

Одни тёмные гностико–манихейские учения, связывающие своих адептов единством исторических обетов в некий орден, подобно гарпиям с голодными глазами, привлекаемые запахом падали, готовы распростереть свои крылья над Европейской культурой. Хранители этих учений участвовали в революции и в социализме, но теперь больше не так нуждаются в них, и испытали грызущую совесть от их элементарности, не хотят больше прятаться по эзотерическим трущобам, но ещё не знают, как перешагнуть через воинствующий материализм, не ослабив служебной силы его. Неужели настал час развернуть без утайки всю свою доктрину и позвать людей к неким иным алтарям? Но как от полного отрицания всякой религии перейти к открытому утверждению столь долго скрываемой «чёрной религии»? Движимые в своих заправляющих центрах несчастной бредовой жаждой служения Сатане, при полной вере в бытие его, и исканием мистической встречи с ним, они, пока эта встреча им не даётся, пытаются под тем или иным предлогом низложить Христианство, отбросить его от наследственного влияния на народы, и, став вместо него всемирной завершительной религией, повести эти народы по своим путям, уже давно подготовляемым, И вот теперь без боязни пред лицом Церкви, пред лицом науки и государственных властей, буржуазных и социалистических, они хотят проповедывать открыто своё подтасованное и уже не экономическое объяснение прошлых судеб человечества, а более радикальное, что человек, существо подверженное смерти, есть нечто такое, что может и должно быть превзойдено. И готовятся вскоре выступить с древним титанским замыслом: обратить, наконец, эту землю в один город – противников Божиих, достигающих телесного бессмертия если не своими собственными силами, то силой сильного вечного противника Божия. Вавилон великий и последний.

Разрозненные, смущённые, утратив свою наивную доверчивость к истории, христиане бродят вокруг своих святынь, сквозь слёзы радуясь на ещё кое–где зеленеющие побеги. Но им до сих пор и в голову не приходило, до какой степени может быть подделываема история и какие отсюда могут вытекать последствия. Что же дают им служители Церкви? Храня таинства тела и крови Спасителя, они обращаются с амвона только к внутреннему чувству. Указывая на древние авторитеты, зовущие к борьбе с собой и только с собой, а «прочее», мол, «приложится», они оставляют своих чад в мучительном недоумении.

Имея в Апокалипсисе огненное пророчество о победе Царства Божия в истории, и о сковании зла на земле на целую тысячу лет, они об этом бессильно молчат. И книга эта при всей своей идейной громадности поныне в руках их остаётся грамотой странной: она то окрыляет и будит сладостные предчувствия, то угнетает, как совершенно не поддающаяся пониманию.

Между тем для Христианства теперь наступает решительный час: ему предстоит выдержать самую трудную и последнюю борьбу – с противниками, воинствующими таким оружием, какого у христиан до сих пор никогда не бывало: это объяснение всего прошедшего и начертание будущего. Тёмному соблазну, пленяющему миллионы колеблющихся умов, Христианство на радость всем верующим угнетённым должно открыть свою богооткровенную истину. Чудовищной лжи противопоставить исповедуемый им лучезарный план Града Грядущего и тем утолить стенающую потребность понять, наконец, эту жестокую игру жизни, и указать центр вины за великие скорби и унижения.

Вот почему понимание Апокалипсиса становится для нас, христиан, не вопросом суетного любопытства или праздной игры ума, а самой насущной и прямо‑таки смертельной религиозной потребностью. И теперь, когда главные идолы пали и субъективные и объективные препятствия устранены, то полное раскрытие пророческого свитка сего явится таким знамением и громовым чудом, каких не имела ни одна религия, и таким торжеством познания, о каком не смела мечтать ни одна наука. Во истину пир веры!

Глава 6. Апокалипсис и историческая наука

Не будем, однако, скрывать от себя огромных трудностей, которые ожидают нас на пути к пониманию Апокалипсиса. Главное препятствие тут будет исходить с той стороны, откуда, казалось бы, должно ожидать только помощи. Я говорю об исторической науке.

В исторической науке есть два яруса, две ступени познания. Первая – высшая, творческая, синтетическая, конструирующая, обобщающая и делающая выводы; вторая – низшая, она собирает сырой материал, устанавливает факты. Как в первом, так и во втором ярусе есть элементы, совершенно неприемлемые для Христианского γνωσις–а, ибо они заключают в себя коренную религиозную неправду о человеке.

В чём же неправда эта? Эта неправда в восприятии времени.

На смертоносном противоречии категории времени останавливали своё внимание ещё древнегреческие поэты и философы. Παντα ρει, ουδεν μενει, т. е. «всё течёт, ничто не останавливается» (Τα πάντα ρει και ουδένμένει= всё течет и ничто не остается прежним – слова Гераклита – прим. ред.). «Никто никогда не бывал дважды в одной и той же реке, потому что каждый моментона течёт уже другими струями». «Настоящее, как только мы помыслим о нём, уже перестаёт быть таковым. Прошлого уже нет; будущего ещё нет, а как только оно наступает, то каждым моментом своим гибнет в настоящем. Каждый момент настоящего есть ступень в бездны, разверстые по обе стороны его». «Это лишь точка средь тёмных и бесконечных «ничто», обнимающих вещи с обеих сторон. Таков Κρονος, поглощающий своих детей и неизвестно для чего выпускающий их на свет». «Счастливы звери, не знающие времени». Всё это похоже не на тезисы философии, а скорее на стоны души, вдруг понявшей, что она здесь находится под игом какого‑то непобедимого наваждения, жертвой которого является всё человечество. Подлинный религиозный ужас и потрясение ума возбуждала загадка времени у древних мыслителей. Но только Христианство принесло понимание, что категория времени есть извращенная вечность, и что время тварно и во Христе – Λογος–е, рождённому «прежде всех век», время нравственно победимо и для нас.

Основная и, так сказать, высшая ложь истории состоит в том, что историческое созерцание познающего субъекта здесь строится не на сознании этой тварной относительности времени, а путём возведения времени в абсолют, т. е. через мысленно–суммирующее сложение времени по одной линии без глубины. И такое арианское восприятие времени, совершаемое в уме историка, передаётся читателям.

Но вдумайтесь. Всякий человек личным опытом своим знает очень немногое. Он ограничен в непосредственном наблюдении весьма небольшим отрезком действительности: тесным кругом лиц и фактов на протяжении ближайших дней. Между тем, история даёт уму для восприятия чрезвычайно большое число фактов прошлого, героических характеров, событий, больших коллективных предприятий, народных успехов и бедствий, общечеловеческих катастроф и т. п. Факты эти разбросаны на таком обширном пространстве, посетить которое сам познающий никогда не был бы в силах. И всё это запечатлено в летописях за такие длительные периоды времени, каких этот воспринимающий субъект сам не прожил бы. Как в отношении пространства, так и в отношении времени все эти вещи даются историку для восприятия в таких размерах, по сравнению с которыми этот книжник сам по себе ничто.

Такое ведение они имел бы, если бы всю эту познанную жизнь пережил сам, если бы дни ему прилагались к дням, период времени к периодуна протяжении веков и тысячелетий.

{На обороте листа:

Христианство есть религия историческая. Боговоплощение произошло во времени. И для всего существует полость времени, «времена и сроки»}

Тут же к одинокой мимолётной личности как бы прилагается другой долговечный субъект. К простой малой величине приписывается большой множитель. Этот‑то долговременный коэффициент и есть πρωτον ψευδος (первичная ложь, ошибочный изначальный тезис – пер. ред.) истории и ложь пред Богом. Такого коэффициента на самом деле нет, ибо на пути сложения его всегда стоит смерть, как всеобщее разъединяющее начало, и сколько смертей, столько слагаемых. Принимаясь за свои книги, историк должен был бы на развёрнутые страницы всегда класть перед собой человеческий череп, как напоминание, ибо Смерть сначала надо победить. А для этого надо уверовать в Победившего смерть и соединиться с Ним. Считают ли это для себя нужным г. г. историки, и переживается ли ими что‑нибудь подобное?

Напротив, здесь под видом почтенной фикции в познающем субъекте совершается какое‑то самодовольное действо и без победы над смертью. Ограниченный, краткосрочный и потому ничтожный книжник приобщается через этот ложный познавательный акт к какому‑то книжному quasi- бессмертию. Подходя к своим фолиантам, он как бы вступает в жизнь, чуждую ограничений, получает очи, не ведающие тесноты кругозора и даже смерти. Но какое это бессмертие? Какая вечность? – М е х а н и ч е с к и сложенная из промежутков времени и возведённая в абсолют.

Не то означает вечность во внутреннем опыте истинных учителей веры. Там это не дурная бесконечность суммы сложенных дней, а разрешение любой точки настоящего не в сторону прошедшего и не в сторону будущего, а вверх, в небесную потусторонность. Это молитвенное поднятие к таинственному чертогу Божией славы в сторону «вечного т е п е р ь» божественного бытия и должно быть положено в основу исторического познания. Только научившись этой тайне, «книжник сможет выносить из своей сокровищницы старое и новое», не губя себя и не отравляя других (Мф. XIII,52).

«Вникай в обстоятельства времени. Ожидай Того, Кто выше времени – Безвременного, Невидимого» – писал христианам Игнатий Богоносец, идя на мученичество. И, действительно, для первых христиан ожидать пришествие Христа – это значило постигать тайну времени. Мистический прорыв в небо давался им верою во Христа Воскресшего, молитвою, постом, послушанием языческой власти, над ними поставленной, в уверенности, что она от Бога, прощением врагов, которых было так много кругом, делами братской любви. Тогда им открывалась тайна н р а в с т в е н н о й победы над временем и иная глубинность его. Всё это хорошо знали по опыту и позднейшие подвижники Нитрийской пустыни и Фиваиды и потому так решительно выступали против Ария, учившего, что время больше Христа –ἦν ποτε ὅτε οὐκ ἦν(было время, когда Его (Христа) не было – пер. ред.)– и охватившего своею ересью большую половину тогдашнего христианского мира. Читайте писания этих подвижников, – там вы найдёте глубочайшее и трепетное переживание этой тайны.

Чтобы ещё лучше уяснить себе религиозную тайну времени, обратимся к обетованиям Божиим. «Ей, гряду, скоро», – говорит Спаситель. «А впрочем, близок всему конец», – прерывает свои увещания апостол Пётр (1Петр IV,7). «Дети, последнее время», – восклицает Иоанн (1Ин. II,18). «Ибо ещё немного и очень немного, и Грядущий приидет и не умедлит», – писал апостол Павел Евреям (X,37). «Пришествие Господа приближается», – говорил также ап. Иаков (V,8). «Не запечатывай слов пророчества книги сей, ибо время близко», – сказал ангел–мистагог Иоанну (XXII, 10).

Между тем с тех пор прошло вот уже 19 столетий, а никакого конца мы не видим. Что же это, обман или самообман?

«Бог долготерпит по безмерному человеколюбию своему» (2Петр III,9) – уже тогда объяснял ап. Пётр. Полно, только ли это? Не вернее было бы сказать, что здесь мы имеем дело с своеобразным устройством категории времени, – это устройство как χαρισμα передавалось вместе с верой и принимаемо было вместе с крещением. Это и значило: «имеющий ухо, да слышит». С тех пор для этих φωτιζομενοι (озарённый – пер. ред.) из каждого факта преходящей жизни сквозила лучезарная вечность. И они видели, что эта вечность во–истину «близ есть», «при дверях»: ταχύ(скоро – пер. ред.)!

Чтобы лучше понять это ταχύpropheticum (пророчество – пер. ред.) вникните в следующее.

Кому говорил Спаситель – «ей, скоро»? Ученикам. После того любой ученик сколько лет мог прожить? – Десять, двадцать, ну, тридцать… И умер. За гробом для него нет счета времени: там не возвещают петухи приближение каждого утра, нет отличия дня от ночи. Тогда к этим 10, 20, 30 годам земной жизни надо было бы прибавить ещё загробное время до дня воскресения из мёртвых. Если же за гробом времени нет, то это будет всего: 10 плюс ноль, т. е. десять. Что же это, разве не равно?

На это вы скажете: а столетия и тысячелетия ожидания томительного и тщетного?

Да кто же это существовал и ждал тысячи лет? – спрошу я. Никогда и нигде не было такой самосознающей единицы. Вы скажете: нации.

Но что такое нация? Что национальности существуют как своеобразные исторические силы – об этом, конечно, спора быть не может. Но что это за силы? Это вопрос о душе народов, как целостных существ. Самосохранение собирательного целого, которое живёт где‑то в подсознании множества человеческих лиц, и производит свои иногда очень сильные обнаружения, но сама душа эта стихийная, импульсивная, слепая, без лица, никогда не вмещающаяся ни в одном индивиде, и, значит, без субъективизации времени. Нигде, никогда, никакая нация не имела лица. В этом именно и состоит трагедия нации. Только на почве откровения ясновидящие умы пророков могли обращаться к нациям, как лицам: «Израиль», «Ассур», «Едом». Нынешние же детские умы или при помощи мифа ученые историки и политические деятели или при помощи фикции приписывают нациям атрибуты лица и наделяют их сознанием, счисляющим своё время. При помощи подобной же фикции строится и идея человечества.

Между тем при рационалистическом понимании жизни, т. е. при ограничении её только посюсторонним бытием – человечества нет.

Это – абстракция, ускользающая из рук, подобно призраку, как только мы пытаемся его схватить.

Самообман тут в том, что делается прикладывание немногих годов чужой жизни к немногим годам ещё более чужой, и ещё более чужой и т. д. И получается будто бы объединённая во времени жизнь всего р о д а человеческого. Между тем, Христос, соединяя Своих последователей с Собою через Таинства, именно и отторгал каждого от связей с этим ветхим и «лукавым родом». Такой разрыв с родом, с гнусностями отцов и пороками матерей, (1Петр IV,3) был переживаем уверовавшими как изведение себя из под власти категории времени, как из злого плена, влекущего за собой неисчислимые последствия нравственные и прежде всего слепоту ума. Такой разрыв с соблазном времени сначала смирял христиан, вселяя в них чувство одинокости и как бы святого легкомыслия: «не пецытеся<убо>на утрей» (Мф. VI,34), а потом бесконечно обогащал их сладостным соединение со Христом, как источником побеждённого времени и Царём вечности. Они освобождались от гордости всеобщего охвата жизней чуждых друг другу и взаимно исключающих, а приобщались к радости и величию новой конструкции времени.

Поэтому поверить в «скорое» пришествие Спасителя – это значило прежде всего принять в душу потрясённую покаянием Его исчисление времени. Предчувствие возможности этого слышится в восклицаниях псалмопевца: «Господи, научи нас так исчислять дни, чтобы нам найти в очах Твоих мудрость» (Пс.89, 12). «Всякий книжник, н а у ч е н н ы й Ц а р с т в у Н е б е с н о м у, подобен хозяину, который выносит из сокровищницы своей старое и новое», – говорил Христос ученикам (Мф. XIII,52). Ибо в каждом моменте нового такому книжнику сквозило сияние нравственной победы над временем, которое имел принести на землю долгожданный Мессия. По этой же причине в книгах Евангелистов и в книге «Деяний Апостольских» нет ни одной даты. События, описываемые ими, так трудно вдвинуть в грани общей хронологии и так легко воспринимать, если в начале каждой части мысленно поставить зачало: «во время оно».

Но кроме механической победы над временем, которая делает историческую науку слепой, бессильной в постижении великих тайн домостроительства Божия, здесь перед нами выступает во всём своём всеобщем значении ещё загадка причинности.

Для историка, старающегося мыслить при холодном свете рассудка, т. е. прагматично, все чудеса Спасителя и книги Деяний Апостольских, патериков и церковных хроник, считаются достаточно доказанными только тогда, если их можно «объяснить», а объяснение состоит в том, что историк истолковывает их как неизбежные следствия прежних фактов той же исторической действительности. Каждое настоящее событие всецело воздвигается на прошлом, оба оставаясь в чисто посюсторонней связи, т. е. на одной и той же плоскости. И ничто не в силах прорвать эту цепь: ни чудо, ни случай. Целыми рядами цепляются «причины» одна за другую, производя с механической неизбежностью свои ряды «следствий». Этот сплошной посюсторонний процесс причинения, без всякой тайны в себе, не обнаруживает нигде перерыва – ни просвета вверх в небо, ни провала вниз в бездну. И даже там, где в качестве членов причиняющей связи выступает так называемый «психологический момент», – и там «познать» для ученого историка значит воспринять это «объективное» событие, применив к нему «закон» причинности. Вот почему для историка, если какое‑нибудь «чудо» и было издавна признаваемо сотнями свидетелей, как совершившееся по действию Божию, то довольно науке поработать над этим фактом, и после такой Wissenschaftlichearbeit (нем. научно–исследовательская работа – пер. ред.)окажется, что никакого чуда тут не было, а дело обстояло очень «просто» и «естественно», ибо вообще нет в мире никаких сверхъестественных сил.

Все это было бы так, если бы в Христианстве даже до сего дня и относительно причинности не было иных показаний религиозного опыта. Религиозный опыт, если он действительно глубок, изощрён и проверен опытами других, более совершенных, т. е. святых, свидетелей в единении веры с ним, показывает, что в нём содержится иначе устроенный познавательный акт. Поставьте эти два пути познания рядом, – и вы убедитесь, что это – антиподы.

Научная история – это изобретение и гордость нашего времени. Она опирается на «Закон достаточного основания», по коему в действии не может быть ни больше, ни меньше, чем заключается в причине. Научная история не допускает ни «случая», ни скачков в прошлом и «капризов в наступлении событий». Она проникнута убеждением, что историческая жизнь всецело дело наших рук и что никаких сверхприродных сил не существует.

Поэтому она всюду ищет последовательного развития с механической и даже автоматической необходимостью происходящего. В опыте же святых и праведных – иначе. Там нет пропорциональности между причиной и действием, а напротив, настоящее нравственное состояние – святость – никогда невозникало и не утверждалось на посюстороннем прошлом своём, а решительно отрицало и устраняло его. Всё чудо христианского возрождения и действие Таинства покаяния до днесь производит в верующих разрыв категории причинности при полном соблюдении начала тождества. В этом именно и заключается его сверхъестественность.

Изучайте христианскую жизнь, – я разумею здесь случаи, когда эта жизнь была действительно христианской, – и вы с изумлением убедитесь, что на лестнице религиозного роста у людей святых прошлое никогда не создавало светлого настоящего.

Вспомните Жития Святых. Какова основная тема всех их?

Из грязной клоаки, из порочности, из ничтожества вырастают такая духовная красота и такое моральное величие, каких не видел мир. Из злодеев люди становились милостивыми, из блудников – благоговейными, из обжор – постниками, из гордых – смиренными, из ленивых – тружениками, из лжецов – правдивыми, из трусов – храбрыми, из легкомысленных – мудрыми, из жалких униженных рабов – свободными и царственными. Правда, эта нравственная высота им давалась не даром, не без борьбы с собой и миром. Но во всех этих перерождениях повторялось одно и то же чудо: новое светлое настоящее всегда нисходило свыше, всегда от благодати, а не от себя. Греховное прошлое даже в воспоминании о нём отсекалось от власти над настоящим, для чего люди расставались со всем, что было неотделимою частью их самих, уходили из семьи, из своего города, из родины и даже совсем от мира в пустыню. И не оглядываясь на привязанности, которые оставили позади себя, умирали для прошлого, и оно умирало для них: лежало где‑то позади, как гнойная яма раскрытая. А они были обновлены, свежи и полны той божественной юности, которая не знает увядания: «Обновится, яко орля, юность моя»(Пс.102:5. – прим. ред.).

Точно также и все важнейшие и решительные повороты в судьбе целых Церквей всегда приходили, как чудо, из высших, горних миров, где незримо борются за эти Церкви их великие заступники против сил тёмных. Кто был в состоянии предусмотреть одновременное появление таких соперничающих лиц на патриарших престолах Востока и Запада, как Фотий и Николай I, таких миссионеров, как просветители славян Кирилл и Мефодий, такие созидатели религиозной государственной власти, как митрополит Алексей и преподобный Сергий?

{Рукопись карандашом:

Смирна, Сарды: Отсутствие настоящего политического миросозерцания. Отсутствие гражданского пафоса, вообще какая‑то малая заинтересованность общественной и политической жизнью. Равнодушие какое‑то, индифферентизм.

Борьба за изменение общественных форм.

Они пришли на родину и не нашли родины. А они хотят найти её, потому что без неё нельзя жить. Им нечем себя наполнить без родины.

Но от политики никуда не убежишь, никуда не спрячешься.

Камни Храма говорили голосом отцов и матерей и предшествующих поколений ветхозаветных праведников.}

То же и в политической жизни наций. Действия Провидения здесь – это ряд чудес, которых ни под какую науку нельзя подвести. Кто мог бы предусмотреть великое переселение народов, перевернувшее вверх дном судьбу всей Европы, или возникновение Ислама, с фантастической быстротой создавшего гигантскую Империю, охватывавшую три части света, или бедствие, подобное чуме 1347 года, которое в продолжение 16 месяцев унесло1/3 населения Европы, или появление гениальных государственных деятелей в нужный момент, и не появление их в моменты ещё более потребные. А чего стоят чудеса исполнившихся вещих сроков и пророчеств Даниила, Исайи и др.

Власть прошлого – это одно из самых тяжелых и мучительных рабств для народов, стремящихся к счастью и совершенству. Некоторыми поколениями иногда переживаются страстные порывы к освобождению от этой власти. Желание сбросить с себя это бремя веков, решимость разорвать причинную связь с ним навсегда, сжечь его совершенно и обновить все свои учреждения – это вызывает бунты и революции, после которых всё остаётся прежним, меняя лишь названия и маяки. И только Христианство делает возможным такое обновление через общее покаяние и ч у д о отпущения всенародного греха. В этом заключается его неотразимая сила. Испытав это однажды, народ во всю дальнейшую жизнь не может забыть эту светлую тайну своего возрождения.

Апокалипсис в огненных образах показывает, что историческая действительность царств, народов и всего человечества не есть замкнутая действительность. Это не эволюция, совершающаяся по неотвратимым естественным законам, и не диалектическое развитие абсолюта, а процесс телеологический, в который постоянно нисходят из мира невидимого служебные духи – Ангелы, посылаемые Самим Богом для того, чтобы через их вмешательство поднимать дух угнетённых, смирять гордыню царств мира сего и возводить человека через познание собственной ограниченности к познанию Бога святого и всемогущего. История мистериальна до дна. Всеми событиями её движут сверхприродные духовные силы и при том борющиеся между собой. В особенности же развитие Христианства есть подлинно теогонический процесс с многими прорывами в потусторонний мир. Потому только на почве Христианства возможно пророчество в смысле предсказания будущего.

История же ученых историков – это странная наука. Она отрицает и чудо и случай и кичится, будто бы улавливает закономерность в наступлении событий. Но на деле выходит иное. На глазах историка течение жизни постоянно прерывается неожиданностями, которые уже после того, как они наступили вне очереди и плана, историк, руководимый каким‑то демоном слепоты, из всех сил старается доказать, что эти неожиданности были логически необходимы, неизбежны и предвидимы. Но опять новые и новые «вдруг». И историк везде натыкается на какие‑то выступы тьмы. Именно вследствие неспособности предвидеть будущие события, история не может быть принимаема не только как наука, но даже как зачаток науки. От чего же зависит эта слепота?

Эта слепота происходит от того, что прагматическая история опирается на порочный символ веры, состоящий из целого ряда предвзятых пунктов и руководящих концепций о смысле жизни – аморальных, весьма неглубоких, плоских, кургузых, самопротиворечивых и в существе, конечно, ложных. Таковы: идея естественной и прирожденной благости человеческих существ, идея естественного самозарождения жизни и происхождение человека от низших животных, догмат прогресса, естественного происхождения власти в социальных организмах, происхождение религии из обманов, принцип верховенства экономического фактора во всех явлениях политической и духовной жизни, так называемый диалектический материализм и т. п. Всё это болотные огни. Поэтому ни одна наука так самоуверенно не лжет, как история. С этих‑то позиций и идёт всё более и более разгорающийсяodium (ненависть – пер. ред.) против Христианства.

Впрочем, на этих позициях не всякому созерцателю удаётся долго сохранять самодовольное равновесие духа. Отвергнув религию Христа Воскресшего, менее тупые из них при виде страданий и нелепостей, на протяжении тысячелетий переполняющих земную жизнь и остающихся необъяснёнными, «неоправданными» – впадают в отчаяние. Не то в Христианстве. Здесь проблема земных страданий находит исчерпывающее объяснение. Христианство учит, что страдания никогда не бывают случайны, неразумны, нелепы. Они суть свыше ниспосылаемая кара человеку и целым народам за грехи. И если человек или народ сознают свою вину пред Богом, то эти страдания могут послужить, как средство искупления и ступень к совершенству.

Многовековой опыт Христианства подтверждает, что страдания в путях Провидения это то же, что нож в руках садовника.

Для верующих же – это Крест, а не несчастье и бессмыслица. А Крест – благо, ибо он один побеждает зло, несмотря на своё кажущееся уничижение на земле. Такова была и вера Церкви от начала, такова она и теперь.

Вот почему, когда «рациональная» историческая наука, хотя бы с кафедр богословских факультетов, пользуясь своими рационалистическими шаблонами в оценке возможного и невозможного, без критерия для отделения истинно святого от самообольщения, – когда она всё‑таки берётся за церковно–исторические темы, – то это служит источником отравляющего скепсиса и организованного разрушения веры. Прочитайте у таких историков – католических, протестантских, православных – изображение Вселенских Соборов. Это бешеная конкуренция нескольких резонёров, крайне придирчивых к словам друг друга, борьба учительных честолюбий, отвлеченных доктрин, национальных соперничеств, – и в результате какой‑нибудь случайной интриганской победы являлось «торжество православия», т. е. несколько пустых формул бессодержательных для ума и безразличных для жизни. Такими представляют они догматы: о Троице, о нераздельности и неслиянности двух природ во Христе, об иконах.

Ещё лучше это можно проверить на том, как такие историки изображают век апостольский. Для их окаменелых мозгов понять эту эпоху, главные события которой были чудесны, т. е. совершались praeternaturam, supraetcontranaturam (вопреки природе, сверх и против природы – пер. ред.) – значит не больше, как освободить все эти кричащие и трубящие факты из обманчивого тумана сверхъестественности. Поразительные следы Божьего водительства, бывшие в те дни, исполнение древних обетований, благовещение Святой Деве, славословие Ангелов в небесах отверстых, которое слышали пастухи, и, разумеется, оба центральные чуда – Рождество и Воскресение Христово, затем огненные языки в день Пятидесятницы и харизматические дары в Церкви. Но обо всём этом церковные историки–рационалисты рассуждают, как глухие о музыке и слепые о красках. Вместо объяснения они или совсем отрицают эти факты, или принимают их, как дело расстроенного воображения первых христиан. И лишь в лучшем случае по тактическим соображениям такой рационалист–историк лицемерно признаёт чудеса эти, чтобы не ввязываться в борьбу с церковным начальством или с клерикалами. Назвав этот период «библейским», или «священным», отодвигает его в угол, задёрнув завесой, и затем старается скорее перейти к более «реальным» последующим векам, где всё может быть объяснено просто человеческими пружинами: невежеством и суеверием одних, властолюбием других, борьбой наций за первенство и т. п. А дальше история Христианства уже совсем легко укладывается в рамки эволюционного построения, ибо разница между религиозной и внерелигиозной этикой совершенно стирается, и всё тут начинает совершаться причинно, «без чудес», т. е. по Закону достаточного основания, по коему во всяком действии заключается не больше и не меньше, чем в причине. Апокалипсис для таких церковных историков и богословов – это среди прочих нравоучительных писаний новозаветных – «сумасшедший член семьи».

И подлинно, иногда может казаться так. Для апокалиптика силлогизм – это главное орудие так называемого методического мышления, – не существует. «Все люди смертны?» – спросите вы его. Да, смертны, – ответит он. «Иван – человек?» — продолжаете вы. «Ну, положим, что так». Значит, и Иван смертен?

— В том то и дело, что нет.

Как? Откуда?

Тогда мистик ответит: если бы все люди, будучи смертны, в этой смертности своей действительно находили объединение, – тогда это было бы так. А люди из‑за этой именно смертности и создают себе тысячи миражных бессмертий, за что ненавидят друг друга, и бесконечно отталкиваясь, разбегаются с криками проклятия друг другу в разные стороны. Если смертность им служит в разъединение и муку, то значит, это состояние смертности есть противопоказание, а не доказательство. Значит, Иван – бессмертен. И это не парадокс софиста, а только…конец Аристотелю.

В подлинном Христианстве всегда таится иной путь мышления, приводящий к Истине. Для апокалиптика между отвлечёнными общими идеями с одной стороны и эмпирически–данными частностями с другой – нет силлогистического перехода. Для него каждое лицо человеческое однократно и неповторимо, и связывается с иными нормативными началами – в Христе воскресшем, ибо Он, Воскресший, мера всех вещей, единица всех чисел и общее всех частностей. Пресловутый критерий истины св. Викентия Леринского: quodubique, quodsemper, quodabomnibuscreditumest (чему верили повсюду, всегда и все – пер. ред.) подлежит весьма существенным дополнениям. Для христианина всеобщность, всегдашность, повсеместность не суть признаки истины. Грех, болезни, смерть – всеобщи, всегдашни, повсеместны, однако они не есть истина о человеке. Они господствуют без исключений, но не «вечнуют», в пакибытии их не будет.

Тогда нас спросят: кто же из историков способен мыслить столь странным образом? И такое мышление не сделает ли ум совершенно неспособным к научным занятиям, ибо тут отрицается не только силлогизм, но и всякая познавательная ценность обобщения? И на первый и на второй вопрос отвечу отрицательно.

Христианство – область внутреннего и непоколебимого знания, проверенного вековыми свидетельствами многих тысяч людей. И каких! Церковь помнит то, чего мир не помнит: не помнят ни историки, ни геологи, ни астрономы. Она таит возможность всеведения. «И вы помазание приясте, и весте вся» (1Ин. II,20). В сравнении с этим γνωσις спиритов – это мерцание гнилушек. Тогда значит, у христиан до сих пор не было р е л и г и о з н о построенной истории Церкви? Скажу прямо: да, не было, не смотря на то, что написаны целые библиотеки. Но возможна ли такая история? – Возможна и необходима. То, что у нас есть, — это дееписания, мартирологи, агиографы, официальные акты, например, Соборов, собрание молитвенных и литургийных чинов, катехизических символов, сборники канонов и аскетических правил, коллекции поучений и писем к отдельным лицам, надгробных надписей, кодексы императорских определений о Церкви, обширнейшие собрания совершенно сырого материала: иконографических образцов, статистических, хронологических, лингвистических справок и т. п. Я вовсе не хочу умалять цену трудов некоторых знаменитых историков, каковы древние: Евсевий, Сократ, Созомен, оставивший нам собственно не историю, а складочные места документов и фактов, таковы же полюгисторы, недавно писавшие на Западе Тильмон, Неандер, Дёллингер, Гарнак, Дюшен и др. И у нас: Лебедев, Болотов, Спасский и другие лица, давшие ряд монографий. Что, кроме благодарного удивления могут заслуживать эти огромные богословские энциклопедии, созданные коллективным трудом нескольких сот ученых специалистов. Всё это исполнено с изумительным трудолюбием, знанием дела, добросовестностью, а иногда и литературным талантом. Но, увы, веры они не зажигают и религиозного познания прошлого Христианства не дают. Скажу больше. все эти сочинения не имеют почти никакого отношения к духовному бытию Церкви, как продолжающей среди людей жизни воплощенного Λογος–а. Это особенно резко стало чувствоваться теперь, когда ο Κατεχων (Проведение – пер. ред.) отнялся, рухнули большие предпосылки всякой нравственной аргументации народов по отношению друг к другу, и христианство со всех сторон осаждаемо.

Также и в нижнем ярусе историческая наука руководствуется другими принципами познания. Взгляд на историю за последнее столетие существенно изменился. Прежде историю уподобляли по её задаче изобразительным искусствам и особенно поэзии. Потому охотно говорили об «историческом искусстве», вдохновляемом даже особой Музой. Историк же в лучшем случае был талантливый или, по крайней мере, занимательный рассказчик, морализующий в меру общепринятых нравственных норм. Воссоздавая картины прошлого, он устанавливал ответственность тех или других лиц и расточал им порицания и похвалы, предлагая таким образом «историю политических перемен в лицах»: королей, императоров, полководцев, министров, дипломатов. Он не знает личного, разумного начала в мире и в истории, где царит только «сила вещей», законы исторического и экономического развития.

А между тем история творится живыми силам, а не мёртвым стихиям, и человеческая личность со своим идеалом, со своей религией есть творческое зиждительное начало истории.

Теперь история понимается, как наука по методам своим приближающаяся к естествознанию. Ища познания твёрдого и устойчивого, нынешняя историческая наука хочет опираться на внешнюю чувственную сторону социально–экономических отношений, так как эту сторону считает самой незыблемой и уловимой. В основу её познания кладётся мысль, что сцепление причин, создающих события, гораздо могущественнее «сильных мира», принимающих в них участие. На какой бы высоте ни стоял человек, им руководит классовая среда и экономические условия. Историку надо только уметь нащупывать эти массивы, влияющие на жизнь неотвратимо, как слепые божества. Стараясь быть вдумчивым и объективным, ученый историк теперь вечно гоняется за этими «чистыми объектами». Он охотно поучает о неумолимости этих слепых божеств – экономических факторов– и ещё охотнее старается подметить печать обречённости на челе своих противников, не видя той же печати на себе. Но исследуйте происхождение и состав так называемого «фактического», – и вы будете поражены.

За изображаемыми в истории внешними событиями народной жизни, за физическими действиями при обработке земли, возведении построек, в промышленности, в войнах всегда лежит такое или иное безотчетное состояние человеческого духа, и это больше всего в жизни идейной, политической и трудовой. Какие гигантские усилия ума и воли тратятся на устройство армий, на сооружение крепостей, на изобретение орудий убийства. Сколько тревоги и мольбы о помощи свыше переживает земледелец при каждом посеве. Сколько мысли и ежедневного нервного напряжения тратится на создание и поддержание определённой системы обучения в школах, на удержание в идеологическом плену целых классов и поколений, к каким ухищрениям в экономической жизни прибегают для заключений займов внутренних и иностранных, ибо все без исключения государства вынуждены прибегать к ним. А подземная стратегия тайных обществ, так ловко умевших до сих пор выдавать дело рук своих за стихийные движения народов. Всё это существует лишь потому, что мысли и намерения человеческие тянутся в далёкое будущее, которого ещё нет. Человек прежде хотел жить для блаженного будущего на небе, а теперь для счастия и покоя здесь на земле тех поколений, которых ещё нет на свете, а не только для настоящего. Ведь все эти скрытые и в большинстве случаев химерические пружины д у ш е в н о й жизни не подлежат чувственному восприятию и учету извне и часто даже не передаваемы на словах. С тех пор как человек вышел из первобытного состояния, он в течение тысячелетий неустанно создавал иллюзии, которым поклонялся, и на этих иллюзиях строил великие факты – целые цивилизации, поражающие нас своею устойчивостью на протяжении веков.

Кроме того, наши поступки никогда не бывают тем, чем кажутся, а действия по большей части ведут к целям, которых они себе не ставили. Крестовые походы, предпринятые в пламенном желании возвеличить Христианство, привели Западную Европу к религиозному сомнению, а потом и к постепенному обезбожению всей жизни. Мореплаватели страстно хотели открыть путь в Индию, <а>открыли страну, ничего общего с ней не имеющую. Не церковные ли иезуитские школы во Франции воспитали большинство энциклопедистов, так потом подорвавших религию во всем мире? И разве «эра разума», которую все приветствовали как конец кровавого средневековья, не привела Францию и всё человечество к ещё более ужасным кровопролитиям?

Человек почти никогда не знает источника своих решений, даже самых «обоснованных», и редко умеет сознаться самому себе в их интимных побуждениях. Он думает, что сеет пшеницу, а вырастает терновник; он насаждает сад, а плоды с него собирают другие.

Идеи растут, развиваются и находят воплощение в фактах по каким‑то своим собственным принципам, не спрашивая позволения у тех, кто считает их своими, потому что впервые выпустил их на свет, дал им имена. Неожиданности играют человеком, как ветер былинкой, и рычаги, приводящие в движение самые важные наши действия, сокрыты в каком‑то ином бытии. В сфере же коллективных действий сознательная цель и план – есть всегда самообман. Утопии и утописты, искатели иных берегов и новых стран, – вот кто до сих пор вёл человечество. Дорога к лучшей действительности всегда идёт через мечту. А так называемые люди рассудка и плана всегда бывают лишь бессознательным орудием в чужих руках.

Понятно поэтому, что каждый факт поддается почти такому же количеству разных оценок и толкований, сколько людей на него смотрят или участвуют в его осуществлении. «Исторический факт» всегда есть сплетение внешне–опытных элементов с умозрительными, эмоциональных с волевыми – объективного с субъективным. И всё это зыблется, как трясина. «Факты – упрямая вещь», но это только для упрямых и тупых наблюдателей. Вот почему некоторые критически мыслящие историки уже давно сознали, что в понятии «факта» нет ничего незыблемого, если в него не вливается и не затвердевает некая частица от истинного бытия, т. е. от «абсолюта». Потому эти историки так настойчиво пытаются отыскать единый кряж, лежащий в основе всего исторического процесса. Потому философия Гегеля и экономический материализм и являлись столь обольстительными, не смотря на свои несообразности. Но только у Христианства истинный монистический взгляд на историю.

Христианство – это религия, которая от первых дней состоит из единого сверхъестественного факта, явившегося предметом веры, поклонения и восторженной проповеди, – «Слово Плоть бысть», из факта двухтысячелетнего бытия Церкви и из столь же сверхъестественных обетований о царстве святых на земле и пакибытии, которые в свой день также станут фактами. И вместе с тем Христианство есть религия историческая. Для всех его важнейших событий положены времена и сроки. Боговоплощение совершается, когда прошло: от Авраама до Давида 14 родов, и от Давида до переселения в Вавилон 14 родов, и от переселения в Вавилон до Христа 14 родов. Воскресение Спасителя произошло на 3 день, вознесение на 40 день, сошествие Св. Духа в 50 день.

Точно также и в дальнейшем домостроительстве, которое показано в таинственных символах. «Дана власть – саранче вредить людям, незаписанным в Книгу жизни, пять месяцев» (ΙΧ,10).

«Освобождены были четыре Ангела, приготовленные на час, и день, и месяц, и год для того, чтобы умертвить третью часть людей» (ΙΧ,15).

Язычники «будут попирать Святой Город сорок два месяца» (ΧΙ, 2).

«Два свидетеля, стоящие пред Богом земли, будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней»(ΧΙ, 3).

«Жена убежала в пустыню, чтобы питали её тамтысячу двести шестьдесят дней»(ΧΙΙ, 6).

«Дракон скован будет на 1000 лет»(ΧΧ, 3).

Потому не экономический материализм, а Христианство должно иметь и будет иметь историю, написанную на скрижалях завета. Подавляющее господство материалистической культуры наших дней не должно смущать нас. Дни её также исчислены.

Физический мир в христианине вызывает изумление, но вовсе не потому, что этот мир состоит из молекул и атомов, приходящих между собой в какие‑то взаимные отношения по законам физики и химии, а по другим основаниям. Христианство святых целиком отрицает верховность законов природы. Оно ставит пред очами верующих образ иной вселенной, совершенной, заведомо недостижимой естественным развитием. Эта новая вселенная уже давно начала строиться в тех сияющих душах, которые последовали за Христом. И в свой час эта вселенная катастрофически с великим шумом придёт на смену ветхого мира. Эта вера святых есть такое восстание против праха и тлена действительности, какое не снилось никаким утопистам революции.

Благодаря этому также и в нижнем ярусе познания историческая наука и христианский γνωσις, не смотря на то, что они получают внешние восприятия от одних и тех же возбудителей, результаты дают совершенно разные.

Там, где историк увидит один неразложимый факт, одно событие, одно деяние, доверяя документам и свидетельству о себе самих деятелей, – там религиозный созерцатель увидит два, три несоединимых агента; и каждый из них теперь предстанет в непохожих очертаниях, с иным именем и различной судьбой, и наоборот. Таким образом «факты», даже когда они не являются «предметами» статистики, всегда бывают результатом предварительной обработки и предвзятой классификации.

Расхождение научного и пророческого мышления в установке фактов прошлого может быть ещё более непримиримым при попытке углубиться в корни этих фактов и при понимании, что «отдельных» фактов собственно нет. Для историка–материалиста нуменальная сторона жизни непознаваема, и действительность не имеет никакой внутренней глубины. Товары, экономические ценности – вот нумены. «Массовый экономический человек», создающий эти ценности – вот безличное отражение этих нуменов. Правда, в социализме есть живое ощущение роста классового сознания, происходящего в рабочих во всех промышленных странах. Этот класс, с железной логикой противопоставляющий себя всей буржуазной капиталистической культуре, становится новым субъектом истории и стремится сказать своё слово в политике. Здесь диалектическими материалистами действительно подслушано биение исторического пульса, но верно ли понято?

Нищенски–плоской представляется с этих позиций жизнь. Обольщение в том, что здесь открывается поприще для так называемой планомерной работы ума и воли во имя будущего. А это даёт возможность обратить историю из науки о б ъ я с н и т е л ь н о й в науку н о р м а т и в н у ю, и таким образом служить политике данного класса, т. е. применять на деле свои«спасения» человечества.

Религиозный же опыт научает нас, что самое важное и великое в человеческой душе происходит в страхе Божием, в тишине и молчании. Тогда открываются глаза на космическую значимость человеческой души, для обозначения которой ещё не найдено даже слов в нашем языке. Открываются также глаза и на внутреннюю сущность того же сверх–индивидуального процесса, который социалисты считают диалектикой Абсолюта и лишь в ослеплении классовой вражды поклоняются ему. Между тем сущность эта имеет корни, уходящие далеко вглубь потустороннего мира, и там этот процесс сочленяется воедино с внутренней стороной других казавшихся ранее противоположными сущностей. Так за внешним обликом роста единого классового сознания трудящихся вырисовывается вдруг нуменальное лицо того же капитализма и даже очерк целого шевелящегося в своих изгибах какого‑то душевного тела. Как живой массив, проходящий сквозь эпохи, это тело связывает поколения и народы, составляя единосущную опору и как бы спинной хребет всей Европейской культуры, о неминуемой гибели которой так любят говорить социалисты. Тогда общепринятое «имя» данного события может распасться, как неподлинное, или быть удержано за тем «оно», которое с упорным гнётом своего низшего психизма невидимо давит на решение действующих лиц, оставляя им лишь иллюзию свободы, а в себе скрывает свою душу, не совпадающую с «Я» человеков действующих. Такое расхождение внутреннего и внешнего лица фактов может вызывать в созерцателе трепет и ужас пред тайнами видимых вещей.

Хронология налагает на историка, как собирателя фактов, непреодолимые узы: он вынужден ставить в чертеже исторического процесса одно событие позади другого, потому что внешне, хронологически – это было так. Но существуют явления, которые стоят вне внешних измерений времени. Таковы чудо Евангелия и сверхъестественные обетования братства на земле. Таково очистительное значение страданий, которые подымали и ещё неоднократно подымут Христианство на высшую ступень. Таковы же многие события, происходившие и вне Царства Божия, например, движения политические, в которых ради слов, захватывавших умы с какою‑то колдовской силой, проливались потоки крови, не замечая, в жертву каким иллюзиям они себя приносили. В мистической перспективе созерцаний Апокалипсиса такие факты будут измеряться не днями и годами, т. е. не по физическим движениям земли вокруг оси и вокруг солнца, а будут находить своё начало и конец «во времени без солнца», и будут поставлены во главу угла.

И времена, и сроки бытия их здесь исчисляются иначе: по дням творческого семиднева.

Историк–рационалист, набравши внешних фактов, как вещей, кончает пресыщением. Вместе с ученостью у него растёт душевный мрак и отчаяние, часто скрываемые, как тайная болезнь, ибо знание его аморально: оно одинаково освещает путь к добру и злу. И только невежды могут удивляться такой учености, ибо о знании у них существует такой же предрассудок, как у бедняков о богатстве: «чем больше, тем лучше». При религиозном же постижении фактов нельзя никогда пресытиться, как в любви Евангельской.

Наконец, для историка–рационалиста процесс рождения людей и их смерти беспрерывен, это путь, не имеющий ни начала, ни конца, а жизнь человечества – это бесконечный поток развитий от обезьяны до социализма. Эти развития послужат причинами и следствиями других развитий, и этот поток никогда не прекратится. Кажущийся конец его – подобен горизонту; он лишь оптическая иллюзия. Для христианина же история есть теодицея, начинающаяся и заканчивающаяся вне истории. Она замкнута между крайними точками – сверхъестественным сотворением мира и такою же сверхъестественной катастрофой конца и последним судом, и на всём протяжении происходит под водительством Божиим. Каждому человеку в личных делах и каждому народу, отстаивающему своё положение под Солнцем, дана возможность свободно избирать путь жизни и определять себя в религии и в политике – к Богу или к диаволу… Жизнь есть заданный человечеству урок, который будет прерван трубой Архангела, которую услышат все живые и мёртвые во гробах. И в тот день Страшного Суда надо будет за всё дать ответ.

Теперь будет понятно, что и в нижнем ярусе познания весь сырой материал фактов и действующих сил истории будет иначе препарирован. Глядя на эти факты, религиозный созерцатель почувствует, что сквозь видимую внешность, ещё вчера казавшуюся дебелой и непроницаемой, сквозит и кое–где уже проторгается к бытию иная действительность, освещенная другим, несолнечным светом, и «образ мира сего» со всеми его преступлениями и иллюзиями проходит, как мучительный сон и сатанинское марево (1Кор. VII, 31). Недостаёт только всеохватывающей мистической системы, которая сделала бы понятными обе эти противоположности до конца, и помогла бы все явления истории поставить на своё надлежащее место.

Тут нам следует вспомнить, что у нас есть Апокалипсис. Образы его нам могут прийти на помощь как в самопознании, так и в отмежевании от врагов. Скажу больше: они для этого трагического момента и предназначены. И всё совершающееся кругом заставляет думать, что этот «день» огненного испытания и для Христианства и для противников его наступает.

Так пусть же это испытание будет и для них и для нас решающим. Пусть на глазах у всех как на лобном месте совершится этот суд Божий. При этом почва фактов ни на минуту не должна быть покидаема ни той, ни другой стороной, лишь способ пользования ими будет составлять показательную и наиболее интересную часть творческих приёмов. Итак, если весь фактический материал прошлых двух тысячелетий в полном объёме без остатка уместится в схемы Апокалипсиса, как в свои истинные держалища и синтетические охваты; и если вся история найдёт себе в них объяснение, так что содержание совпадает с очертаниями символов, а факты и вещи сквозь это символы, как сквозь собирательные стёкла, станут видимы в истинном смысле, и пограничные столбы времени совпадут с переменами апокалиптических циклов – то над Христианством засияет новый венец познания и славы, а для врагов его начнётся долгая ночь, посрамления и неописуемых мук (Ап. XIV, 9–11).

Глава 7. Символика Апокалипсиса

По форме символика Апокалипсиса не представляет собой чего‑либо нового сравнительно с другими книгами Священного Писания. Образы, символы, иносказания, притчи и гороскопы Апокалипсиса можно найти в Пятикнижии Моисеевом, в Псалмах Давида, в книгах Пророков. И там они имеют тот же смысл, что и здесь.

Что же это за символы, и каково их значение?

В Апокалипсисе символы трёх родов: одни изображают надмирную славу Божию; другие переносят нас в блаженные дни обетованного Града Божия, сходящего на землю, т. е. 1000–летнего Царства Святых, и затем в пакибытие; третьи дают пророчески обличительное начертание истории. Буду говорить сначала о первых.

Восхищенный на небо Иоанн поставлен был у Престола Творца Всемогущего и тут открытыми очами увидел, что словесные твари не исчерпываются человеком. Престол Божий окружен огнезрачными ликами ангельской природы – Херувимам מלאך [здесь и далее выделено автором]. Эти тварные психо–организмы суть элогимы, стоящие безмерно выше нас, падших человеков, во–первых потому, что постоянно лицом к лицу зрят Предвечного; во–вторых потому, что они непричастны смерти и в–третьих потому, что будучи служителями миропонимания Творца отстаивают в творении славу Божию всеобщим образом.

Потому‑то апостол Павел и называет их «Херувимами славы» (Ев. IХ, 5), т. е. Χερουβειμ δοξης.

Обнимая всё мироздание, каждый מלאך, т. е. Херувим стоит на ревнивой страже одной какой‑нибудь всеобщей основы творения. Первый – подобный ЛЬВУ, выражает тайну причиняющей энергии и всесильной активности. Второй – подобный ТЕЛЬЦУ – тайну сознания своей тварности, т. е. безропотного отдания жизни во всецельную жертву пред Творцом, даровавшим эту жизнь; третий – подобный ЧЕЛОВЕКУ – хранить тайну времени, ибо всё, что сотворено – духовное и телесное- существует во времени. И четвертый – подобен ОРЛУ летящему – хранить тайну охваченного пространства. Таким образом, мироздание, поскольку оно после падения богоподобного человека остается благоустроено и представляет собой единоцентричный и населённый космос – подведомо этим четырем Элогимам всеобщего служения.

Образы Херувимов – симморфны животным, ибо по мысли Творца психо–организмам Ангельской иерархии в верхнем ярусе бытия соответствуют породы бессловесных животных на земле долу. Из рассматривания сих последних на земле мы можем постигать и тайну Херувимов на небе. Действительно, названные животные – цари на земле: лев – высшая точка силы; телец – тварной покорности и стадного распространения; орёл – житель заоблачной выси – царь пространства; а человек, в уме вмещающий память пережитых тысячелетий – царь времени.

Херувимы славы имеют по шести крыльев. Это у них органы всюдубывания. Они сверх того усеяны тысячею очей – это органы всезрительства, всенадзирания. И что же?

Стоя столь близко к Творцу, т. е. к источнику праздника и субботы, — они при всём своём всюдубывании в творении и при всём своем всеозирании созданных вещей не могут постигнуть тайны спасения и плана нового творения (2Кор. IV, 9; VI, 3).

Но почему?

Как названные животные на земле являются самыми высшими и самыми сильными, но остаются внешними миру и всем его вещам, так и Херувимы на небе. Они не суть творческие силы Саваофа, а хранящие. Неустанно пламенея смотрением, точно зрящие аппараты живых, они делят внимание между очами своими, ибо внешни всему надзираемому ими через посредство этих тысяч очей. Неустанно всюдубывая, они всё‑таки ограничены тем местом, в котором являются, ибо внешни каждой частице бытия, посещаемой ими при помощи шести глазастых крыл. Они всеобъемлющи, но через enumeratio simplex (простое перечисление – пер. ред.), ибо в них нет богоподобия. Бог вездесущ, а не только всюдубывающ, всеведущ, а не только всенадзирающ. Такова божественная метафизика.

Вот почему, видя лик Бога Саваофа, пламенеющим молниями гнева против падшего рода человеческого, и опуская взоры свои вниз на гибнущее творение, где должна была открываться картина падения богоподобных: темное идолопоклонство и гордыня одних, позор и рабство других, бесконечные кровопролития, бедствия, болезни и всеобщая смерть – Херувимы суровы, страшны, ибо их содрогают омерзение и ужас, но они не осмеливаются произносить укоризненного суда против человека (2Пет. II, 11), а только вопиют и взывают к изначальной святости Бога Творца в творении, но… сами не находят себе покоя субботнего ни днем, ни ночью, ибо покоя и праздника, субботы Божией в творении нет. Этот праздник для всей твари навсегда разрушен грехом.

Но вот подходит к Престолу Всемогущего Агнец–Христос, и всё разрешается. Не имея шести крыльев и тысячи очей, стоя на одном месте Агнец–Христос охватил всё, и ко всему становится во всеобщее отношение. Но как? Чем?

В Нём, в Его человеческой природе есть богоподобие, есть какой‑то орган внутреннего отношения ко всему мирозданию. Это Его софийный λογος (логос – пер. ред.) человеческий. И так как пространство и время не вне Его, а в Нём уцентрованы, то путь Его был путем нравственной победы над пространством, над временем, над тяготением и смертью, т. е. над всем тем, что побеждают Херувимы внешне и механически через enumeratio simplex (простое перечисление – пер. ред.): тысячью глаз и шестью крыльями. Вот почему, когда Своей победой над смертью Он приносит осуществление Божьего покоя и субботы в творение, – то Ему поклонились эти ревнивые духи–гиганты, стоящие на страже четырех порогов к славе Божией – Херувимы, ибо увидели, что Он в сиянии славы своей стал по истине во всеобщее отношение к миру, по человеческому богоподобию своему.

Таково было видение Иоанна.

Поразительна тут совершенная одинаковость видения, открытого под конец апостольского века христианскому пророку на Патмосе, с теми видениями, которые были показаны за шесть столетий раньше ветхозаветному пророку Иезекиилу в вавилонском плену на реке Ховар, о чем тогда стало сейчас же известно в темных еврейских хижинах, в которых денно и нощно плакали о несбывшемся Сионе. Могли ли бы те и другие видения быть так тождественны, если бы самый предмет не существовал объективно? Где и когда беспредметные и потому произвольные образы могли бы до такой степени совпадать?

Я остановился так на видении, описанном в прологе ко второй части Апокалипсиса, потому что оно есть гносеологический ключ ко всей последующей драме человеческой.

Дальше образы и символы и видения имеют уже другой смысл. Это – история. Но и здесь они опять те же древние обличительные символы, при помощи которых Бог Саваоф много раз «глаголал через пророков»… Голод, война, мор – суть те удары Божьего бича, которыми и прежде всегда в истории сокрушаемы были с какою‑то скрытой методической закономерностью у возгордившегося человека «опора хлебная», «опора мирная» и «опора телесная». И там, и здесь небо свивается точно свиток, солнце становится мрачным, воды речные и морские обращаются в кровь. Зверь появляется из бездны, как символ безбожного огосударствления народов, и другой Зверь из земли, как символ материальной победы над природой для поддержания этого огосударствленного человечества. Это антитеза святого человечества. Из‑за Евфрата во исполнение теократии среди святого человечества движутся «цари от Востока»…

Все эти радостные и мрачные фуги устремлены к одной завершительной мета–исторической цели, которая горит вдали будущего огнями и звучит радостными песнями, как украшенный брачный чертог. В конце домостроительства победа Христа принесет людям на землю откровение богосыновства, для восприятия которого человек должен пройти сквозь великие очистительные страдания.

Мессианские дни в Апокалипсисе представляются не как естественное продолжение теперешней действительности и её исторического развития, но как совершенно новое творение: 1–ое воскресение.

Богоподобие осуществится: через осияние человека новым творческим актом возрождающей благодать, что сделает несколько поколений живущих на Земле причастниками нравственной победы над временем и над пространством через открытие иной глубинности их, также победы над тяготением и частичной победы над смертью… Это изображено здесь в ярких образах и символах. Над коленопреклонённом человечеством небо будет отверзаться, и вечность зримая в сияющих провалах его будет потрясать блаженством познания сердца сынов земли, которые стоя над кровавыми трясинами падающих ложных религий и царств, будут петь хвалу Христу. Моря с его губящей нирваной для них уже не будет, оно станет «стеклянным», т. е. прозрачным, но не топким для избранников, не приявших начертание зверя и побеждающих свое тяготение, которое победимо нравственно (Ап. ХV, 2). Гор и островов не станет, как отделяющих народ от народа (ХVI, 20) Мертвенно окаменелые части природы – эти источники горя и нужды человеческой одухотворятся и просветятся. Тогда невозможного не будет для христиан, ибо словом веры они будут передвигать горы и низины и творить другие великие знамения, и смерти не будет с её мучительным ужасом, а будет тихое и мирное успение.

Между видениями, описанными в прологе, и этим мета–историческим завершением человеческой драмы, т. е. Мессианским Царством на земле, и затем видениями пакибытия – и умещается 20 веков скорбной человеческой истории, как мы её знаем из собственного опыта и еще больше по летописям и документам. Перипетии этой борьбы не земле, нарастание и завершение каждого цикла действий, – всё происходит под знаками этого начала и этого конца, и также представлено в символах и образах.

Теперь является вопрос: каково же значение этих третьих исторических символов, знамений и гороскопов, содержащихся в средней части Апокалипсиса? Символы эти, как я уже неоднократно говорил, не суть призраки, осаждавшие больной ум писателя и которые могли быть прогнаны светом дня или выздоровлением, а равно это и не художественные вымыслы восточного поэта, и еще менее объективированные философские настроения последнего апостола. Задача моя показать, что символы эти реальны и тверды, как само правосудие Божие; они выражают подлинные состояния исторической действительности; и суть откровения не столько о будущем, сколько о подлинно существующем во вневременных глубинах бытия, так что в них вмещаются факты пережитого прошлого, переживаемого нами настоящего и имеющего быть пережитым будущими поколениями. Если те символы пролога и образы крайней еще не исполнившейся мета–истории и пакибытия мы можем постигать только умозрительно верою, — то эти символы, изображающие весь 20–вековой исторический промежуток, стоят к нам в ином отношении. Их внешнюю сторону мы достаточно хорошо знаем по собственному опыту, их фактическое содержание мы можем знать при помощи исторической науки еще лучше. Таким образом, здесь нам даётся возможность познания одних и тех же предметов и явлений, но с двух сторон. С внутренней нездешней стороны: в форме символов Апокалипсиса; а с внешней стороны: в виде фактов истории, опытно воспринимаемых при свете солнца.

И вот теперь возникает недоумение: как могло статься, что вся жизнь народов: религиозные культы с их идолами, государства с их войнами и революциями, промышленность с её железным грохотом и экономическими переворотами и чудесами, борьба классов за социальные утопии, наука и нравственность, сбросившие с себя святое иго Закона Божия – как всё это, оказавшись в трагической коллизии с Евангелием о Христе, могло принять такой странный и неузнаваемый вид.

И наука, и философия в сущности очень мало нам говорят об условиях происхождения и устойчивости человеческих обществ.

Человеческое общество в каждый данный момент есть нечто гораздо большее, нежели только простая сумма личностей, в нём живущих. Наша принадлежность, например, к своей нации совершенно не зависит от нашего личного сознания. Она существует до него и помимо него и даже вопреки ему. Нации рождаются в мире, борются с другими нациями, ведут самостоятельную жизнь, впадают в ничтожество. Проблема безличной субстанции общества и его единства при множественности сменяющихся лиц – до сих пор остается чрезвычайно трудной.

Наука утверждает только, что общества не есть вещь искусственная, логически построяемая умом, которую можно создать диктаторской волей, не есть дело личного произвола, договора. Точно также преобразование социальных отношений нельзя достигнуть только путём индивидуального усовершенствования и личного примера.

Общества — сверхличны, сверхиндивидуальны. Они подобны созданиям природы и скорее всего могут быть сравниваемы с живыми физическими организмами. Но, конечно, это только начало познания.

Более углублённый взгляд раскрывает, что каждое из наших, по–видимому, личных переживаний в данном национальном комплексе или социальном строе есть продолжение какой‑то связной жизни, другими частями своего целостного и нерасторжимого психо–организма достающейся на долю других неведомых нам отдельных лиц.

Потому в человеке могут происходить события, далеко превышающие его собственную меру – гигантомания какая‑то.

Откуда это?

С грехопадением произошла не только порча нрава человеческого, но переменилось место, занимаемое человеком в природе, и произошло расстройство самого мироздания. Внутренняя жизнь растений, животных, стихий, теперь вывалилась из внешних обликов своих, как из скорлупы: а имена в устах человека остались за этими опустелыми материальными обликами, которые бегают и ползают по земле, летают по воздуху, лишь совне освещаемые солнцем. И сам человек после падения, опустев внутренне, больше всего стал бояться в себе именно этой пустоты темной, ибо она ведь уже здесь загробный мрак. Поэтому человек, когда он становится вожаком других людей, то гонимый этим horror vacui (боязнь пустоты – пер. ред.), без ведения о подлинных именах тварей, он осуществляется в их внутренние душевные туловища, опрокидывая всю эту мерзость звериную в себя и в образуемые вокруг себя коллективы людей и принимая эти безымянные темные твердины за данности своего душевного мира. Между тем – это не есть его душевный мир, не его принадлежности, не его свойства, а психо–организмы, потерявшие имена, и неузнаваемые части и элементы разрушающегося космоса. Вечно голодные не о пище, а об истинном человеке, который когда‑то в раю нарекал им имена и тем приобщал к Богу, обширные безличные сущности – рыбьи, птичьи, звериные, пресмыкающиеся ищут в потемках родственных себе особей. Через этих вожаков и идеологов они молчаливо захватывают собой множество человеческих песчинок, тем самым делая их «народами». Человеческие же личности лишь суетятся на поверхности истории, обманывая себя иллюзией свободы. А скрытые душевные туловища, эти ens realissima (наиреальнейшая сущность – пер. ред.), сплачивающие своим животным упорством падших людей в компактные и государственно–устойчивые единицы, в классы и социальные группы, в целые культуры, быть может, и неведомо для тех, кто носит всю эту звериную мерзость в себе по частям, и принимая её за подлинное выражение своей человеческой природы, – эти душевные туловища со скрывающимися в них инстинктами звериной слепоты и безжалостной импульсивности, всё время остаются за сценой истории.

Возможность этого основана на способности человека к некоторым распространительным переживаниям за пределами данной своей телесной скорлупы и на сдвиге всего внутреннего нуменального момента космоса в сторону. Потеряв имена, он стал частями проходить позади наружных ликов человеческих, являясь, как сквозь глазные щели маски, то теми, то другими частями своими, при кажущейся пустоте безличных мгновений.

По сочинениям христианских подвижников – аскетов мы до сих пор учились только святой мистике личного спасения, где предметом интимных созерцаний и нравственной самооценки является всё переживаемое в индивидуальном опыте данного лица при условии его аскетической отрешённости от общества и от мира. Здесь совесть заострена, но как бы сужена, укорочена. Она зряча и чутка к личному греху, но индифферентна к исследованию социальных язв, не внимательна к грехам коллективов, т. е. ко лжи самого построения социальной жизни. Апокалипсис же ставит себе именно эти последние задачи. Он раскрывает трансцендентную морфологию человеческих коллективов: государств, каст, корпораций, классов в их связи с тайной космоса, как творений из ничего.

Внутренняя душа мировладычных народов и государств, судьба угасших культов с их длительными мистическими наваждениями и скрытых идолопоклонств позднейших времен – всё это здесь изображено в их утверждающих отношениях к разным моментам ветхого шестоднева и в фатальном отношении к тайне Креста, т. е. несказанной Жертвы – Агнца, находящегося в войне с ветхим космосом.

Этим новозаветный Апокалипсис скорее примыкает к древним апокалипсисам Ассиро–Вавилонии и Египта, выраженным в каменных изваяниях, в которых бред переплетается с былью. Таковы полузвери, полуптицы, сфинксы и особенно пирамиды на берегу Нила, что до сих пор, видимые издалека, подымаются среди заброшенных песков пустыни. Таковы же были и общественные должности циклопических учреждений этих монархий колоссов. А, может быть, также и к апокалипсису Индии, осуществляемому в живых душах и телах её аскетов.

Такая социальная мистика только теперь впервые намечается в Христианстве. Она наводит на мысль, что настоящая тайна мира заключается не в невидимом, а в видимом, ибо душевная глубь человека космична. Вот почему у нас, в Восточной Церкви до сих пор так много встречалось людей, склонных к мистицизму личного спасения и достигавшем на этом пути истинного величия, и совсем неспособных понимать священно–жестокие и полнокровные символы пророческой книги св. апостола Иоанна.

Чтобы понимать Апокалипсис, верующий христианин должен претерпеть коренное изменение не только своего интимно–нравственного «Я», каким оно стоит пред Богом, но и своего общественного лика, каким он обращен к себе подобным. И именно в познавательном аппарате этого второго лика должен совершиться некий дегуманизирующий καθαρσις (катарсис, очищение – пер. ред.) огненный, о котором говорит апостол Пётр (1Пет. IV, 12), т. е. очищение ума навсегда от картин воображения зооморфно–политического.

Тогда душа приноровлена будет к иным восприятиям. С очами, с осязанием, со слухом должно произойти некое огненное крещение. Тут, конечно, собственными руками мы ничего не в силах сделать.

Только когда испытующий родится свыше, от Духа Святого и в нём откроются окна души для истинного и благоговейного Γνωσις–а (гнозис, познание – пер. ред.), тогда он ощутит иную глубинность пространства, и пред его очами раздвинутся перспективы в сокровенный внутренний мир душ живых и отошедших, — только тогда научится он понимать язык Апокалипсиса – полуземной и полузагробный… И, не обманываясь видимостью вещей и отношений, станет прозирать в социальных комплексах, заполняющих историческую сцену на целые столетия, очертания этих звериных тел, как иноприродных существ, столь искажающих величие и красоту человеческого лика и захватывающих в свой хищный плен чреду за чредой падших поколений и целые народы. И тогда он узрит истинную правду о человеке, Христову правду, в тайне созидаемую, и возрадуется о грядущем торжестве Её.

Но и это не всё.

Сколько бы мы не рождались свыше по действию Духа Святого и как бы мы не переустраивали сами своего внешнего познания, – никогда мы не увидели бы прошлой истории своей и уготованного нам будущего в этих апокалиптических образах, – если бы мир и человеческие дела в объективной сущности своей от первых дней бытия не заключали в себе изначальной способности являться в этих образах, в этих именно символах. Символы Апокалипсиса имеют онтологическое значение. Только потому они и могли, как бы остановившись в вечности, сделаться ключами к человеческой судьбе. Потому же и для толкователя они всегда будут не только предметом исследования, но будут таинственны и бесконечно страшны, ибо несут суд миру и народам.

Глава 8. Антропология Апокалипсиса

Апокалипсис – это organummysticum (мистический орган – пер. ред.) человеческой истории. Но если социальные комплексы, захватившие почти всю арену человеческой истории, – зооморфны, то где же тут человек, где «откровение сынов Божиих», обетованное нам? Какова у Апокалипсиса антропология?

В Апокалипсисе дано оккультно начертанное домостроительство человеческого спасения во плоти, всё содержание которого в момент откровения на Патмосе ещё лежало в будущем, как в зерне заключено будущее растения. Так как более долгая и подготовительная часть этого плана в настоящее время уже исполнилась, – то по ней и по аналогиям домостроительства в Ветхом Завете мы можем предугадывать и те условия, среди которых произойдет главная развязка религиозной драмы в Христианстве – «откровение сынов Божиих, о которых воздыхает вся тварь» (Рим. VIII, 1). На такое предугадание даёт нам право то, что Апокалипсис на всем протяжении пронизан несколькими основными идеями, подчинёнными одной главной идее о человеке.

Главная антропологическая идея Апокалипсиса – это изначальное, но с грехом утраченное и потом вновь созидаемое богоподобие человека.

Отсюда непреложная равночестность Христа–Агнца Богу–Отцу. Поклонение, которого удостаивается Агнец Христос, – в нём же полнота человечности, –от четырех вседержительных Херувимов и от 24–х старцев, от прочих Ангелов, окружающих Престол Бога Саваофа, и от всякого создания, находящегося на небе и под землею и на море – даёт полное подтверждение этому.

На протяжении всей истории Христианства, созерцаемой Иоанном из Патмоса, Агнец является таинственным центром спасения и судов Божиих над миром и деятельным началом нового творения, и под конец вносит в него утраченный праздник и покой. Все святые, записанные в эту книгу жизни Агнца, находятся в реальнейшей связи с Ним и полны Его онтологических излучений. Они чувствуют боль, Ему причиняемую в Его человечности, и Его радость о спасении каждой души заблудшей. Эти чувства Его составляют таинственную совесть каждой из семи Церквей, а Он– всем – Солнце грядущего святого человечества. Исторический процесс, – это монодрама с единым Действующим Лицом, завершающаяся ликующими восклицаниями на небе: «царство мира соделалось царством Господа нашего и Христа Его» (XI, 15). В этих словах нет абсолютного отрицания мира, а есть радость о его преображении.

Однако творческая и промыслительная деятельность Христа Агнца здесь представлена так, что сам Он показывается на сцене весьма мало. Его рук, возводящих сложное здание жизни спасаемого человечества, – т. е. Храм, – мы не видим, Его слов, руководящих этой работой –не слышим. Путей, которыми Он ведет свои избранные церкви Асии к новым и более завершенным святыням, т. е. к кафолицизму и далее – к хилиазму и далее к пакибытию – не можем уследить. Он снимает с таинственной книги домостроительства семь печатей, одна за другой – вот и всё. Но потом этот ритм седмиднева как э х ос нарастающим значением повторяется в семи трубах, в семи чашах, — и всё зло на небе и на земле оказывается потрясённым, обессиленным и низвергнутым навеки.

Позднее Агнец является ещё раз, но также не действующим, а стоящим на горе Сион. Как белый ирис Галилейский на тонком стебле, Он лучами далекой и непонятной славы Своей освещает полную ужасов историческую ночь земли. Но здесь Он ещё Царь не этого мира, а лишь немногих чистых душ, собранных на вершине и на уступах этой горы. Здесь Он в окружении всего только 144 000 непорочных девственников (XIV, 1).

Это как бы просцениум Его будущего Царства, высоко поднятый над землёй. Люди же похоти плотской, осквернявшиеся с женами в грешных экстазах чувственности, но, однако, не поклонившиеся зверю, – а таких миллионы бременят землю, – эти люди пока могут лишь, как сироты, подымать на Него свои взоры, раненные, беспомощные и умоляющие.

Где же тут антропология?

Разогнем листы Апокалипсиса и вчитаемся. Действующими являются звездоокие Ангелы, которые в прологе поклонились Агнцу. Поэтому всё, что ими совершается, совершается во имя Его; всё, что говорится, говорится о Нём, или обращено к нёму, ибо образ Его прославленной Человечности во Плоти служит им мерой, законом и движущим принципом всего построения судьбы народов на земле. Но построение это ведется странно: началось под покровом тайны в Асии в общинах крошечных, как горчичное зерно. А где то кончится? Ибо рядом с Ангеламиэтих малых церквей эллинских действует падший гигант духовный – Херувим всеобщего служения (Иезекииль, XXVIII,12–15). Это – отец лжи – Диавол – изначальный завистник и враг богоподобия рода человеческого. Он представлен здесь не ничтожеством, а показан во весь рост своего загадочного туловища духовного, как небесный дракон рукокрылый.

Не тьму, а свет вносит в понимание истории это видение сверх–человеческого фактора зла. Оно учит нас веровать, что ужасы истории проистекают не от одной слабости человека, не только из его порочных и низменных наклонностей.

Человек, поскольку он в своей воле, плоско позитивен и сам по себе ни в чём не радикален. Люди доходят в злобе и жестокостях до исступления, лишь переносясь за пределы человеческого, – входя в мистический контакт с кем‑то, лица которого они не видят, но кто безмерно более опытен и силён во зле, чем они.

Оттуда идут неиссякающие тёмные внушения, так что люди скорее достойны жалости. Они лучше, чем можно судить по их жизни и даже по их преступлениям.

И вот, в противоположность вдохновителю зла Диаволу, во всём величии показана и Церковь, но уже не как седмисвещник Малой Асии, а как Вселенская Церковь в её антропологической тайне – как Жена, рождающая «в болестях». Бесполой и безлюдной демонологии здесь противопоставляется антропология. Жена рождает Чадо М у ж с к а пола как правду Христову о земле и человеке, которая раскроется и победит в будущих веках, и, таким образом, в предельном идеале поле истории останется за христианским человечеством. Этим дракон разоблачен пред сонмами Ангелов на небе. И произошла против него в небесных пространствах война светлых Ангелов, которые поклонились Агнцу. Дракон со всем воинством своим был низвержен на землю. И с этого момента, пресмыкаясь в прахе материи, он устремляется к соединению с ненавистным ему сынами праха. Его мечта – вытеснить из человека его собственную душу и занять в нём её место. Этого он в значительной мере достигает, и начинается эпоха демономании, – самая мрачная, мучительная и трагическая из бывших в истории. Но в тот момент, когда люди готовы с ужасом отвернуться от путей сатанинских, он развертывает новую и последнюю ложь о Боге, о себе и о человеке. Пользуясь религиозным несовершеннолетием рожденного Чада, он притворяется несуществующим, несуществующим представляет и Бога и в душах людей подменяет предельный идеал человеческого общежития. Теперь зло начинает действовать на земле под обманчивыми личинами добра и человеколюбия, ибо злу приходится соперничать с Христианством, несущим идеал праведной Земли. По внушению Дракона, выступает Зверь со своим планом огосударствленного человекобожия и в помощь ему другой Зверь – Лжепророк. Оба они яростно противодействуют повсюду Церкви и спасению Христову, а осуществляются планы Агнца. На протяжении веков идет борьба за обезбожение человечества и мира, причем из этих трех врагов Агнца каждый думает о себе, преследует только свои цели, решает только свои задачи, а в конце концов все обращается к возвеличению человеческой природы Агнца и к Его славе, раздвигающейся беспредельно в душах людей на земле и связывающей их в единое человечество. И в завершение Иоанну показано, что Агнец – «метатрон» Отцу: Престол у Отца и Агнца – общий (XXII,1).

Все это так мало похоже на триумфальное шествие победителя по ровной дороге, приготовленной и украшенной, как мы привыкли воображать подобные шествия, что тут при толковании Апокалипсиса должна получить совершенно новое освещение проблема человеческой личности и человеческой свободы, как иллюзии и как действительного творческого начала. Человеку кажется, что своими действиями он осуществляет намеченные им цели, и что с ним только иногда происходят досадные «случайности», а между тем через него строится иной план, прямо противоположный его хотениям.

Если богоподобие человеческой природы Агнца есть первый камень этого плана, – то что, согласно Апокалипсису, является следующей ступенью домостроительства?

Единочеловечество. Но что такое это единочеловечество и чем отличается оно от противоборствующего ему всечеловечества, т. е. космополитизма, который строится Зверем под лжепророческим знаком прогресса, после того, как этому Зверю была «дана власть над всяким коленом и народом и языком и племенем, незаписанным в книгу жизни у Агнца» (Ап. III, 7)?

Господь в видениях открывает Иоанну, что единочеловечество исходит <не>из мира сущего, ветхого, а из чистого пакибытия. В мистерии спасения единочеловечество не есть простой перечень святых имен, записанных в книгу жизни у Агнца (Ап. III,8), не есть расположение молитвенных славословящих человеческих «Я», как точек вокруг одного геометрического центра–Христа; единочеловечество не есть только собрание абсолютно простых монад человеческих, одиноко уверовавших в Него личностей, – после того, как из этих личностей в муках возрождения вылущены пол и плоть, и пережито ими всецелое отрешение каждого от гибельной связи с прошлыми поколениями языческих предков и с землёй. Такое собрание было бы равноангельским небесным сонмом святых, но вовсе ещё не новым родом человеческим, наследующим землю, ибо соединяющая сила Агнца там захватывает лишь вершины людского материала, оставляя на добычу тёмных демонских влияний весь собственно человеческий психизм, т. е. самые глубокие инстинкты плоти родящей и стремления сердца, которыми человек отличается от Ангела, и которые обеспечивают дальнейшее существование рода человеческого на земле. Нет, Христос спас р о дчеловеческий и именно в загадке р о д а. И спас мир в тайне его отношения к этому р о д у.

Что значит это?

Новая жизнь во Христе созидается по ту сторону ветхого человека и как бы на развалинах его. Но так как человек трехчастен, состоит из духа, души и тела (1Сол. V,23; Евр. IV,12; 1Кор. XV,44; II,14–15; Иуда ст.19), то и смерть ветхого человека может быть духовная, душевная и телесная. Значит, и святость должна быть святостью духовной, святостью душевной и святостью телесной.

Космополитическое всечеловечество пакибытие отрицает и исходит из мира сущего, которому придает цену вечности – это противоборствующее сплочение людей в комплекс посредством их обезличения и порабощения. Это – «Египет и Содом, где и Господь наш распят» (Ап. XI,8). Здесь вожаки предполагают объект воздействия пассивным, тщатся обнимать «массы», т. е. всех поголовно, объединяя их не путем пробуждения в них самостоятельной духовной личности, а иллюзиями бессубъектного отвлеченного добра или убегающими призраками равенства, подсчитанной пользы, справедливости, свободы. И так как мир сей сгорит в огне, то оставит их, в конце концов, бескосмичными. Посему космополитизм есть ложная двусмысленная подделка, а не живая действительности будущего. Здесь вожаки – только внушатели обмана, а ведомые – рабы, масса «без лица».

Под знаком прогресса миллионы людей приносятся тут в жертву честолюбию вожаков во имя счастья якобы будущих поколений. Но почему счастье тех далеких поколений более ценно, чем счастье этих настоящих – никто не знает. Где ручательство, что обещанное счастье – действительно наступит, никто не укажет. И обманутые «массы», связанные этим пророчеством, стоят на одной общей плоскости земли без лестницы в небо и без победы над смертью отошедших. Прогресс – это самая черная и жестокая теория человеческих жертв. Никакой социальной проблемы, содержащей в конечном идеале преображение мира, тут между человеком и природой не вклинено. Природные условия, земной, плотский человек – вот предел, дальше которого не идут желания.

Единочеловечество же должно охватывать народы, возрождая через Таинство Церкви в каждом лицо, т. е. его «Я», не сводимое ни к каким другим «Я». Среди таких избранных есть овцы, есть и агнцы. Агнцы – это богоносные праведники, которые охватывают отошедших и всё существо живых в глубину до дна. Собирая их в таинственный Град, единочеловечество оставляет за пределами объединения противников, отвергающих Христа, причём ветхий космос в его творческой тайне раскрывается в социальном моменте этого грядущего Града, и потому остается за избранными, а сыны погибели – бескосмичны, несмотря на смертельную жажду иметь опору в мире сём. В этом их проклятие и мука неугасимая. Поэтому при явлении возрождённого человечества в мистерии спасения всегда будет оставаться множество слепых и бессильно–озлобленных противников, «числом как песок морской», которые собираются «против стана святых» и «Града возлюбленного». Сжигаемые внутренним огнем отчаяния и вражды против Агнца, они яростно ненавидят этот Град, считая его не царством света, радости и истинной свободы, но непереносимым для себя пленом, тиранией и мукой (XX, 7–8). Равно и в последнее завершение в Царстве славы единочеловечество соберет опять не абсолютно всех. «Боязливых же, и неверных, и скверных, и убийц, и чародеев и идолослужителей, и всех лжецов – участь «в озере, горящем огнем и серою»(ХХ, 14), «где будет плач и скрежет зубов» (Мф, VIII, 12).

Из этого видно, что ничто так не чуждо Апокалипсису, как идеал всеобщей нивелировки и механического уравнивания всех в «массе» по одному и тому же обезличивающему шаблону. Так же чужда Апокалипсису и отвлеченная идея благоденствия всех среди этого ветхого, не преображённого мира. Теократическое единочеловечество – это новый избранный род человеческий, чающий нового неба и новой земли, который всегда, как показанов Апокалипсисе, будет иметь под ногами своими ветхий род, низвергнутый, обмирщенный, побораемый, и, в конце концов – бескосмичный, в плену держимый. Разумеется, на пути испытания единочеловечества явление святости духовной, святости душевной и святости телесной требует лишь непрепятствования до некоторой степени со стороны остальных двух. Но это только непрепятствование. Положительный же расцвет каждой святости возможен на вершине своей ступени. И лишь на последней ступени все они, «светлеясь трагическим единством», явятся вместе.

Поэтому и единочеловечество в плане общей мистерии Апокалипсиса осуществляется в трёх последовательных актах, которые в истории разделены полосами долгих ожиданий. В эти глухие промежутки кажется, что Царство Христово возрастает медленно иследы его почти незаметны. Но вдруг всё меняется, и с катастрофической быстротой святое вдохновение охватывает многих, преодолевая все препятствия. Тогда наступает пора очистительных страданий, и день равняется году, год – столетию. Так было несколько раз. По ту сторону смерти религиозной в иудействе и язычестве явился соборный кафолицизм святых отцов (VII, 2–11; XIV, 3). По ту сторону аскетического безземного Христианства античных народов явилось новое Христианство варварских народов, движимое утопией Града Божия. По ту сторону всеобщей смерти социальной в этом варварском христианстве и возрожденном иудейском явится хилиастическая святость душевная – 1000–летнее царство святых на земле – Град Божий (XVI, 18–21; XIX, 11–20); и по ту сторону гибели ветхого космоса (XXI, 2–3) – явится пакибытие – прославленная телесность среди нового неба и новой земли – навеки. И единочеловечество каждый раз будет иметь свою вершину, свой центр.

В первый раз единочеловечество является на исходе эры примитивных городских Церквей, когда они изнемогли в спорах о времени празднования Пасхи, о сверхвременном значении Таинства Крещения, о времени наступления 1000–летнего Царства, и бессильно упёрлись в арианскую ересь, учившую, что время больше Христа, «ἦν ποτε ὅτε οὐκ ἦν» (было время, когда Его (Христа) не было – пер. ред.). Тогда единочеловечество осуществлено было Великим Ангелом общего служения. Как дневной свет зарождается на Востоке, так и Ангел сей появляется с востока. И затем на всём пространстве земли (Ап. VII, 2; XIV, 3) среди бесчисленных толп язычников, лишь наружно, из страха и из подражания принимающих крещение, этот Ангел запечатлевает истинных христиан одною и тою же печатью веры в свехвременную вневременность Λογος–а. Этим действием все эти раздирающие споры навсегда потеряли смысл и поверх раздробленных элементарно–религиозных городских общин, знавших одного Христа Спасителя, кладется начало осуществлению нового духовного союза кафолического. Эта единая Церковь в новом излиянии Св. Духа постигает Бога, как Единосущную и нераздельную Троицу и Христа, иже от Отца рождённого прежде всех век. С этих пор Христианство выступает, как религия всего человечества, не знающая ни стен городов, ни границ стран, ни пристрастий национальных, ни преград высокой эллинской образованности. Единство этой религии было ограждено догматами Вселенских Соборов и обороняемо мечом теократизированной Императорской власти.

Так к реальному торжеству Христианства в IV веке прибавилось его поднятие на высшую ступень богопознания, а также идеализация предшествовавших веков и как бы апофеоз их. Кто же были провозвестниками, столпами этой религии? Святые отцы. Все эти избранники Божии –были люди, и точно не люди. Кажется, будто они нечаянно попали на нашу грешную землю и ошибкой облечены в бренную человеческую оболочку, которой чужды.

Все они девственники и подобны светлым ангелам, которыми руководит один, ещё более их, великий иерофант – Ангел от Востока–Солнца. Кафолицизм, созданный ими, – это религия неба, ангело–человеческая держава, в которой «нет ни мужска пола, ни женска, ибо здесь полы встречаются не как супруги, а как братья во Христе» (Гал. III, 28)

Но исчерпана ли была этим задача?

Апокалипсис показывает, что нет. В явлении этой святости Христос не мог ещё праздновать своей субботы, ибо откровение сынов Божиих тут ещё не было воспринято. И действительно, здесь не было дано откровения оземле. «Не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего» (Ап. XII, 3). Вот самое большее, что мы здесь слышим о земле.

Для того же, чтобы спасти языческое человечество как р о д, надо освятить, т. е. мистически преобразить о Христе в человеке п о л, не как источник сладострастия, а как дивную способность свято зачинать плотью, т. е. так, чтобы тем самым заключать в себе и духовное бытие нового потомства спасаемых. А это значит – признавать святыню плоти, т. е. осуществить в Таинстве брака половую мистику Песни Песней, столь непонятную для необрезанных народов. А если благословить любовь, продолжающую род, то значит благословить и землю, питающую эти восторги зачинающей плоти, т. е. землю со всем тем, что делает её жилою кормящей матерью. Землю проклятия, с её мертвенно окаменелыми частями, преобразить в землю благословения, где человек займёт место, от начала уготованное ему Творцом, т. е. землю, готовую встречать новых зачинаемых чад раскрытыми объятиями не только своих виноградников и садов, но прежде всего правдой своего социального строя не зооморфного. А так как земля, чтобы быть жилою и кормящей, должна быть орошаема источниками вод, то надо благословить и всё, что обуславливает излияние этих источников: небо, море, солнце, чудом подымающее облака из моря к небу и оттуда изливающее эти воды опресненными на землю. Поэтому спасти человека как р о дродящих и родящихся – значит внести радостное утверждение во в с ёмироздание, ибо человек в тайне своего существа – космичен. Вот почему сказано: «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, т. е. человек, не погиб, а имел жизнь вечную» (1Ин. III, 1). Каков же должен быть этот общественный строй, пронзающая правда которого стоит между человеком и природой?

После падения картина рода человеческого представлялась в виде людского множества, стоящего на одной плоскости земли как пирамида, опрокинутая острием вниз, в огонь вечного осуждения и смерть, а при восстановлении род принимает вид пирамиды, сияющим острием своим уходящей вверх, к Престолу Божию. На первый взгляд можно подумать, что вершина этой новой пирамиды спасения окажется всегда в самом Христе. Но это не так.

«Симон Ионин! Любишь ли ты Меня… паси овцы моя»…(Ин. XXI, 15–17). Отсюда мы видим, что Христос творчески воссоздает каждого отдельного человека не только как овцу–монаду, но некоторых людей, как агнцев – орудия спасения других отдельных человеков, когда они берут на себя вину за грех братий, т. е. – не только управляемых во Христе, т. е. покорные стада овец, но и управляющих в Духе Божием, т. е. агнцев, своими страданиямиполагающих конец этому человеческому отчуждению и телесной внеположности друг к другу. Он соделывает нас не только «священниками», но и «царями» друг над другом. И во