Скачать fb2   mobi   epub  

Человек в картинках (сборник рассказов)

Брэдбери в самом расцвете сил: в этой книге собраны самые лучшие образцы философской фантастики, надолго ставшие визитной карточкой писателя. Сборник тем не менее «обрамлён» красивой, пугающе-сказочной зарисовкой, возвращающей нас ко временам «Тёмного карнавала».

The Illustrated Man 1951

It was a warm afternoon in early September when I first met the Illustrated Man. Walking along an asphalt road, I was on the final long of a two weeks' walking tour of Wisconsin. Late in the afternoon I stopped, ate some pork, beans, and a doughnut, and was preparing to stretch out and read when the Illustrated Man walked over the hill and stood for a moment against the sky.

I didn't know he was Illustrated then. I only know that he was tall, once well muscled, but now, for some reason, going to fat. I recall that his arms were long, and the hands thick, but that his face was like a child's, set upon a massive body.

He seemed only to sense my presence, for he didn't look directly at me when he spoke his first words.

"Do you know where I earn find a job?"

"I'm afraid not," I said.

"I hadn't bad a job that's lasted in forty years," he said.

Though it was a hot late afternoon, he wore his wool shirt buttoned tight about his neck. His sleeves were rolled and buttoned down over his thick wrists. Perspiration was streaming from his face, yet he made no move to open his shirt.

"Well," he said at last, "this is as good a place as any to spend the night. Do you mind company."

"I have some extra food you'd be welcome to," I said.

He sat down heavily, grunting. 'You'll be sorry you asked me to stay," he said. "Everyone always is. That's why I'm walking. Here it is, early. September, the cream of the Labor Day carnival season. I should be making money hand over fist at any small town side show celebration, but here I am with no prospects."

He took off an immense shoe and peered at it closely. "I usually keep a job about ten days. Then something happens and they fire me. By now every carnival in America won't touch me with a ten-foot pole."

"What seems to be the trouble?" I asked.

For answer, he unbuttoned his tight collar, slowly. With his eyes shut, he put a slow hand to the task of unbuttoning his shirt all the way down. He slipped his fingers in to feel his chest. "Funny," he said, eyes still shut. 'You can't feel them but they're there. I always hope that someday I'll look and they'll be gone. I walk in the sun for hours on the hottest days, baking, and hope that my sweat'll wash them off, the sun'll cook them off, but at sundown they're still there." He turned his head slightly toward me and exposed his chest. "Are they still there now?"

After a long while I exhaled. "Yes," I said. "They're still there."

The Illustrations.

"Another reason I keep my collar buttoned up," he said, opening his eyes, "is the children. They follow me along country roads. Everyone wants to see the pictures, and yet nobody wants to see them."

He took his shirt off and wadded it in his hands. He was covered with Illustrations from the blue tattooed ring about his neck to his belt line.

"It keeps right on going," he said, guessing my thought. "All of me is Illustrated. Look." He opened his hand. On his palm was a rose, freshly cut, with drops of crystal wake among the soft pink petals. I put my hand out to touch it, but it was only an Illustration.

As for the rest of him, I cannot say how I sat and stared, for be was a riot of rockets and fountains and people, in such intricate detail and color that you could hear the voices murmuring small and muted, from the crowds that inhabited his body. When his flesh twitched, the tiny mouths flickered, the tiny green-and-gold eyes winked, the tiny pink hands gestured. There were yellow meadows and blue rivers and mountains and stars and suns and planets spread in a Milky Way across his chest. The people themselves were in twenty or more odd groups upon his arms, shoulders, back, sides, and wrists, as well as on the flat of his stomach. You found them in forests of hair, lurking among a constellation of freckles, or peering from armpit caverns, diamond eyes aglitter. Each seemed intent upon his own activity, each was a separate gallery portrait.

"Why, they're beautiful!" I said.

How can I explain about his Illustrations? If El Greco had painted miniatures in his prime, no bigger than your hand, infinitely detailed, with all his sulphurous color, elongation, and anatomy, perhaps he might have used this man's body for his art. The colors burned in three dimensions. They were windows looking in upon fiery reality. Here, gathered on one wall, were all the finest scenes in the universe the man was a walking treasure gallery. This wasn't the work of a cheap carnival tattoo man with three colors and whisky on his breath. This was the accomplishment of a living genius vibrant, clear, and beautiful.

"Oh, yes," said the Illustrated Man. "I'm so proud of my Illustrations that I'd like to burn them off. I've tried sandpaper, acid, a knife . . ."

The sun was setting. The moon was already up in the East.

"For, you see," said the Illustrated Man, "these Illustrations predict the future."

I said nothing.

"It's all right in sunlight," he went on.

"I would keep a carnival day job. But at night--the pictures move. The pictures change."

I must have smiled. "How long have you been Illustrated?"

"In 1900, when I was twenty years old and working a carnival, I broke my leg. It laid me up; I had to do something to keep my band in, so I decided to get tattooed."

"But who tattooed you? What happened to the artist?"

"She went back to the future," he said. "I mean it. She was an old woman in a little house in the middle of Wisconsin here somewhere not far from this place. A little old witch who looked a thousand years old one moment and twenty years old the next, but she said she could travel in time. I laughed. Now, I know better."

"How did you happen to meet her?"

He told me. He had seen her painted sign by the road SKIN ILLUSTRATION! Illustration instead of tattoo! Artistic! So he had sat all night while her magic needles stung him wasp stings and delicate bee stings. By morning he looked like a man who had fallen into a twenty color print press and been squeezed out, all bright and picturesque.

"I've hunted every summer for fifty years," he said, putting his hands out on the air. "When I find that witch I'm going to kill her."

The sun was gone. Now the first stars were shining and the moon had brightened the fields of grass and wheat. Still the Illustrated Man's pictures glowed like charcoals in the half light, like scattered rubies and emeralds, with Rouault colors and Picasso colors and the long, pressed out El Greco bodies.

"So people fire me when my pictures move. They don't like it when violent things happen in my Illustrations. Each Illustration is a little story. If you watch them, in a few minutes they tell you a tale. In three hours of looking you could see eighteen or twenty stories acted right on my body, you could hear voices and think thoughts. It's all here, just waiting for you to look. But most of all, there's a special spot on my body." He bared his back. "See?" There's no special design on my right shoulder blade, just a jumble."

"Yes. "

"When I've been around a person long enough, that spot clouds over and fills in. If I'm with a woman, her picture comes there on my back, in an hour, and shows her whole life-how she'll live, how she'll die, what she'll look like when she's sixty. And if it's a man, an hour later his picture's here on my back. It shows him falling off a cliff, or dying under a. train. So I'm fired again."

All the time he had been talking his hands had wandered over the Illustrations, as if to adjust their frames, to brush away dust--the motions of a connoisseur, an art patron. Now he lay back, long and full in the moonlight. It was a warm night. There was no breeze and the air was stifling. We both had our shirts off.

"And you'll never found the old woman?"


"And you think she came from the future?"

"How else could she know these stories she painted on me?"

He shut his eyes tiredly. His voice grew fainter. "Sometimes at night I can fed them, the pictures, like ants, crawling on my skin. Then I know they're doing what they have to do. I never look at them any more. I just try to rest. I don't sleep much. Don't you look at them either, I warn you. Turn the other way when you sleep."

I lay back a few feet from him. He didn't seem violent, and the pictures were beautiful. Otherwise I might have been tempted to get out and away from such babbling. But the Illustrations . . . I let my eyes fill up on them. Any person would go a little mad with such things upon his body.

The night was serene. I could bear the Illustrated Man's breathing in the moonlight. Crickets were stirring gently in the distant ravines. I lay with my body sidewise so I could- watch the Illustrations. Perhaps half an hour passed. Whether the Illustrated Man slept I could not tell, but suddenly I heard him whisper, 'They're moving, aren't they?"

I waited a minute.

Then I said, "Yes."

The pictures were moving, each in its turn, each for a brief minute or two. There in the moonlight, with the tiny tinkling thoughts and the distant sea voices, it seemed, each little drama was enacted. Whether it took an hour or three hours for the dramas to finish, it would be hard to say. I only know that I lay fascinated and did not move while the stars wheeled in the sky.

Eighteen Illustrations, tighten tales. I counted them one by one.

Primarily my eyes focused upon a scene, a large house with two people in it. I saw a flight of vultures on a blazing flesh sky, I saw yellow lions, and I heard voices.

The first Illustration quivered and came to lift….

The Illustrated Man 1951( Человек в картинках)

Примечание: Этот рассказ был опубликован в сборнике "Человек в картинках" в двух частях: одна в начале сборника, другая в конце как эпилог. Причём, конец первой части предваряет начало следующего рассказа. В переводе Норы Галь – это рассказ "Калейдоскоп", в оригинале – "Вельд".

С человеком в картинках я повстречался ранним тёплым вечером в начале сентября. Я шагал по асфальту шоссе, это был последний переход в моем двухнедельном странствии по штату Висконсин. Под вечер я сделал привал, подкрепился свининой с бобами, пирожком и уже собирался растянуться на земле и почитать – и тут-то на вершину холма поднялся Человек в картинках и постоял минуту, словно вычерченный на светлом небе.

Тогда я еще не знал, что он – в картинках. Разглядел только, что он высокий и прежде, видно, был поджарый и мускулистый, а теперь почему-то располнел. Помню, руки у него были длинные, кулачищи – как гири, сам большой, грузный, а лицо совсем детское.

Должно быть, он как-то почуял мое присутствие, потому что заговорил, еще и не посмотрев на меня:

– Не скажете, где бы мне найти работу?

– Право, не знаю, – сказал я.

– Вот уже сорок лет не могу найти постоянной работы,- пожаловался он.

В такую жару на нём была наглухо застегнутая шерстяная рубашка. Рукава – и те застегнуты, манжеты туго сжимают толстые запястья. Пот градом катится по лицу, а он хоть бы ворот распахнул.

– Что ж, – сказал он, помолчав, – можно и тут переночевать, чем плохое место. Составлю вам компанию,- вы не против?

– Милости просим, могу поделиться кое-какой едой, – сказал я.

Он тяжело, с кряхтеньем опустился наземь.

– Вы ещё пожалеете, что предложили мне остаться, – сказал он. – Все жалеют. Потому я и брожу. Вот, пожалуйста, начало сентября. День труда – самое распрекрасное время. В каждом городишке гулянье, народ развлекается, тут бы мне загребать деньги лопатой, а я вон сижу и ничего хорошего не жду.

Он стащил с ноги огромный башмак и, прищурясь, начал его разглядывать.

– На работе, если повезет, продержусь дней десять. А потом уж непременно так получается – катись на все четыре стороны! Теперь во всей Америке меня ни в один балаган не наймут, лучше и не соваться.

– Что ж так?

Вместо ответа он медленно расстегнул тугой воротник. Крепко зажмурясь, мешкотно и неуклюже расстегнул рубашку сверху донизу. Сунул руку за пазуху, осторожно ощупал себя.

– Чудно,- сказал он, всё ещё не открывая глаз. – На ощупь ничего не заметно, но они тут. Я все надеюсь – вдруг в один прекрасный день погляжу, а они пропали! В самое пекло ходишь целый день по солнцу, весь изжаришься, думаешь: может, их потом смоет или кожа облупятся и всё сойдёт, а вечером глядишь – они тут как тут. – Он чуть повернул ко мне голову и распахнул рубаху на груди. – Тут они?

Не сразу мне удалось перевести дух.

– Да, – сказал я, – они тут.


– И ещё я почему застегиваю ворот – из-за ребятни, – сказал он, открывая глаза. – Детишки гоняются за мной по пятам. Всем охота поглядеть, как я разрисован, а ведь всем неприятно.

Он снял рубашку и свернул ее в комок. Он был весь в картинках, от синего кольца, вытатуированного вокруг шеи, и до самого пояса.

– И дальше то же самое, – сказал он, угадав мою мысль. – Я весь как есть в картинках. Вот поглядите.

Он разжал кулак. На ладони у него лежала роза – только что срезанная, с хрустальными каплями росы меж нежных розовых лепестков. Я протянул руку и коснулся её, но это была только картинка.

Да что ладонь! Я сидел и пялил на него глаза: на нём живого места не было, всюду кишели ракеты, фонтаны, человечки – целые толпы, да так все хитро сплетено и перепутано, так ярко и живо, до самых малых мелочей, что казалось – даже слышны тихие, приглушенные голоса этих бесчисленных человечков. Чуть он шевельнётся, вздохнёт – и вздрагивают крохотные рты, подмигивают крохотные зелёные с золотыми искорками глаза, взмахивают крохотные розовые руки. На его широкой груди золотились луга, синели реки, вставали горы, тут же протянулся Млечный Путь – звёзды, солнца, планеты. А человечки теснились кучками в двадцати разных местах, если не больше,- на руках, от плеча и до кисти, на боках, на спине и на животе. Они прятались в лесу волос, рыскали среди созвездий веснушек, выглядывали из пещер подмышек, глаза их так и сверкали. Каждый хлопотал о чём-то своём, каждый был сам по себе, точно портрет в картинной галерее.

– Да какие красивые картинки! – вырвалось у меня.

Как мне их описать? Если бы Эль Греко в расцвете сил и таланта писал миниатюры величиной в ладонь, с мельчайшими подробностями, в обычных своих жёлто-зелёных тонах, со странно удлиненными телами и лицами, можно было бы подумать, что это он расписал своей кистью моего нового знакомца. Краски пылали в трёх измерениях. Они были точно окна, распахнутые в живой, зримый и осязаемый мир, ошеломляющий своей реальностью. Здесь, собранное на одной и той же сцене, сверкало все великолепие вселенной; этот человек был живой галереей шедевров. Его расписал не какой-нибудь ярмарочный пьяница татуировщик, всё малюющий в три краски. Нет, это было создание истинного гения, трепетная, совершенная красота.

– Ещё бы! – сказал Человек в картинках. – Я до того горжусь своими картинками, что рад бы выжечь их огнём. Я уж пробовал и наждачной бумагой, и кислотой, и ножом…

Солнце садилось. На востоке уже взошла луна.

– Понимаете ли, – сказал Человек в картинках, – они предсказывают будущее.

Я молчал.

– Днём, при свете, еще ничего, – продолжал он. – Я могу показываться в балагане. А вот ночью… все картинки двигаются. Они меняются.

Должно быть, я невольно улыбнулся.

– И давно вы так разрисованы?

– В тысяча девятисотом, когда мне было двадцать лет, я работал в бродячем цирке и сломал ногу. Ну и вышел из строя, а надо ж было что-то делать, я и решил – пускай меня татуируют.

– Кто же вас татуировал? Куда девался этот мастер?

– Она вернулась, в будущее,- был ответ.- Я не шучу. Это была старуха, она жила в штате Висконсин, где-то тут неподалеку был ее домишко. Этакая колдунья, то дашь ей тысячу лет, а через минуту поглядишь – лет двадцать, не больше, но она мне сказала, что умеет путешествовать во времени. Я тогда захохотал. Теперь-то мне не до смеха.

– Как же вы с ней познакомились?

И он рассказал мне, как это было. Он увидел у дороги раскрашенную вывеску: РОСПИСЬ НА КОЖЕ! Не татуировка, а роспись! Настоящее искусство! И всю ночь напролёт он сидел и чувствовал, как ее волшебные иглы колют и жалят его, точно осы и осторожные пчелы. А наутро он стал весь такой цветистый и узорчатый, словно его пропустили через типографский пресс, печатающий рисунки в двадцать красок.

– Вот уже полвека я каждое лето её ищу, – сказал он и потряс кулаком. – А как отыщу – убью.

Солнце зашло. Сияли первые звезды, светились под луной травы и пшеница в полях. А картинки на странном человеке все еще горели в сумраке, точно раскаленные уголья, точно разбросанные пригоршни рубинов и изумрудов, и там были краски Pyo, и краски Пикассо, и удлиненные плоские тела Эль Греко.

– Ну вот, и когда мои картинки начинают шевелиться, люди меня выгоняют. Им не по вкусу, когда на картинках творятся всякие страсти. Каждая картинка – повесть. Посмотрите несколько минут – и она вам что-то расскажет. А если три часа будете смотреть, увидите штук двадцать разных историй, они прямо на мне разыгрываются, вы и голоса услышите, и разные думы передумаете. Вот оно всё тут, только и ждёт, чтоб вы смотрели. А главное, есть на мне одно такое место. – Он повернулся спиной. – Видите? Там у меня на правой лопатке ничего определенного не нарисовано, просто каша какая-то.

– Вижу.

– Стоит мне побыть рядом с человеком немножко подольше, и это место вроде как затуманивается и на нем появляется картинка. Если рядом женщина, через час у меня на спине появляется ее изображение и видна вся ее жизнь – как она будет жить дальше, как помрет, какая она будет в шестьдесят лет. А если это мужчина, за час у меня на спине появится его изображение: как он свалится с обрыва или поездом его переедет. И опять меня гонят в три шеи.

Так он говорил и все поглаживал ладонями свои картинки, будто поправлял рамки или пыль стирал, точь-в-точь какой-нибудь коллекционер, знаток и любитель живописи. Потом лёг, откинувшись на спину, очень большой и грузный в лунном свете. Ночь настала теплая. Душно, ни ветерка. Мы оба лежали без рубашек.

– И вы так и не отыскали ту старуху?

– Нет.

– И по-вашему, она явилась из будущего?

– А иначе откуда бы ей знать все эти истории, что она на мне разрисовала?

Он устало закрыл глаза. Заговорил тише:

– Бывает, по ночам я их чувствую, картинки. Вроде как муравьи по мне ползают. Тут уж я знаю, они делают свое дело. Я на них больше и не гляжу никогда. Стараюсь хоть немного отдохнуть. Я ведь почти не сплю. И вы тоже лучше не глядите, вот что я вам скажу. Коли хотите уснуть, отвернитесь от меня.

Я лежал шагах в трёх от него. Он был как будто не буйный и уж очень занятно разрисован. Не то я, пожалуй, предпочел бы убраться подальше от его нелепой болтовни. Но эти картинки… Я всё не мог наглядеться. Всякий бы свихнулся, если б его так изукрасили.

Ночь была тихая, лунная. Я слышал, как он дышит. Где-то поодаль, в овражках, не смолкали сверчки. Я лежал на боку так, чтоб видеть картинки. Прошло, пожалуй, с полчаса. Непонятно было, уснул ли Человек в картинках, но вдруг я услышал его шепот:

– Шевелятся, а?

Я понаблюдал с минуту. Потом сказал:

– Да.

Картинки шевелились, каждая в свой черёд, каждая – всего минуту-другую. При свете луны, казалось, одна за другой разыгрывались маленькие трагедии, тоненько звенели мысли и, словно далекий прибой, тихо роптали. Не сумею сказать, час ли, три ли часа все это длилось. Знаю только, что я лежал как зачарованный и не двигался, пока звёзды свершали свой путь по небосводу…

Человек в картинках шевельнулся. Потом заворочался во сне, и при каждом движении на глаза мне попадала новая картинка – на спине, на плече, на запястье. Он откинул руку, теперь она лежала в сухой траве, на которую ещё не пала утренняя роса, ладонью вверх. Пальцы разжались, и на ладони ожила еще одна картинка. Он поежился, и на груди его я увидал чёрную пустыню, глубокую, бездонную пропасть – там мерцали звёзды, и среди звёзд что-то шевелилось, что-то падало в чёрную бездну; я смотрел, а оно всё падало…

The Veldt 1950

"George, I wish you'd look at the nursery."

"What's wrong with it?"

"I don't know."

"Well, then."

"I just want you to look at it, is all, or call a psychologist in to look at it."

"What would a psychologist want with a nursery?"

"You know very well what he'd want." His wife paused in the middle of the kitchen and watched the stove busy humming to itself, making supper for four.

"It's just that the nursery is different now than it was."

"All right, let's have a look."

They walked down the hall of their soundproofed Happylife Home, which had cost them thirty thousand dollars installed, this house which clothed and fed and rocked them to sleep and played and sang and was good to them. Their approach sensitized a switch somewhere and the nursery light flicked on when they came within ten feet of it. Similarly, behind them, in the halls, lights went on and off as they left them behind, with a soft automaticity.

"Well," said George Hadley.

They stood on the thatched floor of the nursery. It was forty feet across by forty feet long and thirty feet high; it had cost half again as much as the rest of the house. "But nothing's too good for our children," George had said.

The nursery was silent. It was empty as a jungle glade at hot high noon. The walls were blank and two dimensional. Now, as George and Lydia Hadley stood in the center of the room, the walls began to purr and recede into crystalline distance, it seemed, and presently an African veldt appeared, in three dimensions, on all sides, in color reproduced to the final pebble and bit of straw. The ceiling above them became a deep sky with a hot yellow sun.

George Hadley felt the perspiration start on his brow.

"Let's get out of this sun," he said. "This is a little too real. But I don't see anything wrong."

"Wait a moment, you'll see," said his wife.

Now the hidden odorophonics were beginning to blow a wind of odor at the two people in the middle of the baked veldtland. The hot straw smell of lion grass, the cool green smell of the hidden water hole, the great rusty smell of animals, the smell of dust like a red paprika in the hot air. And now the sounds: the thump of distant antelope feet on grassy sod, the papery rustling of vultures. A shadow passed through the sky. The shadow flickered on George Hadley's upturned, sweating face.

"Filthy creatures," he heard his wife say.

"The vultures."

"You see, there are the lions, far over, that way. Now they're on their way to the water hole. They've just been eating," said Lydia. "I don't know what."

"Some animal." George Hadley put his hand up to shield off the burning light from his squinted eyes. "A zebra or a baby giraffe, maybe."

"Are you sure?" His wife sounded peculiarly tense.

"No, it's a little late to be sure," be said, amused. "Nothing over there I can see but cleaned bone, and the vultures dropping for what's left."

"Did you bear that scream?" she asked.


"About a minute ago?"

"Sorry, no."

The lions were coming. And again George Hadley was filled with admiration for the mechanical genius who had conceived this room. A miracle of efficiency selling for an absurdly low price. Every home should have one. Oh, occasionally they frightened you with their clinical accuracy, they startled you, gave you a twinge, but most of the time what fun for everyone, not only your own son and daughter, but for yourself when you felt like a quick jaunt to a foreign land, a quick change of scenery. Well, here it was!

And here were the lions now, fifteen feet away, so real, so feverishly and startlingly real that you could feel the prickling fur on your hand, and your mouth was stuffed with the dusty upholstery smell of their heated pelts, and the yellow of them was in your eyes like the yellow of an exquisite French tapestry, the yellows of lions and summer grass, and the sound of the matted lion lungs exhaling on the silent noontide, and the smell of meat from the panting, dripping mouths.

The lions stood looking at George and Lydia Hadley with terrible green-yellow eyes.

"Watch out!" screamed Lydia.

The lions came running at them.

Lydia bolted and ran. Instinctively, George sprang after her. Outside, in the hall, with the door slammed he was laughing and she was crying, and they both stood appalled at the other's reaction.


"Lydia! Oh, my dear poor sweet Lydia!"

"They almost got us!"

"Walls, Lydia, remember; crystal walls, that's all they are. Oh, they look real, I must admit – Africa in your parlor – but it's all dimensional, superreactionary, supersensitive color film and mental tape film behind glass screens. It's all odorophonics and sonics, Lydia. Here's my handkerchief."

"I'm afraid." She came to him and put her body against him and cried steadily. "Did you see? Did you feel? It's too real."

"Now, Lydia…"

"You've got to tell Wendy and Peter not to read any more on Africa."

"Of course – of course." He patted her.



"And lock the nursery for a few days until I get my nerves settled."

"You know how difficult Peter is about that. When I punished him a month ago by locking the nursery for even a few hours – the tantrum be threw! And Wendy too. They live for the nursery."

"It's got to be locked, that's all there is to it."

"All right." Reluctantly he locked the huge door. "You've been working too hard. You need a rest."

"I don't know – I don't know," she said, blowing her nose, sitting down in a chair that immediately began to rock and comfort her. "Maybe I don't have enough to do. Maybe I have time to think too much. Why don't we shut the whole house off for a few days and take a vacation?"

"You mean you want to fry my eggs for me?"

"Yes." She nodded.

"And dam my socks?"

"Yes." A frantic, watery-eyed nodding.

"And sweep the house?"

"Yes, yes – oh, yes!''

"But I thought that's why we bought this house, so we wouldn't have to do anything?"

"That's just it. I feel like I don't belong here. The house is wife and mother now, and nursemaid. Can I compete with an African veldt? Can I give a bath and scrub the children as efficiently or quickly as the automatic scrub bath can? I cannot. And it isn't just me. It's you. You've been awfully nervous lately."

"I suppose I have been smoking too much."

"You look as if you didn't know what to do with yourself in this house, either. You smoke a little more every morning and drink a little more every afternoon and need a little more sedative every night. You're beginning to feel unnecessary too."

"Am I?" He paused and tried to feel into himself to see what was really there.

"Oh, George!" She looked beyond him, at the nursery door. "Those lions can't get out of there, can they?"

He looked at the door and saw it tremble as if something had jumped against it from the other side.

"Of course not," he said.

At dinner they ate alone, for Wendy and Peter were at a special plastic carnival across town and bad televised home to say they'd be late, to go ahead eating. So George Hadley, bemused, sat watching the dining-room table produce warm dishes of food from its mechanical interior.

"We forgot the ketchup," he said.

"Sorry," said a small voice within the table, and ketchup appeared.

As for the nursery, thought George Hadley, it won't hurt for the children to be locked out of it awhile. Too much of anything isn't good for anyone. And it was clearly indicated that the children had been spending a little too much time on Africa. That sun. He could feel it on his neck, still, like a hot paw. And the lions. And the smell of blood. Remarkable how the nursery caught the telepathic emanations of the children's minds and created life to fill their every desire. The children thought lions, and there were lions. The children thought zebras, and there were zebras. Sun – sun. Giraffes – giraffes. Death and death.

That last. He chewed tastelessly on the meat that the table bad cut for him. Death thoughts. They were awfully young, Wendy and Peter, for death thoughts. Or, no, you were never too young, really. Long before you knew what death was you were wishing it on someone else. When you were two years old you were shooting people with cap pistols.

But this – the long, hot African veldt-the awful death in the jaws of a lion. And repeated again and again.

"Where are you going?"

He didn't answer Lydia. Preoccupied, be let the lights glow softly on ahead of him, extinguish behind him as he padded to the nursery door. He listened against it. Far away, a lion roared.

He unlocked the door and opened it. Just before he stepped inside, he heard a faraway scream. And then another roar from the lions, which subsided quickly.

He stepped into Africa. How many times in the last year had he opened this door and found Wonderland, Alice, the Mock Turtle, or Aladdin and his Magical Lamp, or Jack Pumpkinhead of Oz, or Dr. Doolittle, or the cow jumping over a very real-appearing moon-all the delightful contraptions of a make-believe world. How often had he seen Pegasus flying in the sky ceiling, or seen fountains of red fireworks, or heard angel voices singing. But now, is yellow hot Africa, this bake oven with murder in the heat. Perhaps Lydia was right. Perhaps they needed a little vacation from the fantasy which was growing a bit too real for ten-year-old children. It was all right to exercise one's mind with gymnastic fantasies, but when the lively child mind settled on one pattern… ? It seemed that, at a distance, for the past month, he had heard lions roaring, and smelled their strong odor seeping as far away as his study door. But, being busy, he had paid it no attention.

George Hadley stood on the African grassland alone. The lions looked up from their feeding, watching him. The only flaw to the illusion was the open door through which he could see his wife, far down the dark hall, like a framed picture, eating her dinner abstractedly.

"Go away," he said to the lions.

They did not go.

He knew the principle of the room exactly. You sent out your thoughts. Whatever you thought would appear. "Let's have Aladdin and his lamp," he snapped. The veldtland remained; the lions remained.

"Come on, room! I demand Aladin!" he said.

Nothing happened. The lions mumbled in their baked pelts.


He went back to dinner. "The fool room's out of order," he said. "It won't respond."


"Or what?"

"Or it can't respond," said Lydia, "because the children have thought about Africa and lions and killing so many days that the room's in a rut."

"Could be."

"Or Peter's set it to remain that way."

"Set it?"

"He may have got into the machinery and fixed something."

"Peter doesn't know machinery."

"He's a wise one for ten. That I.Q. of his -"

"Nevertheless -"

"Hello, Mom. Hello, Dad."

The Hadleys turned. Wendy and Peter were coming in the front door, cheeks like peppermint candy, eyes like bright blue agate marbles, a smell of ozone on their jumpers from their trip in the helicopter.

"You're just in time for supper," said both parents.

"We're full of strawberry ice cream and hot dogs," said the children, holding hands. "But we'll sit and watch."

"Yes, come tell us about the nursery," said George Hadley.

The brother and sister blinked at him and then at each other. "Nursery?"

"All about Africa and everything," said the father with false joviality.

"I don't understand," said Peter.

"Your mother and I were just traveling through Africa with rod and reel; Tom Swift and his Electric Lion," said George Hadley.

"There's no Africa in the nursery," said Peter simply.

"Oh, come now, Peter. We know better."

"I don't remember any Africa," said Peter to Wendy. "Do you?"


"Run see and come tell."

She obeyed

"Wendy, come back here!" said George Hadley, but she was gone. The house lights followed her like a flock of fireflies. Too late, he realized he had forgotten to lock the nursery door after his last inspection.

"Wendy'll look and come tell us," said Peter.

"She doesn't have to tell me. I've seen it."

"I'm sure you're mistaken, Father."

"I'm not, Peter. Come along now."

But Wendy was back. "It's not Africa," she said breathlessly.

"We'll see about this," said George Hadley, and they all walked down the hall together and opened the nursery door.

There was a green, lovely forest, a lovely river, a purple mountain, high voices singing, and Rima, lovely and mysterious, lurking in the trees with colorful flights of butterflies, like animated bouquets, lingering in her long hair. The African veldtland was gone. The lions were gone. Only Rima was here now, singing a song so beautiful that it brought tears to your eyes.

George Hadley looked in at the changed scene. "Go to bed," he said to the children.

They opened their mouths.

"You heard me," he said.

They went off to the air closet, where a wind sucked them like brown leaves up the flue to their slumber rooms.

George Hadley walked through the singing glade and picked up something that lay in the comer near where the lions had been. He walked slowly back to his wife.

"What is that?" she asked.

"An old wallet of mine," he said.

He showed it to her. The smell of hot grass was on it and the smell of a lion. There were drops of saliva on it, it bad been chewed, and there were blood smears on both sides.

He closed the nursery door and locked it, tight.

In the middle of the night he was still awake and he knew his wife was awake. "Do you think Wendy changed it?" she said at last, in the dark room.

"Of course."

"Made it from a veldt into a forest and put Rima there instead of lions?"



"I don't know. But it's staying locked until I find out."

"How did your wallet get there?"

"I don't know anything," he said, "except that I'm beginning to be sorry we bought that room for the children. If children are neurotic at all, a room like that -"

"It's supposed to help them work off their neuroses in a healthful way."

"I'm starting to wonder." He stared at the ceiling.

"We've given the children everything they ever wanted. Is this our reward-secrecy, disobedience?"

"Who was it said, 'Children are carpets, they should be stepped on occasionally'? We've never lifted a hand. They're insufferable – let's admit it. They come and go when they like; they treat us as if we were offspring. They're spoiled and we're spoiled."

"They've been acting funny ever since you forbade them to take the rocket to New York a few months ago."

"They're not old enough to do that alone, I explained."

"Nevertheless, I've noticed they've been decidedly cool toward us since."

"I think I'll have David McClean come tomorrow morning to have a look at Africa."

"But it's not Africa now, it's Green Mansions country and Rima."

"I have a feeling it'll be Africa again before then."

A moment later they heard the screams.

Two screams. Two people screaming from downstairs. And then a roar of lions.

"Wendy and Peter aren't in their rooms," said his wife.

He lay in his bed with his beating heart. "No," he said. "They've broken into the nursery."

"Those screams – they sound familiar."

"Do they?"

"Yes, awfully."

And although their beds tried very bard, the two adults couldn't be rocked to sleep for another hour. A smell of cats was in the night air.

"Father?" said Peter.


Peter looked at his shoes. He never looked at his father any more, nor at his mother. "You aren't going to lock up the nursery for good, are you?"

"That all depends."

"On what?" snapped Peter.

"On you and your sister. If you intersperse this Africa with a little variety – oh, Sweden perhaps, or Denmark or China -"

"I thought we were free to play as we wished."

"You are, within reasonable bounds."

"What's wrong with Africa, Father?"

"Oh, so now you admit you have been conjuring up Africa, do you?"

"I wouldn't want the nursery locked up," said Peter coldly. "Ever."

"Matter of fact, we're thinking of turning the whole house off for about a month. Live sort of a carefree one-for-all existence."

"That sounds dreadful! Would I have to tie my own shoes instead of letting the shoe tier do it? And brush my own teeth and comb my hair and give myself a bath?"

"It would be fun for a change, don't you think?"

"No, it would be horrid. I didn't like it when you took out the picture painter last month."

"That's because I wanted you to learn to paint all by yourself, son."

"I don't want to do anything but look and listen and smell; what else is there to do?"

"All right, go play in Africa."

"Will you shut off the house sometime soon?"

"We're considering it."

"I don't think you'd better consider it any more, Father."

"I won't have any threats from my son!"

"Very well." And Peter strolled off to the nursery.

"Am I on time?" said David McClean.

"Breakfast?" asked George Hadley.

"Thanks, had some. What's the trouble?"

"David, you're a psychologist."

"I should hope so."

"Well, then, have a look at our nursery. You saw it a year ago when you dropped by; did you notice anything peculiar about it then?"

"Can't say I did; the usual violences, a tendency toward a slight paranoia here or there, usual in children because they feel persecuted by parents constantly, but, oh, really nothing."

They walked down the ball. "I locked the nursery up," explained the father, "and the children broke back into it during the night. I let them stay so they could form the patterns for you to see."

There was a terrible screaming from the nursery.

"There it is," said George Hadley. "See what you make of it."

They walked in on the children without rapping.

The screams had faded. The lions were feeding.

"Run outside a moment, children," said George Hadley. "No, don't change the mental combination. Leave the walls as they are. Get!"

With the children gone, the two men stood studying the lions clustered at a distance, eating with great relish whatever it was they had caught.

"I wish I knew what it was," said George Hadley. "Sometimes I can almost see. Do you think if I brought high-powered binoculars here and -"

David McClean laughed dryly. "Hardly." He turned to study all four walls. "How long has this been going on?"

"A little over a month."

"It certainly doesn't feel good."

"I want facts, not feelings."

"My dear George, a psychologist never saw a fact in his life. He only hears about feelings; vague things. This doesn't feel good, I tell you. Trust my hunches and my instincts. I have a nose for something bad. This is very bad. My advice to you is to have the whole damn room torn down and your children brought to me every day during the next year for treatment."

"Is it that bad?"

"I'm afraid so. One of the original uses of these nurseries was so that we could study the patterns left on the walls by the child's mind, study at our leisure, and help the child. In this case, however, the room has become a channel toward-destructive thoughts, instead of a release away from them."

"Didn't you sense this before?"

"I sensed only that you bad spoiled your children more than most. And now you're letting them down in some way. What way?"

"I wouldn't let them go to New York."

"What else?"

"I've taken a few machines from the house and threatened them, a month ago, with closing up the nursery unless they did their homework. I did close it for a few days to show I meant business."

"Ah, ha!"

"Does that mean anything?"

"Everything. Where before they had a Santa Claus now they have a Scrooge. Children prefer Santas. You've let this room and this house replace you and your wife in your children's affections. This room is their mother and father, far more important in their lives than their real parents. And now you come along and want to shut it off. No wonder there's hatred here. You can feel it coming out of the sky. Feel that sun. George, you'll have to change your life. Like too many others, you've built it around creature comforts. Why, you'd starve tomorrow if something went wrong in your kitchen. You wouldn't know bow to tap an egg. Nevertheless, turn everything off. Start new. It'll take time. But we'll make good children out of bad in a year, wait and see."

"But won't the shock be too much for the children, shutting the room up abruptly, for good?"

"I don't want them going any deeper into this, that's all."

The lions were finished with their red feast.

The lions were standing on the edge of the clearing watching the two men.

"Now I'm feeling persecuted," said McClean. "Let's get out of here. I never have cared for these damned rooms. Make me nervous."

"The lions look real, don't they?" said George Hadley. I don't suppose there's any way -"


"- that they could become real?"

"Not that I know."

"Some flaw in the machinery, a tampering or something?"


They went to the door.

"I don't imagine the room will like being turned off," said the father.

"Nothing ever likes to die – even a room."

"I wonder if it hates me for wanting to switch it off?"

"Paranoia is thick around here today," said David McClean. "You can follow it like a spoor. Hello." He bent and picked up a bloody scarf. "This yours?"

"No." George Hadley's face was rigid. "It belongs to Lydia."

They went to the fuse box together and threw the switch that killed the nursery.

The two children were in hysterics. They screamed and pranced and threw things. They yelled and sobbed and swore and jumped at the furniture.

"You can't do that to the nursery, you can't!''

"Now, children."

The children flung themselves onto a couch, weeping.

"George," said Lydia Hadley, "turn on the nursery, just for a few moments. You can't be so abrupt."


"You can't be so cruel…"

"Lydia, it's off, and it stays off. And the whole damn house dies as of here and now. The more I see of the mess we've put ourselves in, the more it sickens me. We've been contemplating our mechanical, electronic navels for too long. My God, how we need a breath of honest air!"

And he marched about the house turning off the voice clocks, the stoves, the heaters, the shoe shiners, the shoe lacers, the body scrubbers and swabbers and massagers, and every other machine be could put his hand to.

The house was full of dead bodies, it seemed. It felt like a mechanical cemetery. So silent. None of the humming hidden energy of machines waiting to function at the tap of a button.

"Don't let them do it!" wailed Peter at the ceiling, as if he was talking to the house, the nursery. "Don't let Father kill everything." He turned to his father. "Oh, I hate you!"

"Insults won't get you anywhere."

"I wish you were dead!"

"We were, for a long while. Now we're going to really start living. Instead of being handled and massaged, we're going to live."

Wendy was still crying and Peter joined her again. "Just a moment, just one moment, just another moment of nursery," they wailed.

"Oh, George," said the wife, "it can't hurt."

"All right – all right, if they'll just shut up. One minute, mind you, and then off forever."

"Daddy, Daddy, Daddy!" sang the children, smiling with wet faces.

"And then we're going on a vacation. David McClean is coming back in half an hour to help us move out and get to the airport. I'm going to dress. You turn the nursery on for a minute, Lydia, just a minute, mind you."

And the three of them went babbling off while he let himself be vacuumed upstairs through the air flue and set about dressing himself. A minute later Lydia appeared.

"I'll be glad when we get away," she sighed.

"Did you leave them in the nursery?"

"I wanted to dress too. Oh, that horrid Africa. What can they see in it?"

"Well, in five minutes we'll be on our way to Iowa. Lord, how did we ever get in this house? What prompted us to buy a nightmare?"

"Pride, money, foolishness."

"I think we'd better get downstairs before those kids get engrossed with those damned beasts again."

Just then they heard the children calling, "Daddy, Mommy, come quick – quick!"

They went downstairs in the air flue and ran down the hall. The children were nowhere in sight. "Wendy? Peter!"

They ran into the nursery. The veldtland was empty save for the lions waiting, looking at them. "Peter, Wendy?"

The door slammed.

"Wendy, Peter!"

George Hadley and his wife whirled and ran back to the door.

"Open the door!" cried George Hadley, trying the knob. "Why, they've locked it from the outside! Peter!" He beat at the door. "Open up!"

He heard Peter's voice outside, against the door.

"Don't let them switch off the nursery and the house," he was saying.

Mr. and Mrs. George Hadley beat at the door. "Now, don't be ridiculous, children. It's time to go. Mr. McClean'll be here in a minute and…"

And then they heard the sounds.

The lions on three sides of them, in the yellow veldt grass, padding through the dry straw, rumbling and roaring in their throats.

The lions.

Mr. Hadley looked at his wife and they turned and looked back at the beasts edging slowly forward crouching, tails stiff.

Mr. and Mrs. Hadley screamed.

And suddenly they realized why those other screams bad sounded familiar.

"Well, here I am," said David McClean in the nursery doorway, "Oh, hello." He stared at the two children seated in the center of the open glade eating a little picnic lunch. Beyond them was the water hole and the yellow veldtland; above was the hot sun. He began to perspire. "Where are your father and mother?"

The children looked up and smiled. "Oh, they'll be here directly."

"Good, we must get going." At a distance Mr. McClean saw the lions fighting and clawing and then quieting down to feed in silence under the shady trees.

He squinted at the lions with his hand tip to his eyes.

Now the lions were done feeding. They moved to the water hole to drink.

A shadow flickered over Mr. McClean's hot face. Many shadows flickered. The vultures were dropping down the blazing sky.

"A cup of tea?" asked Wendy in the silence.

The Veldt 1950( Вельд)

– Джорджи, пожалуйста, посмотри детскую комнату.

– А что с ней?

– Не знаю.

– Так в чем же дело?

– Ни в чем, просто мне хочется, чтобы ты ее посмотрел или пригласи психиатра, пусть он посмотрит.

– Причем здесь психиатр?

– Ты отлично знаешь причем. – стоя по среди кухни, она глядела на плиту, которая, деловито жужжа, сама готовила ужин на четверых. – Понимаешь, детская изменилась, она совсем не такая, как прежде.

– Ладно, давай посмотрим.

Они пошли по коридору своего звуконепроницаемого дома, типа: "Все для счастья", который стал им в тридцать тысяч долларов (с полной обстановкой), – дома, который их одевал, кормил, холил, укачивал, пел и играл им. Когда до детской оставалось пять шагов, что-то щелкнуло, и в ней зажегся свет. И в коридоре, пока они шли, один за другим плавно, автоматически загорались и гасли светильники.

– Ну, – сказал Джордж Хедли.

Они стояли на крытом камышовой циновкой полу детской комнаты. Сто сорок четыре квадратных метра, высота – десять метров; она стоила пятнадцать тысяч. "Дети должны получать все самое лучшее", – заявил тогда Джордж.

Тишина. Пусто, как на лесной прогалине в знойный полдень. Гладкие двумерные стены. На глазах у Джорджа и Лидии Хедли они, мягко жужжа, стали таять, словно уходя в прозрачную даль, и появился африканский вельд – трехмерный, в красках, как настоящий, вплоть до мельчайшего камешка и травинки. Потолок над ними превратился в далекое небо с жарким желтым солнцем.

Джордж Хедли ощутил, как на лбу у него проступает пот.

– Лучше уйдем от солнца, – предложил он, – уж больно естественное. И вообще, я ничего такого не вижу, все как будто в порядке.

– Подожди минуточку, сейчас увидишь, – сказала жена.

В этот миг скрытые одорофоны, вступив в действие, направили волну запахов на двоих людей, стоящих среди опаленного солнцем вельда. Густой, сушащий ноздри запах жухлой травы, запах близкого водоема, едкий, резкий запах животных, запах пыли, которая клубилась в раскаленном воздухе, облачком красного перца. А вот и звуки: далекий топот антилопьих копыт по упругому дерну, шуршащая поступь крадущихся хищников.

В небе проплыл силуэт, по обращенному вверх потному лицу Джорджа Хедли скользнула тень.

– Мерзкие твари, – услышал он голос жены, стервятники…

– Смотри-ка, львы, вон там, в дали, вон, вон! Пошли на водопой. Видишь, они там что-то ели.

– Какое-нибудь животное. – Джордж Хедли защитил воспаленные глаза ладонью от слепящего солнца, – зебру… Или жирафенка…

– Ты уверен? – ее голос прозвучал как-то странно.

– Теперь-то уверенным быть нельзя, поздно, – шутливо ответил он. – Я вижу только обглоданные кости да стервятников, которые подбирают ошметки.

– Ты не слышал крика? – спросила она.

– Нет.

– Так с минуту назад?

– Ничего не слышал.

Львы медленно приближались. И Джордж Хедли – в который раз – восхитился гением конструктора, создавшего эту комнату. Чудо совершенства – за абсурдно низкую цену. Всем бы домовладельцам такие! Конечно, иногда они отталкивают своей клинической продуманностью, даже пугают, вызывают неприятное чувство, но чаще всего служат источником забавы не только для вашего сына или дочери, но и для вас самих, когда вы захотите развлечься короткой прогулкой в другую страну, сменить обстановку. Как сейчас, например!

Вот они, львы, в пятнадцати футах, такие правдоподобные – да-да, такие, до ужаса, до безумия правдоподобные, что ты чувствуешь, как твою кожу щекочет жесткий синтетический мех, а от запаха разгоряченных шкур у тебя во рту вкус пыльной обивки, их желтизна отсвечивает в твоих глазах желтизной французского гобелена… Желтый цвет львиной шкуры, жухлой травы, шумное львиное дыхание в тихий полуденный час, запах мяса из открытой, влажной от слюны пасти.

Львы остановились, глядя жуткими желто-зелеными глазами на Джорджа и Лидию Хедли.

– Берегись! – вскрикнула Лидия.

Львы ринулись на них.

Лидия стремглав бросилась к двери, Джордж непроизвольно побежал следом. И вот они в коридоре, дверь захлопнута, он смеется, она плачет, и каждый озадачен реакцией другого.

– Джордж!

– Лидия! Моя бедная, дорогая, милая Лидия!

– Они чуть не схватили нас!

– Стены, Лидия, светящиеся стены, только и всего. Не забывай. Конечно, я не спорю, они выглядят очень правдоподобно – Африка в вашей гостиной! – но это лишь повышенного воздействия цветной объемный фильм и психозапись, проектируемые на стеклянный экран, одорофоны и стереозвук. Вот возьми мой платок.

– Мне страшно. – она подошла и всем телом прильнула к нему, тихо плача. – Ты видел? Ты почувствовал? Это чересчур правдоподобно.

– Послушай, Лидия…

– Скажи Венди и Питеру, чтобы они больше не читали про Африку.

– Конечно… Конечно. – он погладил ее волосы. – Обещаешь?

– Разумеется.

– И запри детскую комнату на несколько дней, пока я не справлюсь с нервами.

– Ты ведь знаешь, как трудно с Питером. Месяц назад я наказал его, запер детскую комнату на несколько часов – что было! Да и Венди тоже… Детская для них – все.

– Ее нужно запереть, и никаких поблажек.

– Ладно. – он неохотно запер тяжелую дверь. – Ты переутомилась, тебе нужно отдохнуть.

– Не знаю… Не знаю. – Она высморкалась и села в кресло, которое тотчас тихо закачалось. Возможно, у меня слишком мало дела. Возможно, осталось слишком много времени для размышлений. Почему бы нам на несколько дней не запереть весь дом, не уехать куда-нибудь.

– Ты хочешь сказать, что готова жарить мне яичницу?

– Да. – Она кивнула.

– И штопать мои носки?

– Да. – Порывистый кивок, глаза полны слез.

– И заниматься уборкой?

– Да, да… Конечно!

– А я-то думал, мы для того и купили этот дом, чтобы ничего не делать самим?

– Вот именно. Я здесь вроде ни к чему. Дом – и жена, и мама, и горничная. Разве я могу состязаться с африканским вельдом, разве могу искупать и отмыть детей так быстро и чисто, как это делает автоматическая ванна? Не могу. И не во мне одной дело, а и в тебе тоже. Последнее время ты стал ужасно нервным.

– Наверно, слишком много курю.

– у тебя такой вид, словно и ты не знаешь куда себя деть в этом доме. Куришь немного больше обычного каждое утро, выпиваешь немного больше обычного по вечерам, и принимаешь на ночь снотворного больше обычного. Ты тоже начинаешь чувствовать себя ненужным.

– Я?.. – он молчал, пытаясь заглянуть в собственную душу и понять, что там происходит.

– О, Джорджи! – Она поглядела мимо него на дверь детской комнаты. – Эти львы… Они ведь не могут выйти оттуда?

Он тоже посмотрел на дверь – она вздрогнула, словно от удара изнутри.

– Разумеется, нет, – ответил он.

Они ужинали одни. Венди и Питер отправились на специальный стереокарнавал на другом конце города и сообщили домой по видеофону, что вернуться поздно, не надо их ждать. Озабоченный Джордж Хедли смотрел, как стол-автомат исторгает из своих механических недр горячие блюда.

– Мы забыли кетчуп, – сказал он.

– Простите, – произнес тонкий голосок изнутри стола и появился кетчуп.

"Детская… – подумал Джордж Хедли. – Что ж, детям и впрямь невредно некоторое время пожить без нее. Во всем нужна мера. А они, это совершенно ясно, слишком уж увлекаются Африкой". Это солнц е… Он до сих пор чувствовал на шее его лучи – словно прикосновение горячей лапы. А эти львы. И запах крови. удивительно, как точно детская улавливает телепатическую эманацию психики детей и воплощает любое их пожелание. Стоит им подумать о львах – пожалуйста, вот они. Представят себе зебр – вот зебры. И солнце. И жирафы. И смерть.

Вот именно. Он механически жевал пищу, которую ему приготовил стол. Мысли о смерти. Венди и Питер слишком молоды для таких мыслей. А впрочем, разве дело в возрасте. Задолго то того, как ты понял, что такое смерть, ты уже желаешь смерти кому-нибудь. В два года ты стреляешь в людей из пугача…

Но это… Жаркий безбрежный африканский вельд… ужасная смерть в когтях льва. Снова и снова смерть.

– Ты куда?

Он не ответил ей. Поглощенный своими мыслями, он шел, провожаемый волной света, к детской. Он приложил ухо к двери. Оттуда донесся львиный рык.

Он отпер дверь и распахнул ее. В тот же миг его слуха коснулся далекий крик. Снова рычанье львов… Тишина.

Он вошел в Африку. Сколько раз за последний год он, открыв дверь, встречал Алису в Стране Чудес или Фальшивую Черепаху, или Алладина с его волшебной лампой, или Джека-Тыквенную-Голову из Страны Оз, или доктора Дулитла, или корову, которая прыгала через луну, очень похожую на настоящую, – всех этих чудесных обитателей воображаемого мира. Сколько раз видел он летящего в небе пегаса, или розовые фонтаны фейерверка, или слышал ангельское пение. А теперь перед ним – желтая, раскаленная Африка, огромная печь, которая пышет убийством. Может быть Лидия права. Может, надо и впрямь на время расстаться с фантазией, которая стала чересчур реальной для десятилетних детей. Разумеется, очень полезно упражнять воображение человека. Но если пылкая детская фантазия увлекается каким-то одним мотивом?.. Кажется, весь последний месяц он слышал львиный рык. Чувствовал даже у себя в кабинете резкий запах хищников, да по занятости не обращал внимания…

Джордж Хедли стоял один в степях. Африки Львы, оторвавшись от своей трапезы, смотрели на пего. Полная иллюзия настоящих зверей – если бы не открытая дверь, через которую он видел в дальнем конце темного коридора, будто портрет в рамке, рассеянно ужинавшую жену.

– Уходите, – сказал он львам.

Они не послушались.

Он отлично знал устройство комнаты. Достаточно послать мысленный приказ, и он будет исполнен.

– Пусть появится Аладдин с его лампой, – рявкнул он. По-прежнему вельд, и все те же львы…

– Ну, комната, действуй! Мне нужен Аладдин.

Никакого впечатления. Львы что-то грызли, тряся косматыми гривами.

– Аладдин!

Он вернулся в столовую.

– Проклятая комната, – сказал он, – поломалась, не слушается.

– Или…

– Или что?

– Или НЕ МОЖЕТ послушаться, – ответила Лидия. – Потому что дети уже столько дней думают про Африку, львов и убийства, что комната застряла на одной комбинации.

– Возможно.

– Или же Питер заставил ее застрять.


– Открыл механизм и что-нибудь подстроил.

– Питер не разбирается в механизме.

– Для десятилетнего парня он совсем не глуп. Коэффициент его интеллекта…

– И все-таки…

– Хелло, мам! Хелло, пап!

Супруги Хедли обернулись. Венди и Питер вошли в прихожую: щеки – мятный леденец, глаза – ярко-голубые шарики, от джемперов так и веет озоном, в котором они купались, летя на вертолете.

– Вы как раз успели к ужину, – сказали родители вместе.

– Мы наелись земляничного мороженого и сосисок, – ответили дети, отмахиваясь руками. – Но мы посидим с вами за столом.

– Вот-вот, подойдите-ка сюда, расскажите про детскую, – позвал их Джордж Хедли.

Брат и сестра удивленно посмотрели на него, потом друг на друга.

– Детскую?

– Про Африку и все прочее, – продолжал отец с наигранным добродушием.

– Не понимаю, – сказал Питер.

– Ваша мать и я только что совершили путешествие по Африке: Том Свифт и его Электрический Лев, – усмехнулся Джордж Хедли.

– Никакой Африки в детской нет, – невинным голосом возразил Питер.

– Брось, Питер, мы-то знаем.

– Я не помню никакой Африки. – Питер повернулся к Венди. – А ты?

– Нет.

– А ну, сбегай, проверь и скажи нам.

Она повиновалась брату.

– Венди, вернись! – позвал Джордж Хедли, но она уже ушла. Свет провожал ее, словно рой светлячков. Он слишком поздно сообразил, что забыл запереть детскую.

– Венди посмотрит и расскажет нам, – сказал Питер.

– Что мне рассказывать, когда я сам видел.

– Я уверен, отец, ты ошибся.

– Я не ошибся, пойдем-ка.

Но Венди уже вернулась.

– Никакой Африки нет, – доложила она, запыхавшись.

– Сейчас проверим, – ответил Джордж Хедли.

Они вместе пошли по коридору и отворили дверь в детскую.

Чудесный зеленый лес, чудесная река, пурпурная гора, ласкающее слух пение, а в листве – очаровательная таинственная Рима, на длинных распущенных волосах которой, словно ожившие цветы, трепетали многоцветные бабочки. Ни африканского вельда, ни львов. Только Рима, поющая так восхитительно, что невольно на глазах выступают слезы.

Джордж Хедли внимательно осмотрел новую картину.

– Ступайте спать, – велел он детям.

Они открыли рты.

– Вы слышали?

Они отправились в пневматический отсек и взлетели, словно сухие листья, вверх по шахте в свои спальни.

Джордж Хедли пересек звенящую птичьими голосами полянку и что-то подобрал в углу, поблизости от того места, где стояли львы. Потом медленно возвратился к жене.

– Что это у тебя в руке?

– Мой старый бумажник, – ответил он и протянул его ей.

От бумажника пахло жухлой травой и львами. На нем были капли слюны, и следы зубов, и с обеих сторон пятна крови.

Он затворил дверь детской и надежно ее запер.

В полночь Джордж все еще не спал, и он знал, что жена тоже не спит.

– Так ты думаешь, Венди ее переключила? – спросила она наконец в темноте.

– Конечно.

– Превратила вельд в лес и на место львов вызвала Риму?

– Да.

– Но зачем?

– Не знаю. Но пока я не выясню, комната будет заперта.

– Как туда попал твой бумажник?

– Не знаю, – ответил он, – ничего не знаю, только одно: я уже жалею, что мы купили детям эту комнату. И без того они нервные, а тут еще такая комната…

– Ее назначение в том и состоит, чтобы помочь им избавиться от своих неврозов.

– Ой, так ли это… – он посмотрел на потолок.

– Мы давали детям все, что они просили. А в награду что получаем – непослушание, секреты от родителей…

– Кто это сказал: "Дети – ковер, иногда на них надо наступать"… Мы ни разу не поднимали на них руку. Скажем честно – они стали несносны. Уходят и приходят, когда им вздумается, с нами обращаются так, словно мы – их отпрыски. Мы их портим, они нас.

– Они переменились с тех самых пор – помнишь, месяца два-три назад, – когда ты запретил им лететь на ракете в Нью-Йорк.

– Я им объяснил, что они еще малы для такого путешествия.

– Объяснил, а я вижу, как они с того дня стали хуже к нам относиться.

– Я вот что сделаю: завтра приглашу Девида Макклина и попрошу взглянуть на эту Африку.

– Но ведь Африки нет, теперь там сказочная страна и Рима.

– Сдается мне, к тому времени снова будет Африка.

Мгновением позже он услышал крики.

Один… другой… Двое кричали внизу. Затем – рычание львов.

– Венди и Питер не спят, – сказала ему жена.

Он слушал с колотящимся сердцем.

– Да, – отозвался он. – Они проникли в детскую комнату.

– Эти крики… они мне что-то напоминают.

– В самом деле?

– Да, мне страшно.

И как ни трудились кровати, они еще целый час не могли укачать супругов Хедли. В ночном воздухе пахло кошками.

– Отец, – сказал Питер.

– Да?

Питер разглядывал носки своих ботинок. Он давно избегал смотреть на отца, да и на мать тоже.

– Ты что же, навсегда запер детскую?

– Это зависит…

– От чего? – резко спросил Питер.

– От тебя и твоей сестры. Если вы не будете чересчур увлекаться этой Африкой, станете ее чередовать… скажем, со Швецией, или Данией, или Китаем.

– Я думал, мы можем играть во что хотим.

– Безусловно, в пределах разумного.

– А чем плоха Африка, отец?

– Так ты все-таки признаешь, что вызывал Африку!

– Я не хочу, чтобы запирали детскую, – холодно произнес Питер. – Никогда.

– Так позволь сообщить тебе, что мы вообще собираемся на месяц оставить этот дом. Попробуем жить по золотому принципу: "Каждый делает все сам".

– Ужасно! Значит, я должен сам шнуровать ботинки, без автоматического шнуровальщика? Сам чистить зубы, причесываться, мыться?

– Тебе не кажется, что это будет даже приятно для разнообразия?

– Это будет отвратительно. Мне было совсем не приятно, когда ты убрал автоматического художника.

– Мне хотелось, чтобы ты научился рисовать, сынок.

– Зачем? Достаточно смотреть, слушать и обонять! Других стоящих занятий нет.

– Хорошо, ступай, играй в Африке.

– Так вы решили скоро выключить наш дом?

– Мы об этом подумывали.

– Советую тебе подумать еще раз, отец.

– – Но-но, сынок, без угроз!

– Отлично. – И Питер отправился в детскую.

– Я не опоздал? – спросил Девид Макклин.

– Завтрак? – предложил Джордж Хедли.

– Спасибо, я уже. Ну, так в чем дело?

– Девид, ты разбираешься в психике?

– Как будто.

– Так вот, проверь, пожалуйста, нашу детскую. Год назад ты в нее заходил – тогда заметил что-нибудь особенное?

– Вроде нет. Обычные проявления агрессии, тут и там налет паранойи, присущей детям, которые считают, что родители их постоянно преследуют. Но ничего, абсолютно ничего серьезного.

Они вышли в коридор.

– Я запер детскую, – объяснил отец семейства, – а ночью дети все равно проникли в нее. Я не стал вмешиваться, чтобы ты мог посмотреть на их затеи.

Из детской доносились ужасные крики.

– Вот-вот, – сказал Джордж Хедли. – Интересно, что ты скажешь?

Они вошли без стука.

Крики смолкли, львы что-то пожирали.

– Ну-ка. дети, ступайте в сад, – распорядился Джордж Хедли – Нет-нет, не меняйте ничего, оставьте стены, как есть. Марш!

Оставшись вдвоем, мужчины внимательно посмотрели на львов, которые сгрудились поодаль, жадно уничтожая свою добычу.

– Хотел бы я знать, что это, – сказал Джордж Хедли. – Иногда мне кажется, что я вижу… Как думаешь, если принести сильный бинокль…

Девид Макклин сухо усмехнулся.

– Вряд ли…

Он повернулся, разглядывая одну за другой все четыре стены.

– Давно это продолжается?

– Чуть больше месяца.

– Да, ощущение неприятное.

– Мне нужны факты, а не чувства.

– Дружище Джордж, найди мне психиатра, который наблюдал бы хоть один факт. Он слышит то, что ему сообщают об ощущениях, то есть нечто весьма неопределенное. Итак, я повторяю: это производит гнетущее впечатление. Положись на мой инстинкт и мое предчувствие. Я всегда чувствую, когда назревает беда. Тут кроется что-то очень скверное. Советую вам совсем выключить эту проклятую комнату и минимум год ежедневно приводить ко мне ваших детей на процедуры.

– Неужели до этого дошло?

– Боюсь, да. Первоначально эти детские были задуманы, в частности, для того, чтобы мы, врачи, без обследования могли по картинам на стенах изучать психологию ребенка и исправлять ее. Но в данном случае детская, вместо того чтобы избавлять от разрушительных наклонностей, поощряет их!

– Ты это и раньше чувствовал?

– Я чувствовал только, что вы больше других балуете своих детей. А теперь закрутили гайку. Что произошло?

– Я не пустил их в Нью-Йорк.

– Еще?

– Убрал из дома несколько автоматов, а месяц назад пригрозил запереть детскую, если они не будут делать уроков. И действительно запер на несколько дней, чтобы знали, что я не шучу.

– Ага!

– Тебе это что-нибудь говорит?

– Все. На место рождественского деда пришел бука. Дети предпочитают рождественского деда. Ребенок не может жить без привязанностей. Вы с женой позволили этой комнате, этому дому занять ваше место в их сердцах. Детская комната стала для них матерью и отцом, оказалась в их жизни куда важнее подлинных родителей. Теперь вы хотите ее запереть. Не удивительно, что здесь появилась ненависть. Вот – даже небо излучает ее. И солнце. Джордж, вам надо переменить образ жизни. Как и для многих других – слишком многих, – для вас главным стал комфорт. Да если завтра на кухне что-нибудь поломается, вы же с голоду помрете. Не сумеете сами яйца разбить! И все-таки советую выключить все. Начните новую жизнь. На это понадобится время. Ничего, за год мы из дурных детей сделаем хороших, вот увидишь.

– А не будет ли это слишком резким шоком для ребят – вдруг запереть навсегда детскую?

– Я не хочу, чтобы зашло еще дальше, понимаешь?

Львы кончили свой кровавый пир.

Львы стояли на опушке, глядя на обоих мужчин.

– Теперь я чувствую себя преследуемым, – произнес Макклин. – Уйдем. Никогда не любил эти проклятые комнаты. Они мне действуют на нервы.

– А львы – совсем как настоящие, верно? – сказал Джордж Хедли. – Ты не допускаешь возможности…

– Что?!

– …что они могут стать настоящими?

– По-моему, нет.

– Какой-нибудь порок в конструкции, переключение в схеме или еще что-нибудь?

– Нет.

Они пошли к двери.

– Мне кажется, комнате не захочется, чтобы ее выключали, – сказал Джордж Хедли.

– Никому не хочется умирать, даже комнате.

– Интересно: она ненавидит меня за мое решение?

– Здесь все пропитано паранойей, – ответил Девид Макклин. – До осязаемости. Эй! – Он нагнулся и поднял окровавленный шарф. – Твой?

– Нет. – Лицо Джорджа окаменело. – Это Лидии.

Они вместе пошли к распределительному щитку и повернули выключатель, убивающий детскую комнату.

Дети были в истерике. Они кричали, прыгали, швыряли вещи. Они вопили, рыдали, бранились, метались по комнатам.

– Вы не смеете так поступать с детской комнатой, не смеете!

– Угомонитесь, дети.

Они в слезах бросились на диван.

– Джордж, – сказала Лидия Хедли, – включи детскую на несколько минут. Нельзя так вдруг.

– Нет.

– Это слишком жестоко.

– Лидия, комната выключена и останется выключенной. И вообще, пора кончать с этим проклятым домом. Чем больше я смотрю на все это безобразие, тем мне противнее. И так мы чересчур долго созерцали свой механический электронный пуп. Видит бог, нам необходимо сменить обстановку!

И он стал ходить из комнаты в комнату, выключая говорящие часы, плиты, отопление, чистильщиков обуви, механические губки, мочалки, полотенца, массажистов и все прочие автоматы, которые попадались под руку.

Казалось, дом полон мертвецов. Будто они очутились на кладбище механизмов. Тишина. Смолкло жужжание скрытой энергии машин, готовых вступить в действие при первом же нажиме на кнопки.

– Не позволяй им это делать! – завопил Питер, подняв лицо к потолку, словно обращаясь к дому, к детской комнате – Не позволяй отцу убивать все. – Он повернулся к отцу. – До чего же я тебя ненавижу!

– Оскорблениями ты ничего не достигнешь.

– Хоть бы ты умер!

– Мы долго были мертвыми. Теперь начнем жить по-настоящему. Мы привыкли быть предметом забот всевозможных автоматов – отныне мы будем жить.

Венди по-прежнему плакала. Питер опять присоединился к ней.

– Ну, еще немножечко, на минуточку, только на минуточку! – кричали они.

– Джордж, – сказала ему жена, – это им не повредит.

– Ладно, ладно, пусть только замолчат. На одну минуту, учтите, потом выключу совсем.

– Папочка, папочка, папочка! – запели дети, улыбаясь сквозь слезы.

– А потом – каникулы. Через полчаса вернется Девид Макклин, он поможет нам собраться и проводит на аэродром. Я пошел одеваться. Включи детскую на одну минуту, Лидия, слышишь – не больше одной минуты.

Дети вместе с матерью, весело болтая, поспешили в детскую, а Джордж, взлетев наверх по воздушной шахте, стал одеваться. Через минуту появилась Лидия.

– Я буду рада, когда мы покинем этот дом, – вздохнула она.

– Ты оставила их в детской?

– Мне тоже надо одеться. О, эта ужасная Африка. И что они в ней видят?

– Ничего, через пять минут мы будем на пути в Айову. Господи, какая сила загнала нас в этот домр.. Что нас побудило купить этот кошмар!

– Гордыня, деньги, глупость.

– Пожалуй, лучше спуститься, пока ребята опять не увлеклись своим чертовым зверинцем.

В этот самый миг они услышали голоса обоих детей.

– Папа, мама, скорей, сюда, скорей!

Они спустились по шахте вниз и ринулись бегом по коридору. Детей нигде не было видно.

– Венди! Питер!

Они ворвались в детскую. В пустынном вельде – никого, ни души, если не считать львов, глядящих на и их.

– Питер! Венди!

Дверь захлопнулась.

Джордж и Лидия Хедли метнулись к выходу.

– Откройте дверь! – закричал Джордж Хедли, дергая ручку. – Зачем вы ее заперли? Питер! – Он заколотил в дверь кулаками. – Открой!

За дверью послышался голос Питера:

– Не позволяй им выключать детскую комнату и весь дом.

Мистер и миссис Джордж Хедли стучали в дверь.

– Что за глупые шутки, дети! Нам пора ехать. Сейчас придет мистер Макклин и…

И тут они услышали…

Львы с трех сторон в желтой траве вельда, шуршание сухих стеблей под их лапами, рокот в их глотках.


Мистер Хедли посмотрел на жену, потом они вместе повернулись лицом к хищникам, которые медленно, припадая к земле, подбирались к ним.

Мистер и миссис Хедли закричали.

И вдруг они поняли, почему крики, которые они слышали раньше, казались им такими знакомыми.

– Вот и я, – сказал Девид Макклин, стоя на пороге детской комнаты. – О, привет!

Он удивленно воззрился на двоих детей, которые сидели на поляне, уписывая ленч. Позади них был водоем и желтый вельд; над головами – жаркое солнце. У него выступил пот на лбу.

– А где отец и мать?

Дети обернулись к нему с улыбкой.

– Они сейчас придут.

– Хорошо, уже пора ехать.

Мистер Макклин приметил вдали львов – они из-за чего-то дрались между собой, потом успокоились и легли с добычей в тени деревьев.

Заслонив глаза от солнца ладонью, он присмотрелся внимательнее.

Львы кончили есть и один за другим пошли на водопой.

Какая-то тень скользнула по разгоряченному лицу мистера Макклина. Много теней. С ослепительного неба спускались стервятники.

– Чашечку чаю? – прозвучал в тишине голос Венди.

Kaleidoscope 1949

The first concussion cut the rocket up the side with a giant can opener. The men were thrown into space like a dozen wriggling silverfish. They were scattered into a dark sea; and the ship, in a million pieces, went on, a meteor swarm seeking a lost sun.

"Barkley, Barkley, where are you?"

The sound of voices calling like lost children on a cold night

"Woode, Woode!"


"Hollis, Hollis, this is Stone."

"Stone, this is Hollis. Where are you?"

"I don't know. How can I? Which way is up? I'm falling. Good God, I'm falling."

They fell. They fell as pebbles fall down wells. They were scattered as jackstones are scattered from a gigantic throw. And now instead of men there were only voices-all kinds of voices, disembodied and impassioned, in varying degrees of terror and resignation.

"We're going away from each other."

This was true. Hollis, swinging head over heels, knew this was true. He knew it with a vague acceptance. They were parting to go their separate ways, and nothing could bring them back. They were wearing their sealed-tight space suits with the glass tubes over their pale faces, but they hadn't had time to lock on their force units. With them they could be small lifeboats in space, saving themselves, saving others, collecting together, finding each other until they were an island of men with some plan. But without the force units snapped to their shoulders they were meteors, senseless, each going to a separate and irrevocable fate.

A period of perhaps ten minutes elapsed while the first terror died and a metallic calm took its place. Space began to weave its strange voices in and out, on a great dark loom, crossing, recrossing, making a final pattern.

"Stone to Hollis. How long can we talk by phone?"

"It depends on how fast you're going your way and I'm going mine."

"An hour, I make it."

"That should do it," said Hollis, abstracted and quiet.

"What happened?" said Hollis a minute later.

"The rocket blew up, that's all. Rockets do blow up."

"Which way are you going?"

"It looks like I'll hit the moon."

"It's Earth for me. Back to old Mother Earth at ten thousand miles per hour. I'll burn like a match." Hollis thought of it with a queer abstraction of mind. He seemed to be removed from his body, watching it fall down and down through space, as objective as he had been in regard to the first falling snowflakes of a winter season long gone.

The others were silent, thinking of the destiny that had brought them to this, falling, falling, and nothing they could do to change it. Even the captain was quiet, for there was no command or plan he knew that could put things back together again.

"Oh, it's a long way down. Oh, if s a long way down, a long, long, long way down," said a voice. "I don't want to die, I don't want to die, if s a long way down."

"Who's that?"

"I don't know."

"Stimson, I think. Stimson, is that you?"

"It's a long, long way and I don't like it. Oh, God, I don't like it."

"Stimson, this is Hollis. Stimson, you hear me?"

A pause while they fell separate from one another.


"Yes." He replied at last.

"Stimson, take it easy; we're all in the same fix."

"I don't want to be here. I want to be somewhere else."

"There's a chance we'll be found."

"I must be, I must be," said Stimson. "I don't believe this; I don't believe any of this is happening."

"It' s a bad dream," said someone.

"Shut up!" said Hollis.

"Come and make me," said the voice. It was Applegate. He laughed easily, with a similar objectivity. "Come and shut me up."

Hollis for the first time felt the impossibility of his position. A great anger filled him, for he wanted more than anything at this moment to be able to do something to Applegate. He had wanted for many years to do something and now it was too late. Applegate was only a telephonic voice.

Falling, falling, falling…

Now, as if they had discovered the horror, two of the men began to scream. In a nightmare Hollis saw one of them float by, very near, screaming and screaming.

"Stop it!" The man was almost at his fingertips, screaming insanely. He would never stop. He would go on screaming for a million miles, as long as he was in radio range, disturbing all of them, making it impossible for them to talk to one another.

Hollis reached out. It was best this way. He made the extra effort and touched the man. He grasped the man's ankle and pulled himself up along the body until he reached the head. The man screamed and clawed frantically, like a drowning swimmer. The screaming filled the universe.

One way or the other, thought Hollis. The moon or Earth or meteors will kill him, so why not now?

He smashed the man's glass mask with his iron fist. The screaming stopped. He pushed off from the body and let it spin away on its own course, falling.

Falling, falling down space Hollis and the rest of them went in the long, endless dropping and whirling of silence.

"Hollis, you still there?"

Hollis did not speak, but felt the rush of heat in his face.

"This is Applegate again."

"All right, Applegate."

"Let's talk. We haven't anything else to do."

The captain cut in. "That's enough of that. We've got to figure a way out of this."

"Captain, why don't you shut up?" said Applegate.


"You heard me, Captain. Don't pull your rank on me, you're ten thousand miles away by now, and let's s not kid ourselves. As Stimson puts it, it's a long way down."

"See here, Applegate!"

"Can it. This is a mutiny of one. I haven't a damn thing to lose. Your ship was a bad ship and you were a bad captain and I hope you break when you hit the Moon."

"I'm ordering you to stop!"

"Go on, order me again." Applegate smiled across ten thousand miles. The captain was silent. Applegate continued, "Where were we, Hollis? Oh yes, I remember. I hate you too. But you know that. You've known it for a long time."

Hollis clenched his fists, helplessly.

"I want to tell you something," said Applegate. "Make you happy. I was the one who blackballed you with the Rocket Company five years ago."

A meteor flashed by. Hollis looked down and his left hand was gone. Blood spurted. Suddenly there was no air in his suit He had enough air in his lungs to move his right hand over and twist a knob at his left elbow, tightening the joint and sealing the leak. It had happened so quickly that he was not surprised. Nothing surprised him any more. The air in the suit came back to normal in an instant now that the leak was sealed. And the blood that had flowed so swiftly was pressured as he fastened the knob yet tighter, until it made a tourniquet.

All of this took place in a terrible silence on his part. And the other men chatted. That one man, Lespere, went on and on with his talk about his wife on Mars, his wife on Venus, his wife on Jupiter, his money, his wondrous times, his drunkenness, his gambling, his happiness. On and on, while they all fell. Lespere reminisced on the past, happy, while he fell to his death.

It was so very odd. Space, thousands of miles of space, and these voices vibrating in the center of it. No one visible at all, and only the radio waves quivering and trying to quicken other men into emotion.

"Are you angry, Hollis?"

"No." And he was not. The abstraction has returned and he was a thing of dull concrete, forever falling nowhere.

"You wanted to get to the top all your life, Hollis. You always wondered what happened. I put the black mark on you just before I was tossed out myself."

"That isn't important," said Hollis. And it was not. It was gone. When life is over it is like a flicker of bright film, an instant on the screen, all of its prejudices and passions condensed and illumined for an instant on space, and before you could cry out, "There was a happy day, there a bad one, there an evil face, there a good one," the film burned to a cinder, the screen went dark.

From this outer edge of his life, looking back, there was only one remorse, and that was only that he wished to go on living. Did all dying people feel this way, as if they had never lived? Did life seem that short, indeed, over and done before you took a breath? Did it seem this abrupt and impossible to everyone, or only to himself, here, now, with a few hours left to him for thought and deliberation?

One of the other men, Lespere, was talking. "Well, I had me a good time: I had a wife on Mars, Venus, and Jupiter. Each of them had money and treated me swell. I got drunk and once I gambled away twenty thousand dollars."

But you're here now, thought Hollis. I didn't have any of those things. When I was living I was jealous of you, Lespere; when I had another day ahead of me I envied you your women and your good times. Women frightened me and I went into space, always wanting them and jealous of you for having them, and money, and as much happiness as you could have in your own wild way. But now, falling here, with everything over, I'm not jealous of you any more, because if s over for you as it is for me, and right now if s like it never was. Hollis craned his face forward and shouted into the telephone. "If s all over, Lespere!"


"If s just as if it never was, Lespere!"

"Who's that?" Lespere's faltering voice.

"This is Hollis."

He was being mean. He felt the meanness, the senseless meanness of dying. Applegate had hurt him; now he wanted to hurt another. Applegate and space had both wounded him.

"You're out here, Lespere. If s all over. It's just as if it had never happened, isn't it?"


"When anything's over, it's just like it never happened. Where's your life any better than mine, now? Now is what counts. Is it any better? Is it?"

"Yes, it's better!"


"Because I got my thoughts, I remember!" cried Lespere, far away, indignant, holding his memories to his chest with both hands.

And he was right. With a feeling of cold water rushing through his head and body, Hollis knew he was right. There were differences between memories and dreams. He had only dreams of things he had wanted to do, while Lespere had memories of things done and accomplished. And this knowledge began to pull Hollis apart, with a slow, quivering precision.

"What good does it do you?" he cried to Lespere. "Now? When a thing's over it's not good any more. You're no better off than I."

"I'm resting easy," said Lespere. "I've had my turn. I'm not getting mean at the end, like you."

"Mean?" Hollis turned the word on his tongue. He had never been mean, as long as he could remember, in his life. He had never dared to be mean. He must have saved it all of these years for such a time as this. "Mean." He rolled the word into the back of his mind. He felt tears start into his eyes and roll down his face. Someone must have heard his gasping voice.

'Take it easy, Hollis."

It was, of course, ridiculous. Only a minute before he had been giving advice to others, to Stimson; he had felt a braveness which he had thought to be the genuine thing, and now he knew that it had been nothing but shock and the objectivity possible in shock. Now he was trying to pack a lifetime of suppressed emotion into an interval of minutes.

"I know how you feel, Hollis," said Lespere, now twenty thousand miles away, his voice fading. "I don't take it personally."

But aren't we equal? he wondered. Lespere and I? Here, now? If a thing's over, if s done, and what good is it? You die anyway. But he knew he was rationalizing, for it was like trying to tell the difference between a live man and a corpse. There was a spark in one, and not in the other – an aura, a mysterious element.

So it was with Lespere and himself; Lespere had lived a good full life, and it made him a different man now, and he, Hollis, had been as good as dead for many years. They came to death by separate paths and, in all likelihood, if there were lands of death, their kinds would be as different as night from day. The quality of death, like that of life, must be of an infinite variety, and if one has already died once, then what was there to look for in dying for good and all, as he was now?

It was a second later that he discovered his right foot was cut sheer away. It almost made him laugh. The air was gone from his suit again. He bent quickly, and there was blood, and the meteor had taken flesh and suit away to the ankle. Oh, death in space was most humorous. It cut you away, piece by piece, like a black and invisible butcher. He tightened the valve at the knee, his head whirling into pain, fighting to remain aware, and with the valve tightened, the blood retained, the air kept, he straightened op and went on falling, falling, for that was all there was left to do.


Hollis nodded sleepily, tired of waiting for death.

"This is Applegate again," said the voice.


'I've had time to think. I listened to you. This isn't good. It makes us bad. This is a bad way to die. It brings all the bile out. You listening, Hollis?"


"I lied. A minute ago. I lied. I didn't blackball you. I don't know why I said that. Guess I wanted to hurt you. You seemed the one to hurt. We've always fought Guess I'm getting old fast and repenting fast I guess listening to you be mean made me ashamed. Whatever the reason, I want you to know I was an idiot too. There's not an ounce of truth in what I said. To hell with you."

Hollis felt his heart begin to work again. It seemed as if it hadn't worked for five minutes, but now all of his limbs began to take color and warmth. The shock was over, and the successive shocks of anger and terror and loneliness were passing. He felt like a man emerging from a cold shower in the morning, ready for breakfast and a new day.

"Thanks, Applegate."

"Don't mention it. Up your nose, you bastard."

"Hey," said Stone.

"What?" Hollis called across space; for Stone, of all of them, was a good friend.

"I've got myself into a meteor swarm, some little asteroids."


"I think it's the Myrmidone cluster that goes out past Mars and in toward Earth once every five years. I'm right in the middle. If s like a big kaleidoscope. You get all kinds of colors and shapes and sizes. God, if s beautiful, all that metal."


"I'm going with them," said Stone. "They're taking me off with them. I'll be damned." He laughed.

Hollis looked to see, but saw nothing. There were only the great diamonds and sapphires and emerald mists and velvet inks of space, with God's voice mingling among the crystal fires. There was a kind of wonder and imagination in the thought of Stone going off in the meteor swarm, out past Mars for years and coming in toward Earth every five years, passing in and out of the planet's ken for the next million centuries. Stone and the Myrmidone cluster eternal and unending, shifting and shaping like the kaleidoscope colors when you were a child and held the long tube to the sun and gave it a twirl.

"So long, Hollis." Stone's voice, very faint now. "So long."

"Good luck," shouted Hollis across thirty thousand miles.

"Don't be funny," said Stone, and was gone.

The stars closed in.

Now all the voices were fading, each on his own trajectory, some to Mars, others into farthest space. And Hollis himself… He looked down. He, of all the others, was going back to Earth alone.

"So long."

"Take it easy."

"So long, Hollis." That was Applegate.

The many good-bys. The short farewells. And now the great loose brain was disintegrating. The components of the brain which had worked so beautifully and efficiently in the skull case of the rocket ship firing through space were dying one by one; the meaning of their life together was falling apart. And as a body dies when the brain ceases functioning, so the spirit of the ship and their long time together and what they meant to one another was dying. Applegate was now no more than a finger blown from the parent body, no longer to be despised and worked against. The brain was exploded, and the senseless, useless fragments of it were far scattered. The voices faded and now all of space was silent. Hollis was alone, falling.

They were all alone. Their voices had died like echoes of the words of God spoken and vibrating in the starred deep. There went the captain to the Moon; there Stone with the meteor swarm; there Stimson; there Applegate toward Pluto; there Smith and Turner and Underwood and all the rest, the shards of the kaleidoscope that had formed a thinking pattern for so long, hurled apart.

And I? thought Hollis. What can I do? Is there anything I can do now to make up for a terrible and empty life? If only I could do one good thing to make up for the meanness I collected all these years and didn't even know was in me! But there's no one here but myself, and how can you do good all alone? You can't. Tomorrow night I'll hit Earth s atmosphere.

I'll burn, he thought, and be scattered in ashes all over the continental lands. I'll be put to use. Just a little bit, but ashes are ashes and they'll add to the land.

He fell swiftly, like a bullet, like a pebble, like an iron weight, objective, objective all of the time now, not sad or happy or anything, but only wishing he could do a good thing now that everything was gone, a good thing for just himself to know about.

When I hit the atmosphere, I'll burn like a meteor.

"I wonder," he said, "if anyone'll see me?"

The small boy on the country road looked up and screamed. "Look, Mom, look! A falling star!"

The blazing white star fell down the sky of dusk in Illinois. "Make a wish," said his mother. "Make a wish."

Kaleidoscope 1949( Калейдоскоп)

Взрыв огромным консервным ножом вспорол корпус ракеты. Людей выбросило в космос, подобно дюжине трепещущих серебристых рыб. Их разметало в черном океане, а корабль, распавшись на миллион осколков, полетел дальше, словно рой метеоров в поисках затерянного Солнца.

– Беркли, Беркли, ты где?

Слышатся голоса, точно дети заблудились в холодной ночи.

– Вуд, Вуд!

– Капитан!

– Холлис, Холлис, я Стоун.

– Стоун, я Холлис. Где ты?

– Не знаю. Разве тут поймешь? Где верх? Я падаю. Понимаешь, падаю.

Они падали, падали, как камни падают в колодец. Их разметало, будто двенадцать палочек, подброшенных вверх исполинской силой. И вот от людей остались только одни голоса – несхожие голоса, бестелесные и исступленные, выражающие разную степень ужаса и отчаяния.

– Нас относит друг от друга.

Так и было. Холлис, медленно вращаясь, понял это. Понял и в какой-то мере смирился. Они разлучились, чтобы идти каждый своим путем, и ничто не могло их соединить. Каждого защищал герметический скафандр и стеклянный шлем, облекающий бледное лицо, но они не успели надеть силовые установки. С маленькими двигателями они были бы точно спасательные лодки в космосе, могли бы спасать себя, спасать других, собираться вместе, находя одного, другого, третьего, и вот уже получился островок из людей, и придуман какой-то план… А без силовой установки на заплечье они – неодушевленные метеоры, и каждого ждет своя отдельная неотвратимая судьба.

Около десяти минут прошло, пока первый испуг не сменился металлическим спокойствием. И вот космос начал переплетать необычные голоса на огромном черном ткацком стане; они перекрещивались, сновали, создавая прощальный узор.

– Холлис, я Стоун. Сколько времени можем мы еще разговаривать между собой?

– Это зависит от скорости, с какой ты летишь прочь от меня, а я-от тебя.

– Что-то около часа.

– Да, что-нибудь вроде того, – ответил Холлис задумчиво и спокойно.

– А что же все-таки произошло? – спросил он через минуту.

– Ракета взорвалась, только и всего. С ракетами это бывает.

– В какую сторону ты летишь?

– Похоже, я на Луну упаду.

– А я на Землю лечу. Домой на старушку Землю со скоростью шестнадцать тысяч километров в час. Сгорю, как спичка.

Холлис думал об этом с какой-то странной отрешенностью. Точно он видел себя со стороны и наблюдал, как он падает, падает в космосе, наблюдал так же бесстрастно, как падение первых снежинок зимой, давным- давно.

Остальные молчали, размышляя о судьбе, которая поднесла им такое: падаешь, падаешь, и ничего нельзя изменить. Даже капитан молчал, так как не мог отдать никакого приказа, не мог придумать никакого плана, чтобы все стало по-прежнему.

– Ох, как долго лететь вниз. Ох, как долго лететь, как долго, долго, долго лететь вниз, – сказал чей-то голос. -Не хочу умирать, не хочу умирать, долго лететь вниз…

– Кто это?

– Не знаю.

– Должно быть, Стимсон. Стимсон, это ты?

– Как долго, долго, сил нет. Господи, сил нет.

– Стимсон, я Холлис. Стимсон, ты слышишь меня?

Пауза, и каждый падает, и все порознь.

– Стимсон.

– Да. – Наконец-то ответил.

– Стимсон, возьми себя в руки, нам всем одинаково тяжело.

– Не хочу быть здесь. Где угодно, только не здесь.

– Нас еще могут найти.

– Должны найти, меня должны найти, – сказал Стимсон. – Это неправда, то, что сейчас происходит, неправда.

– Плохой сон, – произнес кто-то.

– Замолчи!-крикнул Холлис.

– Попробуй, заставь, – ответил голос. Это был Эплгейт. Он рассмеялся бесстрастно, беззаботно. – Ну, где ты?

И Холлис впервые ощутил всю невыносимость своего положения. Он захлебнулся яростью, потому что в этот миг ему больше всего на свете хотелось поквитаться с Эплгейтом. Он много лет мечтал поквитаться, а теперь поздно, Эплгейт – всего лишь голос в наушниках.

Они падали, падали, падали…

Двое начали кричать, точно только сейчас осознали весь ужас, весь кошмар происходящего. Холлис увидел одного из них: он проплыл мимо него, совсем близко, не переставая кричать, кричать…

– Прекрати!

Совсем рядом, рукой можно дотянуться, и все кричит. Он не замолчит. Будет кричать миллион километров, пока радио работает, будет всем душу растравлять, не даст разговаривать между собой.

Холлис вытянул руку. Так будет лучше. Он напрягся и достал до него. Ухватил за лодыжку и стал подтягиваться вдоль тела, пока не достиг головы. Космонавт кричал и лихорадочно греб руками, точно утопающий. Крик заполнил всю Вселенную.

"Так или иначе, – подумал Холлис. – Либо Луна, либо Земля, либо метеоры убьют его, зачем тянуть?"

Он раздробил его стеклянный шлем своим железным кулаком. Крик захлебнулся. Холлис оттолкнулся от тела, предоставив ему кувыркаться дальше, падать дальше по своей траектории.

Падая, падая, падая в космос, Холлис и все остальные отдались долгому, нескончаемому вращению и падению сквозь безмолвие.

– Холлис, ты еще жив?

Холлис промолчал, но почувствовал, как его лицо обдало жаром.

– Это Эплгейт опять.

– Ну что тебе, Эплгейт?

– Потолкуем, что ли. Все равно больше нечем заняться.

Вмешался капитан:

– Довольно. Надо придумать какой-нибудь выход.

– Эй, капитан, молчал бы ты, а? – сказал Эплгейт.

– Что?

– То, что слышал. Плевал я на твой чин, до тебя сейчас шестнадцать тысяч километров, и давай не будем делать из себя посмешище. Как это Стимсон сказал: нам еще долго лететь вниз.

– Эплгейт!

– А, заткнись. Объявляю единоличный бунт. Мне нечего терять, ни черта. Корабль ваш был дрянненький, и вы были никудышным капитаном, и я надеюсь, что вы сломаете себе шею, когда шмякнетесь о Луну.

– Приказываю вам замолчать!

– Давай, давай, приказывай. – Эплгейт улыбнулся за шестнадцать тысяч километров. Капитан примолк. Эплгейт продолжал: – Так на чем мы остановились, Холлис? А, вспомнил. Я ведь тебя тоже терпеть не могу. Да ты и сам об этом знаешь. Давно знаешь.

Холлис бессильно сжал кулаки.

– Послушай-ка, что я скажу,- не унимался Эплгейт.- Порадую тебя. Это ведь я подстроил так, что тебя не взяли в "Рокет компани" пять лет назад.

Мимо мелькнул метеор. Холлис глянул вниз: левой кисти как не бывало. Брызнула кровь. Мгновенно из скафандра вышел весь воздух. Но в легких еще остался запас, и Холлис успел правой рукой повернуть рычажок у левого локтя; манжет сжался и закрыл отверстие. Все произошло так быстро, что он не успел удивиться. Как только утечка прекратилась, воздух в скафандре вернулся к норме. И кровь, которая хлынула так бурно, остановилась, когда он еще сильней повернул рычажок – получился жгут.

Все это происходило среди давящей тишины. Остальные болтали. Один из них, Леспер, знай себе, болтал про свою жену на Марсе, свою жену на Венере, свою жену на Юпитере, про свои деньги, похождения, пьянки, игру и счастливое времечко. Без конца тараторил, пока они продолжали падать. Летя навстречу смерти, он предавался воспоминаниям и был счастлив.

До чего все это странно. Космос, тысячи космических километров – и среди космоса вибрируют голоса. Никого не видно, только радиоволны пульсируют, будоражат людей.

– Ты злишься, Холлис?

– Нет.

Он и впрямь не злился. Вернулась отрешенность, и он стал бесчувственной глыбой бетона, вечно падающей в никуда.

– Ты всю жизнь карабкался вверх, Холлис. И не мог понять, что вдруг случилось. А это я успел подставить тебе ножку как раз перед тем, как меня самого выперли.

– Это не играет никакой роли, – ответил Холлис"

Совершенно верно. Все это прошло. Когда жизнь прошла, она словно всплеск кинокадра, один миг на экране; на мгновение все страсти и предрассудки сгустились и легли проекцией на космос, но прежде чем ты успел воскликнуть: "Вон тот день счастливый, а тот несчастный, это злое лицо, а то доброе", – лента обратилась в пепел, а экран погас.

Очутившись на крайнем рубеже своей жизни и оглядываясь назад, он сожалел лишь об одном: ему всего-навсего хотелось жить еще. Может быть, у всех умирающих/такое чувство, будто они и не жили? Не успели вздохнуть как следует, как уже все пролетело, конец? Всем ли жизнь кажется такой невыносимо быстротечной – или только ему, здесь, сейчас, когда остался всего час-другой на раздумья и размышления?

Чей-то голос – Леспера – говорил:

– А что, я пожил всласть. Одна жена на Марсе, вторая на Венере, третья на Юпитере. Все с деньгами, все меня холили. Пил, сколько влезет, раз проиграл двадцать тысяч долларов.

"Но теперь-то ты здесь, – подумал Холлис. – У меня ничего такого не было. При жизни я завидовал тебе, Леспер, пока мои дни не были сочтены, завидовал твоему успеху у женщин, твоим радостям. Женщин я боялся и уходил в космос, а сам мечтал о них и завидовал тебе с твоими женщинами, деньгами и буйными радостями. А теперь, когда все позади и я падаю вниз, я ни в чем тебе не завидую, ведь все прошло, что для тебя, что для меня, сейчас будто никогда и не было ничего". Наклонив голову, Холлис крикнул в микрофон:

– Все это прошло, Леспер!


– Будто и не было ничего, Леспер!

– Кто это? – послышался неуверенный голос Леспера.

– Холлис.

Он подлец. В душу ему вошла подлость, бессмысленная подлость умирающего. Эплгейт уязвил его, теперь он старается сам кого-нибудь уязвить. Эплгейт и космос – и тот и другой нанесли ему раны.

– Теперь ты здесь, Леспер. Все прошло. И точно ничего не было, верно?

– Нет.

– Когда все прошло, то будто и не было. Чем сейчас твоя жизнь лучше моей? Сейчас – вот что важно. Тебе лучше, чем мне? Ну?

– Да, лучше!

– Это чем же?

– У меня есть мои воспоминания, я помню! – вскричал Леспер где-то далеко-далеко, возмущенно прижимая обеими руками к груди свои драгоценные воспоминания.

И ведь он прав. У Холлиса было такое чувство, словно его окатили холодной водой. Леспер прав. Воспоминания и вожделения не одно и то же. У него лишь мечты о том, что он хотел бы сделать, у Леспера воспоминания о том, что исполнилось и свершилось. Сознание этого превратилось в медленную, изощренную пытку, терзало Холлиса безжалостно, неумолимо.

– А что тебе от этого? – крикнул он Лесперу. – Теперь- то? Какая радость от того, что было и быльем поросло? Ты в таком же положении, как и я.

– У меня на душе спокойно, – ответил Леспер. – Я свое взял. И не ударился под конец в подлость, как ты.

– Подлость? – Холлис повертел это слово на языке.

Сколько он себя помнил, никогда не был подлым, не смел быть подлым. Не иначе, копил все эти годы для такого случая. "Подлость". Он оттеснил это слово в глубь сознания. Почувствовал, как слезы выступили на глазах и покатились вниз по щекам. Кто-то услышал, как у него перехватило голос.

– Не раскисай, Холлис.

В самом деле, смешно. Только что давал советы другим, Стимсону, ощущал в себе мужество, принимая его за чистую монету, а это был всего-навсего шок и – отрешенность, возможная при шоке. Теперь он пытался втиснуть в считанные минуты чувства, которые подавлял целую жизнь.

– Я понимаю, Холлис, что у тебя на душе, – прозвучал затухающий голос Леспера, до которого теперь было уже тридцать тысяч километров. – Я не обижаюсь.

"Но разве мы не равны, Леспер и я? – недоумевал он. – Здесь, сейчас? Что прошло, то кончилось, какая теперь от этого радость? Так и так конец наступил". Однако он знал, что упрощает: это все равно что пытаться определить разницу между живым человеком и трупом. У первого есть искра, которой нет у второго, эманация, нечто неуловимое.

Так и они с Леспером: Леспер прожил полнокровную жизнь, он же, Холлис, много лет все равно что не жил. Они пришли к смерти разными тропами, и если смерть бывает разного рода, то их смерти, по всей вероятности, будут различаться между собой, как день и ночь. У смерти, как и у жизни, множество разных граней, и коли ты уже когда-то умер, зачем тебе смерть конечная, раз навсегда, какая предстоит ему теперь?

Секундой позже он обнаружил, что его правая ступня начисто срезана. Прямо хоть смейся. Снова из скафандра вышел весь воздух. Он быстро нагнулся: ну, конечно, кровь, метеор отсек ногу до лодыжки. Ничего не скажешь, у этой космической смерти свое представление о юморе. Рассекает тебя по частям, точно невидимый черный мясник. Боль вихрем кружила голову, и он, силясь не потерять сознание, затянул рычажок на колене, остановил кровотечение, восстановил давление воздуха, выпрямился и продолжал падать, падать – больше ничего не оставалось.

– Холлис?

Он сонно кивнул, утомленный ожиданием смерти.

– Это опять Эплгейт, – сказал голос.

– Ну.

– Я подумал. Слышал, что ты говорил. Не годится так. Во что мы себя превращаем! Недостойная смерть получается. Изливаем друг на друга всю желчь. Ты слушаешь, Холлис?

– Да.

– Я соврал. Только что. Соврал. Никакой ножки я тебе не подставлял. Сам не знаю, зачем так сказал. Видно, захотелось уязвить тебя. Именно тебя. Мы с тобой всегда соперничали. Видишь – как жизнь к концу, так и спешишь покаяться. Видно, это твое зло вызвало у меня стыд. Так или не так, хочу, чтобы ты знал, что я тоже вел себя по- дурацки. В том, что я тебе говорил, ни на грош правды, И катись к черту.

Холлис снова ощутил биение своего сердца. Пять минут оно словно и не работало, но теперь конечности стали оживать, согреваться. Шок прошел, прошли также приступы ярости, ужаса, одиночества. Как будто он только что из-под холодного душа, впереди завтрак и новый день.

– Спасибо, Эплгейт.

– Не стоит. Выше голову, старый мошенник.

– Эй, – вступил Стоун.

– Что тебе? – отозвался Холлис через просторы космоса; Стоун был его лучшим другом на корабле.

– Попал в метеорный рой, такие миленькие астероиды.

– Метеоры?

– Это, наверно, Мирмидоны, они раз в пять лет пролетают мимо Марса к Земле. Меня в самую гущу занесло. Кругом точно огромный калейдоскоп… Тут тебе все краски, размеры, фигуры. Ух ты, красота какая, этот металл!


– Лечу с ними, – снова заговорил Стоун. – Они захватили меня. Вот чертовщина!

Он рассмеялся.

Холлис напряг зрение, но ничего не увидел. Только крупные алмазы и сапфиры, изумрудные туманности и бархатная тушь космоса, и глас всевышнего отдается между хрустальными бликами. Это сказочно, удивительно : вместе с потоком метеоров Стоун будет много лет мчаться где-то за Марсом и каждый пятый год возвращаться к Земле, миллион веков то показываться в поле зрения планеты, то вновь исчезать. Стоун и Мирмидоны, вечные и нетленные, изменчивые и непостоянные, как цвета в калейдоскопе – длинной трубке, которую ты в детстве наставлял на солнце и крутил.

– Прощай, Холлис. – Это чуть слышный голос Стоуна. – Прощай.

– Счастливо! – крикнул Холлис через пятьдесят тысяч километров.

– Не смеши, – сказал Стоун и пропал.

Звезды подступили ближе.

Теперь все голоса затухали, удаляясь каждый по своей траектории, кто в сторону Марса, кто в космические дали. А сам Холлис… Он посмотрел вниз. Единственный из всех, он возвращался на Землю.

– Прощай.

– Не унывай.

– Прощай, Холлис. – Это Эплгейт.

Многочисленные: "До свидания". Отрывистые:

"Прощай". Большой мозг распадался. Частицы мозга, который так чудесно работал в черепной коробке несущегося сквозь космос ракетного корабля, одна за другой умирали; исчерпывался смысл их совместного существования. И как тело гибнет, когда перестает действовать мозг, так и дух корабля, и проведенные вместе недели и месяцы, и все, что они означали друг для друга, – всему настал конец. Эплгейт был теперь всего-навсего отторженным от тела пальцем; нельзя подсиживать, нельзя презирать. Мозг взорвался, и мертвые никчемные осколки разбросало, не соберешь. Голоса смолкли, во всем космосе тишина. Холлис падал в одиночестве.

Они все очутились в одиночестве. Их голоса умерли, точно эхо слов всевышнего, изреченных и отзвучавших в звездной бездне. Вон капитан улетел к Луне, вон метеорный рой унес Стоуна, вон Стимсон, вон Эплгейт на пути к Плутону, вон Смит, Тэрнер, Ундервуд и все остальные; стеклышки калейдоскопа, которые так долго составляли одушевленный узор, разметало во все стороны.

"А я? – думал Холлис. – Что я могу сделать? Есть ли еще возможность чем-то восполнить ужасающую пустоту моей жизни? Хоть одним добрым делом загладить подлость, которую я накапливал столько лет, не подозревая, что она живет во мне! Но ведь здесь, кроме меня, никого нет, а разве можно в одиночестве сделать доброе дело? Нельзя. Завтра вечером я войду в атмосферу Земли".

"Я сгорю, – думал он, – и рассыплюсь прахом по всем материкам. Я принесу пользу. Чуть-чуть, но прах есть прах, земли прибавится".

Он падал быстро, как пуля, как камень, как железная гиря, от всего отрешившийся, окончательно отрешившийся. Ни грусти, ни радости в душе, ничего, только желание сделать доброе дело теперь, когда всему конец, доброе дело, о котором он один будет знать.

"Когда я войду в атмосферу, – подумал Холлис, – то сгорю, как метеор".

– Хотел бы я знать, – сказал он, – кто-нибудь увидит меня?

Мальчуган на проселочной дороге поднял голову и воскликнул:

– Смотри, мама, смотри! Звездочка падает!

Яркая белая звездочка летела в сумеречном небе Иллинойса.

– Загадай желание, – сказала его мать. – Скорее загадай желание.

Kaleidoscope 1949( Калейдоскоп)

Ракету тряхнуло, и она разверзлась, точно бок ей вспорол гигантский консервный нож. Люди, выброшенные наружу, бились в пустоте десятком серебристых рыбешек. Их разметало в море тьмы, а корабль, разбитый вдребезги, продолжал свой путь – миллион осколков, стая метеоритов, устремившаяся на поиски безвозвратно потерянного Солнца.

– Баркли, где ты, Баркли?

Голоса перекликались, как дети, что заблудились в холодную зимнюю ночь.

– Вуд! Вуд!

– Капитан!

– Холлис, Холлис, это я, Стоун!

– Стоун, это я, Холлис! Где ты?

– Не знаю. Откуда мне знать? Где верх, где низ? Я падаю. Боже милостивый, я падаю!

Они падали. Падали, словно камешки в колодец. Словно их разметало одним мощным броском. Они были уже не люди, только голоса – очень разные голоса, бестелесные, трепетные, полные ужаса или покорности.

– Мы разлетаемся в разные стороны.

Да, правда. Холлис, летя кувырком в пустоте, понял – это правда. Понял и как-то отупело смирился. Они расстаются, у каждого своя дорога, и ничто уже не соединит их вновь. Все они в герметических скафандрах, бледные лица закрыты прозрачными шлемами, но никто не успел нацепить энергоприбора. С энергоприбором за плечами каждый стал бы в пространстве маленькой спасательной шлюпкой, тогда можно бы спастись самому и прийти на помощь другим, собраться всем вместе, отыскать друг друга; они стали бы человеческим островком и что-нибудь придумали бы. А так они просто метеориты, и каждый бессмысленно несется навстречу своей неотвратимой судьбе.

Прошло, должно быть, минут десять, пока утих первый приступ ужаса и всех сковало оцепенелое спокойствие. Пустота – огромный мрачный ткацкий станок – принялась ткать странные нити, голоса сходились, расходились, перекрещивались, определялся четкий узор.

– Холлис, я – Стоун. Сколько времени мы сможем переговариваться по радио?

– Смотря с какой скоростью ты летишь в свою сторону, а я – в свою.

– Думаю, еще с час.

– Да, пожалуй, – бесстрастно, отрешенно отозвался Холлис.

– А что произошло? – спросил он минуту спустя.

– Наша ракета взорвалась, только и всего. С ракетами это бывает.

– Ты в какую сторону летишь?

– Похоже, врежусь в Луну.

– А я в Землю. Возвращаюсь к матушке-Земле со скоростью десять тысяч миль в час. Сгорю, как спичка. – Холлис подумал об этом с поразительной отрешенностью. Будто отделился от собственного тела и смотрел, как оно падает, падает в пустоте, смотрел равнодушно, со стороны, как когда-то, в незапамятные времена, зимой, – на первые падающие снежинки.

Остальные молчали и думали о том, что с ними случилось, и падали, падали, и ничего не могли изменить. Даже капитан притих, ибо не знал такой команды, такого плана действий, что могли бы исправить случившееся.

– Ох, как далеко падать! Как далеко падать, далеко, далеко, – раздался чей-то голос. – Я не хочу умирать, не хочу умирать, как далеко падать…

– Кто это?

– Не знаю.

– Наверно, Стнмсон. Стимсон, ты?

– Далеко, далеко, не хочу я так. Ох, господи, не хочу так!

– Стимсон, это я, Холлис. Стимсон, ты меня слышишь?

Молчание, они падают поодиночке, кто куда.

– Стимсон!

– Да? – наконец-то отозвался.

– Не расстраивайся, Стимсон. Все мы одинаково влипли.

– Не нравится мне тут. Я хочу отсюда выбраться.

– Может, нас еще найдут.

– Пускай меня найдут, пускай найдут, – сказал Стимсон. – Неправда, не верю, не могло такое случиться.

– Ну да, это просто дурной сон, – вставил кто-то.

– Заткнись! – сказал Холлис.

– Поди сюда и заткни мне глотку, – предложил тот же голос. Это был Эплгейт. Он засмеялся – даже весело, как ни в чем не бывало: – Поди-ка заткни мне глотку!

И Холлис впервые ощутил, как невообразимо он бессилен. Слепая ярость переполняла его, больше всего на свете хотелось добраться до Эплгейта. Многие годы мечтал до него, добраться, и вот слишком поздно. Теперь Эплгейт – лишь голос в шлемофоне.

Падаешь, падаешь, падаешь…

И вдруг, словно только теперь им открылся весь ужас случившегося, двое из уносящихся в пространство разразились отчаянным воплем. Как в кошмаре, Холлис увидел: один проплывает совсем рядом и вопит, вопит…

– Перестань!

Казалось, до кричащего можно дотянуться рукой, он исходил безумным, нечеловеческим криком. Никогда он не перестанет. Этот вопль будет доноситься за миллионы миль, сколько достигают радиоволны, и всем вымотает душу, и они не смогут переговариваться между собой.

Холлис протянул руки. Так будет лучше. Еще одно усилие – и он коснулся кричащего. Ухватил за щиколотку, подтянулся, вот они уже лицом к лицу. Тот вопит, цепляется за него бессмысленно и дико, точно утопающий. Безумный вопль заполняет Вселенную.

«Так ли, эдак ли, – думает Холлис. – Все равно его убьет Луна, либо Земля, либо метеориты, так почему бы не сейчас?»

Он обрушил железный кулак на прозрачный шлем безумного. Вопль оборвался. Холлис отталкивается от трупа – и тот, кружась, улетает прочь и падает.

И Холлис падает, падает в пустоту, и остальные тоже уносятся в долгом вихре нескончаемого, безмолвного падения.

– Холлис, ты еще жив?

Холлис не откликается, но лицо ему обдает жаром.

– Это опять я, Эплгейт.

– Слышу.

– Давай поговорим. Все равно делать нечего. Его перебивает капитан:

– Довольно болтать. Надо подумать, как быть дальше.

– А может, вы заткнетесь, капитан? – спрашивает Эплгейт.

– Что-о?

– Вы отлично меня слышали, капитан. Не стращайте меня своим чином и званием, вы теперь от меня за десять тысяч миль, и нечего комедию ломать. Как выражается Стимсон, нам далеко падать.

– Послушайте, Эплгейт!

– Отвяжись ты. Я поднимаю бунт. Мне терять нечего, черт возьми. Корабль у тебя был никудышный, и капитан ты был никудышный, и желаю тебе врезаться в Луну, и сломать себе шею.

– Приказываю вам замолчать!

– Валяй приказывай. – За десять тысяч миль Эплгейт усмехнулся. Капитан молчал. – О чем, бишь, мы толковали, Холлис? – продолжал Эплгейт. – А, да, вспомнил. Тебя я тоже ненавижу. Да ты и сам это знаешь. Давным-давно знаешь.

Холлис беспомощно сжал кулаки.

– Сейчас я тебе кое-что расскажу. Можешь радоваться. Это я тебя провалил, когда ты пять лет назад добивался места в Ракетной кампании.

Рядом сверкнул метеорит. Холлис опустил глаза – кисть левой руки срезало, как ножом. Хлещет кровь. Из скафандра мигом улетучился воздух. Но, задержав дыхание, он правой рукой затянул застежку у локтя левой, перехватил рукав и восстановил герметичность. Все мучилось мгновенно – он и удивиться не успел. Его уже ничто не могло удивить. Течь остановлена, скафандр тотчас опять наполнился воздухом. Холлис перетянул рукав еще туже, как жгутом, и кровь, только что хлеставшая, точно из шланга, остановилась.

За эти страшные секунды с губ его не сорвалось ни звука. А остальные все время переговаривались. Один – Леспир – болтал без умолку: у него, мол, на Марсе жена, а на Венере другая, и еще на Юпитере жена, и денег куры не клюют, и здорово он на своем веку повеселился – пил, играл, жил в свое удовольствие. Они падали, а он все трещал и трещал языком. Падал навстречу смерти и предавался воспоминаниям о прошлых счастливых днях.

Так странно все. Пустота, тысячи миль пустоты, а в самой сердцевине ее трепещут голоса. Никого не видно, ни души, только радиоволны дрожат, колеблются, пытаясь взволновать и людей.

– Злишься, Холлис?

– Нет.

И правда, он не злился. Им опять овладело равнодушие, он был точно бесчувственный камень, нескончаемо падающий в ничто.

– Ты всю жизнь старался выдвинуться, Холлис. И не понимал, почему тебе вечно не везет. А это я внес тебя в черный список, перед тем как меня самого вышвырнули за дверь.

– Это все равно, – сказал Холлис.

Ему и правда было все равно. Все это позади. Когда жизнь кончена, она словно яркий фильм, промелькнувший на экране, – все предрассудки, все страсти вспыхнули на миг перед глазами, и не успеешь крикнуть – вот был счастливый день, а вот несчастный, вот милое лицо, а вот ненавистное, – как пленка уже сгорела дотла и экран погас.

Жизнь осталась позади, и, оглядываясь назад, он жалел только об одном – ему еще хотелось жить и жить. Неужто перед смертью со всеми так – умираешь, а кажется, будто и не жил? Неужто жизнь так коротка – вздохнуть не успел, а уже все кончено? Неужто всем она кажется такой немыслимо краткой – или только ему здесь, в пустоте, когда считанные часы остались на то, чтобы все продумать и осмыслить?

А Леспир знай болтал свое:

– Что ж, я пожил на славу: на Марсе жена, и на Венере жена, и на Юпитере. И у всех у них были деньги, и все уж так меня ублажали. Пил я сколько хотел, а один раз проиграл в карты двадцать тысяч долларов.

«А сейчас ты влип, – думал Холлис. – Вот у меня ничего этого не было. Пока я был жив, я тебе завидовал. Леспир. Пока у меня было что-то впереди, я завидовал твоим любовным похождениям и твоему веселому житью. Женщины меня пугали, и я сбежал в космос, но все время думал о женщинах и завидовал, что у тебя их много, и денег много, и живешь ты бесшабашно н весело. А сейчас все кончено, н мы падаем, и я больше не завидую, ведь и для тебя сейчас все кончено, будто ничего н не было».

Холлис вытянул шею и закричал в микрофон:

– Все кончено, Леспир!


– Будто ничего и не было, Леспир!

– Кто это? – дрогнувшим голосом спросил Леспир.

– Это я, Холлис.

Он поступал подло. Он чувствовал, что это подло, бессмысленно и подло – умирать. Эплгейт сделал ему больно, теперь он хотел сделать больно другому. Эплгейт и пустота – оба жестоко ранили его.

– Ты влип, как все мы. Леспир. Все кончено. Как будто никакой жизни и не было, верно?

– Неправда.

– Когда все кончено, это все равно, как если б ничего и не было. Чем сейчас твоя жизнь лучше моей? Сейчас, сию минуту – вот что важно. А сейчас тебе разве лучше, чем мне? Лучше, а?

– Да, лучше.

– Чем это?

– А вот тем! Мне есть что вспомнить! – сердито крикнул издалека Лсспир, обеими руками цепляясь за милые сердцу воспоминания.

И он был прав. Холлиса точно ледяной водой окатило, и он понял: Леспир прав. Воспоминания и мечты – совсем не одно и то же. Он всегда только мечтал, только хотел всего, чего Леспнр добился и о чем теперь вспоминает… Да, так. Мысль эта терзала Холлиса неторопливо, безжалостно, резала по самому больному месту.

– Ну а сейчас, сейчас что тебе от этого за радость? – крикнул он Лсспиру. – Если что прошло и кончено, какая от этого радость? Тебе сейчас не лучше, чем мне.

– Я помираю спокойно, – отозвался Леспир. – Был и на моей улице праздник. Я не стал перед смертью подлецом, как ты.

– Подлецом? – повторил Холлис, будто пробуя это слово на вкус.

Сколько он себя помнил, никогда в жизни ему не случалось сделать подлость. Он просто не смел. Должно быть, все, что было в нем подлого н низкого, копилось впрок для такого вот часа. «Подлец» – он загнал это слово в самый дальний угол сознания. Слезы навернулись на глаза, покатились по щекам. Наверно, кто-то услыхал, как у него захватило дух.

– Не расстраивайся. Холлис.

Конечно, это просто смешно. Всего лишь несколько минут назад он давал советы другим, Стимсону; он казался себе самым настоящим храбрецом, а выходит, никакое это не мужество, просто он оцепенел, так бывает от сильного потрясения, от шока. А вот теперь он пытается в короткие оставшиеся минуты втиснуть волнение, которое подавлял в себе всю жизнь.

– Я понимаю, каково тебе, Холлис, – слабо донесся голос Леспнра, – теперь их разделяло уже двадцать тысяч миль. – Я на тебя не в обиде.

«Но разве мы с Леспиром не равны? – спрашивал себя Холлис. – Здесь, сейчас – разве у нас не одна судьба? Что прошло, то кончено раз и навсегда – и какая от него радость? Так и так помирать». Но он и сам понимал, что рассуждения эти пустопорожние, будто стараешься определить, в чем разница между живым человеком и покойником. В одном есть какая-то искра, что-то таинственное, неуловимое, а в другом – нет.

Вот и Леспир не такой, как он: Леспнр жил полной жизнью – и сейчас он совсем другой, а сам он, Холлис, уже долгие годы все равно что мертвый. Они шли к смерти разными дорогами – если смерть не для всех одинакова, то надо думать, его смерть н смерть Леспира будут совсем разные, точно день н ночь. Видно, умирать, как и жить, можно на тысячу ладов, и если ты однажды уже умер, что хорошего можно ждать от последней и окончательной смерти.

А через секунду ему срезало правую ступню. Он чуть не расхохотался. Из скафандра опять вышел весь воздух. Холлис быстро наклонился – хлестала кровь: метеорит оторвал ногу и костюм по щиколотку. Да, забавная это штука – смерть в межпланетном пространстве. Она рубит тебя в куски, точно невидимый злобный мясник. Холлис туго завернул клапан у колена, от боли кружилась голова, он силился не потерять сознание; наконец-то клапан завернут до отказа, кровь остановилась, воздух опять наполнил скафандр; и он выпрямился и снова падает, падает, ему только это и остается – падать.

– Эй, Холлис?

Холис сонно кивнул, он уже устал ждать.

– Это опить я, Эплгейт, – сказал тот же голос.

– Ну?

– Я тут поразмыслил. Послушал, что ты говоришь. Нехорошо все это. Мы становимся скверные. Скверно так помирать, Срываешь зло на других. Ты меня слушаешь, Холлис?

– Да.

– Я соврал тебе раньше. Соврал. Ничего я тебя не проваливал. Сам не знаю, почему я это ляпнул. Наверное, чтобы тебе досадить. Мы ведь всегда не ладили. Наверное, это я так быстро старею, вот и спешу покаяться. Слушал я, как подло ты говорил с Леспиром, и стыдно мне, что ли, стало. В общем, неважно, только ты знай, я тоже валял дурака. Все, что я раньше наболтал, сплошное вранье. И катись к чертям.

Холлис почувствовал, что сердце его снова забилось. Кажется, долгих пять минут оно не билось вовсе, а сейчас опять кровь побежала по жилам. Первое потрясение миновало, а теперь откатывались и волны гнева, ужаса, одиночества. Будто вышел поутру из-под холодного душа, готовый позавтракать и начать новый день.

– Спасибо, Эплгейт.

– Не стоит благодарности. Не вешай носа, сукин ты сын!

– Эй! – голос Стоуна.

– Это ты?! – на всю вселенную заорал Холлнс. Стоун – один из всех – настоящий друг!

– Меня занесло в метеоритный рой, тут куча мелких астероидов.

– Что за метеориты?

– Думаю, группа Мирмидонян; они проходят мимо Марса к Земле раз в пять лет. Я угодил в самую середку. Похоже на большущий калейдоскоп. Металлические осколки всех цветов, самой разной формы и величины. Ох, и красота же!

Молчание. Потом опять голос Стоуна:

– Лечу с ними. Они меня утащили. Ах, черт меня подери!

Он засмеялся.

Холлис напрягал зрение, но так ничего и не увидел. Только огромные алмазы, и сапфиры, и изумрудные туманы, и чернильный бархат пустоты, и среди хрустальных искр слышится голос Бога. Как странно, поразительно представить себе: вот Стоун летит с метеоритным роем прочь, за орбиту Марса, летит годами, и каждые пять лет возвращается к Земле, мелькнет на земном небосклоне и вновь исчезнет, и так сотни и миллионы лет. Без конца, во веки веков Стоун и рой Мирмидонян будут лететь, образуя все новые и новые узоры, точно пестрые стеклышки в калейдоскопе, которыми любовался мальчонкой, глядя на солнце, опять и опять встряхивая картонную трубку.

– До скорого, Холлис, – чуть слышно донесся голос Стоуна. – До скорого!

– Счастливо! – за тридцать тысяч миль крикнул Холлис.

– Не смеши, – сказал Стоун и исчез. Звезды сомкнулись вокруг.

Теперь все голоса угасли, каждый уносился все дальше по своей кривой – один к Марсу, другие за пределы Солнечной системы. А он, Холлис… Он поглядел себе под ноги. Из всех только он один возвращался на Землю.

– До скорого!

– Не расстраивайся!

– До скорого, Холлис, – голос Эплгейта.

Еще и еще прощанья. Короткие, без лишних слов, И вот огромный мозг, не замкнутый больше в единстве, распадается на части. Все они так слаженно, с таким блеском работали, пока их объединяла черепная коробка пронизывающей пространство ракеты, а теперь один за другим они умирают; разрушается смысл их общего бытия. И, как живое существо погибает, если выйдет из строя мозг, так теперь погибал самый дух корабля, и долгие дни, прожитые бок о бок, и всё, что люди значили друг для друга. Эплгейт теперь всего лишь оторванный от тела палец, уже незачем его презирать, сопротивляться ему. Мозг взорвался – и бессмысленные, бесполезные обломки разлетелись во все стороны. Голоса замерли, и вот пустота нема. Холлнс один. Он падает.

Каждый остался один. Голоса их сгинули, как будто Бог обронил несколько слов, и недолгое эхо дрогнуло и затерялось в звездной бездне. Вот капитан уносится к Луне; вот Стоун среди роя метеоритов; а там Стимсон: а там Эплгейт улетает к Плутону; и Смит, Тернер. Андервуд, и все остальные – стеклышки калейдоскопа, они так долго складывались в переменчивый мыслящий узор, а теперь их раскидало всех врозь, поодиночке.

«А я? – думал Холлнс. – Что мне делать? Как, чем теперь искупить ужасную, пустую жизнь? Хоть одним добрым делом искупить бы свою подлость; она столько лет во мне копилась, а я и не подозревал! Но теперь никого нет рядом, я один – что можно сделать хорошего, когда ты совсем один. Ничего не сделаешь. Л завтра вечером я врежусь в земную атмосферу и сгорю, и развеюсь прахом над всеми материкам». Вот и польза от меня. Самая малость, а все-таки прах есть прах, и он соединится с Землей».

Он падал стремительно, точно пуля, точно камешек, точно гирька, спокойный теперь, совсем спокойный, не ощущая ни печали, ни радости – ничего; только одного ему хотелось: сделать бы что-нибудь хорошее теперь, когда все кончено, сделать бы хоть что-то хорошее и знать – я это сделал…

«Когда я врежусь в воздух, я вспыхну, как метеор».

– Хотел бы я знать, – сказал он вслух, – увидит меня кто-нибудь?

Маленький мальчик на проселочной дороге поднял голову и закричал:

– Мама, смотри, смотри! Падучая звезда!

Ослепительно яркая звезда прочертила небо и канула в сумерки над Иллинойсом.

– Загадай желание, – сказала мать. – Загадай скорее желание!

The Other Foot 1951( Око за око?)

Переводчик: неизвестен

Услышав эту новость, они вышли из ресторанов, из кафе, из гостиниц на улицу и воззрились на небо. Темные руки прикрывали обращенные кверху белки. Рты были широко раскрыты. В жаркий полуденный час на тысячи миль вокруг в маленьких городишках стояли, топча собственную короткую тень и глядя вверх, темнокожие люди.

Хэтти Джонсон накрыла крышкой кипящий суп, вытерла полотенцем тонкие пальцы и не спеша вышла из кухни на террасу.

– Скорей, мама! Скорей же, не то все пропустишь!

– Мама!

Трое негритят приплясывали, крича, на пыльном дворе. Они то и дело нетерпеливо поглядывали на дом.

– Иду, иду, – сказала Хэтти, отворяя затянутую сеткой дверь. – С чего вы это взяли?

– У Джонсов услышали, мама. Они говорят, что к нам летит ракета, первая за двадцать лет, и в ней сидит белый человек!

– Что такое белый человек? Я их никогда не видел.

– Еще узнаешь, – произнесла Хэтти. – Успеешь узнать, не беспокойся.

– Расскажи про них, мама. Раньше ты нам всегда рассказывала.

Хэтти наморщила лоб.

– Уж очень давно это было. Я тогда девчонкой была, сами понимаете. В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году…

– Расскажи про белого человека, мама!

Она вышла во двор, остановилась и устремила взгляд на ярко-голубое марсианское небо и легкие белые марсианские облачка, а вдали колыхались в жарком мареве марсианские холмы. Наконец она сказала:

– Ну, во-первых, у них белые руки.

– Белые руки!

Мальчишки шутя стали шлепать друг друга.

– И белые ноги.

– Белые ноги! – подхватили мальчишки, приплясывая.

– И белые лица.

– Белые лица? Правда?

– Вот такие белые, мама? – младший кинул себе в лицо горсть пыли и чихнул. – Такие?

– Гораздо белее, – серьезно ответила она и снова посмотрела на небо. В ее глазах была тревога, точно она в вышине искала грозовую тучу и нервничала, не видя ее. – Шли бы вы лучше в дом.

– Ой, мама! – они глядели на нее с недоумением. – Мы должны посмотреть, должны! Ведь ничего такого не произойдет?

– Не знаю. Хотя сдается мне…

– Мы только поглядим на корабль и, может быть… может быть, сбегаем на аэродром посмотреть на белого человека. Какой он, мама?

– Не знаю. Нет, даже не представляю себе, – задумчиво произнесла она, качая головой.

– Расскажи еще!

– Ну вот… Белые живут на Земле, и мы все оттуда, а сюда прилетели двадцать лет назад. Собрались – и в путь, и попали на Марс, и поселились здесь. Построили города и живем тут. Теперь мы не земляне, а марсиане. И за все это время сюда не прилетал ни один белый. Вот вам и весь рассказ.

– А почему они не прилетали, мама?

– Потому! Сразу после того, как мы улетели, на Земле разразилась атомная война. Как пошли взрывать друг друга – ужас что творилось! И забыли про нас. Много лет воевали, а когда кончили, у них уже не осталось ракет. Только теперь смогли построить. И вот двадцать лет спустя собрались навестить нас. – Она отрешенно поглядела на детей и пошла прочь от дома. – Подождите здесь. Я только схожу к Элизабет Браун. Обещаете никуда не уходить?

– Ой, как не хочется!.. Ладно, обещаем.

– Хорошо.

И она быстро зашагала по дороге.

Она как раз вовремя поспела к Браунам: они всей семьей усаживались в автомобиль.

– Привет, Хэтти! Едем с нами!

– А вы куда? – крикнула она, запыхавшись от бега.

– Хотим посмотреть на белого!

– Это правда, – серьезно произнес мистер Браун, делая жест в сторону своих детей. – Ребятишки никогда не видали белого человека, я и сам почитай что забыл, как он выглядит.

– И что же вы думаете с ним делать? – спросила Хэтти.

– Делать? – дружно отозвались они. – Мы хотели только посмотреть на него.

– Это точно?

– А что же еще?

– Не знаю, – ответила Хэтти. – Просто я подумала, что могут быть неприятности.

– Какие еще неприятности?

– А! Будто не понимаете, – уклончиво ответила Хэтти, смущаясь. – Вы не задумали линчевать его?

– Линчевать? – Они расхохотались, мистер Браун хлопнул себя по коленям. – Господи, девочка, конечно же, нет! Мы пожмем ему руку. Верно?

– Конечно, конечно! – подхватили остальные.

С противоположной стороны подъехала другая машина, и Хэтти воскликнула:

– Вилли!

– Что ты тут делаешь? Где ребята? – сердито сказал ее муж. Потом перевел недовольный взгляд на Браунов. – Что, собрались туда глазеть, словно дурни, как прибудет этот тип?

– Вроде так, – подтвердил мистер Браун, кивая и улыбаясь.

– Тогда захватите ружья, – сказал Вилли. – Мои дома, но я мигом обернусь!

– Вилли!

– Садись-ка, Хэтти. – Он решительно открыл дверцу и смотрел на жену, пока она не подчинилась. Затем, не говоря ни слова, погнал машину по пыльной дороге.

– Не спеши так, Вилли!

– Не спешить, говоришь? Как бы не так! – Он смотрел, как дорога ныряет под колеса. – Кто дал им право прилетать сюда теперь? Почему они не оставят нас в покое? Взорвали бы себя к черту вместе со старухой Землей и не совались бы сюда!

– Доброму христианину не подобает говорить так, Вилли!

– А я не добрый христианин, – яростно вымолвил он, стискивая баранку. – Кроме злости, я сейчас ничего не чувствую. Как они обращались с нашими столько лет – с моими родителями и твоими?.. Помнишь? Помнишь, как моего отца повесили на Ноквуд Хилл, как застрелили мою мать? Помнишь? Или у тебя такая же короткая память, как у других?

– Помню, – сказала она.

– Помнишь доктора Филипса и мистера Бертона, их большие дома? И прачечную моей матери и как отец работал до глубокой старости, а в благодарность доктор Филипс и мистер Бертон вздернули его? Ничего, – продолжал Вилли, – не все коту масленица. Посмотрим теперь, против кого будут издаваться законы, кого будут линчевать, кому придется в трамвае сидеть позади, для кого отведут особые места в кино. Посмотрим…

– Вилли, попадешь ты в беду с твоими взглядами.

– Моими? Все так говорят. Все думали об этом дне – надеялись, что он никогда не придет. Думали: что это будет за день, если белый человек когда-нибудь прилетит сюда, на Марс? Вот он, этот день, настал, а нам отсюда некуда деться.

– Ты не хочешь, чтобы белые поселились здесь?

– Что ты, пусть селятся! – Он улыбнулся широкой недоброй улыбкой, в глазах его было бешенство. – Пусть прилетают, живут здесь, работают – я не против. Для этого от них требуется лишь одно: чтобы они жили только в своих кварталах, в трущобах, чтобы чистили нам ботинки, убирали за нами мусор и сидели в кино в последнем ряду. Вот и все, чего мы требуем. А раз в недели? мы будем вешать двоихтроих. Только и всего.

– Ты становишься бесчеловечным, мне это не нравится…

– Ничего, привыкнешь! – Он затормозил перед их домом и выскочил из машины. – Я возьму ружья и веревку. Все будет как положено.

– О Вилли!.. – всхлипнула она, бессильно глядя, как он взбегает на крыльцо и рывком отворяет дверь.

Потом она пошла за ним следом. Ей не хотелось идти, но он поднял страшный шум на чердаке, отчаянно чертыхаясь, пока не отыскал свои четыре ружья. Она видела, как поблескивает в чердачном сумраке беспощадная сталь, но его она совсем не видела, такая темная кожа была у него, только слышала, как он ругается; наконец сверху, в облаке пыли, спустились его длинные ноги, и он взял кучу блестящих патронов, продул магазины и стал их заряжать, и лицо его было угрюмым, мрачным, хмурым, выдавая переполнявшую его горечь.

– Оставили бы нас в покое, – бормотал он снова и снова. Вдруг его руки сами взметнулись в воздух. – Почему они не могут оставить нас в покое, почему?

– Вилли, Вилли…

– И ты… ты тоже… – Он посмотрел на нее тем же взглядом, и сердце ее сжалось под гнетом его ненависти.

За окном тараторили мальчуганы.

– Она говорила: белый как молоко. Как молоко!

– Белый, как этот старый цветок, – ты только подумай!

– Белый, как камень, как мел, которым пишут.

Вилли выбежал на двор.

– А вы – марш в дом! Я запру вас. Незачем вам видеть белых людей, незачем говорить о них. Сидите и не высовывайтесь на улицу. Живо!

– Но, папа…

Он загнал их в комнату, потом отыскал банку краски, шаблон, в гараже взял длинную толстую шершавую веревку и сделал на ней петлю, и глаза его неотступно следили за небом, пока руки сами выполняли свою задачу.

Они сидели в автомобиле, по дороге за ними стелились клубы пыли.

– Помедленней, Вилли.

– Сейчас не время для медленной езды, – ответил он. – Сейчас самое время спешить – и я спешу.

Вдоль всей дороги люди смотрели на небо, или садились в свои машины, или ехали на машинах, и кое-где из автомобилей торчали ружья, точно телескопы, высматривающие все ужасы гибнущего мира.

Хэтти поглядела на ружья.

– Это все твой язык, – укоризненно сказала она мужу.

– Совершенно верно, – буркнул он, кивая. Его глаза яростно смотрели на дорогу. – Я останавливался у каждого дома и говорил им, что надо делать: чтобы брали ружья, брали краску, захватили веревки и приготовились. И вот мы готовы, встречающие собрались, чтобы вручить ключи от города… К вашим услугам, сэр?

Она прижала к груди тонкие черные руки, силясь сдержать растущий в ней страх, и чувствовала, как кренится их машина, огибая, обгоняя другие автомобили. Она слышала голоса:

"Эй, Вилли, глянь-ка!" – и мимо проносились поднятые руки, держащие ружья и веревки. И мелькали улыбающиеся рты…

– Приехали, – сказал, наконец, Вилли и тормозом втиснул машину в пыльную неподвижность и тишину. Ударом большой ноги он распахнул дверцу, вышел, обвешанный оружием, и тяжело зашагал по траве аэродрома.

– Ты подумал, Вилли?

– Вот уже двадцать лет я только и делаю, что думаю. Мне было шестнадцать, когда я покинул Землю и был рад, что уезжаю, – сказал он. – Там не было жизни ни для меня, ни для тебя, ни для кого, похожего на нас. Ни разу я не пожалел, что уехал. Здесь мы обрели покой, впервые смогли вздохнуть полной грудью. Не отставай!

Он протискивался сквозь встречавшую его темную толпу.

– Вилли, – кричали они, – Вилли, что надо делать?

– Вот ружье, – отвечал он. – Вот еще одно, еще… – Он раздавал ружья резкими взмахами рук. – Вот пистолет. Вот дробовик.

Люди столпились так плотно, что казалось: одно огромное черное тысячерукое тело принимает оружие.

– Вилли, Вилли!

Его жена стояла рядом с ним, высокая, примолкшая, мягкий изгиб ее губ выпрямился в тонкую черту, в больших влажных глазах было отчаяние.

– Давай краску! – обратился он к ней.

И она потащила через поле четырехгаллонную банку желтой краски – туда, где только что остановился трамвай со свежим указателем впереди: К МЕСТУ ПОСАДКИ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА. Трамвай был битком набит разговаривающими людьми, они выходили на поле и, спотыкаясь, бежали по траве, устремив взгляд в небо. Женщины с: корзинами, полными припасов, мужчины в соломенных шляпах, без пиджаков. Гудящий трамвай опустел. Вилли вошел в него, поставил банки на пол, открыл их, размешал краску, проверил кисть, вооружился шаблоном и вскарабкался на скамейку.

– Эй, вы! – За его спиной, гремя разменной мелочью, стоял кондуктор. – Что это вы затеяли? Слезайте!

– Будто не видишь! Не горячись.

И Вилли обмакнул кисть в желтую краску. Он намалевал "Д", "Л" и "Я", со зловещим упоением отдаваясь своей работе. Когда он кончил, кондуктор, прищурясь, прочел блестящие желтые слова: ДЛЯ БЕЛЫХ – ЗАДНИЕ СКАМЕЙКИ.

Он прочел снова. ДЛЯ БЕЛЫХ… Он моргнул. ЗАДНИЕ СКАМЕЙКИ. Кондуктор поглядел на Вилли и засмеялся.

– Ну как, это тебя устраивает? – спросил Вилли, слезая вниз.

И кондуктор ответил:

– В самый раз, сэр.

Хэтти, скрестив руки на груди, глядела снаружи на надпись.

Вилли вернулся к толпе, которая продолжала расти.

Он взобрался на ящик.

– Давайте составим бригаду, чтобы за час раскрасить все трамваи. Есть желающие?

Лес рук поднялся над головами.

– Приступайте!

Они ушли.

– Еще нужна бригада отгородить места в кино – два последних ряда белым.

Еще руки.

– Действуйте!

Они убежали.

Вилли посмотрел кругом, весь в поту, тяжело дыша, гордый своей предприимчивостью. Его рука лежала на плече жены; Хэтти стояла, глядя в землю.

– Так, – произнес он. – Да, вот еще. Надо сегодня же издать закон: смешанные браки воспрещаются!

– Правильно! – подхватил хор голосов.

– С этого дня все чистильщики ботинок кончают работу.

– Уже кончили! – Несколько человек швырнули на землю щетки, которые впопыхах притащили с собой из города.

– Еще нам нужен закон о минимальной зарплате, верно?

– Конечно!

– Будем платить белым не меньше десяти центов в час.

– Правильно!

Подбежал мэр города.

– Эй, Вилли Джонсон! Слезай с ящика!

– Нет такого права, мэр, чтобы меня прогнать..

– Ты затеваешь беспорядки, Вилли Джонсон.

– Вот именно!

– Мальчишкой ты бы себе этого не позволил! Ты ничуть не лучше тех белых, о которых кричишь!

– Око за око, мэр, – ответил Вилли, даже не глядя на него. А смотрел он на лица внизу; одни улыбались, у других был нерешительный вид, у третьих растерянный, у четвертых неодобрительный, кое-кто испуганно пятился.

– Ты сам пожалеешь, – настаивал мэр.

– Мы устроим выборы и изберем другого мэра, – сказал Вилли.

И он повернулся к городу, где вдоль всех улиц появлялись новые вывески: ОГРАНИЧЕННАЯ КЛИЕНТУРА – право на обслуживание определяет владелец. Он ухмыльнулся и хлопнул в ладоши. Здорово! Люди останавливали трамваи и красили задние скамейки в белый цвет, чтобы ясно было, кому впредь на них сидеть. Хохочущие мужчины врывались в кинотеатры и отгораживали веревкой часть зрительного зала, а жены, недоумевая, стояли на тротуаре, награждая ребятишек шлепками, и отправляли их домой, чтобы они не торчали на улице в эти страшные минуты.

– Все приготовились? – крикнул Вилли Джонсон, держа в руке веревку с аккуратной петлей.

– Все! – отозвалась половина толпы.

Другая половина что-то бормотала, двигаясь, будто фигуры из кошмара, в котором им ничуть не хотелось участвовать.

– Летит! – вскричал какой-то мальчуган.

И головы дернулись вверх, точно кукольные.

Высоко-высоко, рассекая небо, мчалась верхом на помеле из оранжевого пламени красивая-красивая ракета. Она сделала круг и пошла на снижение, и у всех захватило дух. Она села, разметав по лугу маленькие костерки, но пламя погасло, и несколько секунд ракета лежала неподвижно, потом на глазах у притихшей толпы большая дверь в корпусе ракеты, дохнув кислородом, скользнула в сторону, и вышел старик.

– Белый человек, белый человек, белый человек…

Слова летели над замершей в ожидании толпой, дети шептали их друг другу на ухо и подталкивали один другого. Точно рябь на воде, слова добежали до той границы, где кончалась толпа и начинались облитые солнцем и ветром трамваи со струящимся из окон запахом свежей краски. Шепот становился все тише. Смолк.

Никто не двигался.

Белый человек был высокого роста и держался прямо, но на лице его была печать глубокой усталости. Он не брился в этот день, и глаза его были старыми – старше глаз не бывает у живого человека. Они были бесцветные, почти белые и слепые от всего того, что он видел за прошедшие годы. Он был тощий, как зимний куст. Его руки дрожали, и ему пришлось опереться о дверь, чтобы устоять на ногах.

Он протянул вперед руку, попытался улыбнуться, опустил руку.

Никто не двигался.

Он смотрел вниз, на их лица, и, возможно, видел, а может, и не видел ружья и веревки, и, возможно, он ощутил запах краски. Его об этом никто и никогда не спросил. Он заговорил очень медленно и спокойно, не опасаясь, что его перебьют, – и никто не перебивал, и голос его был очень усталый, старый, бесцветный.

– Кто я – никакой роли не играет, – сказал он. – Все равно мое имя вам ничего не скажет. И я не знаю ваших имен. Представимся после. – Он помолчал, закрыв глаза, потом продолжал: – Двадцать лет назад вы покинули Землю. Это очень долгий срок. Он больше похож на двадцать столетий, столько произошло за это время. После вашего отлета разразилась война. – Он медленно кивнул. – Да-да, большая война. Третья мировая. Она длилась долго. До прошлого года. Мы бомбили все города мира. Мы разрушили Нью-Йорк и Лондон, Москву и Париж, Шанхай, Бомбей, Александрию. Мы все превратили в развалины. А покончив с большими городами, принялись за маленькие, подвергли их атомной бомбардировке и сожгли.

И он стал перечислять города, поселки, улицы. И по мере того как он перечислял, над толпой рос гул.

– Мы разрушили Натчез…


– Коламбас в штате Джорджия…

Опять бормотание.

– Сожгли Новый Орлеан…


– И Атланту…

Еще вздох.

– Начисто уничтожили Гринуотэр, штат Алабама…

Голова Вилли Джонсона дернулась, его рот приоткрылся.

Хэтти заметила это, заметила, как в его темных глазах мелькнуло воспоминание.

– Ничего не осталось, – говорил очень медленно старик у входа в ракету. – Хлопковые поля сожжены.

– О!.. – отозвались все.

– Прядильные фабрики взорваны…

– О!..

– Заводы заражены радиоактивностью – все заражено.

Дороги, фермы, продовольствие сплошь радиоактивны. Все…

И он продолжал называть города и поселки.

– Тампа.

– Моя родина, – прошептал кто-то.

– Фултон.

– Наш город, – произнес другой.

– Мемфис.

– Мемфис? Сожгли Мемфис? – потрясенный голос.

– Мемфис взорван.

– Четвертая стрит в Мемфисе?

– Весь город.

Безразличие улетучилось. Нахлынули воспоминания двадцатилетней давности. Города и поселки, деревья и кирпичные дома, вывески, церкви, знакомые магазины – все всплыло на поверхность из тайников памяти сгрудившихся людей.

Каждое название будило воспоминания, и не было никого, кто бы не думал о минувших днях. Возраст собравшихся – кроме детей – был для этого достаточным.

– Ларедо.

– Помню Ларедо.

– Нью-Йорк.

– У меня был магазин в Гарлеме.

– Гарлем разрушен бомбами.

Зловещие слова. Знакомые, возрожденные памятью места.

Попытка представить себе их обращенными в развалины.

Вилли Джонсон пробурчал:

– Гринуотэр в штате Алабама. Я там родился. Помню…

Исчезло. Все исчезло – сказал этот человек.

– Мы все разрушили, – говорил старик, – все уничтожили. Глупцы мы были, глупцами остались… Убили миллионы людей. Наверно, во всем мире теперь живы не больше пятисот тысяч человек всех рас и национальностей. Среди развалин нам удалось вобрать достаточно металла для одной-единственной ракеты, и вот мы прилетели на Марс за вашей помощью.

Он замялся, глядя вниз, на лица, пытаясь угадать, каким будет ответ, и не мог угадать.

Хэтти Джонсон почувствовала, как напрягается рука ее мужа, увидела, как его пальцы сжимают веревку.

– Мы были глупцами, – спокойно произнес старик. – Мы обрушили себе же на голову нашу Землю и нашу цивилизацию. Города уже не спасешь – они на сто лет останутся радиоактивными. Земле конец. Ее время прошло. У вас есть ракеты, которыми вы все эти двадцать лет не пользовались, не пытались вернуться на Землю. И вот я прилетел просить вас, чтобы вы их использовали. Просить вас отправиться на Землю, забрать уцелевших и доставить их на Марс. Помочь нам, чтобы мы могли жить дальше. Мы были глупцами, и мы признаем свою глупость и жестокость. Мы просим принять нас – китайцев, индийцев, русских, англичан, американцев.

Ваши земли на Марсе веками лежат нетронутыми, здесь для всех хватит места, и почва хорошая, я видел сверху ваши поля.

Мы прилетим сюда и будем возделывать землю для вас. Да-да, мы готовы на это. Мы заслужили любую кару, какую вы нам приготовили, только не отталкивайте нас. Теперь мы не можем вас заставить. Захотите – я войду обратно в корабль и улечу назад, и вопрос будет исчерпан. Больше мы вас не потревожим. Но мы готовы переселиться сюда и работать на вас, делать для вас то, что вы делали для нас: убирать ваши комнаты, готовить вам пищу, чистить ваши ботинки, смирением загладить все зло, что мы на протяжении веков причиняли себе самим, другим, вам…

Он кончил говорить.

Наступила небывалая тишина. Тишина, которую можно было пощупать рукой, тишина, которая угнетала толпу, словно предвестие надвигающегося урагана. Их длинные руки висели, точно черные маятники, освещенные солнцем, их глаза были устремлены на старика. Теперь он ждал не двигаясь.

Вилли Джонсон держал в руках веревку. Окружающие смотрели, как он сейчас поступит. Хэтти ждала, стиснув его руку.

Ей хотелось обрушиться на их общую ненависть, долбить ее, долбить, пока не появится малюсенькая трещина, выбить из стены осколок, камешек, кирпич, пять кирпичей, а там, глядишь, все здание рухнет и рассыплется. Уже стена заколебалась. Но который камень – краеугольный и как до него добраться? Как повлиять на них, пробудить в душах нечто такое, что унесет их ненависть?

В глубокой тишине она смотрела на Вилли, и единственной ее зацепкой сейчас был он, его жизнь, его переживания.

Вдруг ее осенило: он – камень, если удастся расшатать его – удастся расшатать и расчистить то, что заполнило их всех.

– Скажите… – Она шагнула вперед. Она, не знала даже, как начать. Толпа смотрела ей в спину, она ощущала взгляды. – Скажите…

Старик повернулся к ней, устало улыбаясь.

– Скажите, вы знаете Ноквуд Хилл?.. В Гринуотэре, штат Алабама?

Старик сказал что-то через плечо кому-то в корабле. Тотчас ему подали фотографическую карту, и он стал ждать, что последует дальше.

– Вы знаете большой дуб на макушке холма?

Большой дуб. Там, где отец Вилли был застрелен, и повешен, и найден утром качающимся на-ветру.

– Да.

– Он уцелел? – спросила Хэтти.

– Его нет, – ответил старик. – Взорван. Весь холм взорван вместе с дубом. Вот, смотрите.

Он коснулся фотографии.

– Ну-ка, я погляжу, – Вилли быстро шагнул вперед и наклонился над картой.

Хэтти пристально смотрела на белого человека, ее сердце отчаянно колотилось.

– Расскажите про Гринуотэр, – поспешно произнесла она.

– Что вы хотите знать?

– Про доктора Филипса. Он жив?

Прошла секунда, пока скрытая в ракете машина, щелкая, искала нужную информацию.

– Погиб на войне.

– А его сын?

– Убит.

– Их дом?

– Сгорел. Как и все остальные дома.

– А второе большое дерево на Ноквуд Хилл?

– Все деревья исчезли – сгорели.

– Вы уверены, что то дерево тоже сгорело? – спросил Вилли.

– Да.

Напряжение, владевшее телом Вилли, чуть ослабло.

– А дом мистера Бертона, а сам мистер Бертон?

– Нет там ни домов, ни людей, никого.

– Вы знаете прачечную миссис Джонсон, прачечную моей матери?

Место, где убили его мать.

– Ее тоже нет. Все погибло. Вот фотографии, убедитесь сами.

Появились фотографии, их можно было держать в руках, разглядывать, обдумывать. Ракета была полна фотографий и ответов на вопросы. Любой город, любое здание, любое место.

Вилли стоял, держа в руках веревку.

Он помнил Землю, зеленую Землю и зеленый городок, в котором родился и вырос. Теперь он представлял себе этот городок разрушенным, взорванным, стертым с лица Земли, и все знакомые места исчезли вместе с ним, исчезло зло – действительное и мнимое, исчезли жестокие люди, нет конюшен, нет кузни, антикварных лавок, кафе, баров, мостов через реку, деревьев для линчевания, холмов, изрытых крупной дробью, дорог, коров, нет мимоз, исчез его родной дом, исчезли также большие дома с колоннами вдоль реки, эти белые склепы, где женщины, нежные как мотыльки, порхали в свете осеннего дня, далекие, недосягаемые. Дома, где на террасах сидели в качалках бездушные мужчины, держа в руках бокалы (рядом – прислоненное к столбу ружье), вдыхая осенний воздух и замышляя убийство. Исчезло, все исчезло и никогда не вернется. Теперь – совершенно точно – вся эта цивилизация обратилась в конфетти, рассыпанное у их ног. От нее не осталось ничего, никакой пищи для ненависти – никакой пищи для их ненависти. Не осталось даже пустой латунной гильзы, даже крученой веревки, ни дерева, ни холма. Ничего, только несколько чужих людей в ракете, людей, готовых чистить ему ботинки, ехать в трамвае на отведенных им местах, сидеть в кино в самом последнем ряду…

– Вам не придется этого делать, – сказал Вилли Джонсон.

Его жена взглянула на его большие руки.

Его пальцы разжались.

Веревка упала на землю и свернулась в кольцо.

Они побежали по улицам своего города, срывая мигом появившиеся вывески, замазывая сверкающие свежей краской желтые надписи на трамваях, убирая ограждения в кинотеатрах. Они разрядили свои ружья и убрали веревки.

– Начинается новая жизнь для всех, – сказала Хэтти по пути домой в автомобиле.

– Да, – ответил Вилли погодя. – Судьба уберегла нас от гибели – несколько человек здесь, несколько человек там. Что будет дальше, зависит от нас всех. Время глупости кончилось. Нам больше нельзя быть глупцами. Я понял это, пока он говорил. Понял, что теперь белый человек так же одинок, как были мы. Теперь у него нет дома, как не было у нас столько времени.

Теперь все равны. Можно начинать сначала и наравне.

Он затормозил машину и остался сидеть в ней; Хэтти вышла и отворила дверь дома, выпуская детей. Они бегом ринулись с вопросами к своему отцу.

– Ты видел белого человека? – кричали они. – Ты видел его?

– Так точно, – ответил Вилли, не вставая из-за руля, и потер лицо неторопливыми пальцами. – Я как будто впервые сегодня по-настоящему увидел белого человека – вот именно, по-настоящему увидел.

The Other Foot 1951( Другие времена)

Услышав новость, все они повыскакивали из ресторанов, кафе и отелей и уставились в небо. Они воздевали вверх свои черные руки над упорно следившими за небом просветлевшими глазами. Стояли с открытыми ртами. На протяжении тысяч миль в маленьких городках в тот жаркий полдень стояли черные люди, отбрасывая короткие тени, и смотрели вверх.

На своей кухне Хэтти Джонсон накрыла крышкой кипящий суп, вытерла тряпкой свои тонкие пальцы и тихо направилась на заднее крыльцо.

– Ма, иди сюда! Эй, ма, иди скорей, а то пропустишь!

– Мама, эй!

Три негритенка кричали, пританцовывая в середине пыльного дворика. Они то и дело нетерпеливо поглядывали на дверь дома.

– Иду, иду, – сказала Хэтти, отворяя сетчатую дверь. – Откуда до вас дошли эти слухи?

– От Джонов, ма. Они говорят, что приближается ракета, первая за все двадцать лет, и белый человек в ней!

– Что такое "белый человек"? Я никогда такого не видел.

– Увидите, – сказала Хэтти. – Обязательно увидите.

– Расскажи нам о нем, ма. Расскажи, как это было у тебя.

Хэтти нахмурилась:

– Ну, было это давно, Я тогда еще маленькой девочкой была. Это произошло в 1965 году.

– Расскажи нам о белом человеке, мам!

Она прошла во дворик и стояла там, глядя в чистое голубое марсианское небо с легкими марсианскими облаками на нем и на далекие марсианские горы, изнывающие в марсианском пекле.

Она наконец произнесла:

– Ну, во-первых, у них белые руки.

– Белые руки! – радовались мальчишки и хлопали друг друга по плечам.

– У них белые руки!

– Белые руки! – оглушительно орали ребятишки.

– И белые лица.

– Белые лица! Это правда?

– Белые – вот такие, ма? – и самый маленький из них бросил себе в лицо горсть пыли и зачихал. -Такие, да?

– Гораздо белее, – мрачно ответила Хэтти и стала снова смотреть в небо. В глазах ее читалась тревога, будто она ожидала увидеть там, наверху, ливень с грозой, и то, что их не было, беспокоило ее. – Идите-ка лучше в дом.

– О, ма! – Они с недоверием глядели на нее. – Мы же должны увидеть, ей-Богу, должны! Ничего ведь не случится, верно?

– Не знаю. Просто мне кажется – так будет лучше.

– Мы очень хотим увидеть корабль и потом, если можно, побежим в порт и посмотрим на белого человека. Какой он, ма?

– Не знаю, ничего я не знаю, – в раздумье говорила она и качала головой.

– Расскажи нам еще что-нибудь о нем!

– Ладно уж. Белые люди живут на Земле, откуда прибыли сюда и все мы двадцать лет тому назад. Мы тогда просто взяли и сбежали, и прилетели сюда, на Марс, и осели здесь, построили города и вот живем. Мы теперь уже марсиане, а не земляне. И за все это время ни один белый человек не прилетал к нам. Такая вот история.

– А почему они не прилетали, ма?

– Да потому… Сразу после того как мы отправились сюда, на Земле разразилась атомная война. Страшная война, они без конца бомбили друг друга. И они забыли про нас. А когда через несколько лет военные действия прекратились, у них не осталось ни одной ракеты. Вот до недавнего времени они и строили их. Видно, теперь, спустя двадцать лет, они летят проведать нас. – Она молча посмотрела на детишек и затем, направляясь куда-то, сказала: – Вы меня тут подождите, я схожу к Элизабет Браун, в конец улицы. Обещаете никуда не уходить?

– Не хотелось бы, да уж ладно.

– Вот и хорошо, – и она побежала вниз по дороге.

К Браунам она прибежала как раз вовремя все семейство загружалось в их огромную машину.

– Хэтти, привет! Поехали с нами!

– А вы куда? – подбежала она, задыхаясь

– Посмотреть на белого человека!

– Действительно, – со всей серьезностью заявил мистер Браун и указал рукой на свой "груз". – Эти дети никогда не видели белого человека, да и сам я успел подзабыть, какой он.

– Что вы собираетесь делать с этим белым человеком? – спросила Хэтти.

– Делать? – удивилось все семейство. – Да просто посмотреть на него – и все.

– Вы так считаете?

– Что же еще можем мы сделать?

– Не знаю, – сказала Хэтти. – Только я подумала, не случилось бы чего.

– Что именно?

– Да понимаете, – растерянно, в недоумении произнесла Хэтти, – вы ведь не станете линчевать его?

– Линчевать его? – Все дружно рассмеялись. Мистер Браун шлепнул себя по коленям. – Да помилуй Бог, девочка. Мы собираемся пожать ему руку. Не так ли, дети мои?

– Конечно! Конечно!

С другого конца города подъехала еще одна машина, и Хэтти воскликнула:

– Билл!

– Что это ты тут делаешь? Где дети? – гневно прокричал ее супруг. Он оглядел остальных. – А вы, уж не собираетесь ли вы, словно скопище дураков, отправиться на встречу прилетающего человека?

– Да вроде бы так, – кивая головой и улыбаясь, согласился мистер Браун.

– Что ж, тогда прихватите ружья, – велел им Уилли. – Я именно за этим еду домой.

– Билл!

– А ну-ка садись в мою машину, Хэтти. – Он, глядя на нее в упор, держал дверцу машины открытой, пока она не подчинилась.

Он никому не сказал больше ни слова и загрохотал по пыльной дороге на своей машине.

– Билл, не так быстро!

– Не так быстро, да? Ну, это мы еше посмотрим. – Он следил за тем, как рвется назад под машиной дорога. – По какому праву они явились теперь сюда? Почему не оставляют нас в покое? Почему они не разбомбили друг друга там, в том старом мире, и не дают нам жить, как мы хотим?

– Билл, не по-христиански говорить такое.

– Я и не чувствую себя христианином. – ухватившись за руль, яростно твердил он. – Я чувствую себя подлецом. После стольких лет всего того, что они вытворяли с нашим народом – с моей мамой и моим папой, и твоей мамой и твоим папой – ты хоть помнишь? Ты помнишь, как они повесили моего отца на Ноквуд Хилле и застрелили мою мать? Ты помнишь? Или у тебя такая же короткая память, как у Браунов?

– Я помню, – сказала она.

– Ты помнишь доктора Филипса и мистера Бертона, и их большие дома, – и лачугу-прачечную моей матери, и отца-старика, продолжавшего трудиться на них; и. их благодарность – его повесили доктор Филипс и мистер Бертон. Однако, – продолжал Уилли, – времена изменились, изменились и обстоятельства. Теперь мы посмотрим, кто против кого издает законы, кого следует линчевать, кто будет ездить в заднем конце автобусов, кому отгородят особые места в кино и театрах. Подождем и увидим.

– О, Билли, ты накличешь беду!

– Об этом все сейчас говорят. Каждый думал про себя об этом дне, надеясь, что он не наступит. Думали: "А что, если этот день придет, если белый человек появится вдруг на Марсе?" Но вот он, этот день, и нам некуда от него бежать.

– Уж не собираешься ли ты позволить белым людям жить здесь?

– Точно. – Он улыбался, но это была хитрая, подлая улыбка, и глаза его были безумны. – Пусть они приходят, и живут здесь, и работают – почему бы нет. Но чтобы заслужить это, им придется жить в крошечном районе города, в трущобах, и чистить нам ботинки, и убирать за нами отбросы, и сидеть в последних рядах галерки. Вот и все, чего мы от них потребуем. И раз в неделю мы будем вешать по одному или парочке из них. Все очень просто.

– То, что ты говоришь, бесчеловечно, и это мне не нравится.

– Тебе придется привыкнуть к этому, – сказал он. Он резко затормозил возле их дома и выпрыгнул из машины. – Найди мои ружья и моток веревки. Мы все устроим как надо.

– О, Билли! – взмолилась она, оставаясь в машине в то время, как он взбежал по ступенькам и хлопнул входной дверью.

Она пошла за ним. Она вовсе не хотела идти за ним, но он чем-то громыхал на чердаке, ругался как безумный, пока не нашел четыре свои ружья. Она увидела блеск этого отвратительного металла в темноте чердака, хотя его самого не могла разглядеть-такой он был черный; она только слышала его проклятия, и наконец его длинные ноги в клубах пыли стали спускаться с чердака, и он набрал кучу медных патронов, вытащил патронники и запихнул в них патроны. Его лицо оставалось жестким, тяжелым, и за всем этим скрывалась терзавшая его горечь.

– Оставьте нас, – продолжал он ворчать, опустив вдруг руки и не контролируя себя. – Оставьте нас, черт подери, в покое, слышите?

– Билли, Билли…

– И ты… и ты! – И он так посмотрел на нее, что она почувствовала, как его ненависть коснулась ее разума.

За окном дети продолжали болтать друг с другом.

– Белый как молоко, она сказала. Белый как молоко.

– Белый как мел, которым мы пишем, как камень.

Уилли выскочил из дома.

– А ну, пошли все в дом. Я запру вас. Не видать вам никакого белого человека, и нечего трепаться о нем, бездельники несчастные. Пошли, пошли.

– Но, папочка…

Он затолкал их в дом, пошел достал ведро с краской и шаблон, а из гаража взял толстый моток грубой веревки, конец которой завязал петлей, и, проделывая все это, внимательно наблюдал за небом.

Затем, снова сев в машину, они понеслись, оставляя за собой клубы пыли по дороге.

– Потише, Билли.

– Не время медлить, – сказал он. – Время поспешать, вот я и спешу.

На протяжении всего пути люди стояли и смотрели в небо, или забирались в машины, или уже ехали в машинах, и из некоторых машин, словно телескопы, высматривающие все грехи мира накануне его конца, торчали ружья.

Она смотрела на ружья.

– Это ты им приказал, – обвинила она мужа.

– Именно этим я был занят, – кивнув, проворчал он. Он напряженно следил за дорогой. – Я останавливался возле каждого дома и говорил им, что надо делать: взять ружья, краски, привезти веревки и приготовиться. И теперь все мы – комитет по радушному приему – готовы преподнести им ключ от города. Так-то вот, сэр!

Овладевавший ею ужас заставил ее крепко стиснуть свои тонкие черные руки, она чувствовала, как мчится сломя голову их машина, как она, виляя, обгоняет другие машины. Она слышала, как кричали им вслед: "Эй, Уилли, смотри!" и поднимались руки с веревками и ружьями, когда они проскакивали мимо них, и вслед им мелькали мимолетные улыбки.

– Вот мы и приехали, – сказал Уилли, затормозив у пыльной платформы, и сразу стало тихо-

Ударом своей огромной ноги он распахнул дверцу, вылез из машины и, нагруженный оружием, поволок его по посадочной площадке аэропорта.

– Ты хорошо подумал. Билли?

– Этим я занимался все двадцать лет. Мне было шестнадцать, когда я покинул Землю, и я радовался этому, – сказал он. – Там для меня не было ничего, как, впрочем, и для тебя, и для всех, подобных нам- Я никогда не жалел о том, что оставил Землю. Здесь впервые в жизни мы обрели мир… Ладно, пошли.

Он пробирался сквозь толпу таких же черных, которые пришли на встречу с ним.

– Уилли, Уилли, что нам теперь делать? – спрашивали они.

– Вот ружье, – говорил он. – Вот ружье. Вот еще. – Он яростно совал им в руки оружие. – Вот пистолет. А это дробовик.

Люди стояли такой тесной толпой, что казались одним черным телом с тысячей рук, тянущихся за оружием. "Уилли, Уилли!"

Его высокая, молчащая жена стояла рядом с ним, крепко сжав пухлые губы, с глазами, полными слез и трагедии.

– Принеси краску,- приказал он ей.

И она приволокла галлон желтой краски к платформе, куда в это время подкатил трамвай с блестевшей свежей краской новенькой вывеской впереди: "К МЕСТУ ПРИЗЕМЛЕНИЯ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА". В трамвае было полно переговаривающихся друг с другом людей. Они высыпали из него и, глядя на небо и спотыкаясь, бросились бежать по полю. Женщины держали в руках корзинки для пикников, мужчины были в соломенных шляпах и в рубашках с короткими рукавами. Опустевший трамвай стоял и гудел. Уилли взобрался в него, поставил на пол банки с краской, вскрыл их, помешал краску, проверил кисточку, взобрался на сиденье и приложил к стенке шаблон.

– Эй, вы! – кондуктор обошел его сзади, позвякивая мелочью. – Что это вы там надумали делать? А ну, слезайте!

– Сами видите, что я делаю. Не волнуйтесь.

И Уилли с помощью шаблона принялся выводить желтой краской буквы. Сначала он покрыл краской букву "Д", затем "л" и наконец "я" – он был ужасно горд своей работой. Когда он завершил свой труд, кондуктор посмотрел украдкой и прочел слова, сверкавшие свежей желтой краской: "Для белых. Задний сектор". Он стал перечитывал. "Для белых" Он моргнул. "Задний сектор" Кондуктор взглянул на Уилли и заулыбался.

– Как, подходит? – спросил Уилли, выходя из трамвая.

– Чудесно, сэр, это мне очень даже подходит, – сказал кондуктор.

Хэтти, сжимая руки на груди, смотрела издали на надпись.

Уилли вернулся к толпе, которая выросла к этому времени, пополнившись пассажирами из автомобилей, с рокотом останавливающихся у платформы, и из многих трамваев, с визгом проделавших извилистый путь из близлежащего города.

Уилли взобрался на упаковочный ящик.

– Давайте создадим группу, которая за час напишет объявления во всех трамваях. Есть желающие?

Поднялся лес рук.

– Отправляйтесь!

Группа ушла.

– Давайте создадим группу, чтобы канатами огородить места в театрах – два последних ряда для белых.

Еще больше желающих.

– Идите!

Они помчались.

Уилли всматривался в толпу, С него градом катил пот, он задыхался от напряжения и гордился своей мощью; он положил свою руку на плечо жены, согнувшейся под этой тяжестью, смотревшей в землю и не смевшей поднять глаз от земли.

– А теперь послушайте, – провозгласил он. – Так вот, сегодня мы должны принять закон: никаких смешанных браков!

– Правильно, – откликнулось множество людей.

– Все мальчики – чистильщики сапог – сегодня бросают свою работу.

– Бросаем прямо сейчас! – Несколько человек в лихорадочной спешке прихватили с собой и пронесли через весь город свои щетки, и теперь они повыбрасывали их.

– Примем закон о минимальной зарплате, так?

– Так, так!

– Будем платить этим белым не больше десяти центов за час.

– Правильно!

К выступавшему поспешил мэр города.

– Послушайте-ка, Уилли Джонсон, слезайте с ящика!

– Мэр, меня нельзя принудить ни к чему подобному!

– Вы устраиваете беспорядки, Уилли Джонсон. – Какая мысль!

– Вы, еще будучи мальчишкой, всегда ненавидели все это. Вы сами ничуть не лучше некоторых белых, о которых вы тут распинаетесь!

– Теперь другое время, мэр, и другие обстоятельства, – сказал Уилли, даже не глядя на мэра, а всматриваясь в лица тех, внизу – улыбающиеся, сомневающиеся, растерянные, некоторые из них враждебные, напуганные, отвернувшиеся от него.

– Вы еще пожалеете, – сказал мэр.

– Мы проведем выборы и изберем нового мэра, – сказал Уилли.

Он смотрел на город, где на улицах, там и сям, появились свежеизготовленные вывески: "Клиентура ограничена: в любое время обслужим неполноценных клиентов". Уилли усмехнулся и захлопал в ладоши. И останавливали трамваи и закрашивали задний сектор белой краской в ожидании их будущих обитателей. И довольные люди заполонили театры и канатами огородили в них места для белых, в то время как их жены удивленно взирали на все это с обочин дорог и шлепками загоняли в дом детишек, чтобы уберечь их от этого ужасного времени.

– Все готовы? – взывал Уилли Джонсон к своим согражданам, держа в руке веревку с аккуратно завязанной на ней петлей.

– Готовы! – прокричала половина собравшихся. Другая половина, недовольно ворча себе под нос, двинулась прочь, подобно персонажам из ночного кошмара, не пожелавшим в нем участвовать.

– Летит! – закричал какой-то малыш.

Как будто все они были марионетками на одной ниточке; все одновременно подняли головы вверх.

По небу в сполохах оранжевого пламени, высокая и прекрасная, летела ракета. Она описала круг и спустилась, вызвав всеобщий вздох. Она приземлилась, причинив небольшое возгорание травы на поле; огонь скоро погас, некоторое время ракета лежала спокойно, а затем под взглядами притихшей толпы большая дверь на боку корабля прошипела выходящим кислородом, отползла в сторону, и из корабля вышел старик.

– Белый человек, белый человек, белый человек… – зашелестели в толпе ожидающих слова; дети, бодаясь, нашептывали их друг другу на ухо; слова, пульсируя, распространялись дальше, туда, где толпились люди, стояли трамваи под ветром солнечного дня, где из открытых окон разносился запах краски. Шепот сам собой угас, все стихло.

Никто не сдвинулся с места.

Белый человек был высокого роста, держался прямо, хотя в лице его поселилась бездонная усталость. Он был небрит, и глаза его были такими бесконечно старыми, какими они должны быть у человека, которому необходимо жить и который еще живет. Его глаза были бесцветными, почти невидящими, будто стертые всем тем, что ему пришлось увидеть за прошедшие годы. Он был так худ, что его можно было сравнить с зимним облетевшим кустом. Руки его дрожали, и, разглядывая толпу собравшихся, он вынужден был опереться о притолоку.

Он изобразил подобие улыбки у себя на лице и выставил было руку, но тут же убрал ее обратно.

Никто не шевельнулся.

Он посмотрел вниз, на их лица, и, наверное, в поле его зрения попали ружья и веревки, но он не увидел их; возможно, он не почуял и запах краски. Об этом никто никогда не спросил его. Он начал говорить. Он начал очень тихо, медленно, не предполагая, что его могут прервать, – его и не прерывали, – у него был очень изнеможденный, очень старый, бесцветный голос.

– Неважно, кто я такой, – произнес он. – Мое имя ничего не скажет вам. Не знаю и я ваших имен. Все это придет позже. – Он остановился, прикрыл на минуту глаза и затем продолжал: – Двадцать лет назад вы оставили Землю. Как же много воды утекло с тех пор! Это больше чем двадцать веков, так много всякого произошло за это время. После вашего исхода началась Война. – Он медленно опустил голову.- Да-а, это была большая война. Третья. Она продолжалась долго. До прошлого года. Мы разбомбили все города на Земле. Мы полностью разрушили и Нью-Йорк, и Лондон, и Москву, и Париж, и Шанхай, и Бомбей, и Александрию. Мы превратили их в руины. И когда мы покончили с большими городами, мы принялись за маленькие, и забросали их атомными бомбами, и сожгли их дотла,

И он начал перечислять эти города, и местечки, и улицы. И когда он называл их, среди слушавших его поднимался ропот.

– Мы разрушили Нэчец…


– Колумбию, Джорджию…

Снова ропот.

– Мы спалили Нью-Орлеан…

Тяжелый вздох.

– И Атланту…

Опять вздох.

– И ничего не осталось от Гринуотера, штат Алабама.

Уилли Джонсон резко вскинул голову и стоял с открытым ртом.

Хэтти заметила это его движение и одобрение в его темно-карих глазах.

– Не осталось ничего, – медленно произнес старик, стоя в проеме двери- -Сгорели хлопковые поля.

О-о-о! – простонали все сразу.

– Мы разбомбили ткацкие фабрики…


– Все заводы стали радиоактивными, все пронизано радиоактивностью. Все дороги, и фермы, и продовольствие-все радиоактивно. Буквально все.

И он продолжал называть все новые и новые города.

– Тампа.

Мой город, прошептал кто-то.

– Фултон.

Это мой, сказал кто-то еще.

– Мэмфис.

Мэмфис… Неужели и Мэмфнс сожгли? – раздался испуганный вопрос.

– Мэмфис взорвали.

И четвертую улицу в Мэмфисе?

– Весь город, до основания, – отвечал старик.

Это проняло их всех. Через двадцать лет прошлое нахлынуло на них. В памяти собравшихся людей всплыло на поверхность все: города и местечки, деревья и кирпичные дома, вывески и церкви, и знакомые магазинчики. Название каждого города, места пробуждало память, и среди них не осталось никого, кто не подумал бы о прошедших днях. Все они были достаточно взрослыми для этого, если не считать детей.

– Ларедо.

Я помню Ларедо.

– Нью-Йорк-Сити.

У меня был магазин в Гарлеме.

– Гарлем разбомбили.

Зловещие слова. Знакомые, запомнившиеся места. Трудно представить себе эти места в руинах.

Уилли Джонсон прошептал:

– Гринуотер, Алабама. Там я родился. Я помню.

Разорено. Все разорено. Так сказал этот человек.

Тем временем старик продолжал:

– Мы разрушили, уничтожили все – такими мы были идиотами, идиотамн и остались. Мы убили миллионы людей. Не думаю, что на Земле осталось в живых больше пятисот тысяч человек, всех родов и видов. И из всех обломков цивилизации мы сумели собрать достаточно металла, чтобы построить эту ракету, и мы прибыли на ней в этот час, дабы просить вашей помощи.

Он в сомнении сделал паузу и смотрел вниз, на лица людей в расчете увидеть, что они думают, но ему не удалось развеять свои сомнения.

Хэтти Джонсон почувствовала, как напряглись мускулы руки ее мужа, увидела, как крепко сжал он конец веревки.

– Мы были круглыми идиотами, – тихо продолжал старик. – Мы своими руками свели на нет нашу Землю и цивилизацию. Ни один из городов не стоит спасения: все они будут радиоактивными на протяжении века. С Землей покончено. Ее время ушло. У вас здесь есть ракеты, которыми за все эти двадцать лет вы ни разу не воспользовались, чтобы вернуться на Землю. А я собираюсь попросить вас воспользоваться ими. Отправиться на них на Землю, забрать оставшихся в живых и привезти их на Марс. Помочь нам на сей раз выжить. Мы были глупы. Мы перед Богом признаем нашу глупость и всю нашу греховность. Все мы – и китайцы, и индийцы, и русские, и англичане, и американцы. Мы просим принять нас. Ваши марсианские земли оставались невспаханными многие века; тут найдется место для всех; здесь добрые почвы – я видел ваши поля сверху. Мы придем и будем работать на вас. Да, мы готовы даже на это. Мы заслужили все, что вам угодно будет сделать с нами, но не отвергайте нас. Мы не можем заставить вас действовать. Если вы так захотите, я сяду в корабль и отправлюсь назад – и на этом все кончится. Мы больше никогда не побеспокоим вас. Но нам хотелось бы прилететь сюда, чтобы работать на вас и делать все то, что раньше вы делали для нас: убирать ваши дома, готовить пищу, чистить ваши ботинки и во имя Бога подвергнуть себя унижению за все то, что в течение многих веков мы творили с собой, с другими, с вами.

Он окончательно обессилел.

Наступила гробовая тишина. Такая тишина, что ее можно было пощупать рукой, тишина, подобная давлению приближающейся грозы. В сиянии солнца они стояли, опустив, словно плети, свои длинные руки, и глаза всех них были обращены на старика, а тот стоял, не двигаясь, и ждал.

Уилли Джонсон сжимал петлю в руке. Окружавшие его ожидали его действий. Его жена крепко сжимала его руку.

Она жаждала постичь всю их ненависть, докопаться до нее и сделать с нею что-то, пока не набредет на маленькую щелочку, трещинку в ней, и тогда по кирпичику, по камешку будет разрушать ее, пока не падет часть стены, а затем рухнет и все сооружение, и тогда с ней будет покончено- Оно уже шатается. Но где камень преткновения, и как до него добраться? Чем можно тронуть их, и где найти то, что пробудит в них всех желание разделаться со своей ненавистью?

Она смотрела на Билла во время этой неотступной тишины, и все, что она видела в этой ситуации, был он, его жизнь и все, что с ним было, и она вдруг поняла, что он – камень преткновения, что стоит ему расслабиться – и все остальные вздохнут свободно.

– Мистер: – она сделала шаг вперед. Она еще не знала, с чего начнет. Толпа смотрела ей в спину -она ощущала на себе их взгляды. – Мистер…

Человек повернулся к ней с усталой улыбкой на лице.

– Мистер, вы знаете Ноквуд Хилл в Гринуотере, штат Алабама?

Старик через плечо поговорил с кем-то, находившимся внутри корабля. Через мгновение ему выдали фотографическую карту, он взял ее и ждал.

– Вы знаете большой дуб на его вершине, мистер?

Большой дуб. Место, где застрелили и повесили отца Билла и где его нашли наутро следующего дня качающимся на ветру.

– Да.

– Он еще там? – спросила Хэтти.

– Там его нет, – ответил старик. – Его взорвали. И холм, и дуб – все вместе. Видите? – Он показал фотографию.

– Дайте мне посмотреть на нее, – сказал, протискиваясь вперед и глядя на карту, Уилли.

Хэтти с сильно бьющимся сердцем бросила взгляд на белого человека.

– Расскажите мне о Гринуотере, – поспешила она попросить его.

– Что именно вы хотели бы узнать?

– О докторе Филипсе. Он жив еще? Прошла минута, пока получили нужную информацию с помощью пощелкивающей внутри ракеты машины.

– Убит на войне.

– А его сын?

– Мертв.

– А что с их домом?

– Сгорел. Как и все другие дома,

– А другое большое дерево на Ноквул Хилл – оно цело?

– Пропали все деревья. Сгорели.

– То дерево сгорело, вы уверены? – спросил Уилли.

– Да.

Уилли немного расслабился.

– А что с домом мистера Бертона и с самим мистером Бертоном?

– Не осталось ни домов, ни людей.

– А вы знаете прачечную моей матери, миссис Джонсон, ее лачугу?

Место, где ее застрелили.

– И ее не осталось. Все уничтожено. Вот здесь фотографии, можете сами убедиться.

Это были картинки, которые стоило подержать в руках, посмотреть и задуматься. Ракета была набита подобными картинками и ответами на вопросы. Любой город, любое строение, любое место.

Уилли стоял с веревкой в руках.

Он вспоминал Землю, зеленую Землю и зеленый городишко, в котором он родился и вырос, и одновременно он думал о том же городе, но разрушенном, сметенном с лица земли, рассеянном по ветру со всеми его приметами, со всем тем злом, предполагаемым или совершенным людьми; все, что сделано серьезными людьми, ушло: хлева, кузницы, антикварные лавки, тележки с содовой водой, пивные, мосты через реки, деревья для линчевания, прострелянные картечью холмы, дороги, коровы, мимозы и его собственная хижина вместе с украшенными колоннами большими домами, располагавшимися по берегу реки, этими белыми склепами, где женщины, легкие как мотыльки, мелькали в осеннем свете, далекие, недоступные. Дома, в которых хладнокровные мужчины танцевали, держа в руках бокалы с вином, и ружья их стояли там же, прислоненные к перилам крыльца, вынюхивающие осенний воздух и готовящие смерть. Покончено, со всем этим покончено; ушло и не вернется никогда. Теперь и навсегда вся эта цивилизация разодрана на мелкие кусочки, на конфетти, и распростерлась у их ног. Ничего, ничего от нее не осталось и нечего теперь ненавидеть – ни пустого медного патрона, ни веревочной петли, ни дерева, ни даже самого холма – ничего не осталось для ненависти. Ничего, кроме чужих людей в ракете, людей, готовых чистить ему ботинки, ездить в задней части транспорта и сидеть высоко, на галерке, в ночных театрах…

– Вам не следовало так делать, – сказал Уилли Джонсон.

Его жена смотрела на его большие руки. Пальцы вдруг разжались.

Веревка, высвободившись, упала и сложилась кольцами на земле.

Они бежали по улицам своего города и срывали так поспешно сделанные новые вывески, и смывали свежую желтую краску с трамваев, и убирали канаты в верхних ярусах театров, и разряжали свои ружья, скатывали веревки и убирали их подальше.

– Каждый начнет все сначала, – сказала Хэтти, когда они возвращались домой в своей машине.

– Да, – сказал наконец Уилли. – Бог оставил нас в живых – одних здесь, других там. И все дальнейшее зависит теперь только от нас. Прошло время быть идиотами. Не надо только быть дураками. Я это понял, когда старик говорил. Я понял тогда, что белый человек сейчас так же одинок, как одиноки были всегда мы. У него теперь нет дома, как его не было у нас такое долгое время. Теперь у нас одинаковые условия. Мы можем начинать все сначала, на равных.

Он остановил машину и не шевелясь сидел в ней, пока Хэтти ходила освободить ребятишек. Они подбежали к отцу.

– Ты видел белого человека? Ты видел его? – кричали они.

– Да, сэр, – сказал Билл, сидя за рулем и медленно потирая пальцами лоб. – Похоже на то, будто сегодня я вообще впервые увидел белого человека по-настоящему – я очень ясно видел его.

The Highway 1950( На большой дороге)

Днем над долиной брызнул прохладный дождь, смочил кукурузу в полях на косогоре, застучал по соломенной кровле хижины. От дождя вокруг потемнело, но женщина упрямо продолжала растирать кукурузные зерна между двумя плоскими кругами из застывшей лавы. Где-то в сыром сумраке плакал ребенок.

Эрнандо стоял и ждал, пока дождь перестанет и опять можно будет выйти с деревянным плугом в поле. Внизу река, бурля, катила мутно-коричневую воду пополам с песком. Еще одна река – покрытое асфальтом шоссе – застыла недвижно и лежала пустынная и влажно блестела. Уже целый час не видно ни одной машины. Необычно и удивительно. За многие годы не было такого часа, чтоб какой-нибудь автомобиль не остановился у обочины и кто-нибудь не окликнул:

– Эй, ты, давай мы тебя сфотографируем? В одной руке у такого ящичек, который щелкает, в другой – монета.

И если Эрнандо шел к ним с непокрытой годовой, оставив шляпу среди поля, они иногда кричала:

– Нет, нет, надень шляпу!

И махали руками, а на руках так и сверкали всякие золотые штуки – и такие, которые показывают время, и такие, по которым можно признать хозяина, и такие, которые ничего не значат, только поблескивают на солнце, словно паучьи глаза, – тогда он поворачивался и шел за шляпой.

– Что-нибудь неладно, Эрнандо? – услыхал он голос жены.

– Si. Дорога. Что-то стряслось. Что-то худое, зря дорога так не опустеет.

Легко и неторопливо ступая, он пошел прочь, от дождя сразу промокли плетенные из соломы башмаки на толстой резиновой подошве. Он хорошо помнил, как досталась ему эта резина. Однажды ночью в хижину с маху ворвалось автомобильное колесо, куры и горшки так и посыпались в разные стороны. Одинокое колесо, и оно крутилось на лету, как бешеное. Автомобиль, с которого оно сорвалось, помчался дальше, до поворота, на мгновенье повис в воздухе, сверкая фарами, и рухнул в реку. Он и сейчас там. В погожий день, когда река течет тихо и ил оседает, его видно под водой. Он лежит глубоко на дне – длинная, низкая, очень богатая машина – и слепит металлическим блеском. А потом поднимется ил, вода замутится, и опять ничего не видно.

На другой день Эрнандо вырезал себе из резиновой шины подметки.

Сейчас он вышел на шоссе и стоял и слушал, как тихонько звенит под дождем асфальт.

И вдруг, словно кто-то подал им знак, появились машины. Сотни машин, многие мили машин, они мчались и мчались – все мимо, мимо. Большие длинные черные машины с ревом бешено неслись на север, к Соединенным Штатам, не сбавляя скорости на поворотах. И гудели и сигналили без умолку. Во всех машинах полно народу, и на всех лицах что-то такое, отчего у Эрнандо внутри все как-то замерло и затихло. Он отступил на закраину шоссе и смотрел, как мчатся машины. Он считал их, пока не устал. Пятьсот, тысяча машин пронеслись мимо, и во всех лицах что-то странное. Но они мелькали слишком быстро, и не разобрать было, что же это такое.

И вот опять тихо и пусто. Быстрые длинные низкие автомобили с откинутым верхом исчезли. Затих вдали последний гудок.

Дорога вновь опустела.

Это было похоже на похороны. Но какие-то дикие, неистовые, уж очень по-сумасшедшему они спешили все на север, на север, на какой-то мрачный обряд. Почему? Эрнандо покачал головой и в раздумье пошевелил пальцами натруженных рук.

И тут появился одинокий последний автомобиль. Почему-то сразу было видно, что он самый-самый последний. Это был старый-престарый "форд", он спустился по горной дороге, под холодным редким дождем, весь окутанный клубами пара. Он торопился изо всех своих сил. Казалось, того и гляди, развалится на куски. Завидев Эрнандо, дряхлая машина остановилась – она была ржавая, вся в грязи, радиатор сердито ворчал и шипел.

– Пожалуйста, сеньор, нет ли у вас воды?

За рулем сидел молодой человек лет двадцати, в желтом свитере, белой рубашке с распахнутым воротом и в серых штанах Открытую машину заливал дождь, водитель весь вымок, вымокли и молодые пассажирки – их было пять, они сидели в "фордике" так тесно, что не могли пошевельнуться. Все они были очень хорошенькие и старались укрыться от дождя и укрыть водителя старыми газетами. Но то была плохая зашита, яркие платья девушек и одежда молодого человека промокли насквозь, и мокрые волосы его прилипли ко лбу. Но никто не обращал внимания на дождь. Никто не жаловался, и это было удивительно. Раньше проезжие всегда жаловались: то им не нравился дождь, то жара, то было слишком поздно, или холодно, или далеко. Эрнандо кивнул:

– Я принесу воды.

– Ох, пожалуйста, скорее! – воскликнула одна девушка. Тонкий голосок прозвучал очень испуганно. В нем не слышалось нетерпения, только просьба и страх. И Эрнандо побежал – впервые он заторопился, когда его попросили проезжие, раньше он всегда только замедлял шаг.

Он вернулся, неся крышку от ступицы, полную воды. Эту крышку ему тоже подарила большая дорога, однажды она залетела к нему на поле, круглая и сверкающая, точно брошенная монета. Автомобиль, с которого она отлетела, скользнул дальше, вовсе и не заметив, что потерял свой серебряный глаз. С тех пор Эрнандо и его жена пользовались этой крышкой для стирки и стряпни, отличный получился тазик.

Наливая воду в радиатор, Эрнандо поглядел на молодые растерянные лица.

– Спасибо вам, спасибо! – сказала еще одна девушка. – Вы и не знаете, как вы нас выручили! Эрнандо улыбнулся.

– Очень много машин проехало за этот час. И все в одну сторону. На север.

Он вовсе не хотел их задеть или обидеть. Но когда он опять поднял голову, все девушки сидели под дождем и плакали. Горько-горько плакали. А молодой человек пытался их успокоить – возьмет за плечи то одну, то другую и легонько встряхнет, а они прикрывают головы газетами, губы у всех дрожат, глаза закрыты, щеки побледнели, и все плачут – одни тихонько, другие навзрыд.

Эрнандо так и застыл, держа в руках крышку, где еще оставалась вода.

– Я не хотел никого обидеть, сеньор, – промолвил он.

– Это ничего, – отозвался водитель.

– А что стряслось, сеньор?

– Вы разве не слыхали? – Молодой человек обернулся, стиснул одной рукой баранку и подался вперед. – Это все-таки случилось.

Лучше бы он ничего не говорил, две девушки заплакали еще горше, ухватились друг за дружку забыв про свои газеты, и дождь заструился по их лицам. Мешаясь со слезами.

Эрнандо словно одеревенел. Вылил остатки воды в радиатор. Поглядел на небо – оно было черное, грозовое. Поглядел на реку – она вздулась и шумела. Асфальт под ногами стал очень жесткий.

Эрнандо подошел к машине сбоку. Молодой человек взял его за руку и вложил в нее песо. Эрнандо вернул монету.

– Нет, – сказал он. – Я не ради денег.

– Спасибо вам, вы такой добрый, – все еще . всхлипывая, сказала одна из девушек. – Ох, мама, папа… я хочу домой, хочу домой… мама, папочка… Подруги обхватили ее за плечи.

– Я ничего не слыхал, сеньор, – тихо сказал Эрнандо.

– Война! – крикнул молодой человек во все горло, будто кругом были глухие. – Вот она, атомная война, конец света!

– Сеньор, сеньор, – сказал Эрнандо.

– Спасибо вам, спасибо, что помогли, – сказал, молодой человек. – Прощайте.

– Прощайте, – сквозь стену дождя сказали девушки; они уже не видели Эрнандо.

Он стоял и смотрел вслед дряхлому "форду", пока тот, дребезжа, опускался в долину. И вот все скрылось из виду – последняя машина, и девушки, и хлопающие на ветру газеты, что они держали над головами.

Еще долго Эрнандо стоял не. шевелясь. Ледяные струйки дождя сбегали по его щекам, по пальцам, по домотканым штанам, он стоял затаив дыхание, весь напрягшись, и ждал.

Он все не сводил глаз с дороги, но она была пуста. "Теперь, пожалуй, она долго не оживет, очень долго", – подумал он.

Дождь перестал. Меж туч проглянуло синее небо. Буря рассеялась за каких-нибудь десять минут, словно чье-то зловонное дыхание. Из чащи потянул душистый ветерок. Слышно было, как легко и вольно течет река. Кустарник ярко зеленел, все дышало свежестью. Эрнандо прошел через поле к своей хижине и поднял плуг. Взялся за рукоятки, поглядел на небо – в вышине уже разгоралось жаркое солнце.

Жена, не переставая молоть кукурузу, окликнула:

– Что случилось, Эрнандо?

– Да так, ничего, – отозвался он. Направил плуг по борозде и резко крикнул ослу! – Вперед, бурро!

И, вспахивая тучную землю, они с ослом зашагали по полю, под проясняющимся небом, вдоль глубокой реки.

– "Конец света", – вспомнил вслух Эрнандо. – Как же, так – конец?

The Man 1949( Человек)

Капитан Харт стоял у раскрытого люка ракеты.

– Почему они не идут? – спросил он.

– Откуда мне знать, капитан? – отозвался его помощник Мартин.

– И что же это за место? – спросил капитан, раскуривая сигару. Спичку он швырнул в сияющий луг, и трава загорелась.

Мартин хотел затоптать огонь ботинком.

– Нет, – приказал капитан Харт, – пусть горит. Может быть, они явятся посмотреть, что тут такое, невежи.

Мартин пожал плечами и убрал ногу от расползающегося огня.

Капитан Харт взглянул на часы.

– Вот уже час, как мы приземлились, и что же? Где делегация встречающих, рукопожатия, где оркестр? Никого! Мы пролетели миллионы миль в космосе, а прекрасные граждане какого-то глупого городка на какой-то неведомой планете не обращают на нас внимания! – он фыркнул, постучав пальцем по часам. – Что ж, даю им еще пять минут, а затем…

– И что затем? – спросил Мартин, неизменно вежливый Мартин, наблюдая за тем, как трясутся отвислые щеки капитана.

– Мы пролетим над их проклятым городом еще раз и напугаем их до смерти. – Голос его стал тише. – Мартин, может быть, они не видели, как мы приземлились?

– Видели. Они смотрели на нас, когда мы пролетали над городом.

– Почему же они не бегут сюда по лугу? Может быть, они спрятались? Они что, струсили?

Мартин покачал головой.

– Нет. Возьмите бинокль, сэр. Посмотрите сами. Они бродят вокруг. Но они не напуганы. Они… ну, похоже, что им все равно.

Капитан Харт прижал бинокль к усталым глазам. Мартин взглянул на него, отметив на его лице морщины раздражения, усталости, непонимания. Казалось, Харту уже миллион лет. Он никогда не спал, мало ел и заставлял себя двигаться все дальше, дальше. А теперь его старые, запавшие губы двигались под биноклем.

– Мартин, я просто не знаю, чего ради мы стараемся. Строим ракеты, расходуем силы, чтобы пересечь бездну, ищем их – и что получаем? Пренебрежение. Посмотрите, как эти идиоты бродят с места на место. Неужели они не понимают, какое великое событие только что произошло? Первый космический полет в их глухомань. Часто ли это происходит? Они что, пресыщены?

Мартин не знал.

Капитан Харт устало вернул ему бинокль.

– Зачем все это, Мартин? Я имею в виду космические полеты. Ищем, ищем. Внутри все сжато, и никакого отдыха.

– Может быть, мы ищем мира и покоя. На Земле этого точно нет, – сказал Мартин.

– Вы считаете, нет? – капитан Харт задумался. – Со времен Дарвина, да? С тех пор, как ушло все, во что мы раньше верили, все ушло за борт, да? Божественное провидение и все такое. Вы считаете, из-за этого мы и летаем к звездам, а, Мартин? Ищем потерянные души, так, что ли? Пытаемся улететь с нашей порочной планеты на другую, чистую?

– Возможно, сэр. Во всяком случае, мы точно чего-то ищем.

Капитан Харт откашлялся, и голос его вновь стал твердым.

– Что ж, в данный момент мы ожидаем мэра города. Бегите туда, расскажите им, что мы, первая космическая экспедиция на планету. Капитан Харт шлет свои приветствия и желает видеть мэра. Вперед!

– Да, сэр. – Мартин медленно зашагал по лугу.

– Быстрее! – рявкнул капитан.

– Да, сэр! – Мартин пустился рысью, а отойдя подальше, снова двинулся не спеша, улыбаясь чему-то своему.

До возвращения Мартина капитан успел выкурить две сигары.

Мартин замер перед раскрытым люком, покачиваясь, похоже было, что он не в состоянии сфокусировать свой взгляд или связно мыслить.

– Ну? – рявкнул Харт. – Что случилось? Они придут приветствовать нас?

– Нет. – Мартину пришлось прислониться к ракете – у него кружилась голова.

– Почему же?

– Мы не имеем значения, – ответил Мартин. – Капитан, пожалуйста, дайте мне закурить. – Он протянул руку, вслепую нашаривая протянутую пачку, а глаза его, моргая, устремились к золотому городу. Он зажег сигарету и долго молча курил.

– Да скажите же что-нибудь! – вскричал капитан. – Они что, не заинтересовались нашей ракетой?

Мартин произнес:

– Что? Ах, ракета… – он поглядел на сигарету. – Нет, не заинтересовались. Похоже, мы прилетели в неблагоприятное время.

– Неблагоприятное время!

Мартин терпеливо объяснил:

– Послушайте, капитан. Вчера в городе произошло нечто великое. Столь необычайное и великое, что мы оказались жалкими дублерами. Мне нужно сесть. – Он потерял равновесие и тяжело сел, задыхаясь.

Капитан сердито жевал сигару.

– Что произошло?

Мартин поднял голову, дым от сигареты, зажатой в неподвижных пальцах, поплыл по ветру.

– Сэр, вчера в городе появился необычайный человек – добрый, умный, сострадающий и бесконечно мудрый!

Капитан гневно воззрился на своего помощника.

– А нам что до него?

– Трудно объяснить. Это человек, которого они ждали веками – миллион лет, наверное. И вот вчера он вошел в их город. Потому-то, сэр, сегодня наша ракета для них абсолютно ничего не значит.

Капитан резко сел.

– Кто же он? Неужели Эшли? Неужели он прилетел раньше нас и украл мою славу? – он стиснул руку Мартину. Лицо его было бледным, расстроенным.

– Не Эшли, сэр.

– Бертон! Я так и знал. Бертон прокрался вперед нас и испортил нам приземление! Никому нельзя доверять.

– Не Бертон, сэр, – тихо сказал Мартин.

Капитан не мог ему поверить.

– Но ведь было всего три ракеты, и мы летели впереди всех. А этот человек, явившийся перед нами, как его зовут?

– У него нет имени. Оно ему и не нужно. На каждой планете его называют по-своему, сэр.

Капитан уставился на Мартина тяжелым недоверчивым взглядом.

– И что же он такого сделал, такого замечательного, что никто и не смотрит на наш корабль?

– Например, – твердо ответил Мартин, – он исцелил больных и утешил неимущих. Он выступил против лицемерия и грязного правления, и он сел с народом, беседуя, весь день.

– И что же, это так замечательно?

– Да, капитан.

– Не понимаю. – Капитан всмотрелся Мартину в глаза, в лицо. – Вы не напились, а? – Он отступил на шаг, что-то заподозрив. – Не понимаю.

Мартин посмотрел назад, на город.

– Капитан, если вы не понимаете, я не могу вам объяснить.

Капитан проследил за его взглядом. Город выглядел тихим и прекрасным, и великий покой царил вокруг него. Капитан шагнул вперед, вынув изо рта сигару. Он прищурился, глядя на Мартина, на золотые шпили зданий вдалеке.

– Вы не хотите сказать… неужели вы имеете в виду… этот человек? Не может быть!..

Мартин кивнул:

– Да, сэр, именно это я имею в виду.

Капитан замер молча. Потом выпрямился во весь рост.

– Не верю.

В полдень капитан Харт быстро вошел в город, сопровождаемый лейтенантом Мартином с помощником, тащившим приборы. Время от времени капитан разражался громким смехом, уперев руки в бока и покачивая головой.

Их встретил мэр города. Мартин установил треножник, прикрутил к нему коробку и подключил батарейки.

– Вы мэр? – капитан ткнул в инопланетянина пальцем.

– Да, – ответил мэр.

Между ними стоял замысловатый аппарат, с которым управлялись Мартин и техник. Коробка обеспечивала мгновенный перевод с любого языка. Слова резко падали в ватную тишину города.

– Сначала о вчерашнем, – начал капитан. – Это правда?

– Да.

– У вас есть свидетели?

– Да.

– С ними можно поговорить?

– Говорите с любым из нас, – отвечал мэр. – Мы все свидетели.

Капитан тихо шепнул Мартину:

– Массовый гипноз. – И мэру: – Как же выглядел этот человек, этот чужестранец?

– Трудно описать, – мэр чуть-чуть улыбнулся.

– Почему же?

– Мнения могут разойтись.

– Что ж, сообщите нам по крайней мере свое, – сказал капитан. – Запишите, – приказал он Мартину через плечо.

Лейтенант нажал на кнопку портативного магнитофона.

– Ну, – начал мэр города, – это был очень добрый и мягкий человек. И он обладает большими познаниями во всем.

– Да-да, я знаю, знаю, – капитан помахал рукой. – Общие слова. Мне нужно нечто осязаемое. Как он выглядел?

– По-моему, это не важно, – отвечал мэр.

– Очень важно, – сурово оборвал его капитан. – Мне необходимо описание внешности этого типа. Если вы не хотите отвечать, я спрошу у других. – И Мартину: – Наверняка это Бертон! Одна из его шуточек, очередной розыгрыш!

Мартин холодно молчал, не глядя на капитана.

Капитан щелкнул пальцами:

– Так что он там делал – исцеления?

– Много исцелений, – подтвердил мэр.

– Могу я увидеть… одного исцеленного?

– Конечно, вот мой сын, – мэр кивнул маленькому мальчику, и тот шагнул вперед. – У него была отсохшая рука. Теперь – смотрите.

Капитан снисходительно засмеялся.

– Да-да, но ведь это не доказательство. Я же не видел мальчика с отсохшей рукой. Я вижу лишь здоровую руку. Есть ли у вас доказательства того, что вчера у мальчика была больная рука, а сегодня здоровая?

– Мое слово – мое доказательство, – просто отвечал мэр.

– Послушайте! – вскричал капитан. – Вы хотите, чтобы я поверил вам на слово? Ну нет!

– Извините, – сказал мэр, глядя на капитана с выражением, в котором сочетались любопытство и жалость.

– Нет ли у вас изображения мальчика? – спросил капитан.

Через несколько мгновений принесли большой портрет, написанный маслом, на нем был изображен сын мэра с отсохшей рукой.

– Милый мой! – отмахнулся от портрета капитан. – Картину нарисовать может кто угодно. Картины лгут. Мне нужна фотография мальчика.

Фотографий не оказалось. Искусство фотографии было пока неизвестно на этой планете.

– Что ж, – вздохнул капитан, и лицо его задергалось. – Дайте мне поговорить с другими. Так все без толку. – Он ткнул пальцем в какую-то женщину. – Вы. – Она заколебалась. – Вы, вы, подойдите сюда, – приказал капитан. – Расскажите мне об этом _чудесном_ человеке, явившемся к вам вчера.

Женщина смотрела решительно:

– Он ходил среди нас. И он был прекрасен и добр.

– А какого цвета у него глаза?

– Цвета солнца, цвета моря, цвета гор, цветов ночи.

– Достаточно. – Капитан воздел руки к небу. – Поняли, Мартин? Ничего! Какой-то шарлатан бродил по городу, нашептывая им в уши сладкие пустяки, и…

– Прекратите, пожалуйста, – попросил Мартин.

Капитан отступил назад.

– Что такое?

– Вы слышали, что я сказал. Мне нравятся эти люди, я им верю. Вы вправе иметь собственное мнение, но держите его при себе, сэр.

– Не смейте так со мной разговаривать! – заорал капитан.

– С меня хватит вашего высокомерия, – отвечал Мартин. – Оставьте их в покое. У них появилось что-то хорошее, доброе, а вы явились в чужое гнездо и гадите в нем, и издеваетесь над ними. А я разговаривал с ними. Я ходил по городу и смотрел на их лица. В них есть нечто такое, чего у вас и быть не может, – вера. Немного простодушной веры, и с ее помощью они горы сдвинут. Вы закипели от злости, потому что кто-то украл ваш триумф, кто-то добрался до них раньше вас и вы сделались ненужным!

– Я даю вам еще пять секунд, – заметил капитан. – Понимаю. Вы находились под сильным напряжением, Мартин. Целые месяцы в космосе, ностальгия, одиночество. А теперь еще и это. Я вам сочувствую, Мартин. Я не придаю значения вашему мелкому неповиновению.

– А я придаю значение вашему мелкому тиранству, – ответил Мартин. – Я ухожу. Я остаюсь здесь.

– Вы не сможете!

– Да неужели? Попробуйте меня остановить. Я ведь за тем и прилетел сюда, хотя сам того не знал. Мне это нужно, это для меня. Везите вашу грязь куда-нибудь в другое место, попробуйте нагадить в других гнездах своим сомнением и своим – своим научным методом! – Он быстро огляделся. – У этих людей только что произошло нечто поистине _настоящее_, и нам еще повезло, что мы прилетели сюда почти вовремя! Неужели вы не можете вдолбить себе в голову, что чудо действительно произошло? На Земле об этом человеке говорили двадцать веков, после того как он прошел по нашему миру. Мы же так хотели увидеть его, услышать его слово, да все не удавалось. А сегодня мы опять упустили его – всего на несколько часов разминулись.

Капитан Харт взглянул на Мартина.

– Да вы плачете, как младенец. Прекратите.

– Мне плевать.

– А мне нет. Перед этими туземцами нужно сохранять выдержку. Вы переутомились. Я прощаю вас.

– Я не нуждаюсь в вашем прощении.

– Глупец! Неужели вы не поняли, что это всего лишь штучки Бертона? Обмануть, надуть, основать свои нефтяные и прочие концерны под религиозным прикрытием! Вы дурак, Мартин. Полнейший дурак! Пора бы уже знать цену землянам. Они способны на все: богохульство, надувательство, ложь, обман, кражу, убийство, лишь бы достичь своей цели. Все хорошо, что сработает. Вы же знаете, Бертон – прагматик, каких мало!

Капитан тяжко вздохнул. – Ну же, Мартин, признайтесь, именно на такие гнусности и способен Бертон – запутать бедных туземцев да ощипать их дочиста, когда созреют.

– Нет, – произнес Мартин, но уже задумчиво.

Капитан вновь воздел руки к небу.

– Да, клянусь, это был Бертон. Кто же еще. Его грязные, преступные методы. Да, конечно, можно и восхититься. Влетел к ним старый дракон в огне и пламени, окруженный сиянием, тут – доброе слово, там – любящее прикосновение, целительная мазь или заживляющий луч. Бертон, как есть он!

– Нет, – у Мартина упал голос. Он закрыл глаза руками, – не верю!

– Вы просто не хотите поверить, – настаивал капитан. – Ну признайтесь же. Нечто подобное и способен выкинуть Бертон. Перестаньте видеть сны наяву, Мартин, проснитесь! Уже утро. Вокруг реальный мир, и мы – реальные люди, грязные, конечно, и Бертон грязнее всех!

Мартин отвернулся.

– Ну же, ну, Мартин, – капитан Харт машинально похлопывал Мартина по спине. – Понимаю, для вас это шок. Стыд, позор и все такое прочее. Бертон – негодяй. Полегче, полегче, я справлюсь, положитесь на меня.

Мартин медленно зашагал к ракете.

Капитан Харт понаблюдал за ним, а потом, глубоко вздохнув, повернулся к женщине:

– Ну расскажите мне еще что-нибудь об этом человеке. Так вы говорили, сударыня?

Позднее, когда офицеры уселись за ужином вокруг маленьких столиков, поставленных на траву возле ракеты, капитан передал Мартину полученные сведения:

– Опросил три дюжины, и все несут ту же белиберду. Работа Бертона, не иначе. Уверен. Через день-другой он свалится сюда, чтобы утвердить свои права и увести у нас из-под носа все контракты. Думаю, надо подождать и испортить ему удовольствие.

Мартин, с красными глазами, мрачно взглянул на него.

– Я убью его.

– Ну-ну, Мартин, мой мальчик!

– Я убью его, помоги мне боже, убью.

– Ничего, мы его притормозим. Но вы должны признать, что он хитер. Непорядочен, но хитер.

– Негодяй!

– Обещайте мне не предпринимать ничего резкого. – Капитан Харт сверился с записями. – Говорят, произошло тридцать чудесных исцелений, слепой стал зрячим, и еще он излечил прокаженного. Да уж, Бертон умеет обделывать свои делишки, в этом ему не откажешь!

Раздался сигнал гонга, и через минуту к капитану подбежал член экипажа:

– Капитан, докладываю! Корабль Бертона идет на посадку! И корабль Эшли, сэр!

– Видите! – капитан Харт стукнул кулаком по столу. – Вот они, шакалы, явились пожинать плоды! Дождаться не могут! Ну погодите, сейчас они у меня нарвутся! Однако им придется потесниться, чтобы пустить меня на свой пир, – я-то уж их заставлю!

Казалось, Мартина стошнит. Он молча глядел на капитана.

– Дело есть дело, мой милый, – сказал капитан.

Все подняли глаза вверх. Из небес выпали две ракеты.

Приземляясь, они едва не разбились.

– Что там случилось у этих дураков? – вскричал, подпрыгивая, капитан.

Люди уже бежали по дымящемуся лугу к ракетам. Подбежал и капитан. Люк корабля Бертона с треском раскрылся.

Им на руки вывалился человек.

– Что случилось? – вскричал Харт.

Человек упал на землю. Они склонились над ним. Он был весь в ожогах. Все тело было покрыто шрамами, ранами и гнойной дымящейся кожей. Он поднял вверх опухшие глаза, и его вздувшийся язык с трудом шевельнулся в разбитых губах.

– Что случилось? – кричал Харт, встав на колени перед умирающим и дергая его за руку.

– Сэр, сэр, – шепнул тот. – Сорок восемь часов назад в секторе 79, недалеко от планеты первой этой системы, наш корабль и корабль Эшли попали в космическую бурю, сэр. – Что-то серое потекло из носа умирающего, изо рта его сочилась кровь. – Все погибли. Вся команда. Бертон мертв. Эшли умер час назад. Трое уцелели.

– Послушайте! – заорал Харт, наклоняясь над истекающим кровью человеком. – Вы впервые тут приземлились?


– Отвечайте!

Умирающий произнес:

– Нет. Буря. Бертон умер два дня назад. Первая посадка за шесть месяцев.

– Вы уверены? – орал Харт, тряся его изо всех сил, стискивая его руки в своих руках. – Уверены?

– Да, – ответили губы умирающего.

– Бертон умер два дня назад? Вы точно знаете?

– Да, да, – прошептал человек.

Голова его упала на грудь. Он был мертв.

Капитан встал на колени возле тела. Лицо капитана скривилось, мышцы непроизвольно сокращались. Члены экипажа отошли в сторону, глядя на него. Мартин ждал. Капитан попросил, чтобы ему помогли встать, и ему помогли. Они повернулись к городу.

– Это значит…

– Это значит? – переспросил Мартин.

– Это значит, что на эту планету прибыли только мы, – прошептал капитан. – И тот человек…

– Тот человек? – спросил Мартин.

Лицо капитана бессмысленно задергалось. Оно стало старым-престарым и совсем серым. Глаза его остекленели. Капитан сделал шаг вперед по сухой траве.

– Идем, Мартин, идем. Поддержите меня, ради меня самого, поддержите, я боюсь упасть. Нельзя терять времени…

Спотыкаясь, они побрели к городу по высокой сухой траве, навстречу ветру.

Через несколько часов они все еще продолжали сидеть в приемной мэра. Тысячи людей побывали здесь, чтобы поговорить с ними. Капитан продолжал сидеть, лицо у него было изможденное, но он все слушал, слушал. Столько света было в лицах тех, кто приходил, подтверждал, рассказывал, что он уже не мог смотреть на них. И все время руки его дергались и ерзали взад-вперед, по коленям, по ремню.

Когда все кончилось, капитан Харт повернулся к мэру и произнес, глядя на него странными глазами:

– Но вы же должны знать, куда он направился?

– Он нам не сказал.

– К какому-то из близлежащих миров? – добивался капитан.

– Не знаю.

– Вы должны знать!

– Вы видите его? – мэр указал на толпу.

Капитан огляделся.

– Нет.

– Тогда он, наверное, ушел.

– Наверное, наверное! – слабым голосом вскричал капитан. – Я допустил кошмарную ошибку, и я хочу видеть его – сейчас! До меня только теперь дошло, что произошло величайшее событие в истории. Подумать только, мы оказались причастны к такому! Существует один шанс из миллиардов, что мы прилетели на одну планету из миллионов через день после его посещения! Вы должны знать, куда он ушел.

– Каждый находит его сам, – мягко ответил мэр.

– Вы спрятали его! – Лицо капитана медленно исказилось, вернулось что-то прежнее, суровое. Капитан начал медленно подниматься.

– Нет, – отвечал мэр.

– Где он? – пальцы капитана задергались у кожаного футляра, висевшего справа на поясе.

– Не могу вам точно сказать.

– А ну, говорите, да поживее, – и капитан вынул из кобуры оружие.

– Ничего не могу вам сказать.

– Лжец!

На лице мэра, не сводившего глаз с Харта, появилось выражение жалости.

– Вы устали, – сказал он. – Вы долго путешествовали, и вы прилетели от людей, которые давно уже живут без веры и тоже устали. А теперь вам так хочется веры, что вы сами себе мешаете. Если вы совершите убийство, вам будет труднее. Так вы его никогда не найдете.

– Куда он ушел? Ведь он сказал вам, и вы знаете. Ну же, говорите! – капитан поднял оружие.

Мэр покачал головой.

– Скажите мне! Скажите же!

Раздался выстрел – всего один раз. Мэр упал, ему ранило руку.

Мартин прыгнул вперед.

– Капитан!

Оружие метнулось в сторону Мартина.

– Не мешать!

Мэр поднял глаза вверх, придерживая раненую руку.

– Уберите оружие. Вы раните самого себя. Вы никогда не верили, а теперь считаете, что можете поверить, и лишь приносите людям вред.

– Вы мне не нужны, – молвил Харт, возвышаясь над мэром. – Я упустил его здесь, разминулся на день. Что ж, полечу дальше. И дальше. И дальше. На следующей планете я разминусь на полдня, потом – на четверть, на два часа, на час, на полчаса, на минуту. Но я догоню его! Слышите? – Он уже орал, склоняясь к лежавшему на полу. Он едва держался на ногах от усталости. – Идемте, Мартин. – Он опустил руку, оружие повисло.

– Нет, я остаюсь здесь.

– Болван! Оставайтесь, если хотите. А я полечу дальше, так далеко, как смогу, со всеми остальными.

Мэр поднял глаза на Мартина:

– Не волнуйтесь за меня, улетайте. Мои раны залечат.

– Я вернусь, – пообещал Мартин. – Я только дойду с ним до ракеты.

Они промчались через весь город. Любому было видно, каких трудов капитану стоило казаться несгибаемым, как в молодые годы. Добравшись до ракеты, он хлопнул ее по обшивке трясущейся рукой. Он убрал оружие. Потом он посмотрел на Мартина.

– Ну, Мартин?

– Ну, капитан?

Капитан поднял глаза к небу.

– Вы уверены, что не полетите со мной?

– Нет, сэр. Не полечу.

– Нас ждет великое приключение, ей-богу. Я найду его!

– Вы решили лететь за ним, сэр? – спросил Мартин.

Лицо капитана сморщилось, он закрыл глаза.

– Да.

– Хотелось бы мне знать…

– Что?

– Сэр, когда вы его найдете – если найдете, – что вы попросите?

– Я… – капитан заколебался, открыл глаза. Кулаки его сжались, разжались. Он минуту размышлял в недоумении, а потом заулыбался странной улыбкой. – Я… я попрошу у него немного мира и покоя. – Он прикоснулся к ракете. – Давно, давно уже я не… не мог расслабиться.

– А вы когда-нибудь пытались, капитан?

– Не понимаю, – сказал капитан Харт.

– Неважно. Прощайте, капитан.

– Прощайте, Мартин.

Команда стояла у входа. Лишь трое решили лететь вместе с Хартом. Семеро оставались здесь, с Мартином.

Капитан Харт оглядел их и выдал свое заключение:

– Глупцы!

Он влез в люк последним, быстро отдал честь, резко рассмеялся. Крышка люка захлопнулась.

Ракета поднялась в небо, подобно огненной колонне.

Мартин смотрел на нее, пока она не скрылась из виду.

На другом конце луга стоял мэр в окружении нескольких сограждан. Он поманил Мартина рукой.

– Улетел, – сказал Мартин, подойдя к мэру.

– Да, улетел, бедняга, – отозвался мэр. – Так и будет лететь, с планеты на планету, неустанно ища, и вечно, вечно будет он опаздывать – на час, на полчаса, на десять минут, на минуту. Наконец, он опоздает всего на несколько секунд. А когда он облетит три сотни миров и ему будет семьдесят или восемьдесят лет, он упустит _его_ на долю секунды, а потом еще на долю секунды. И так и будет лететь, думая, что вот-вот поймает то, что он оставил здесь, на нашей планете, в нашем городе, сейчас…

Мартин смотрел мэру прямо в глаза, и мэр протянул ему руку.

– Да разве можно в нем сомневаться? – Он поманил за собой остальных и повернулся к городу лицом. – Идемте. Нас ждут. Он там.

И они вошли в город.

The Long Rain 1946( Нескончаемый дождь)

Дождь продолжался – жестокий нескончаемый дождь, нудный, изнурительный дождь; ситничек, косохлёст, ливень, слепящий глаза, хлюпающий в сапогах; дождь, в котором тонули все другие дожди и воспоминания о дождях. Тонны, лавины дождя кромсали заросли и секли деревья, долбили почву и смывали кусты. Дождь морщинил руки людей наподобие обезьянних лап; он сыпался твёрдыми стеклянными каплями; и он лил, лил, лил :

– Сколько ещё, лейтенант?

– Не знаю. Миля. Десять миль, тысяча.

– Вы не знаете точно?

– Как я могу знать точно?

– Не нравится мне этот дождь. Если бы только знать, сколько ещё до Солнечного Купола, было бы легче.

– Ещё час, самое большее – два.

– Вы в самом деле так думаете, лейтенант?

– Конечно.

– Или лжёте, чтобы нас подбодрить?

– Лгу, чтобы вас подбодрить. Хватит, поговорили!

Двое сидели рядом. Позади них – ещё двое, мокрые, усталые, обмякшие, как размытая глина под ногами.

Лейтенант поднял голову. Когда-то его лицо было смуглым, теперь кожа выцвела от дождя; выцвели и глаза, стали белыми как его зубы и волосы. Он весь был белый, даже мундир побелел, если не считать зеленоватого налёта плесени.

Лейтенант чувствовал, как по его щекам текут струи воды.

– Сколько миллионов лет прошло, как здесь, на Венере, прекратились дожди?

– Не острите, – сказал один из второй двойки. – На Венере всегда идёт дождь. Всегда. Я жил здесь десять лет, и ни на минуту, ни на секунду не прекрашался ливень.

– Всё равно, что под водой жить. – Лейтенант встал и поправил своё оружие. – Что ж, пошли. Мы найдём Солнечный Купол.

– Или не найдём, – заметил циник.

– Ещё час или около этого.

– Вы меня обманываете, лейтенант.

– Нет, я обманываю самого себя. Бывают случаи, когда надо лгать. Моим силам тоже есть предел.

Они двинулись по тропе сквозь заросли, то и дело оглядываясь на свои компасы. Кругом – никаких ориентиров, только компас знал направление. Серое небо и дождь, заросли и тропа, и где-то далеко позади – ракета, в которой лежали два их товарища – мёртвые, омываемые дождём.

Они шли гуськом, не говоря ни слова. Показалась река – широкая, плоская, бурая. Она текла в Великое море. Дождевые капли выбили на её поверхности миллион кратеров.

– Давайте, Симмонс.

Лейтенант кивнул, и Симмонс снял со спины небольшой свёрток. Химическая реакция превратила свёрток в лодку. Следуя указаниям лейтенанта, они срубили толстые сучья и быстро смастерили вёсла, после чего поплыли через поток, торопливо гребя под дождём.

Лейтенант ощущал холодные струйки на лице, на шее, на руках. Холод просачивался в лёгкие. Дождь бил по ушам и глазам, по икрам.

– Я не спал эту ночь, – сказал он.

– А кто спал? Кто? Когда? Сколько мы ночей спали? Тридцать ночей, что тридцать дней! Кто может спать, когда по голове хлещет, барабанит дождь: Всё бы отдал за шляпу. Любую, лишь бы перестало стучать по голове. У меня головная боль. Вся кожа на голове воспалена,так и саднит.

– Чёрт меня занёс в этот Китай, – сказал другой.

– Впервые слышу, чтобы Венеру называли Китаем.

– Конечно. Вспомните древнюю пытку. Тебя приковывают к стене. Каждые полчаса на темя падает капля воды. И ты теряешь рассудок от одного ожидания. То же самое здесь, только масштабы побольше. Мы не созданы для воды. Мы не можем спать, не можем как следует дышать, мы на грани помешательства от того, что без конца ходим мокрые. Будь мы готовы к аварии, запаслись бы ,непромокаемой одеждой и шлемами. Главное, по голове всё барабанит и барабанит. Тяжёлый такой : Словно картечь. Я не выдержу долго.

– Эх, где Солнечный Купол! Кто их придумал, тот знал своё дело.

Плывя через реку, они думали о Солнечном Куполе, который ждал где-то в зарослях, ослепительно сияя под дождём. Жёлтое строение, круглое, светящееся, яркое как солнце.Пятнадцать футов в высоту, сто футов в поперечнике; тепло, тихо, горячаа пища, никакого дождя. А в центре Солнечного Купола, само собой, – солнце. Небольшой, свободно парящий шар жёлтого пламени под самым сводом, и ты можешь видеть его отовсюду, сидя с книгой или сигаретой, или с чашкой горячего шоколада, в котором плавают сливки. Оно ждёт их, золотистое солнце, на вид такое же, как земное; ласковое, немеркнущее; и на то время, что ты праздно проводишь в Солнечном Куполе, можно забыть о дождливом мире Венеры.

Лейтенант обернулся и посмотрел на своих товарищей, что скрипя зубами налегали на вёсла. Они были белые, как грибы, как он сам. Венера всё обесцвечивает за несколько месяцев. Даже лес казался огромной декорацией из кошмара. Откуда ему быть зелёным без солнца, в вечном сумраке, под нескончаемым дождём? Белые-белые заросли; бледные, как плавленный сыр, листья; стволы, будто ножки гигантских поганок; почва, словно из влажного какамбера: Впрочем, не так-то просто увидеть почву, когда под ногами потоки, ручьи, лужи, а впереди пруды, озёра, реки и, наконец, море.

– Есть!

Они выскочили на раскисший берег, шлёпая по воде. Выпустили газ из лодки и сложили её в коробку. Потом, стоя под дождём, попытались закурить. Минут пять, если не больше, бились они, дрожа, над зажигалкой, затем, пряча сигареты в ладони, сделали несколько затяжек. В следующий миг табак уже раскис, и тяжёлые капли выбили сигареты из сжатых губ.

Они пошли дальше.

– Стойте, минутку, – сказал лейтенант. – Мне показалось, что я что-то увидел.

– Солнечный Купол?

– Я не уверен. Дождь не дал разглядеть.

Симмонс побежал вперёд:

– Солнечный Купол!

– Назад, Симмонс!

– Солнечный Купол!

Он исчез за дождевыми струями. Остальные ринулись вдогонку.

Они догнали его на прогалине и стали, как вкопанные, глядя на него и его находку.

– Ракета.

Она лежала там, где её покинули. Выходит, они кружили и очутились в том самом месте, откуда начали долгий путь: Среди обломков лежали двое погибших, изо рта у них росла зеленоватая плесень. На глазах космонавтов плесень расцвела, но дождь убил лепестки и плесень увяла.

– Как же это случилось?

– Видно поблизости прошла электрическая буря. Она испортила наши компасы. В этом всё дело.

– Верно.

– Что же делать теперь?

– Идти снова.

– Чёрт дери, мы топтались на месте!

– Ладно, Симмонс, постарайся взять себя в руки.

– В руки, в руки! Этот дождь сведёт меня с ума!

– У нас хватит продуктов на два дня, если быть экономными.

Дождь плясал по их коже, по мокрой одежде; струи дождя бежали с кончика носа, с ушей, пальцев, колен. Они были словно заброшенные в дебрях каменные бассейны; из каждой поры сочилась вода.

Вдруг издали донёсся грозный рёв.

Из пелены дождя вынырнуло чудовище.

Чудовище опиралось на тысячу голубых электрических ног. Оно приближалось быстро и неотвратимо. Каждый его шаг был как удар с плеча. Там, где ступали голубые ноги, деревья падали и сгорали. Могучие вихри озона заполнили влажный воздух, дым метался во все стороны, разбиваемый дождём. Чудовище было длиной с полмили, вышиной с милю, оно ощупывало землю, словно слепой исполин. Иногда, на короткое мгновение, оно оказывалось совсем без ног. В следующий миг из его брюха вырвались тысячи хлыстов, которые беспощадно жалили заросли.

– Электрическая буря, – сказал один из четвёрки. – Она вывела из строя компасы. Теперь идёт на нас.

– Ложись! – приказал лейтенант.

– Бегите! – заорал Симмонс.

– Не дурите. Ложитесь. Она бьёт в самые точки. Мы ещё можем спастись. Ложитесь не ближе пятидесяти футов от ракеты. Глядишь, потратит на неё весь свой заряд, а нас минует. Живей!

Они шлёпнулись наземь.

– Идёт? – почти сразу послышался вопрос.

– Идёт.

– Приблизилась?

– Осталось двести ярдов.

– А сейчас?

– Вот она!

Чудовище повисло над ними. Оно обронило десять голубых стрел-молний, и они вонзились в ракету. Ракета вздрогнула, точно гонг от удара, и издала глухой металлический звук. Чудовище обронило ещё пятнадцать стрел. Они плясали в причудливой пантомиме, поглаживая деревья и мокрую землю.

– А-а! – Один из космонавтов вскочил на ноги.

– Ложись, идиот! – крикнул лейтенант.

– А-а!

– Ещё десяток молний поразили ракету. Лейтенант повернул лежащую на руке голову и увидел ослепительно-голубые вспышки. Он видел, как раскалываются вдребезги деревья. Он видел, как чудовищное тёмное облако, словно чёрный диск, повернуло над ними и метнуло вниз сотню электрических стрел.

Тот, что вскочил на ноги, теперь бежал, будто в огромном зале с колоннами. Он метался, петлял среди колонн, но они вдруг рухнули и послышался такой звук, словно муха села на раскалённую проволоку-ловушку! Такие ловушки были дома на ферме лейтенанта в годы его детства. Три товарища услышали запах человека, обращённого в золу.

Лейтенант спрятал лицо.

– Не поднимать головы! – распорядился он.

Он боялся, что вот-вот сам вскочит и побежит.

Озарив лес ещё десятком молний, буря двинулась дальше. Снова кругом был один сплошной дождь. Он быстро унёс запах горелого и три товарища сели, ожидая, когда угомонится отчаянно колотящееся сердце.

Потом они подошли к телу, надеясь, что ещё можно вернуть его к жизни. Они не могли смириться с мыслью, что уже ничего нельзя сделать. Это была естественная реакция людей, которые не хотят признать смерть, пока не убедятся, пока не коснуться её и не решат – хоронить или предоставить это быстро поднимающейся поросли.

Тело было словно скрученная сталь, обёрнутая соженной кожей. Будто восковая кукла, которую бросили в печь и извлекли из огня, когда лишь тонкая плёнка воска осталась на обугленном скелете. Только зубы не почернели, и они сверкали, как причудливый белый браслет, зажатый в чёрном кулаке.

– Зачем он вскочил:

Они сказали это почти одновременно.

На глазах у них тело стало исчезать под покровом растений. Вьюнки, плющ, даже цветы для покойного:

Буря, шагая на голубых ходулях, исчезла в дали.

Они пересекли реку, ручей, поток и ещё дюжину рек, ручьёв, потоков. Реки, новые реки рождались у них на глазах, а старые меняли русла; реки цвета ртути, реки цвета серебра и молока.

Они вышли к морю.

Великое море: На Венере был всего один материк. Он простирался на три тысячи миль в длину и на тысячу в ширину, окружённый со всех сторон Великим Морем, покрывающим всю остальную часть дождливой планеты. Великое море лениво лизало бледный берег.

– Нам туда. – Лейтенант кивнул на юг. – Я уверен, что в той стороне находятся два Солнечных Купола.

– Раз уж начали, почему сразу не построили ещё сотню?

– Всего их на острове сто двадцать штук, верно?

– К концу прошлого месяца было сто двадцать шесть. Год назад в конгрессе на Земле предложили построить ещё два-три десятка, да только сами знаете, как сложно с ассигнованиями. Пусть лучше несколько человек свихнуться от дождя.

Они зашагали на юг.

Лейтенант, Симмонс и третий космонавт, Пикар, шагали под дождём, который шёл то реже, то гуще, то реже, то гуще; под ливнем, который хлестал и лил, не переставая барабанил по суше, по морю и по идущим людям.

Симмонс первый заметил его.

– Вот он!

– Что там?

– Солнечный Купол!

Лейтенант моргнул, стряхивая с век влагу, и заслонил глаза сверху рукой, защищая их от хлёстких капель.

Поодаль, у моря, на краю леса, что-то желтело. Да, это он – Солнечный Купол!

Люди улыбались друг другу.

– Похоже вы были правы, лейтенант.

– Удача!

– От одного вида сил прибавляется. Вперёд! Кто первый?! Последний будет сукин сын! – Симмонс затрусил по лужам. Остальные механически последовали его примеру. Они устали, запыхались, но скорость не сбавляли.

– Вот когда я кофе напьюсь, – пропыхтел, улыбаясь, Симмонс. А булочки с изюмом, – это же объедение! А потом лягу и пусть солнышко печёт: Тому, кто изобрёл Солнечный Купола, орден надо дать!

Они побежали быстрее, жёлтый свет стал ярче.

– Наверное, сколько людей тут помешалось, пока не появились убежища. А что! Очень просто. – Симмонс отрывисто выдыхал слоги. – Дождь, дождь! Несколько лет назад. Встретил приятеля. Моего друга. В лесу. Бродит вокруг. Под дождём. И всё твердит. "Сам не знаю, как войти, из-за дождя. Сам не знаю, как войти, из-за дождя. Сам не знаю, как войти, из-за дождя. Сам не знаю:" И так далее. Без конца. Рехнулся бедняга.

– Береги дыхание!

Они продолжали бежать.

Они смеялись на бегу и, смеясь, достигли двери Солнечного Купола.

Симмонс рывком распахнул дверь.

– Эгей! – крикнул он. – Где булочки и кофе, подавайте их сюда!

Никто не отозвался.

Они шагнули вовнутрь.

В Солнечном Куполе было пусто и темно. Ни жёлтого искусственного солнца, парящего в прозрачной мгле в центре голубого свода, ни накрытого стола. Холодно, словно в склепе, а сквозь тысячи отверстий в своде пробивался дождь. Струи падали на ковры и мягкие кресла, разбивались о стеклянные крышки столов. Густые заросли, словно исполинский мох, покрывали стены, верх книжного шкафа, диваны. Крупные капли, срываясь сверху, хлестали по лицам людей.

Пикар тихонько рассмеялся.

– Пикар, прекратить!

– Господи, вы только посмотрите: ни солнца, ни пищи – ничего. Венески – это их рук дело! Конечно!

Симмонс кивнул, роняя капли со лба. Вода бежала по его серебристым волосам и белёсым бровям.

– Время от времени венески выходят из моря и нападают на Солнечный Купол. Они знают, что если уничтожат Купола, то могут нас погубить.

– Но разве наша охрана не вооружена?

– Конечно. – Симмонс шагнул на относительно сухой клочок пола. – Но с последнего нападения прошло пять лет. Бдительность ослабла, и они захватили здешнюю охрану врасплох.

– Где же тела?

– Венески унесли их с собой, в море. У них, говорят, есть свой способ топить пленников. Медленный способ, вся процедура длится около восьми часов. Просто очаровательно.

– Держу пари, что не осталось не крошки еды, – усмехнулся Пикар.

– Лейтенант неодобрительно взглянул на него, потом сделал многозначительный жест Симмонсу. Симмонс покачал головой и защёл в помещение, расположенное у стены. Там была кухня. Раскисшие буханки хлеба беспорядочно валялись на полу, мясо обросло нежно-зелёной плесенью. Из множества дыр в потолке струился дождь.

– Восхитительно. – Лейтенант смотрел на дыры. – Боюсь, нам вряд ли удастся законопатить это сито и навести порядок.

– Без продуктов? – Симмонс фыркнул. – К тому же солнечные генераторы разбиты вдребезги. Лучшее, что можно придумать, – идти до следующего Солнечного Купола. Сколько до него отсюда?

– Недалеко. Помнится, как раз тут поставили два Купола очень близко один от другого. Если обождать здесь, может подойти спасательный отряд:

– Наверно, они уже приходили и ушли. Месяцев через шесть пришлют ремонтную бригаду, – когда поступят средства от конгресса. Нет, уж лучше не ждать.

– Ладно, съедим остатки нашего рациона и пойдём.

– Если бы только дождь перестал колотить меня по голове, – заметил Пикар. – Хоть на несколько минут. Просто, чтобы я вспомнил, что такое покой.

Он сжал голову обеими руками.

– Помню, в школе за мной сидел один изверг и щипал, щипал, щипал меня каждые пять минут. И так весь день. Это длилось неделями, месяцами. Мои руки были в синяках, кожа вздулась. Я думал, что сойду с ума от этого щипанья. И он меня довёл. Кончилось тем, что я действительно взбесился от боли, схватил металлический треугольник для черчения и чуть не убил этого ублюдка. Чуть не отсёк ему башку, чуть не выколол глаза, меня еле от него оторвали. И всё время кричал: "Чего он ко мне пристаёт?" Господи! – Дрожащие руки всё сильнее стискивали голову, глаза были закрыты. – А что я могу сделать сейчас? Кого ударить, кому сказать, чтобы перестал, оставил меня в покое. Дождь, проклятый дождь, не даёт передышки, щиплет и щиплет, только и слышно, только и видно, что дождь, дождь, дождь!

– К четырём часам мы будем у следующего Солнечного Купола.

– Солнечного Купола? Такого же как этот?! А если они все разгромлены? Что тогда? Если во всех куполах дыры и всюду хлещет дождь?!

– Что ж, попытаем счастья.

– Мне надоело пытать счастья. Всё, чего я хочу, – крыша над головой и хоть чуточку покоя. Хочу побыть один.

– Туда всего восемь часов хорошего хода.

– Не беспокойтесь, я не отстану. – Пикар рассмеялся, отводя взгляд.

– Давайте поедим, – сказал Симмонс, пристально наблюдая за ним.

Они снова пошли вдоль побережья на юг. На пятом часу пути им пришлось свернуть, так как дорогу преградила река, настолько широкая и бурная, что на лодке не одолеть. Они поднялись на десять километров вверх по реке и увилели, что она бьёт из земли, словно кровь из смертельной раны. Обойдя исток, они под непрекращающимся дождём снова спустились к морю.

– Я должен поспать, – сказал Пикар, оседая на землю. – Четыре недели не спал. Ни минуты не уснул: Спать здесь:

Небо стало темнее. Надвигалась ночь, а на Венере ночью царил такой мрак, что опасно двигаться. У Симмонса и лейтенанта тоже подкашивались ноги.

Лейтенант сказал:

– Ладно, попробуем. Может быть, на этот раз получится. Хотя эта погода не очень-то благоприятствует сну.

Они легли, положив руки под головы так, чтобы вода не захлёстывала рот и закрытые глаза. Лейтенанта трясло.

Он не мог уснуть.

Что-то ползло по нему. Что-то словно обтягивало его живой, копошащейся плёнкой. Капли, падая, соединялись с другими каплями, и получились струйки, которые просачивались сквозь одежду и щекотали кожу. Одновременно на ткань садились, тут же пуская корни, маленькие растения. А вот уже и плющ обвивает всё тело плотным ковром; он чувствовал, как крохотные цветы образуют бутоны, раскрываются и роняют лепестки. А дождь всё барабанил по голове. В призрачном свете – растения фосфорецировали в темноте – он видел фигуры своих товарищей: будто упавшие стволы, покрытые бархатным ковром трав и цветов. Дождь хлестал его по шее. Он повернулся в грязи и лёг на живот, на липкие растения; теперь дождь хлестал по спине и ногам.

Он вскочил на ноги и стал лихорадочно стряхивать с себя воду. Тысячи рук трогали его, но он не мог больше выносить, чтобы его трогали. Содрагаясь, он что-то задел. Ну, конечно, Симмонс стоял под струями дождя, дрожа, чихая и кашляя. В тот же миг вскочил и Пикар и с криком заметался вокруг них.

– Постойте, Пикар!

– Прекратите! Прекратите! – кричал Пикар. Потом схватил ружьё и выпустил в ночное небо шесть зарядов.

Каждая вспышка освещала полчища дождевых капель, выстрелами, – пятнадцать миллиардов капель, пятнадцать миллиардов слёз, пятнадцать миллиардов бусинок или драгоценных камней на фоне белого бархата витрины. Свет гас, и капли, что задерживали свой полёт, чтобы их могли запечатлеть, падали на людей, жаля их, словно рой насекомых, воплощение холода и страданий.

– Прекратите, прекратите!

– Пикар!

Но Пикар будто онемел. Он не метался больше, стоял неподвижно. Лейтенант осветил фонариком его мокрое лицо: Пикар, широко раскрыв рот и глаза, смотрел вверх, дождевые капли разбивались о его язык и глазные яблоки, булькали пеной в ноздрях.

– Пикар!

Он не овечал и не двигался. Влажные пузырьки лопались на его белых волосах, по шее и кистям рук катились прозрачные алмазы.

– Пикар! Мы уходим. Идём дальше. Пошли!

Крупные капли срывались с его ушей.

– Слышишь, Пикар!

Он точно окаменел.

– Оставьте его, – сказал Симмонс.

– Мы не можем уйти без него.

– А что же делать, нести его? – Симмонс плюнул. – Поздно: он уже не человек: Знаете, что будет дальше? Он так и будет стоять, пока не захлебнётся.

– Что?

– Неужели, вы не слыхали об этом? Пора уже знать. Он будет стоять, задрав голову, чтобы дождь лил ему в рот и нос. Будет вдыхать воду.

– Не может быть!

– Так было с генералом Ментом. Когда его нашли, он сидел на утёсе, запрокинул голову, и дышал дождём. Лёгкие были полны воды.

Лейтенант снова осветил немигающие глаза. Ноздри Пикара тихо сипели.

– Пикар! – Лейтенант ударил ладонью по его безумному лицу.

– Он ничего не чувствует, – продолжал Симмонс. – Несколько дней под таким дождём, и любой перестанет ощущать собственные руки и ноги.

– Лейтенант в ужасе поглядел на свою руку. Она онемела.

– Но мы не можем бросить Пикара.

– Вот всё, что мы можем сделать. – Симмонс выстрелил. Пикар упал на затопленную землю.

– Спокойно, лейтенант, – сказал Симмонс. – В моём пистолете имеется заряд и для вас. Спокойно. Подумайте как следует: он всё равно стоял бы так до тех пор, пока не захлебнулся. Я сократил его мучения.

Лейтенант скользнул взглядом по распростёртому телу.

– Вы убили его.

– Да, иначе он погубил бы нас всех. Вы видели его лицо. Он помешался.

Помолчав, лейтенант кивнул.

– Это верно.

И они пошли дальше под ливнем.

Было темно, луч фонарика проникал в стену дождя лишь на несколько футов. Через полчаса они выдохлись. Пришлось сесть и ждать, ждать утра, борясь с мучительным чувством голода. Рассвело: серый день, нескончаемый дождь: Они продолжали путь.

– Мы просчитались, – сказал Симмонс.

– Нет. Через час будем там.

– Говорите громче, я вас не слышу. – Симмонс остановился, улыбаясь. – Уши. – Он коснулся их руками. – Они отказали. От этого бесконечного дождя я онемел весь, до костей.

– Вы ничего не слышите? – спросил лейтенант.

– Что? – Симмонс озадаченно смотрел на него.

– Ничего. Пошли.

– Я лучше обожду здесь. А вы идите.

– Ни в коем случае.

– Я не слышу, что вы говорите. Идите. Я устал. По-моему, Солнечный Купол не в этой стороне. А если и в этой, то, наверно, весь свод в дырах, как у того, что мы видели. Лучше я посижу.

– Сейчас же встаньте!

– Пока, лейтенант.

– Вы не должны сдаваться, осталось совсем немного.

– Видите – пистолет. Он говорит мне, что я останусь. Мне всё осточертело. Я не сошёл с ума, но скоро сойду. А этого я не хочу. Как только вы отойдёте достаточно далеко, я застрелюсь.

– Симмонс!

– Вы произнесли мою фамилию, я вижу по губам.

– Симмонс.

– Поймите, это всего лишь вопрос времени. Либо я умру сейчас, либо через несколько часов. Представьте себе, что вы дошли до Солнечного Купола, – если только вообще дойдёте, – и находите дырявый свод. Вот будет приятно.

Лейтенант подождал, потом зашлёпал по грязи. Отойдя, он обернулся и окликнул Симмонса, но тот сидел с пистолетом в руке и ждал, когда лейтенант скроется. Он отрицательно покачал головой и махнул: уходите.

Лейтенант не услышал выстрела.

На ходу он стал рвать цветы и есть их. Они не были ядовитыми, но и не прибавили ему сил; немного погодя его вывернуло наизнанку.

Потом лейтенант нарвал больших листьев, чтобы сделать шляпу. Он уже пытался однажды; и на этот раз дождь быстро размыл листья. Стоило сорвать растение, как оно немедленно начинало гнить, превращаясь в сероватую аморфную массу.

– Ещё пять минут, – сказал он себе, – ещё пять минут и я войду в море. Войду и буду идти. Мы не приспособлены к такой жизни, ни один человек Земли никогда не сможет к этому привыкнуть. Ох, нервы, нервы:

Он пробился через море листвы и влаги и вышел на небольшой холм.

Впереди, сквозь холодную мокрую завесу, угадывалось жёлтое сияние.

Солнечный Купол.

Круглое жёлтое строение за деревьями, поодаль. Он остановился и, качаясь, смотрел на него.

В следующее мгновение лейтенант побежал, но тут же замедлил шаг. Он боялся. Он не звал на помощь. Вдруг это тот же Купол, что накануне. Мёртвый Купол без солнца?

Он подскользнулся и упал. "Лежи, – думал он, – всё равно ты не туда забрёл. Лежи. Всё было напрасно. Пей, пей вдоволь".

Но лейтенант заставил себя встать и идти вперёд, через бесчисленные ручьи. Жёлтый свет стал совсем ярким, и он опять побежал. Его ноги давили стёкла и зеркала, руки рассыпали бриллианты.

Он остановился перед жёлтой дверью. Надпись: Солнечный Купол. Он потрогал дверь онемевшей рукой. Повернул ручку и тяжело шагнул вперёд.

На пороге он замер, осматриваясь. Позади него в дверь барабанил ливень. Впереди, на низком столике, стояла серебрянная кастрюлька и полная чашка горячего шоколада с расплывающимися на поверхности густыми сливками. Рядом на другом подносе – толстые бутерброды с большими кусками цыплёнка, свежими помидорами и зелёным луком. На вешалке, перед самым носом, висело большое мохнатое полотенце; у ног стоял ящик для мокрой одежды; справа была кабина, где горячие лучи мгновенно обсушивали человека. На кресле – чистая одежда, приготовленная для случайного путника. А дальше кофе в горячих медных кофейниках, патефон, тихая музыка, книги в красных и коричневых переплётах. Рядом с книжным шкафом – кушетка, низкая, мягкая кушетка, на которой так хорошо лежать в ярких лучах того, что в этом помещении самое главное.

Он прикрыл глаза рукой. Он успел заметить, что к нему идут люди, но ничего не сказал. Выждав, открыл глаза и снова стал смотреть. Вода, стекая с одежды, собралась в лужу у его ног; он чувствовал, как высыхают волосы и лицо, грудь, руки, ноги.

Он смотрел на солнце.

Оно висело в центре купола – большое, жёлтое, яркое.

Оно светило бесшумно, и во всём помещении царила полная тишина. Дверь была закрыта, и только обретающая чувствительность кожа ещё помнила дождь. Солнце парило высоко над голубым сводом, ласковое, золотистое, чудесное.

Он пошёл вперёд, срывая с себя одежду.

The Rocket Man 1951

The electrical fireflies were hovering above Mother's dark hair to light her path. She stood in her bedroom door looking out at me as I passed in the silent hall. "You will help me keep him here this time, won't you?" she asked.

"I guess so," I said.

"Please." The fireflies cast moving bits of light on her white face. "This time he mustn't go away again."

"All right," I said, after standing there a moment. "But it won't do any good; it's no use."

She went away, and the fireflies, on their electric circuits, fluttered after her like an errant constellation, showing her how to walk in darkness. I heard her say, faintly, "We've got to try, anyway."

Other fireflies followed me to my room. When the weight of my body cut a circuit in the bed, the fireflies winked out. It was midnight, and my mother and I waited, our rooms separated by darkness, in bed. The bed began to rock me and sing to me. I touched a switch; the singing and rocking stopped. I didn't want to sleep. I didn't want to sleep at all.

This night was no different from a thousand others in our time. We would wake nights and feel the cool air turn hot, feel the fire in the wind, or see the walls burned a bright color for an instant, and then we knew his rocket was over our house-his rocket, and the oak trees swaying from the concussion. And I would lie there, eyes wide, panting, and Mother in her room. Her voice would come to me over the interroom radio:

"Did you feel it?"

And I would answer, "That was him, all right."

That was my father's ship passing over our town, a small town where space rockets never came, and we would lie awake for the next two hours, thinking, "Now Dad's landed in Springfield, now he's on the tarmac, now he's signing the papers, now he's in the helicopter, now he's over the river, now the hills, now he's settling the helicopter in at the little airport at Green Village here…." And the night would be half over when, in our separate cool beds, Mother and I would be listening, listening. "Now he's walking down Bell Street. He always walks … never takes a cab … now across the park, now turning the comer of Oakhurst and now…"

I lifted my head from my pillow. Far down the street, coming closer and closer, smartly, quickly, briskly-footsteps. Now turning in at our house, up the porch steps. And we were both smiling in the cool darkness. Mom and I, when we heard the front door open in recognition, speak a quiet word of welcome, and shut, downstairs….

Three hours later I turned the brass knob to their room quietly, holding my breath, balancing in a darkness as big as the space between the planets, my hand out to reach the small black case at the foot of my parents' sleeping bed. Taking it, I ran silently to my room, thinking, He won't tell me, he doesn't want me to know.

And from the opened case spilled his black uniform, like a black nebula, stars glittering here or there, distantly, in the material. I kneaded the dark stuff in my warm hands; I smelled the planet Mars, an iron smell, and the planet Venus, a green ivy smell, and the planet Mercury, a scent of sulphur and fire; and I could smell the milky moon and the hardness of stars. I pushed the uniform into a centrifuge machine I'd built in my ninth-grade shop that year, set it whirling. Soon a fine powder precipitated into a retort. This I slid under a microscope. And while my parents slept unaware, and while our house was asleep, all the automatic bakers and servers and robot cleaners in an electric slumber, I stared down upon brilliant motes of meteor dust, comet tail, and loam from far Jupiter glistening like worlds themselves which drew me down the tube a billion miles into space, at terrific accelerations.

At dawn, exhausted with my journey and fearful of discovery, I returned the boxed uniform to their sleeping room.

Then I slept, only to waken at the sound of the horn of the dry-cleaning car which stopped in the yard below. They took the black uniform box with them. It's good I didn't wait, I thought. For the uniform would be back in an hour, clean of all its destiny and travel.

I slept again, with the little vial of magical dust in my pajama pocket, over my beating heart.

When I came downstairs, there was Dad at the breakfast table, biting into his toast. "Sleep good, Doug?" he said, as if he had been here all the time, and hadn't been gone for three months.

"All right," I said.


He pressed a button and the breakfast table made me four pieces, golden brown.

I remember my father that afternoon, digging and digging in the garden, like an animal after something, it seemed. There he was with his long dark arms moving swiftly, planting, tamping, fixing, cutting, pruning, his dark face always down to the soil, his eyes always down to what he was doing, never up to the sky, never looking at me, or Mother, even, unless we knelt with him to feel the earth soak up through the overalls at our knees, to put our hands into the black dirt and not look at the bright, crazy sky. Then he would glance to either side, to Mother or me, and give us a gentle wink, and go on, bent down, face down, the sky staring at his back.

That night we sat on the mechanical porch swing which swung us and blew a wind upon us and sang to us. It was summer and moonlight and we had lemonade to drink, and we held the cold glasses in our hands, and Dad read the stereo-newspapers inserted into the special hat you put on your head and which turned the microscopic page in front of the magnifying lens if you blinked three times in succession. Dad smoked cigarettes and told me about how it was when he was a boy in the year 1997. After a while he said, as he had always said, "Why aren't you out playing kick-the-can, Doug?"

I didn't say anything, but Mom said, "He does, on nights when you're not here."

Dad looked at me and then, for the first time that day, at the sky. Mother always watched him when he glanced at the stars. The first day and night when he got home he wouldn't look at the sky much. I thought about him gardening and gardening so furiously, his face almost driven into the earth. But the second night he looked at the stars a little more. Mother wasn't afraid of the sky in the day so much, but it was the night stars that she wanted to turn off, and sometimes I could almost see her reaching for a switch in her mind, but never finding it. And by the third night maybe Dad'd be out here on the porch until way after we were all ready for bed, and then I'd hear Mom call him in, almost like she called me from the street at times. And then I would hear Dad fitting the electric-eye door lock in place, with a sigh. And the next morning at breakfast I'd glance down and see his little black case near his feet as he buttered his toast and Mother slept late.

"Well, be seeing you, Doug," he'd say, and we'd shake hands.

"In about three months?"


And he'd walk away down the street, not taking a helicopter or beetle or bus, just walking with his uniform hidden in his small underarm case; he didn't want anyone to think he was vain about being a Rocket Man.

Mother would come out to eat breakfast, one piece of dry toast, about an hour later.

But now it was tonight, the first night, the good night, and he wasn't looking at the stars much at all.

"Let's go to the television carnival," I said.

"Fine," said Dad.

Mother smiled at me.

And we rushed off to town in a helicopter and took Dad through a thousand exhibits, to keep his face and head down with us and not looking anywhere else. And as we laughed at the funny things and looked serious at the serious ones, I thought. My father goes to Saturn and Neptune and Pluto, but he never brings me presents. Other boys whose fathers go into space bring back bits of ore from Callisto and hunks of black meteor or blue sand. But I have to get my own collection, trading from other boys, the Martian rocks and Mercurian sands which filled my room, but about which Dad would never comment.

On occasion, I remembered, he brought something for Mother. He planted some Martian sunflowers once in our yard, but after he was gone a month and the sunflowers grew large. Mom ran out one day and cut them all down.

Without thinking, as we paused at one of the three-dimensional exhibits, I asked Dad the question I always asked:

"What's it like, out in space?"

Mother shot me a frightened glance. It was too late.

Dad stood there for a full half minute trying to find an answer, then he shrugged.

"It's the best thing in a lifetime of best things." Then he caught himself. "Oh, it's really nothing at all. Routine. You wouldn't like it." He looked at me, apprehensively.

"But you always go back."


"Where're you going next?"

"I haven't decided yet. I'll think it over."

He always thought it over. In those days rocket pilots were rare and he could pick and choose work when he liked. On the third night of his homecoming you could see him picking and choosing among the stars.

"Come on," said Mother, "let's go home."

It was still early when we got home. I wanted Dad to put on his uniform. I shouldn't have asked-it always made Mother unhappy-but I could not help myself. I kept at him, though he

had always refused. I had never seen him in it, and at last he said, "Oh, all right."

We waited in the parlor while he went upstairs in the air flue. Mother looked at me dully, as if she couldn't believe that her own son could do this to her. I glanced away. "I'm sorry," I said.

"You're not helping at all," she said. "At all."

There was a whisper in the air flue a moment later.

"Here I am," said Dad quietly.

We looked at him in his uniform.

It was glossy black with silver buttons and silver rims to the heels of the black boots, and it looked as if someone had cut the arms and legs and body from a dark nebula, with little faint stars glowing through it. It fit as close as a glove fits to a slender long hand, and it smelled like cool air and metal and space. It smelled of fire and time.

Father stood, smiling awkwardly, in the center of the room.

"Turn around," said Mother.

Her eyes were remote, looking at him.

When he was gone, she never talked of him. She never said anything about anything but the weather or the condition of my neck and the need of a washcloth for it, or the fact that she didn't sleep nights. Once she said the light was too strong at night.

"But there's no moon this week," I said.

"There's starlight," she said.

I went to the store and bought her some

darker, greener shades. As I lay in bed at night, I could hear her pull them down tight to the bottom of the windows. It made a long rustling noise.

Once I tried to mow the lawn.

"No." Mom stood in the door. "Put the mower away."

So the grass went three months at a time without cutting. Dad cut it when he came home.

She wouldn't let me do anything else either, like repairing the electrical breakfast maker or the mechanical book reader. She saved everything up, as if for Christmas. And then I would see Dad hammering or tinkering, and always smiling at his work, and Mother smiling over him, happy.

No, she never talked of him when he was gone. And as for Dad, he never did anything to make a contact across the millions of miles. He said once, "If I called you, I'd want to be with you. I wouldn't be happy."

Once Dad said to me, "Your mother treats me, sometimes, as if I weren't here-as if I were invisible."

I had seen her do it. She would look just beyond him, over his shoulder, at his chin or hands, but never into his eyes. If she did look at his eyes, her eyes were covered with a film, like an animal going to sleep. She said yes at the right times, and smiled, but always a half second later than expected.

"I'm not there for her," said Dad.

But other days she would be there and he would be there for her, and they would hold hands and walk around the block, or take rides, with Mom's hair flying like a girl's behind her, and she would cut off all the mechanical devices in the kitchen and bake him incredible cakes and pies and cookies, looking deep into his face, her smile a real smile. But at the end of such days when he was there to her, she would always cry. And Dad would stand helpless, gazing about the room as if to find the answer, but never finding it.

Dad turned slowly, in his uniform, for us to see.

"Turn around again," said Mom.

The next morning Dad came rushing into the house with handfuls of tickets. Pink rocket tickets for California, blue tickets for Mexico.

"Come on!" he said. "We'll buy disposable clothes and bum them when they're soiled. Look, we take the noon rocket to L. A., the two-o'clock helicopter to Santa Barbara, the nine-o'clock plane to Ensenada, sleep overnight!"

And we went to California and up and down the Pacific Coast for a day and a half, settling at last on the sands of Malibu to cook wieners at night. Dad was always listening or singing or watching things on all sides of him, holding onto things as if the world were a centrifuge going so swiftly that he might be flung off away from us at any instant.

The last afternoon at Malibu Mom was up in the hotel room. Dad lay on the sand beside me

for a long time in the hot sun. "Ah," he sighed, "this is it." His eyes were gently closed; he lay on his back, drinking the sun. "You miss this," he said.

He meant "on the rocket," of course. But he never said "the rocket" or mentioned the rocket and all the things you couldn't have on the rocket. You couldn't have a salt wind on the rocket or a blue sky or a yellow sun or Mom's cooking. You couldn't talk to your fourteen-year-old boy on a rocket.

"Let's hear it,' he said at last.

And I knew that now we would talk, as we had always talked, for three hours straight. All afternoon we would murmur back and forth in the lazy sun about my school grades, how high I could jump, how fast I could swim.

Dad nodded each time I spoke and smiled and slapped my chest lightly in approval. We talked. We did not talk of rockets or space, but we talked of Mexico, where we had driven once in an ancient car, and of the butterflies we had caught in the rain forests of green warm Mexico at noon, seeing the hundred butterflies sucked to our radiator, dying there, beating their blue and crimson wings, twitching, beautiful, and sad. We talked of such things instead of the things I wanted to talk about. And he listened to me. That was the thing he did, as if he was trying to fill himself up with all the sounds he could hear. He listened to the wind and the falling ocean and my voice, always with a rapt attention, a concentration that almost excluded physical bodies themselves and kept only the sounds. He shut his eyes to listen. I would see him listening to the lawn mower as he cut the grass by hand instead of using the remote-control device, and I would see him smelling the cut grass as it sprayed up at him behind the mower in a green fount.

"Doug," he said, about five in the afternoon, as we were picking up our towels and heading back along the beach near the surf, "I want you to promise me something."


"Don't ever be a Rocket Man."

I stopped.

"I mean it," he said. "Because when you're out there you want to be here, and when you're here you want to be out there. Don't start that. Don't let it get hold of you."


"You don't know what it is. Every time I'm out there I think, If I ever get back to Earth I'll stay there; I'll never go out again. But I go out, and I guess I'll always go out."

"I've thought about being a Rocket Man for a long time," I said.

He didn't hear me. "I try to stay here. Last Saturday when I got home I started trying so damned hard to stay here."

I remembered him in the garden, sweating, and all the traveling and doing and listening, and I knew that he did this to convince himself that the sea and the towns and the land and his family were the only real things and the good things. But I knew where he would be tonight: looking at the jewelry in Orion from our front porch.

"Promise me you won't be like me," he said.

I hesitated awhile. "Okay," I said.

He shook my hand. "Good boy," he said.

The dinner was fine that night. Mom had run about the kitchen with handfuls of cinnamon and dough and pots and pans tinkling, and now a great turkey fumed on the table, with dressing, cranberry sauce, peas, and pumpkin pie.

"In the middle of August?" said Dad, amazed.

"You won't be here for Thanksgiving."

"So I won't."

He sniffed it. He lifted each lid from each tureen and let the flavor steam over his sunburned face. He said "Ah" to each. He looked at the room and his hands. He gazed at the pictures on the wall, the chairs, the table, me, and Mom. He cleared his throat. I saw him make up his mind. "Lilly?"

"Yes?" Mom looked across her table which she had set like a wonderful silver trap, a miraculous gravy pit into which, like a struggling beast of the past caught in a tar pool, her husband might at last be caught and held, gazing out through a jail of wishbones, safe forever. Her eyes sparkled.

"Lilly," said Dad.

Go on, I thought crazily. Say it, quick; say you'll stay home this time, for good, and never go away; say it!

Just then a passing helicopter jarred the room and the window pane shook with a crystal sound. Dad glanced at the window.

The blue stars of evening were there, and the red planet Mars was rising in the East.

Dad looked at Mars a full minute. Then he put his hand out blindly toward me. "May I have some peas," he said.

"Excuse me," said Mother. "I'm going to get some bread."

She rushed out into the kitchen.

"But there's bread on the table," I said.

Dad didn't look at me as he began his meal.

I couldn't sleep that night. I came downstairs at one in the morning and the moonlight was like ice on all the housetops, and dew glittered in a snow field on our grass. I stood in the doorway in my pajamas, feeling the warm night wind, and then I knew that Dad was sitting in the mechanical porch swing, gliding gently. I could see his profile tilted back, and he was watching the stars wheel over the sky. His eyes were like gray crystal there, the moon in each one.

I went out and sat beside him.

We glided awhile in the swing.

At last I said, "How many ways are there to die in space?"

"A million."

"Name some."

"The meteors hit you. The air goes out of your rocket. Or comets take you along with them. Concussion. Strangulation. Explosion. Centrifugal force. Too much acceleration. Too little. The heat, the cold, the sun, the moon, the stars, the planets, the asteroids, the planetoids, radiation…."

"And do they bury you?"

"They never find you."

"Where do you go?"

"A billion miles away. Traveling graves, they call them. You become a meteor or a planetoid traveling forever through space."

I said nothing.

"One thing," he said later, "it's quick in space. Death. It's over like that. You don't linger. Most of the time you don't even know it. You're dead and that's it."

We went up to bed.

It was morning.

Standing in the doorway, Dad listened to the yellow canary singing in its golden cage.

"Well, I've decided," he said. "Next time I come home, I'm home to stay."

"Dad!" I said.

"Tell your mother that when she gets up," he said.

"You mean it!"

He nodded gravely. "See you in about three months."

And there he went off down the street, carrying his uniform in its secret box, whistling and looking at the tall green trees and picking chinaberries off the chinaberry bush as he brushed by, tossing them ahead of him as he walked away into the bright shade of early morning….

I asked Mother about a few things that mom-ing after Father had been gone a number of hours. "Dad said that sometimes you don't act as if you hear or see him," I said.

And then she explained everything to me quietly.

"When he went off into space ten years ago, I said to myself, 'He's dead.' Or as good as dead. So think of him dead. And when he comes back, three or four times a year, it's not him at all, it's only a pleasant little memory or a dream. And if a memory stops or a dream stops, it can't hurt half as much. So most of the time I think of him dead-"

"But other times-"

"Other times I can't help myself. I bake pies and treat him as if he were alive, and then it hurts. No, it's better to think he hasn't been here for ten years and I'll never see him again. It doesn't hurt as much."

"Didn't he say next time he'd settle down."

She shook her head slowly. "No, he's dead. I'm very sure of that."

"He'll come alive again, then," 1 said. "Ten years ago," said Mother, "I thought, What if he dies on Venus? Then we'll never be able to see Venus again. What if he dies on Mars? We'll never be able to look at Mars again, all red in the sky, without wanting to go in and lock the door. Or what if he died on Jupiter or Saturn or Neptune? On those nights when those planets were high in the sky, we wouldn't want to have anything to do with the stars." "I guess not," I said.

The message came the next day.

The messenger gave it to me and I read it standing on the porch. The sun was setting. Mom stood in the screen door behind me, watching me fold the message and put it in my pocket.

"Mom," I said.

"Don't tell me anything I don't already know," she said.

She didn't cry.

Well, it wasn't Mars, and it wasn't Venus, and it wasn't Jupiter or Saturn that killed him. We wouldn't have to think of him every time Jupiter or Saturn or Mars lit up the evening sky.

This was different.

His ship had fallen into the sun.

And the sun was big and fiery and merciless, and it was always in the sky and you couldn't get away from it.

So for a long time after my father died my mother slept through the days and wouldn't go out. We had breakfast at midnight and lunch at three in the morning, and dinner at the cold dim hour of 6 A. M. We went to all-night shows and went to bed at sunrise.

And, for a long while, the only days we ever went out to walk were the days when it was raining and there was no sun.

The Rocket Man 1951( Космонавт)

Над темными волосами мамы кружил рои электрических светлячков. Она стояла в дверях своей спальни, провожая меня взглядом. В холле царила тишина.

– Ты ведь поможешь мне удержать его дома на этот раз? – спросила она.

– Постараюсь, – ответил я.

– Прошу тебя? – по ее лицу бежали беспокойные блики. – На этот раз мы его не отпустим.

– Хорошо, – ответил я, подумав. – Но только ни к чему это, ничего не выйдет.

Она повернулась; светлячки, чертя свои орбиты, летели над ней, подобно блуждающему созвездию, и освещали путь. Я услышал, как она тихо говорит:

– Во всяком случае, попробуем.

Другие светлячки проводили меня в мою комнату. Я лег, и как только мое тело своим весом прервало электрическую цепь, светлячки погасли.

Полночь, мы с матерью, разделенные невесомым мраком, ждем, каждый в своей комнате. Кровать, тихо напевая, стала меня укачивать. Я нажал выключатель; пение и качание прекратилось. Я не хотел спать, я совсем не хотел спать.

Эта ночь ничем не отличалась от множества других памятных для нас ночей. Сколько раз мы лежали, бодрствуя, и вдруг ощущали, как прохладный воздух становится жарким, как ветер несет огонь, или видели, как стены на миг озаряются ярким сполохом. И мы знали, что в эту секунду над домом проходит его ракета. Его ракета летела над домом, и дубы гнулись от воздушного вихря. Я лежал, широко раскрыв глаза и часто дыша, и слышал мамин голос в радиофоне:

– Ты почувствовал?

И я отвечал.

– Да-да, это он.

Пройдя над нашим городом, маленьким городком, где никогда не садились космические ракеты, корабль моего отца летел дальше, и мы лежали еще два часа, думая: "Сейчас отец садится в Спрингфилде, сейчас он сошел на гудронную дорожку, сейчас подписывает бумаги, сейчас он на вертолете, пролетает над рекой, над холмами, сейчас сажает вертолет в нашем аэропорту Грин Вилледж…" Вот уже половина ночи прошла, а мы с матерью, каждый в своей кровати, все слушаем, слушаем. "Сейчас идет по Белл Стрит. Он всегда идет пешком… не берет машину… сейчас проходит парк, угол Оукхэрст, и сейчас…"

…Я поднял голову с подушки. На улице, все ближе и ближе, легкие, торопливые, нетерпеливые шаги. Вот свернули к дому… вверх по ступенькам террасы… И мы оба, мама и я, улыбнулись в прохладном мраке, слыша, как внизу, узнав хозяина, отворяется наружная дверь, что-то негромко говорит, приветствуя, и снова затворяется.

Еще три часа спустя я тихонько, затаив дыхание, повернул блестящую ручку их двери, прокрался в безбрежной, как космос между планетами, тьме и протянул руку за маленьким черным ящиком, что стоял у кровати родителей, в ногах. Есть! И я бесшумно побежал к себе, думая: "Он ведь все равно ничего не расскажет, не хочет, чтобы я знал".

И вот из открытого ящичка струится черный костюм космонавта – будто черная туманность с редкими стежками далеких звезд. Я мял в горячих руках темную ткань и вдыхал ароматы планет: Марса – запах железа, Венеры – благоухание зеленого плюща, Меркурия – огонь и сера; я обонял молочную луну и жесткость звезд. Потом я положил костюм в центрифугу, которую собрал недавно в школьной мастерской, и пустил ее. Вскоре в реторте осела тонкая пыль. Я поместил ее под окуляр микроскопа.

Родители безмятежно спали, весь дом спал, автоматические пекари, механические слуги и самоуправляющиеся уборщики погрузились в свой электрический сон, а я смотрел, смотрел на сверкающие крупинки метеорной пыли, кометных хвостов и глины с далекого Юпитера. Они сами были словно далекие миры, и сквозь тубус микроскопа я уходил в полет – миллиарды километров, фантастические ускорения…

На рассвете, устав путешествовать и боясь, что пропажу обнаружат, я отнес ящичек на место, в спальню родителей.

Потом я уснул, но тут же проснулся от гудка машины под окном. Это приехали из химчистки за костюмом. "Хорошо, что я не стал ждать", – подумал я. Ведь через час костюм вернется обезличенный, очищенный от всех следов путешествия.

И я опять уснул, а в кармашке пижамы, как раз над сердцем, лежал пузырек с магической пылью.

Когда я спустился, отец сидел за столом, завтракая.

– Как спалось. Дуг? – приветствовал он меня, будто все время был дома, будто и не уходил на три месяца в космос.

– Хорошо, – ответил я.

– Гренок?

Он нажал кнопку, и стол поджарил мне четыре ломтя хлеба – румяные, золотистые.

Помню, как отец в тот день работал в саду, все копал и копал, словно искал что-то. Длинные смуглые руки стремительно двигались, сажая, уминая, привязывая, срезая, обрезая; смуглое лицо неизменно было обращено к земле. Глаза отца смотрели на то, чем были заняты руки; они ни разу не взглянули на небо или на меня, даже на маму. Лишь когда мы опускались на колени рядом с ним, чтобы ощутить сквозь ткань сырость земли, погрузить пальцы в черный перегной и забыть о буйноголубом небе, он оглядывался влево или вправо, на маму или на меня и ласково подмигивал, после чего продолжал работать, глядя в землю, все время в землю, и небо видело только его согнутую спину.

Вечером мы сидели на крытых качелях, они нас качали и обдували ветром, и пели нам песни. Было лето, луна, был лимонад, мы держали в руках холодные стаканы, и отец читал стереогазету, которая была вмонтирована в специальную шляпу и переворачивала микространицы за увеличительным стеклом, если моргнуть три раза. Отец курил сигареты и рассказывал мне, как он был мальчиком в 1997 году. Немного погодя он, как всегда, спросил:

– Ты почему не гуляешь, не гоняешь ногами банки. Дуг?

Я ничего не ответил, но мать сказала:

– Он гуляет, когда тебя нет дома.

Отец посмотрел на меня, потом, впервые за этот день, на небо. Мать всегда наблюдала за ним, когда он смотрел на звезды.

Первый день и первый вечер после возвращения он редко глядел на небо. Я видел его рьяно работающим в саду, лицо будто срослось с землей. На второй день он уже чаще посматривал на звезды. Днем мать не так боялась неба; зато как ей хотелось бы выключить вечерние звезды. Иной раз мне так и казалось, что она мысленно ищет выключатель, да ведь не найдешь… На третий вечер, бывало, мы уже соберемся спать, а отец все еще мешкает на террасе, и я слышал, как мама его зовет, – так она меня звала домой с улицы. И отец, вздохнув, включал фотоэлектрический замок. А на следующее утро, за завтраком, я, глянув вниз, обнаруживал у его ног черный ящичек; мама еще спала.

– Ну, Дуг, до свидания, – говорил он, пожимая мне руку.

– Через три месяца?

– Точно.

И он шел по улице, не садился ни в вертолет, ни в такси, ни в автобус, а просто шел пешком, неся летный костюм неприметно в сумке под мышкой. Он не хотел, чтобы люди говорили, что он зазнался, став космонавтом.

Часом позже мама спускалась завтракать и съедала ровным счетом один ломтик поджаренного хлеба.

Но сегодня было сегодня, первый вечер, и он почти совсем не глядел на звезды.

– Пойдем на телевизионный карнавал, – предложил я.

– Отлично, – сказал отец.

Мама улыбнулась мне.

И мы поспешили на вертолете в город и повели отца мимо бесчисленных экранов, чтобы его голова, его лицо были с нами, чтобы он больше никуда не глядел. Мы смеялись смешному, серьезно смотрели серьезное, а я все думал: "Мой отец летает на Сатурн, на Нептун, на Плутон, но никогда не приносит мне подарков. Другие мальчики, у которых отцы путешествуют в космосе, показывают товарищам кусочки руды с Каллисто, обломки черных метеоритов, голубой песок. А мне приходится выменивать у них образцы для своей коллекции – песок с Меркурия, марсианские камни, которые наполняют мою комнату, но о которых отец никогда не хочет говорить".

Случалось, – я помнил – он что-нибудь приносил маме. Раз посадил в нашем дворе подсолнечники с Марса, но через месяц после того, как он ушел в новый полет, когда цветы выросли, мама однажды выбежала во двор и все их срезала.

Мы стояли перед стереоскопическим экраном, и тут я брякнул, не думая, задал отцу вопрос, с которым всегда к нему обращался:

– Скажи, как там, в космосе?

Мама метнула на меня испуганный взгляд. Поздно.

Полминуты отец стоял молча, подыскивая ответ, потом пожал плечами.

– Там… это лучше всего самого лучшего в жизни. – Он осекся. – Да нет, ничего особенного. Рутина. Тебе бы не понравилось. – Он испытующе посмотрел на меня.

– Но ты всякий раз летишь опять.

– Привычка.

– И куда же ты полетишь теперь?

– Еще не решил. Надо подумать.

Он всегда обдумывал. В те дни космонавтов было мало, он мог сам выбирать, как, куда и когда лететь. Вечером третьего дня после его возвращения вы могли видеть, как он выбирает звезду.

– Пошли, – сказала мама, – пора домой. Было еще не поздно, и дома я попросил отца надеть форму космонавта. Мне не следовало просить, чтобы не огорчать маму, но я ничего не мог с собой поделать. Я продолжал упрашивать отца, хотя он всегда мне отказывал. Я никогда не видел его в форме. Наконец он сказал:

– Ну, ладно.

Мы ждали в гостиной, пока он поднялся наверх по воздушной шахте. Мать грустно смотрела на меня, словно не веря, что ее собственный сын может так с ней поступать. Я отвел глаза.

– Прости меня, – сказал я.

– Ты мне ни чуточки не помогаешь, – произнесла она. – Ни чуточки.

Мгновение спустя в воздушной шахте послышался шорох.

– Вот и я, – тихо сказал отец. Мы увидели его в форме. Костюм был черный, с блестящим отливом. Серебряные пуговицы, серебряные лампасы до каблуков черных ботинок. Казалось, он весь – тело, руки, ноги – вырезан из черной туманности, сквозь которую просвечивают неяркие звездочки. Костюм облегал тело, как перчатка облегает длинную гибкую руку; от него пахло прохладным воздухом, металлом, космосом. От него пахло огнем и временем.

Отец стоял посреди комнаты, смущенно улыбаясь.

– Повернись, – сказала мама.

Ее глаза, обращенные на него, смотрели куда-то далеко-далеко.

Когда отец бывал в космосе, она совершенно о нем не говорила. Она вообще ни о чем не говорила, кроме погоды, моей шеи – дескать, не худо бы вымыть – или своей бессонницы. Однажды она пожаловалась, что ночь была слишком светлая.

– Но ведь эту неделю ночи безлунные.

– А звезды? – ответила она.

Я пошел в магазин и купил ей новые жалюзи, темнее, зеленее. Ночью, лежа в кровати, я слышал, как она их опускает, тщательно закрывая окна. Долгий шуршащий звук…

Как-то раз я собрался подстричь газон.

– Не надо, – мама стояла в дверях. – Убери на место косилку.

Так и росла у нас трава по три месяца без стрижки. Отец подстригал ее, когда возвращался из рейса.

Она вообще не разрешала мне ничего делать – скажем, чинить машину, которая готовила завтрак, или механического чтеца. Она все копила, как копят к празднику. И потом я видел, как отец стучит или паяет, улыбаясь, и мать счастливо улыбается, глядя на него.

Да, без него она о нем совсем не говорила. В свою очередь отец никогда не пытался связаться с нами, перебросить мост через миллионы километров.

Однажды он сказал мне:

– Твоя мать обращается со мной так, словно меня нет – словно я невидимка.

Я сам это заметил. Она глядела мимо него, на его руки, щеки, только не в глаза. А если смотрела в глаза, то будто сквозь пленку, как зверь, который засыпает. Она говорила "да" там, где надо, улыбалась – все с опозданием на полсекунды.

– Словно я для нее не существую, – сказал отец.

А на следующий день она опять была с нами, и он для нее существовал, они брали друг друга за руку и шли гулять вокруг дома или отправлялись на верховую прогулку, и мамины волосы развевались, как у девочки; она выключала все механизмы на кухне и сама пекла ему удивительные пирожные, торты и печенья, жадно смотрела ему в глаза, улыбалась своей настоящей улыбкой. А к концу такого дня, когда он для нее существовал, она непременно плакала. И отец стоял растерянно, глядя вокруг, точно в поисках ответа, но никогда его не находил.

…Отец медленно повернулся, показывая костюм.

– Повернись еще, – сказала мама.

На следующее утро отец примчался домой с целой кипой билетов. Розовые билеты на Калифорнийскую ракету, голубые на Мексиканскую авиалинию.

– Живей! – воскликнул он. – Купим путевую одежду, потом ее сожжем. Вот – в полдень вылетаем в Лос-Анжелос, в два часа – вертолетом до Санта-Барбары, ночуем, и в девять утра – самолетом до Энсенады!

И мы отправились в Калифорнию. Полтора дня путешествовали по тихоокеанскому побережью, пока не осели на песчаном пляже Малибу.

Отец все время прислушивался или пел, или жадно рассматривал все вокруг, цепляясь за впечатления, словно мир был большой центрифугой, которая вращалась так быстро, что его в любой момент могло от нас оторвать.

Мама в тот день осталась в гостинице. Отец долго лежал со мной рядом на песке под жаркими лучами солнца.

– Ух, – вздохнул он, – благодать…

Прикрыв глаза, он лежал на спине и пил солнце.

– Вот чего не достает, – сказал он.

Он, конечно, хотел сказать "на ракете". Но отец избегал упоминать свою ракету и не любил говорить обо всем том, чего на ракете нет. Откуда на ракете соленый ветер? Или голубое небо? Или ласковое солнце? Или мамин домашний обед? И разве на ракете поговоришь со своим четырнадцатилетним сыном?

– Что ж, потолкуем, – произнес он наконец. И я знал, что теперь мы с ним будем говорить, говорить – три часа подряд, как это у нас было заведено. До самого вечера мы будем, нежась на солнце, вполголоса болтать о моем учении, как высоко я могу прыгнуть, быстро ли плаваю.

Отец кивал, слушая меня, улыбался, одобрительно трепал по щеке. Мы говорили. Не о ракете и не о космосе – мы говорили о Мексике, где однажды путешествовали на старинном автомобиле, о бабочках, которых ловили в зеленых ярких джунглях: дело было в полдень, сотни бабочек облепили наш радиатор и тут же погибали, махая голубыми и розовыми крылышками, трепеща в судорогах – красивое и грустное зрелище. Мы говорили обо всем, только не о том, о чем я хотел. И отец слушал меня. Он слушал так, словно жаждал насытиться звуками, которые ловил его слух. Он слушал ветер, дыхание океана и мой голос, чутко, сосредоточенно, с напряженным вниманием, которое как бы отсеивало физические тела и оставляло только звуки. Он закрывал, глаза, чтобы лучше слышать. И я вспоминал, как он слушает стрекот машин, когда сам подстригает газон, вместо того чтобы включать программное управление, видел, как он вдыхает запах скошенной травы, когда она брызжет на него зеленым фонтаном.

– Дуг, – сказал он часов около пяти; мы только что подобрали полотенца и пошли вдоль прибоя к гостинице, – обещай мне одну вещь.

– Что?

– Никогда не будь космонавтом.

Я остановился.

– Я серьезно, – продолжая он. – Потому что там тебя всегда будет тянуть сюда. а здесь – туда. Так что лучше и не начинать. Чтобы тебя не захватило.

– Но…

– Ты не знаешь, что это такое. Всякий раз, когда я там, я говорю себе: "Если только вернусь на Землю – останусь насовсем, никогда больше не полечу". И все-таки лечу опять, и, наверно всегда так будет.

– Я уже давно хочу стать космонавтом, – сказал я.

Он не слышал моих слов.

– Я пытаюсь заставить себя остаться. Когда я в субботу пришел домой, то твердо решил: сделаю все, чтобы заставить себя остаться.

Я вспомнил, как он, обливаясь потом, трудился в саду, как мы летели и он постоянно был чем-то увлечен, к чему-то прислушивался. Ну конечно: все это делалось, чтобы убедить себя, что море, города, земля, родная семья – вот единственно реальное и стоящее в жизни. И я знал, что отец будет делать сегодня ночью: стоя на террасе, он будет смотреть на алмазную россыпь Ориона.

– Обещай, что не станешь таким, как я, – попросил он.

Я помедлил.

– Хорошо, – ответил я.

Он пожал мне руку.

– Умница, – сказал он.

Обед был чудесный. Мама, как только мы вернулись домой, отправилась на кухню и занялась готовкой, возилась с тестом и корицей, гремела кастрюлями и противнями. И вот на столе красуется огромная индейка с приправами – брусничный соус, горошек, вареная тыква.

– Разве сегодня праздник? – удивился отец.

– В День Благодарения тебя не будет дома.

– Вот как.

Он вдыхал аромат. Он поднимал крышки с блюд и наклонялся так, чтобы благоухающий пар гладил его загорелое лицо. И каждый раз говорил: "А-ах…" Потом он посмотрел на комнату, на свои руки. Обвел взглядом картины на стенах, стулья, стол, меня, маму. Наконец, прокашлялся: я понял, что он решился:

– Лилли!

– Да? – мама смотрела на него через стол, который в ее руках превратился в чудесный серебряный капкан, волшебный омут из подливки, в котором – она надеялась – ее муж, подобно доисторическому зверю в асфальтовом пруду, прочно увязнет и останется навсегда, надежно огражденный птичьими косточками.

В ее глазах играли искорки.

– Лилли, – сказал отец.

"Ну, ну, – нетерпеливо думал я. – говори же, скорей, скажи, что ты на этот раз останешься дома, навсегда, и никогда больше не улетишь, скажи!"

В этот самый миг тишину разорвал пронзительный стрекот пролетающего вертолета, и стекло в окне отозвалось хрустальным звоном. Отец глянул в окно.

Вот они, голубые вечерние звезды, и красный Mapc поднимается на востоке.

Целую минуту отец смотрел на Марс. Потом, не глядя, протянул руку в мою сторону.

– Можно мне горошку? – попросил он.

– Простите, – сказала мать, – я совсем забыла хлеб.

И она выбежала на кухню.

– Хлеб на столе, – крикнул я ей вслед.

Отец начал есть, стараясь не глядеть на меня.

В ту ночь я не мог уснуть. Вскоре после полуночи я спустился вниз. Лунный свет будто покрыл все крыши ледяной коркой, сверкающая роса превратила газон в снежное поле. В одной пижаме я стоял на пороге, овеваемый теплым ночным ветерком. Вдруг я заметил, что отец здесь, на террасе. Он сидел на механических качелях и медленно качался. Я видел темный профиль, обращенный к небу: он следил за движением звезд. Его глаза были подобны дымчатым кристаллам, в каждом отражалось по луне.

Я вышел и сел рядом.

Мы качались вместе.

Наконец я спросил:

– А в космосе есть смертельные опасности?

– Миллион.

– Назови какие-нибудь.

– Столкновение с метеором, из ракеты выходит весь воздух. Или тебя захватит кометой. Ушиб. Удушье. Взрыв. Центробежные силы. Чрезмерное ускорение. Недостаточное ускорение. Жара, холод, солнце, луна, звезды, планеты, астероиды, планетоиды, радиация…

– Погибших сжигают?

– Поди, найди их.

– А куда же девается человек?

– Улетает за миллиарды километров. Такие ракеты называют блуждающими гробами. Ты становишься метеором или планетоидом, который вечно летит в космосе.

Я промолчал.

– Зато, – сказал он погодя, – в космосе смерть быстрая. Paз – и нету. Никаких страданий. Чаще всего человек вообще ничего не замечает.

Мы пошли спать.

Настало утро.

Стоя в дверях, отец слушал, как в золотой клетке поет желтая канарейка.

– Итак, решено, – сказал он. – Следующий раз, как вернусь,- уж навсегда, больше никуда не полечу.

– Отец! – воскликнул я.

– Скажи об этом маме, когда она встанет.

– Ты серьезно?

Он кивнул.

– До свидания через три месяца.

И он зашагал по улице, неприметно неся черную форму под мышкой, насвистывая, поглядывая на высокие зеленые деревья. На ходу сорвал ягоды с куста боярышника и подкинул их высоко в воздух, уходя в прозрачные утренние тени…

Несколько часов спустя я завел разговор с мамой, мне хотелось кое-что выяснить.

– Отец говорит, ты иногда ведешь себя так, словно не видишь и не слышишь его, – сказал я.

Она все мне объяснила.

– Десять лет назад, когда он впервые улетел в космос, я сказала себе: "Он мертв. Или все равно что мертв. Думай о нем, как о мертвом". И когда он три или четыре раза в год возвращается домой, то это и не он вовсе, а просто приятное воспоминание или сон. Если воспоминание или сон прекратится, это совсем не так больно. Поэтому большую часть времени я думаю о нем, как о мертвом…

– Но ведь бывает…

– Бывает, что я ничего не могу с собой поделать. Я пеку пироги и обращаюсь с ним, как с живым, и мне больно. Нет, лучше считать, что он ушел десять лет назад и я никогда его не увижу. Тогда не так больно.

– Он разве тебе не сказал, что в следующий раз останется насовсем?

Она медленно покачала головой:

– Нет, он умер. Я в этом уверена.

– Он вернется живой, – сказал я.

– Десять лет назад, – продолжала мать, – я думала: Что если он погибнет на Венере? Тогда мы больше не сможем смотреть на Венеру. А если на Марсе? Мы не сможем видеть Марс. Только он вспыхнет в небе красной звездой, как нам тотчас захочется уйти в дом и закрыть дверь. А если он погибнет на Юпитере, на Сатурне. Нептуне? В те ночи, когда выходят эти планеты, мы будем ненавидеть звездное небо.

– Еще бы,- сказал я.

Сообщение пришло на следующий день. Посыльный вручил его мне, и я прочел его, стоя на террасе. Солнце садилось. Мать стояла в дверях и смотрела, как я складываю листок и прячу его в карман.

– Мам, – заговорил я.

– Не говори мне того, что я и без тебя знаю, – сказала она.

Она не плакала.

Нет, его убил не Марс и не Венера, не Юпитер и не Сатурн. Нам не надо было бояться что мы будем вспоминать о нем всякий раз, когда в вечернем небе загорится Юпитер или Сатурн, или Марс.

Дело обстояло иначе.

Его корабль упал на Солнце.

Солнце – огромное, пламенное, беспощадное, которое каждый день светит с неба и от которого никуда не уйдешь.

После смерти отца мать очень долго спала днем и до вечера не выходила. Мы завтракали в полночь, ели ленч в три часа ночи, обедали в шесть утра, когда царил холодный сумрак. Мы уходили в театр на всю ночь и ложились спать на рассвете.

Потом мы еще долго выходили гулять только в дождливые дни, когда не было солнца.

The Fire Balloons 1951( Огненные шары)

Пламя расплескалось над сонными лужайками. Искры озарили лица дядюшек и тетушек. Опадали шутихи в сияющих карих глазах двоюродных братьев, и отгоревшие угли сыпались где-то вдалеке на сухую траву.

Преподобный отец Джозеф Дэниел Перегрин открыл глаза. Какой сон: он, и его родные, и огневая потеха над старинным дедушкиным домом в Огайо – так давно!

Он лежал, вслушиваясь в гулкую, соборную тишину. В соседних кельях покоятся его товарищи – не мнится ли и им перед стартом звездолета "Распятие", что настало Четвертое июля? Да. Точно на заре Дня независимости, ты, задыхаясь, ждешь первого фейерверка и с охапками громовых чудес выбегаешь на росистую мостовую.

Так и они, епископальные священники, затаили дыхание, прежде чем ринуться к Марсу, оставляя в бархатном соборе пространства ладанный след.

– Стоило ли нам лететь? – прошептал отец Перегрин. – Не на Земле ли нам должно искупать свои грехи? Не от своих ли судеб мы бежим?

Он поднялся; тело его двигалось медленно, вспоминая о клубнике, молоке и бифштексах.

– Или это простая леность? – размышлял он. – Или меня страшит мой путь?

Он шагнул под острые иглы душа.

– Но я отволоку тебя на Марс, тело мое, – говорил он себе. – Старые грехи оставим позади. А на Марсе – найдем новые?

Мысль почти восхитительная. Грехи, дотоле невообразимые. Не он ли сам написал статью "Проблемы греха в иных мирах", пусть ее и отвергали как недостаточно серьезную братья по вере?

Всего лишь прошлым вечером, за последней сигарой, они с отцом Стоуном обсуждали ее.

– На Марсе, – говорил сияющий отец Перегрин, – грех может оказаться добродетелью. И нам должно остерегаться добрых дел, ибо каждое из них может оказаться грешным! Потрясающе! Уже много веков миссионеров не ожидало столько приключений!

– Грех, – сухо ответил отец Стоун, – я распознаю и на Марсе.

– О, мы, священники, как лакмусовая бумажка, краснеем в присутствии греха, – отпарировал отец Перегрин. – Но что, если марсианская химия не позволит нам менять цвет? Если на Марсе есть иные чувства, то должны быть и незнакомые грехи.

– Без злого умысла нет ни греха, ни кары – так говорил Господь, – ответил отец Стоун.

– На Земле – согласен. Но что если на Марсе грех оставляет свое зло в подсознании, сохраняя мысли и разум человека в беззлобном неведении? Что тогда?

– Да что можно еще придумать из новых грехов?

Отец Перегрин подался вперед.

– Одинокий Адам был безгрешен. Добавьте Еву, и вы добавите искушение. Добавьте еще одного мужчину, и станет возможным прелюбодеяние. Прибавьте иной пол, новых людей, и грехи умножатся. Безрукие не способны душить. Они неспособны к убийству подобным способом. Дайте им руки, и вы дадите возможность нового насилия. Амебы не грешат – они размножаются делением. Они не желают жены ближнего своего, не убивают. Дайте им пол, руки, ноги – и вот вам убийство и прелюбодеяние. Добавляя или убирая руки, ноги, людей, вы добавляете или убираете грехи из списка возможных. Что если на Марсе пять новых чувств, органов, незримых частей тела, какие мы себе и вообразить не можем – не найдем ли мы там и пять новых грехов?

– Похоже, вам нравятся подобные рассуждения, – выдавил отец Стоун, хватая воздух ртом.

– Поддерживаю остроту ума, святой отец, только и всего.

– Все мыслями жонглируете – как факелами и тарелками?

– Да. Потому что наша Церковь порой походит на живую пирамиду в балагане, когда поднимается занавес и замирают присыпанные белым тальком и цинковой пудрой фигуры, тщась изобразить Красоту. Выглядит чудесно. Но я надеюсь, что для меня всегда останется место побегать среди этих статуй. А вы, отец Стоун?

Тот поднялся.

– Думаю, нам лучше лечь. Через несколько часов мы двинемся на поиски ваших новых грехов, отец Перегрин.

Ракета была готова к старту.

Морозным утром шли, закончив молитвы, избранные проповедники Нью-Йорка, и Чикаго, и Лос-Анжделеса – Церковь посылала лучших из сынов своих – шли через город к заиндевевшему космодрому.

"Отец Перегрин, – вспоминал по пути святой отец слова епископа, – вы станете главой миссии, а отец Стоун – вашим помощником. Причины, побудившие меня избрать вас на столь ответственный пост, к прискорбию моему, оказались ясны не для всех. Но ваш памфлет о межзвездном грехе не остался непрочитанным. Вы гибкий человек. А Марс похож на старый чулан, на тысячи лет забытый, и грехи громоздятся там, точно рухлядь. Марс вдвое старше Земли; там вдвое больше было субботних вечеров, разгульного пьянства и подглядывания за женщинами, обнаженными, как белые выдры. И если мы откроем этот чулан, нас завалит мусором. Нам нужен человек с быстрым гибким умом, чтобы лавина не погребла его. Тот, в ком слишком много догматизма, сломается. Я предчувствую, что вы устоите. Святой отец, этот пост – ваш".

Епископ, а за ним и все остальные преклонили колена.

Прозвучали благословения, окропили ракету брызги святой воды. И, вставая, епископ еще раз обратился к отлетающим:

– Идите же с Богом, дабы подготовить марсиан к принятию истины Господней. Желаю вам набраться мудрости в пути.

Двадцать человек прошли мимо епископа, шурша рясами, по очереди влагая свои руки в его добрые ладони, прежде чем скрыться в благословленном снаряде.

– Может быть, – пробормотал в последнюю секунду отец Перегрин, – Марс – это ад? И он только ждет нас, чтобы взорваться огнем и серой?

– Помоги нам Боже, – отозвался отец Стоун.

Ракета взлетела.

Они покидали космос, как покидают прекраснейший из соборов. И шаг на Марс походил на первый шаг по мостовой через пять минут после того, как в церкви ты воистину ощутил любовь Господню.

Священники осторожно сошли по дымящемуся трапу и преклонили колена на марсианском песке, пока отец Перегрин возносил благодарственную молитву.

– Благодарим тебя, Господи, за путь сквозь пространства твои. Достигли мы новой земли, Господи, так дай нам и глаза новые. Новые звуки будут слышны нам, так дай же новые уши. И будут нам грехи новые, потому молим тебя – укрепи и очисть сердца наши. Аминь.

Они встали.

Словно подводная лодка, ищущая следы жизни в океанских глубинах, шли они по Марсу. То была земля неизведанного греха. Как осторожно придется им взвешивать легчайшие перышки дел – потому что сами шаги их могут оказаться грешными, или дыхание, или даже пост!

Мэр Первого города приветствовал их с распростертыми объятиями.

– Чем могу помочь вам, отец Перегрин?

– Мы хотели бы разузнать о марсианах. Только зная, каковы они, мы сможем разумно построить для них церковь. Если они десяти футов роста, мы сделаем высокие двери. Если их кожа синего, или зеленого, или красного цвета, мы по-новому раскрасим витражи. Если они тяжелы – мы сделаем скамьи покрепче.

– Не думаю, святой отец, – ответил мэр, – что вам стоит беспокоиться за марсиан. Их два вида. Одна раса почти вымерла, а те, кто остался, таятся от нас. А вторая – они не совсем люди.

– Да? – Сердце отца Перегрина забилось чаще.

– Это сияющие огненные шары, святой отец. Они живут в тех холмах. Люди ли они, звери – кто скажет? Но я слыхал, что действуют они разумно. – Мэр пожал плечами. – Конечно, они не люди, так что вряд ли вам…

– Наоборот, – быстро перебил его отец Перегрин. – Вы ведь сказали "разумно"?

– Так говорят, – ответил мэр. – Один старатель сломал в этих холмах ногу. Он бы там и умер, но налетели синие огненные шары. Очнулся он на шоссе, а как попал туда – не помнит.

– Пьян был, – предположил отец Стоун.

– Так говорят, – повторил мэр. – Отец Перегрин, марсиане все вымерли, остались только эти синие шары. Я, честно говоря, думаю, что вам лучше отправиться в Первый город. Марс оживает. Теперь это целина, как прежде на Земле – Дикий запад и Аляска. Люди рвутся сюда. В Первом городе пара тысяч ирландских механиков, горняков и поденщиков, чьи души срочно пора спасать – слишком уж много с ними падших женщин, слишком много они пьют десятивекового вина…

Отец Перегрин смотрел в сторону пологих голубых холмов.

Отец Стоун прокашлялся.

– Да, отец?

Отец Перегрин не слышал.

– Шары синего огня?

– Да, святой отец.

– Ох, – выдохнул отец Перегрин.

– Синие шарики. – Отец Стоун покачал головой. – Цирк какой-то!

В запястьях отца Перегрина забились жилы. Он видел пограничный городок с его грехами – свеженькими, только что собранными, и видел холмы, древние самым древним, и все же новым для него грехом.

– Мэр, смогут ли ваши ирландцы пожариться в аду еще денек?

– Ради вас я их переверну, чтобы не подгорели, отец.

– Тогда мы отправимся туда. – Отец Перегрин кивнул в сторону холмов.

Священники зароптали.

– Слишком просто будет отправиться в город, – объяснил отец Перегрин. – Я предпочитаю думать, что, если бы Спасителю сказали: "Вот торная тропа", он ответил бы: "Покажите мне траву сорную; я проторю тропу иную".

– Но…

– Отец Стоун, подумайте, какой груз мы возьмем на душу, если пройдем мимо грешников, не протянув им руки.

– Но огненные шары!..

– Полагаю, человек тоже казался смешным всем прочим тварям, когда был сотворен. Но несмотря на обыденный облик, он наделен душой. Предположим же, что и эти пламенные шары обладают душами, пока мы не докажем обратного.

– Хорошо, – согласился мэр, – но вы еще вернетесь в город.

– Посмотрим. Для начала позавтракаем. А потом мы с вами, отец Стоун, отправимся в холмы. Я не хочу пугать этих огненных марсиан машинами или толпами. Приступим к трапезе?

Ели святые отцы в молчании.

К закату отец Перегрин и отец Стоун далеко углубились в холмы. Они сели на камень, расслабились и ждали. Марсиане так и не появились перед ними, и оба чувствовали себя немного разочарованными.

– Интересно… – Отец Перегрин утер лицо. – Если сказать им "Привет!" – они ответят?

– Отец Перегрин, вы когда-нибудь бываете серьезны?

– И не буду, пока Господь не станет серьезен. И не надо так возмущаться, прошу вас. Господь никак уж не серьезен. Мы ведь знаем о нем точно лишь одно – что он есть любовь. А любовь неотделима от чувства юмора, не так ли? Нельзя любить человека, которого вы не терпите, верно? А чтобы терпеть кого-то рядом, надо хоть изредка над ним посмеиваться. Вы согласны? Все мы – смешные зверюшки, вывозившиеся в миске сгущенки, и, потешаясь над нами, тем больше Господь нас любит.

– Никогда не думал, что Господу присуще чувство юмора, – заметил отец Стоун.

– Сотворившему утконоса, верблюда, страуса и человека? Да бросьте! – Отец Перегрин расхохотался.

И в тот же миг из-за сумеречных склонов, будто шеренга голубых маяков, показались марсиане.

Первым заметил их отец Стоун.

– Глядите!

Отец Перегрин обернулся, и смех застыл у него на устах.

Среди далеких звезд парили, чуть подрагивая, шары синего пламени.

– Что за твари! – Отец Стоун вскочил, но отец Перегрин остановил его:

– Подождите!

– Надо было нам идти в город!

– Послушайте, прошу вас! – умолял отец Перегрин.

– Я боюсь!

– Не бойтесь. Это божьи создания!

– Скорее дьявольские!

– Нет, нет, успокойтесь! – Отец Перегрин усадил его, и они сидели вдвоем, пока приближающиеся огненные сферы озаряли их лица нежным голубым сиянием.

И снова вечер Дня независимости, подумал, дрожа, отец Перегрин. Снова вернулось детство, и ночь Четвертого июля, когда небо рассыпается в звездную пыль и пылающий грохот, и стекла в рамах звенят от взрывов, точно лед в тысяче бокалов. Дядюшки, тетушки, двоюродные братья, вздыхающие – "Ах!" – как по команде небесного доктора. Краски летнего неба. И "огненные шары", щедро зажигаемые уверенными, ласковыми дедушкиными руками. О, как запомнились они – мягко сияющие "огненные шары", надувающиеся теплом, как крылья бабочки; лежащие в коробках сухими осами и расправляемые, наконец, вечером бурного, буйного дня, красные, белые, синие, точно флаги – Огненные Шары! Неясные тени дорогих и близких, давно умерших и спящих подо мхом, следили, как дедушка зажигает свечку и дыхание тепла наполняет шар, округлый, мерцающий, и руки не желают отпускать это светящееся чудо, потому что стоит ему улететь, как уйдет из жизни еще один год, еще одно Четвертое июля, еще один кусочек Красоты. И тогда все выше и выше, к жарким летним звездам, устремятся огненные шары, и будут в тишине следить за ними красно-бело-синие глаза изо всех окон. И поплывут огненные шары, далеко-далеко, в Иллинойс, над темными реками и спящими домами, и растают навсегда…

На глаза его навернулись слезы. Над ним парили марсиане, не один огненный шар – тысячи. И вот-вот встанет рядом давно умерший дед, взирая вместе с ним на великую Красоту.

Но то был отец Стоун.

– Пойдемте, отче, прошу вас!

– Я должен поговорить с ними.

Отец Перегрин подался вперед, не зная, что сказать, потому что в прежние времена лишь одно говорил он в своих мыслях огненным шарам: "Вы прекрасны, вы так прекрасны" – а теперь этого не хватало. Он только воздел неподъемные руки и крикнул в небеса, как мечтал с детства: "Привет!"

Но пламенные шары лишь полыхали отражениями в невидимом зеркале: застывшие, расплывчатые, чудесные, вечные.

– Мы пришли в Господе, – сказал небу отец Перегрин.

– Глупо, глупо, глупо. – Отец Стоун грыз костяшки пальцев. – Именем божьим заклинаю, отец Перегрин, остановитесь!

Но мерцающие сферы сдуло ввысь. Мгновеньем позже они исчезли вдали.

Отец Перегрин воззвал снова – и эхо его последнего крика сотрясло горы. Обернувшись, он увидал, как стряхнула с себя пыль лавина, помедлила и с грохотом, точно каменная телега, ринулась на них по склону.

– Глядите, что вы натворили! – воскликнул отец Стоун.

Отец Перегрин замер – вначале потрясенный, потом испуганный. Он отвернулся, зная, что и пары шагов не успеет сделать, как камни сотрут его в прах. Он успел лишь вымолвить: "О, Господи!", и лавина накрыла его!

– Отче!

Словно плевелы от зерен, отделило их от земли. Засверкали синие шары, дрогнули ледяные звезды, грянуло, и вот они стоят на утесе, в двух сотнях футов от того места, где покоились бы под тоннами камней их тела.

Синий свет померк.

Священники стояли, вцепившись друг в друга.

– Что случилось?

– Синие огни подняли нас!

– Да нет, мы убежали!

– Нет, нас спасли шары.

– Невозможно!

– Так и было.

Небо опустело – словно смолк великий колокол, и отзвуки его еще гудели в костях и зубах.

– Пойдемте отсюда. Вы нас обоих угробите.

– Я уже много лет не боюсь смерти, отец Стоун.

– Мы ничего не доказали. Эти синие шары улетают при первом же окрике. Бесполезно.

– Нет. – Отца Перегрина переполняло упорное ощущение чуда. – Они спасли нас. Это доказывает, что у них есть души.

– Это доказывает только, что у них была такая возможность. Мы ведь могли спастись и сами, я не помню, как все случилось.

– Они не звери, отец Стоун. Звери не спасают чужаков. Они наделены милосердием и состраданием. Возможно, завтра мы узнаем больше.

– Узнаем? Что? Как? – Отец Стоун смертельно устал; чопорное лицо его отражало все пережитые им мучения духа и тела. – Следуя за ними на вертолетах и зачитывая Библию вслух? Они не люди. У них нет ни глаз, ни ушей, ни тел, как у нас.

– Но я чувствую в них нечто, – ответил отец Перегрин. – Грядет откровение, я знаю это. Они спасли нас. Они мыслят. У них был выбор: дать нам жить или погибнуть. В этом – их свободная воля!

Отец Стоун принялся разводить костер, мрачно озирая каждую ветку и давясь серым дымом.

– А я открою приют для гусят и монастырь для святых свиней и построю собор под микроскопом, чтобы инфузории посещали службы и перебирали четки жгутиками.

– Ох, отец Стоун…

– Простите. – Отец Стоун моргнул покрасневшими глазами. – Но вы и крокодила готовы благословить, прежде чем он вас сожрет. Вы ставите под угрозу всю нашу миссию. Наше место в Первом городе: смывать духи с рук, а вкус спиртного – из глоток.

– Неужели вы не можете признать человеческое в нечеловеческом?

– Я предпочитаю находить бесчеловечное в человеке.

– Но если я докажу, что эти существа грешат, знают грех, ведут жизнь духовную, наделены свободной волей и разумом – что тогда?

– Меня вам придется убеждать долго.

Быстро холодало; ужиная печеньем и ягодами, священники глядели в огонь, видя в нем отражения самых странных своих желаний. Потом они улеглись спать под звездный благовест. Прежде чем в последний раз повернуться с боку на бок, отец Стоун, уже несколько минут пытавшийся найти, чем поддеть своего товарища, пробормотал, глядя в розовеющие угли:

– Не было на Марсе ни Адама, ни Евы, ни первородного греха. Может быть, марсиане и не отпадали от благодати Божьей. Тогда мы сможем вернуться в город и прийти к людям.

Отец Перегрин напомнил себе помолиться за отца Стоуна, за избавление его от гневливости, а теперь и от мстительности – помоги ему Бог!

– Но ведь марсиане убили нескольких наших поселенцев, отец Стоун. А это грех. Были здесь и грех первородный, и марсианские Адам с Евой. Мы еще найдем их. Люди, к сожалению, остаются людьми, как бы ни выглядели, и одинаково склонны к греху.

Отец Стоун притворился спящим.

Отец Перегрин не сомкнул глаз.

Конечно, они не могут позволить марсианам отправиться в ад, не так ли? Как они могут, пойдя на сделку с совестью, вернуться в новые колонии, в города, полные притонов греха и яркоглазых, белотелых женщин, кувыркающихся в кроватях с холостыми рабочими? Но не там ли место духовников? Не каприз ли – этот поход в холмы? О Церкви ли господней он думал или утолял жажду ненасытного любопытства? Но эти пламенно-синие шары – каким лихорадочным огнем пылают они в его душе! Что за вызов воображению – найти человека под маской, под нечеловеческой личиной! Сможет ли он гордиться – хотя бы в душе – что обратил в веру истинную полный огненных шаров бильярдный стол? Что за гордыня! Но в ней не стыдно покаяться – ведь гордыня часто рождается из любви, а он так любил Господа, так счастлив был той любовью, что желал этого счастья всем на свете.

Уже засыпая, он вновь увидел синие шары – они парили над ним, как огненные ангелы, беззвучно баюкая его беспокойный сон.

Когда отец Перегрин проснулся ранним утром, его синие мечты все еще парили в небе.

Отец Стоун спал, свернувшись калачиком. А отец Перегрин наблюдал, как парят и наблюдают за ним марсиане. Они тоже люди – он чувствовал это сердцем. Но он должен доказать это, или он предстанет пред епископом, чтобы тот без злобы и сожаления отстранил его от миссии.

Но как доказать это, если они таятся под сводами небес? Как призвать их и дать ответы на тысячи опросов?

"Они спасли нас от лавины".

Отец Перегрин поднялся и, пробираясь между скал, начал карабкаться по склону ближайшего холма, пока не оказался над двухсотфутовым обрывом. От восхождения и мороза у него перехватило горло; он постоял немного, переводя дыхание.

"Если я упаду отсюда, то непременно разобьюсь".

Он столкнул в пропасть камешек. Через несколько секунд донесся стук.

"Господь никогда не простит меня".

Он скинул еще камушек.

"Но ведь если я делаю это из любви к нему, это ведь не будет самоубийством, так?.."

Он поднял глаза на синие шары.

"Но сперва – еще одна попытка". И он позвал их:

– Эй! Здравствуйте!..

Отзвуки обрушились лавиной, но синие шары не шелохнулись, не мигнули.

Пять минут кряду он говорил с ними. Замолчав, отец Перегрин глянул вниз – отец Стоун все еще упрямо дремал у костра.

"Я должен доказать. – Отец Перегрин шагнул к краю обрыва. – Я старик. И нет во мне страха. Он ведь поймет, что я делаю это ради него?"

Он глубоко вздохнул. Вся жизнь промелькнула перед его глазами, и подумалось ему: "Я сейчас умру? Я боялся, что слишком люблю жизнь. Но есть тот, кого я люблю больше".

И с этой мыслью он шагнул с утеса.

И упал.

– Глупец! – вскричал он, кружась в воздухе. – Ты ошибся! – Камни метнулись к нему, и он увидел на них себя – разбившимся, мертвым. – Зачем я сделал это? – Но он уже знал ответ. Мгновением позже спокойствие снизошло на него. Ветер ревел в ушах, и скалы мчались навстречу.

А потом дрогнули звезды, вспыхнуло голубое пламя, и отца Перегрина окружило синее безмолвие. Секундой позже его бережно опустили на камни. Он сидел там почти минуту, ощупывая себя и взирая на отлетевшие ввысь синие огни.

– Вы спасли меня! – прошептал он. – Вы не дали мне умереть. Вы знали, что это грех.

Он кинулся к безмятежно спящему отцу Стоуну.

– Проснитесь, проснитесь. отец! – тряс он его, пока не разбудил. – Отец, они спасли меня!

– Кто спас? – Отец Стоун, моргая, сел.

Отец Перегрин пересказал, что с ним случилось.

– Сон. Кошмар. Ложитесь лучше спать, – раздраженно ответил отец Стоун. – Вместе со своими цирковыми шариками.

– Но я не спал!

– Ну полно, отец, успокойтесь, хватит.

– Вы мне не верите? У вас есть пистолет? Да, вот он, дайте сюда.

– Что вы делаете? – Отец Стоун подал ему пистолетик, захваченный для защиты от змей и прочих злобных гадов.

Отец Перегрин вцепился в рукоять.

– Я докажу вам!

Он прицелился себе в ладонь и выстрелил.

– Стойте!

Блеснул свет, и на их глазах пуля замерла в полете, остановившись в дюйме от раскрытой ладони. Мгновение она висела в голубом ореоле, потом с шипением упала в пыль.

Трижды стрелял отец Перегрин – в руку, в ногу, в туловище. Три пули замерли, поблескивая, и мертвыми осами упали к его ногам.

– Видите? – проговорил отец Перегрин, опуская руку, и выронил пистолет. – Они знают. Они не животные Они мыслят, судят, им ведома мораль. Какой зверь стал бы спасать меня от меня самого? На это способен лишь человек, отец Стоун. Ну, теперь-то вы мне верите?

Отец Стоун глядел на синие огни в небе. Потом опустился на колени, молча подобрал еще теплые пули и крепко сжал в кулаке.

За их спинами разгорался рассвет.

– Мне думается, пора вернуться к остальным, рассказать им все и привести их сюда, – сказал отец Перегрин.

Когда солнце встало, они преодолели почти полпути до ракеты.

Отец Перегрин начертил на аспидной доске круг.

– Се Христос, сын Отца небесного.

Он притворился, что не слышит изумленных вздохов слушателей.

– Се Христос, во славе его, – продолжил он.

– Больше похоже на задачу по геометрии, – заметил отец Стоун.

– Удачное сравнение. Мы здесь имеем дело с символами. Будучи изображен кругом или квадратом, Христос не перестает быть Христом. Столетиями крест изображал его любовь и страдание. Этот круг станет Христом марсианским. Таким принесем мы его в этот мир.

Святые отцы беспокойно зашевелились, переглядываясь.

– Вы, отец Маттиас, изобразите в стекле подобие этого круга, сферу, наполненную огнем. Пусть стоит она на алтаре.

– Дешевый фокус, – пробормотал отец Стоун.

– Наоборот, – терпеливо ответил отец Перегрин. – Мы дарим им понятный образ Господа. Если бы Христос явился на Землю в облике осьминога, так ли легко приняли бы мы его? – Он развел руками. – Разве дешевым фокусом со стороны Создателя было привести к нам Христа в теле Иисуса? После того, как мы благословим церковь, построенную нами, освятим алтарь и этот символ, разве откажется Христос обрести тот облик, что мы видим перед собой? Вы сердцем своим чувствуете – не откажется.

– Но в теле бездушного зверя! – воскликнул брат Маттиас.

– Мы уже говорили об этом много раз, брат Маттиас, с тех пор как вернулись. Эти существа спасли нас от обвала. Они знали, что самоуничтожение суть грех, и раз за разом предотвращали его. А потому мы должны построить церковь в холмах, жить с марсианами, найти их грехи и пути, которыми идут они, и помочь им найти Господа.

Святых отцов такая перспектива не радовала.

– Потому ли, что их вид странен? – спросил отец Перегрин. – Но что нам плоть? Лишь сосуд, куда Господь вмещает наш дух. Если завтра я обнаружу, что морские львы внезапно приобрели свободную волю и интеллект, познали, что есть грех, что есть жизнь, научились смягчать справедливость милосердием и жизнь – любовью, то я построю собор под водой. И если чудом Господним воробьи будут наделены бессмертными душами, то я наполню гелием церковь и взлечу за ними вслед, ибо все души, в любом облике, если наделены они свободной волей и знанием греха, станут гореть в аду, если не будут причащены истинной верой. И марсианскому шару я не позволю гореть в аду, потому что лишь в моих глазах это просто шар. Я закрою глаза – и передо мною стоят разум, любовь, душа, и я не могу отвергнуть их.

– Но вы хотите поставить этот шарик на алтарь! – запротестовал отец Стоун.

– Вспомните китайцев, – -невозмутимо ответил отец Перегрин. – Какого Христа почитают китайские христиане? Восточного, само собой. Все вы видели изображенное китайцами житие Христа. Во что он одет? В восточные одежды. Где ходит он? По китайским пейзажам, среди бамбука, туманных гор и корявых сосен. Его глаза узки, а скулы – высоки. Каждая страна, каждый народ добавляют по капле к облику нашего Спасителя. Я вспоминаю Святую Деву Гваделупскую, которой поклоняется с любовью вся Мексика. Обращали ли вы внимание, что на всех портретах ее кожа смугла, как и у ее почитателей? И разве это богохульство? Ничуть. Неразумно ждать, что человек примет Бога, пусть истинного, с кожей иного цвета. Меня часто поражает, почему наши миссионеры так успешно трудятся в Африке, неся снежно-белого Христа. Наверное, потому, что альбиносы и белый цвет вообще для многих африканских племен священны. Но со временем – не потемнеет ли там кожа Христова? Форма не имеет значения – только содержание. Не стоит ждать, что марсиане примут чуждый им облик Господа. Мы должны дать им Христа в их собственном обличье.

– В ваших рассуждениях есть пробел, отец, – проговорил отец Стоун. – Не заподозрят ли марсиане нас в лицемерии? Они поймут, что мы поклоняемся не шарообразному Христу, но человеку с руками и ногами. Как мы объясним им разницу?

– Показав, что ее нет. Христос заполнит любой сосуд, который мы предложим. Тела или шары – он везде, и каждый почитает его под разным обличьем. Больше того, мы должны верить в тот шар, что даем марсианам. Мы должны верить в шар, бессмысленный для нас видом. Эта сфера станет для нас Христом. Нам нельзя забыть: для марсиан и мы, и облик земного Христа будут смешны и бессмысленны, как расточительство плоти.

Отец Перегрин отложил мел.

– Теперь отправимся же в холмы и построим наш храм.

Святые отцы принялись собираться.

Церковь была не зданием, но расчищенной от камней, выровненной площадкой на вершине холма. Там возвели алтарь, и брат Маттиас установил на нем созданный им пламенеющий шар.

После шести дней трудов "церковь" была готова.

– А что мы будем делать с этим? – Отец Стоун постучал по привезенному с земли железному колоколу. – Что им колокола?

– Я полагаю, что принес его ради собственного успокоения, – признался отец Перегрин. – Нам нужно что-то знакомое. Эта церковь не слишком похожа на храм. Мы здесь чувствуем себя немного нелепо – даже я. Непривычно обращать в истинную веру создания иного мира. Порой я кажусь себе клоуном. И тогда я молю Господа дать мне сил.

– Многие отцы невеселы. Кое-кто смеется над всей затеей, отец Перегрин.

– Я знаю. Вот для них и установим колокол в башенке.

– А орган?

– Сыграем на нем на первой службе, завтра.

– Но марсиане…

– Знаю. Но вновь – для нашего душевного спокойствия пусть и музыка будет нашей. Их гимны мы откроем потом.

Воскресным утром они встали очень рано; бледными призраками двигались они в ледяном холоде, звеня колокольчиками осевшего на одеждах инея, стряхивая струйки серебряной воды.

– Интересно, а воскресенье ли сегодня на Марсе? – задумчиво пробормотал отец Перегрин, но, заметив гримасу отца Стоуна, заторопился: – Может быть, вторник или четверг – кто знает? Неважно. Глупости. Для нас сегодня воскресенье. Пойдем.

Дрожа, посиневшие отцы вышли на просторную площадку "церкви" и преклонили колена.

Отец Перегрин произнес короткую молитву и возложил холодные пальцы на клавиши органа. Музыка взлетела, как стая прекрасных птиц. Он касался клавиш, словно трав заросшего сада, и красота взмывала над холмами.

Музыка усмирила ветры. В воздухе разлился сладкий запах утра. Музыка уплывала в горы, и каменная пыль опадала дождем.

Священники ждали.

– Ну, отец Перегрин, – отец Стоун глянул в пустое небо, туда, где вставало доменно-алое солнце, – я не вижу наших друзей.

– Я попробую еще раз. – Отец Перегрин исходил потом.

Камень за камнем он строил храм Баха, собор столь огромный, что притворы его громоздились в Ниневии, купола – под дланью Святого Петра. Музыка звучала, и, когда орган замолк, собор не рухнул – он взмыл к снежным облакам, и они унесли его в дальнюю даль.

Небо оставалось пустым.

– Они придут! – Но в груди отца Перегрина зародилось крохотное, растущее зерно паники. – Помолимся. Упросим их прийти. Они читают мысли; они поймут.

С шелестом риз, с ропотом преклонили колени святые отцы. И завели молитву.

И с востока, из-за ледяных гор явились пламенеющие шары. На Марсе было семь часов утра, в воскресенье, или четверг, или понедельник.

Они парили и кувыркались, заполняя воздух вокруг дрожащих священников.

– Спасибо, Господи, спасибо тебе. – Отец Перегрин зажмурился и заиграл вновь. А когда музыка умолкла – обернулся и посмотрел на свою удивительную паству.

И голос послышался ему, и сказал:

– Мы пришли ненадолго.

– Вы можете остаться, – ответил отец Перегрин.

– Лишь на краткий миг, – тихо ответил голос. – Мы пришли лишь, чтобы сообщить вам то, что должны были сказать с самого начала. Но мы надеялись, что без наших понуканий вы пойдете своей дорогой.

Отец Перегрин открыл было рот, но голос прервал его:

– Мы Древние, – сказал он, и словно синее газовое пламя полыхнуло в мозгу священника. – Мы первые марсиане, те, что оставили мраморные города и ушли в горы, отбросив плоть. Очень, очень давно мы стали такими, какими ты видишь нас. Некогда мы были людьми; как и вы, имели тела, руки, ноги. Легенда гласит, что один из нас нашел способ освободить душу и разум человека, избавить его от телесных мук и печалей, от смерти и уродства, от скорби и старости; и так мы приняли облик синих огней, и вечно живем с тех пор в ветрах небесных над холмами, без гордыни и надменности, без нищеты и бедности, без страстей и душевного хлада. Мы ушли от тех, кто остался, от других обитателей этого мира, и так вышло, что о нас позабыли, и процесс перехода был утерян. Но мы не умрем, и годы не причинят нам вреда. Мы отбросили грех и живем в благодати Господней. Мы не желаем имущества ближнего своего, ибо ничем не владеем. Мы не крадем и не убиваем, мы лишены похоти и ненависти. Мы счастливы. Мы не размножаемся, не едим, не пьем и не воюем. Вся чувственность, все грехи, все детство тела спало с нас вместе с телами. Мы оставили грех позади, отец Перегрин, и он сгорел, как осенние листья, он растаял, как грязный снег скверной зимы, увял, как ало-золотые цветы весенней страсти, утрачен, как душные ночи раскаленного лета, и наш климат умерен, а времена – богаты мыслью.

Отец Перегрин поднялся на ноги, потому что теперь голос гремел, едва не отнимая чувства, омывая его благим огнем.

– Мы хотели сказать вам, что благодарны за то, что вы построили для нас это место. Но мы не нуждаемся в нем, ибо каждый из нас – сам себе храм, и не нужны нам места очищения. Простите, что не пришли к вам раньше, но мы живем в одиночестве; уже десять тысяч лет мы не разговаривали ни с кем и не вмешивались в дела мира. Тебе кажется, что мы, как птицы небесные: не пашем и не жнем. Ты прав. А потому возьмите храм, что построили вы для нас, отнесите его в новые свои города и благословляйте там свой народ. И будьте уверены – мы живем в счастье и мире.

Отцы преклонили колена перед могучим синим огнем, и отец Перегрин – вместе с ними. Они плакали, вовсе не жалея, что тратят свое время, потому что оно не было потрачено зря.

Синие шары, перешептываясь, начали вновь подниматься в холодную высь.

– Могу я… – воскликнул отец Перегрин, зажмурившись, едва осмеливаясь спросить, – могу я когда-нибудь вернуться, чтобы учиться у вас?

Полыхнули синие огни. Дрогнул воздух.

Да. Когда-нибудь он может прийти снова. Когда-нибудь.

А потом ветер сдул Огненные Шары, и унес, и отец Перегрин пал на колени, рыдая и всхлипывая: "Вернитесь! Вернитесь!" – словно вот-вот возьмет его на руки дедушка и отнесет по скрипучей лестнице в спальню старого дома в давно сгинувшем городке в Огайо…

На закате они отправились в город. Оглядываясь, отец Перегрин видел, как полыхают синие шары. Нет, подумал он, нам не построить для вас собора. Вы – сама Красота. Какой собор может сравниться с фейерверком чистых душ?

Отец Стоун молча шел рядом.

– Мне кажется, – проговорил он наконец, – что для каждой планеты есть своя истина. И каждая – часть большой Истины. Когда-нибудь они сложатся вместе, как кусочки мозаики. То, что случилось, потрясло меня. Во мне нет больше сомнений, отец Перегрин. Здешняя истина так же верна, как и земная, они стоят бок о бок. А мы пойдем к другим мирам, собирая истину по кусочкам, пока в один прекрасный день перед нами не предстанет Целое, как заря нового дня.

– Для вас это серьезное признание, отец Стоун.

– Мне почти жаль, что мы спускаемся с гор к своему роду. Эти синие огни, когда они опустились вокруг нас, и этот голос… – Отец Стоун вздрогнул.

Отец Перегрин взял его за руку. Дальше они пошли бок о бок.

– И знаете, – сказал отец Стоун, точно подводя черту и не сводя глаз с брата Маттиаса, идущего впереди и бережно сжимающего в руках стеклянный шар, наполненный вечным сиянием негасимого голубого огня, – знаете, отец Перегрин, этот шар…

– Да?

– Это Он. Все-таки это Он.

Отец Перегрин улыбнулся, и они вместе спустились с холмов в новый город.

The Last Night of the World 1951( Завтра конец света)

– Что бы ты делала, если б знала, что завтра настанет конец света?

– Что бы я делала? Ты не шутишь?

– Нет.

– Не знаю. Не думала.

Он налил себе кофе. В сторонке на ковре, при ярком зеленоватом свете ламп "молния", обе девочки что-то строили из кубиков. В гостиной по-вечернему уютно пахло только что сваренным кофе.

– Что ж, пора об этом подумать, – сказал он.

– Ты серьезно?

Он кивнул.

– Война?

Он покачал головой.

– Атомная бомба? Или водородная?

– Нет.

– Бактериологическая война?

– Да нет, ничего такого, – сказал он, помешивая ложечкой кофе. – Просто, как бы это сказать, пришло время поставить точку.

– Что-то я не пойму.

– По правде говоря, я и сам не понимаю, просто такое у меня чувство. Минутами я пугаюсь, а в другие минуты мне ничуть не страшно и совсем спокойно на душе. – Он взглянул на девочек, их золотистые волосы блестели в свете лампы. – Я тебе сперва не говорил. Это случилось четыре дня назад.

– Что?

– Мне приснился сон. Что скоро все кончится, и еще так сказал голос. Совсем незнакомый, просто голос, и он сказал, что у нас на Земле всему придет конец. Наутро я про это почти забыл, пошел на службу, а потом вдруг вижу, Стэн Уиллис средь бела дня уставился в окно. Я говорю – о чем замечтался, Стэн? А он отвечает – мне сегодня снился сон, и не успел он договорить, а я уже понял, что за сон. Я и сам мог ему рассказать, но Стэн стал рассказывать первым, а я слушал.

– Тот самый сон?

– Тот самый. Я сказал Стану, что и мне тоже это снилось. Он вроде не удивился. Даже как-то успокоился. А потом мы обошли всю контору, просто так, для интереса. Это получилось само собой. Мы не говорили – пойдем поглядим, как и что. Просто пошли и видим, кто разглядывает свой стол, кто руки, кто в окно смотрит. Кое с кем я поговорил. И Стэн тоже.

– И всем приснился тот же сон?

– Всем до единого. В точности то же самое.

– И ты веришь?

– Верю. Сроду ни в чем не был так уверен.

– И когда же это будет? Когда все кончится?

– Для нас – сегодня ночью, в каком часу не знаю, а потом и в других частях света, когда там настанет ночь – земля-то вертится. За сутки все кончится.

Они посидели немного, не притрагиваясь к кофе. Потом медленно выпили его, глядя друг на друга.

– Чем же мы это заслужили? – сказала она.

– Не в том дело, заслужили или нет, просто ничего не вышло. Я смотрю, ты и спорить не стала. Почему это?

– Наверно, есть причина.

– Та самая, что у всех наших в конторе?

Она медленно кивнула.

– Я не хотела тебе говорить. Это случилось сегодня ночью. И весь день женщины в нашем квартале об этом толковали. Им снился тот самый сон. Я думала, это просто совпадение. – Она взяла со стола вечернюю газету. – Тут ничего не сказано.

– Все и так знают. – Он выпрямился, испытующе посмотрел на жену. – Боишься?

– Нет. Я всегда думала, что будет страшно, а оказывается, не боюсь.

– А нам вечно твердят про чувство самосохранения – что же оно молчит?

– Не знаю. Когда понимаешь, что все правильно, не станешь выходить из себя. А тут все правильно. Если подумать, как мы жили, этим должно было кончиться.

– Разве мы были такие уж плохие?

– Нет, но и не очень-то хорошие. Наверно, в этом вся беда – в нас ничего особенного не было, просто мы оставались сами собой, а ведь очень многие в мире совсем озверели и творили невесть что.

В гостиной смеялись девочки.

– Мне всегда казалось: вот придет такой час, и все с воплями выбегут на улицу.

– А по-моему, нет. Что ж вопить, когда изменить ничего нельзя.

– Знаешь, мне только и жаль расставаться с тобой и с девочками. Я никогда не любил городскую жизнь и свою работу, вообще ничего не любил, только вас троих. И ни о чем я не пожалею, разве что неплохо бы увидеть еще хоть один погожий денек, да выпить глоток холодной воды в жару, да вздремнуть. Странно, как мы можем вот так сидеть и говорить об этом?

– Так ведь все равно ничего не поделаешь.

– Да, верно. Если б можно было, мы бы что-нибудь делали. Я думаю, это первый случай в истории – сегодня каждый в точности знает, что с ним будет завтра.

– А интересно, что все станут делать сейчас, вечером, в ближайшие часы.

– Пойдут в кино, послушают радио, посмотрят телевизор, уложат детишек спать и сами лягут – все, как всегда.

– Пожалуй, этим можно гордиться – что все, как всегда.

Минуту они сидели молча, потом он налил себе еще кофе.

– Как ты думаешь, почему именно сегодня?

– Потому.

– А почему не в другой какой-нибудь день, в прошлом веке, или пятьсот лет назад, или тысячу?

– Может быть, потому, что еще никогда не бывало такого дня – девятнадцатого октября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, а теперь он настал, вот и все. Такое уж особенное число, потому что в этот год во всем мире все обстоит так, а не иначе, – вот потому и настал конец.

– Сегодня по обе стороны океана готовы к вылету бомбардировщики, и они никогда уже не приземлятся.

– Вот отчасти и поэтому.

– Что ж, – сказал он, вставая. – Чем будем заниматься? Вымоем посуду?

Они перемыли посуду и аккуратней обычного ее убрали. В половине девятого уложили девочек, поцеловали их на ночь, зажгли по ночнику у кроваток и вышли, оставив дверь спальни чуточку приоткрытой.

– Не знаю… – сказал муж, выходя, оглянулся и остановился с трубкой в руке.

– О чем ты?

– Закрыть дверь плотно или оставить щелку, чтоб было светлее…

– А может быть, дети знают?

– Нет, конечно, нет.

Они сидели и читали газеты, и разговаривали, и слушали музыку по радио, а потом просто сидели у камина, глядя на раскаленные уголья, и часы пробили половину одиннадцатого, потом одиннадцать, потом половину двенадцатого. И они думали обо всех людях на свете, о том, кто как проводит этот вечер – каждый по-своему.

– Что ж, – сказал он наконец. И поцеловал жену долгим поцелуем.

– Все-таки нам было хорошо друг с другом.

– Тебе хочется плакать? – спросил он.

– Пожалуй, нет.

Они прошли по всему дому и погасили свет, в спальне разделись, не зажигая огня, в прохладной темноте, и откинули одеяла.

– Как приятно, простыни такие свежие.

– Я устала.

– Мы все устали.

Они легли.

– Одну минуту, – сказала она.

Поднялась и вышла на кухню. Через минуту вернулась.

– Забыла привернуть кран, – сказала она.

Что-то в этом было очень забавное, он невольно засмеялся.

Она тоже посмеялась, – и правда, забавно! Потом они перестали смеяться и лежали рядом в прохладной постели, держась за руки щекой к щеке.

– Спокойной ночи, – сказал он еще через минуту.

– Спокойной ночи.

The Exiles 1949

Their eyes were fire and the breath flamed out the witches' mouths as they bent to probe the caldron with greasy stick and bony finger.

"When shall we three meet again In thunder, lightning, or in rain?"

They danced drunkenly on the shore of an empty sea, fouling the air with their three tongues, and burning it with their cats eyes malevolently aglitter:

"Round about the cauldron go;

In the poison'd entrails throw…. Double, double, toil and trouble;

Fire bum, and cauldron bubble!"

They paused and cast a glance about. "Where's the crystal? Where the needles?"



"Is the yellow wax thickened?"


"Pour it in the iron mold!"

"Is the wax figure done?" They shaped it like molasses adrip on their green hands.

"Shove the needle through the heart!" "The crystal, the crystal; fetch it from the tarot bag. Dust it off; have a look!" They bent to the crystal, their faces white.

"See, see, see…"

A rocket ship moved through space from the planet Earth to the planet Mars. On the rocket ship men were dying.

The captain raised his head, tiredly. "We'll have to use the morphine."

"But, Captain-"

"You see yourself this man's condition." The captain lifted the wool blanket and the man restrained beneath the wet sheet moved and groaned. The air was full of sulphurous thunder.

"I saw it-1 saw it." The man opened his eyes and stared at the port where there were only black spaces, reeling stars, Earth far removed, and the planet Mars rising large and red. "I saw it-a bat, a huge thing, a bat with a man's face, spread over the front port. Fluttering and fluttering, fluttering and fluttering."

"Pulse?" asked the captain.

The orderly measured it. "One hundred and thirty."

"He can't go on with that. Use the morphine. Come along, Smith."

They moved away. Suddenly the floor plates were laced with bone and white skulls that screamed. The captain did not dare look down, and over the screaming he said, "Is this where Perse is?" turning in at a hatch.

A white-smocked surgeon stepped away from a body. "I just don't understand it."

"How did Perse die?"

"We don't know, Captain. It wasn't his heart, his brain, or shock. He just-died."

The captain felt the doctor's wrist, which changed to a hissing snake and bit him. The captain did not flinch. "Take care of yourself. You've a pulse too."

The doctor nodded. "Perse complained of pains-needles, he said-in his wrists and legs. Said he felt like wax, melting. He fell. I helped him up. He cried like a child. Said he had a silver needle in his heart. He died. Here he is. We can repeat the autopsy for you. Everything's physically normal."

"That's impossible! He died of something

The captain walked to a port. He smelled of menthol and iodine and green soap on his polished and manicured hands. His white teeth were dentifriced, and his ears scoured to a pinkness, as were his cheeks. His uniform was the color of new salt, and his boots were black mirrors shining below him. His crisp crewcut hair smelled of sharp alcohol. Even his breath was sharp and new and clean. There was no spot to him. He was a fresh instrument, honed and ready, still hot from the surgeon's oven.

The men with him were from the same mold. One expected huge brass keys spiraling slowly from their backs. They were expensive, talented, well-oiled toys, obedient and quick.

The captain watched the planet Mars grow very large in space.

"We'll be landing in an hour on that damned place. Smith, did you see any bats, or have other nightmares?"

"Yes, sir. The month before our rocket took off from New York, sir. White rats biting my neck, drinking my blood. I didn't tell. I was afraid you wouldn't let me come on this trip."

"Never mind," sighed the captain. "I had dreams too. In all of my fifty years I never had a dream until that week before we took off from Earth. And then every night I dreamed I was a white wolf. Caught on a snowy hill. Shot with a silver bullet. Buried with a stake in my heart." He moved his head toward Mars. "Do you think, Smith, they know we're coming?"

"We don't know if there are Martian people, sir."

"Don't we? They began frightening us off eight weeks ago, before we started. They've killed Perse and Reynolds now. Yesterday they made Grenville go blind. How? I don't know. Bats, needles, dreams, men dying for no reason. I'd call it witchcraft in another day. But this is the year 2120, Smith. We're rational men. This all can't be happening. But it is! Whoever they are, with their needles and their bats, they'll try to finish us all."

He swung about. "Smith, fetch those books from my file. I want them when we land."

Two hundred books were piled on the rocket deck.

"Thank you, Smith. Have you glanced at them? Think I'm insane? Perhaps. It's a crazy hunch. At that last moment I ordered these books from the Historical Museum. Because of my dreams. Twenty nights I was stabbed, butchered, a screaming bat pinned to a surgical mat, a thing rotting underground in a black box; bad, wicked dreams. Our whole crew dreamed of witch-things and were-things, vampires and phantoms, things they couldn 't know anything about. Why? Because books on such ghastly subjects were destroyed a century ago. By law. Forbidden for anyone to own the grisly volumes. These books you see here are the last copies, kept for historical purposes in the locked museum vaults."

Smith bent to read the dusty titles:

"Tales of Mystery and Imagination, by Edgar Allan Poe. Dracula, by Bram Stoker. Frankenstein, by Mary Shelley. The Turn of the Screw, by Henry James. The Legend of Sleepy Hollow, by Washington Irving. Rappaccini's Daughter, by Nathaniel Hawthorne. An Occurrence at Owl Creek Bridge, by Ambrose Bierce. Alice in Wonderland, by Lewis Carroll. The Willows, by Algernon Blackwood. The Wizard of Oz, by L. Frank Baum. The Weird Shadow Over Inns-mouth, by H. P. Lovecraft. And more! Books by Walter de la Mare, Wakefield, Harvey, Wells, Asquith, Huxley-all forbidden authors. All burned in the same year that Halloween was outlawed and Christmas was banned! But, sir, what good are these to us on the rocket?"

"I don't know," sighed the captain, "yet."

The three hags lifted the crystal where the captain's image flickered, his tiny voice tinkling out of the glass:

"I don't know," sighed the captain, "yet."

The three witches glared redly into one another's faces.

"We haven't much time," said one.

"Better warn Them in the City."

"They'll want to know about the books. It doesn't look good. That fool of a captain!"

"In an hour they'll land their rocket."

The three hags shuddered and blinked up at the Emerald City by the edge of the dry Martian sea. In its highest window a small man held a blood-red drape aside. He watched the wastelands where the three witches fed their caldron and shaped the waxes. Farther along, ten thousand other blue fires and laurel incenses, black tobacco smokes and fire weeds, cinnamons and bone dusts rose soft as moths through the Martian night. The man counted the angry, magical fires. Then, as the three witches stared, he turned. The crimson drape, released, fell, causing the distant portal to wink, like a yellow eye.

Mr. Edgar Allan Poe stood in the tower window, a faint vapor of spirits upon his breath. "Hecate's friends are busy tonight," he said, seeing the witches, far below.

A voice behind him said, "I saw Will Shakespeare at the shore earlier, whipping them on. All along the sea Shakespeare's army alone, tonight, numbers thousands: the three witches, Oberon, Hamlet's father. Puck-all, all of them-thousands! Good Lord, a regular sea of people."

"Good William." Poe turned. He let the crimson drape fall shut. He stood for a moment to observe the raw stone room, the black-timbered table, the candle flame, the other man, Mr. Ambrose Bierce, sitting very idly there, lighting matches and watching them bum down, whistling under his breath, now and then laughing to himself.

"We'll have to tell Mr. Dickens now," said Mr. Poe. "We've put it off too long. It's a matter of hours. Will you go down to his home with me, Bierce?"

Bierce glanced up merrily. "I've just been thinking-what'll happen to us?"

"If we can't kill the rocket men off, frighten them away, then we'll have to leave, of course. We'll go on to Jupiter, and when they come to Jupiter, we'll go on to Saturn, and when they come to Saturn, we'll go to Uranus, or Neptune, and then on out to Pluto-"

"Where then?"

Mr. Poe's face was weary; there were fire coals remaining, fading, in his eyes, and a sad wildness in the way he talked, and a uselessness of his hands and the way his hair fell lankly over his amazing white brow. He was like a satan of some lost dark cause, a general arrived from a derelict invasion. His silky, soft, black mustache was worn away by his musing lips. He was so small his brow seemed to float, vast and phosphorescent, by itself, in the dark room.

"We have the advantages of superior forms of travel," he said. "We can always hope for one of their atomic wars, dissolution, the dark ages come again. The return of superstition. We could go back then to Earth, all of us, in one night." Mr. Poe's black eyes brooded under his round and luminant brow. He gazed at the ceiling. "So they're coming to ruin this world too? They won't leave anything undefiled, will they?"

"Does a wolf pack stop until it's killed its prey and eaten the guts? It should be quite a war. I shall sit on the side lines and be the scorekeeper. So many Earthmen boiled in oil, so many Mss. Found in Bottles burnt, so many Earthmen stabbed with needles, so many Red Deaths put to flight by a battery of hypodermic syringes-ha!"

Poe swayed angrily, faintly drunk with wine. "What did we do? Be with us, Bierce, in the name of God! Did we have a fair trial before a company of literary critics? No! Our books were plucked up by neat, sterile, surgeon's pliers, and flung into vats, to boil, to be killed of all their mortuary germs. Damn them all!"

"I find our situation amusing," said Bierce.

They were interrupted by a hysterical shout from the tower stair.

"Mr. Poe! Mr. Bierce!"

"Yes, yes, we're coming!" Poe and Bierce descended to find a man gasping against the stone passage wall.

"Have you heard the news?" he cried immediately, clawing at them like a man about to fall over a cliff. "In an hour they'll land! They're bringing books with them-old books, the witches said! What're you doing in the tower at a time like this? Why aren't you acting?"

Poe said: "We're doing everything we can, Blackwood. You're new to all this. Come along, we're going to Mr. Charles Dickens' place-"

"-to contemplate our doom, our black doom," said Mr. Bierce, with a wink.

They moved down the echoing throats of the castle, level after dim green level, down into mustiness and decay and spiders and dreamlike webbing. "Don't worry," said Poe, his brow like a huge white lamp before them, descending, sinking. "All along the dead sea tonight I've called the others. Your friends and mine, Blackwood- Bierce. They're all there. The animals and the old women and the tall men with the sharp white teeth. The traps are waiting; the pits, yes, and the pendulums. The Red Death." Here he laughed quietly. "Yes, even the Red Death. I never thought-no, I never thought the time would come when a thing like the Red Death would actually be. But they asked for it, and they shall have it!"

"But are we strong enough?" wondered Black-wood.

"How strong is strong? They won't be prepared for us, at least. They haven't the imagination. Those clean young rocket men with their antiseptic bloomers and fish-bowl helmets, with their new religion. About their necks, on gold chains, scalpels. Upon their heads, a diadem of microscopes. In their holy fingers, steaming incense urns which in reality are only germicidal ovens for steaming out superstition. The names of Poe, Bierce, Hawthorne, Blackwood-blasphemy to their clean lips."

Outside the castle they advanced through a watery space, a tarn that was not a tarn, which misted before them like the stuff of nightmares. The air filled with wing sounds and a whirring, a motion of winds and blacknesses. Voices changed, figures swayed at campfires. Mr. Poe watched the needles knitting, knitting, knitting, in the firelight;

knitting pain and misery, knitting wickedness into wax marionettes, clay puppets. The caldron smells of wild garlic and cayenne and saffron hissed up to fill the night with evil pungency.

"Get on with it!" said Poe. "I'll be back!"

All down the empty seashore black figures spindled and waned, grew up and blew into black smoke on the sky. Bells rang in mountain towers and licorice ravens spilled out with the bronze sounds and spun away to ashes.

Over a lonely moor and into a small valley Poe and Bierce hurried, and found themselves quite suddenly on a cobbled street, in cold, bleak, biting weather, with people stomping up and down stony courtyards to warm their feet; foggy withal, and candles flaring in the windows of offices and shops where hung the Yuletide turkeys. At a distance some boys, all bundled up, snorting their pale breaths on the wintry air, were trilling, "God Rest Ye Merry, Gentlemen," while the immense tones of a great clock continuously sounded midnight. Children dashed by from the baker's with dinners all asteam in their grubby fists, on trays and under silver bowls.

At a sign which read SCROOGE, MARLEY AND DICKENS, Poe gave the Marley-faced knocker a rap, and from within, as the door popped open a few inches, a sudden gust of music almost swept them into a dance. And there, beyond the shoulder of the man who was sticking a trim goatee and mustaches at them, was Mr. Fezziwig clapping his hands, and Mrs. Fezziwig, one vast substantial smile, dancing and colliding with other merrymakers, while the fiddle chirped and laughter ran about a table like chandelier crystals given a sudden push of wind. The large table was heaped with brawn and turkey and holly and geese; with mince pies, suckling pigs, wreaths of sausages, oranges and apples; and there was Bob Cratchit and Little Dorrit and Tiny Tim and Mr. Fagin himself, and a man who looked as if he might be an undigested bit of beef, a blot of mustard, a crumb of cheese, a fragment of an underdone potato-who else but Mr. Marley, chains and all, while the wine poured and the brown turkeys did their excellent best to steam!

"What do you want?" demanded Mr. Charles Dickens.

"We've come to plead with you again, Charles;

we need your help," said Poe.

"Help? Do you think I would help you fight against those good men coming in the rocket? I don't belong here, anyway. My books were burned by mistake. I'm no supernaturalist, no writer of horrors and terrors like you, Poe, you, Bierce, or the others. I'll have nothing to do with you terrible people!"

"You are a persuasive talker," reasoned Poe. "You could go to meet the rocket men, lull them, lull their suspicions and then-then we would take care of them."

Mr. Dickens eyed the folds of the black cape which hid Poe's hands. From it, smiling, Poe drew forth a black cat. "For one of our visitors."

"And for the others?"

Poe smiled again, well pleased. "The Premature Burial?"

"You are a grim man, Mr. Poe."

"I am a frightened and an angry man. I am a god, Mr. Dickens, even as you are a god, even as we all are gods, and our inventions-our people, if you wish-have not only been threatened, but banished and burned, torn up and censored, ruined and done away with. The worlds we created are falling into ruin. Even gods must fight!"

"So?" Mr. Dickens tilted his head, impatient to return to the party, the music, the food. "Perhaps you can explain why we are here? How did we come here?"

"War begets war. Destruction begets destruction. On Earth, a century ago, in the year 2020 they outlawed our books. Oh, what a horrible thing-to destroy our literary creations that way! It summoned us out of-what? Death? The Beyond? I don't like abstract things. I don't know. I only know that our worlds and our creations called us and we tried to save them, and the only saving thing we could do was wait out the century here on Mars, hoping Earth might overweight itself with these scientists and their doubtings; but now they're coming to clean us out of here, us and our dark things, and all the alchemists, witches, vampires, and were-things that, one by one, retreated across space as science made inroads through every country on Earth and finally left no alternative at all but exodus. You must help us. You have a good speaking manner. We need you."

"I repeat, I am not of you, I don't approve of you and the others," cried Dickens angrily. "I was no player with witches and vampires and midnight things."

"What of A Christmas Carol?"

"Ridiculous! One story. Oh, I wrote a few others about ghosts, perhaps, but what of that? My basic works had none of that nonsense!"

"Mistaken or not, they grouped you with us. They destroyed your books-your worlds too. You must hate them, Mr. Dickens!"

"I admit they are stupid and rude, but that is all. Good day!"

"Let Mr. Marley come, at least!"


The door slammed. As Poe turned away, down the street, skimming over the frosty ground, the coachman playing a lively air on a bugle, came a great coach, out of which, cherry-red, laughing and singing, piled the Pickwickians, banging on the door, shouting Merry Christmas good and loud, when the door was opened by the fat boy.

Mr. Poe hurried along the midnight shore of the dry sea. By fires and smoke he hesitated, to shout orders, to check the bubbling caldrons, the poisons and the chalked pentagrams. "Good!" he said, and ran on. "Fine!" he shouted, and ran again. People joined him and ran with him. Here were Mr. Coppard and Mr. Machen running with him now. And there were hating serpents and angry demons and fiery bronze dragons and spitting vipers and trembling witches like the barbs and nettles and thorns and all the vile flotsam and jetsam of the retreating sea of imagination, left on the melancholy shore, whining and frothing and spitting.

Mr. Machen stopped. He sat like a child on the cold sand. He began to sob. They tried to soothe him, but he would not listen. "I just thought," he said. "What happens to us on the day when the last copies of our books are destroyed?"

The air whirled.

"Don't speak of it!"

"We must," wailed Mr. Machen. "Now, now, as the rocket comes down, you, Mr. Poe; you, Coppard; you, Bierce-all of you grow faint. Like wood smoke. Blowing away. Your faces melt-"

"Death! Real death for all of us."

"We exist only through Earth's sufferance. If a final edict tonight destroyed our last few works we'd be like lights put out."

Coppard brooded gently. "I wonder who I am. In what Earth mind tonight do I exist? In some African hut? Some hermit, reading my tales? Is he the lonely candle in the wind of time and science? The flickering orb sustaining me here in rebellious exile? Is it him? Or some boy in a discarded attic, finding me, only just in time! Oh, last night I felt ill, ill, ill to the marrows of me, for there is a body of the soul as well as a body of the body, and this soul body ached in all of its glowing parts, and last night I felt myself a candle, guttering. When suddenly I sprang up, given new light! As some child, sneezing with dust, in some yellow garret on Earth once more found a worn, time-specked copy of me! And so I'm given a short respite!"

A door banged wide in a little hut by the shore. A thin short man, with flesh hanging from him in folds, stepped out and, paying no attention to the others, sat down and stared into his clenched fists.

"There's the one I'm sorry for," whispered Blackwood. "Look at him, dying away. He was once more real than we, who were men. They took him, a skeleton thought, and clothed him in centuries of pink flesh and snow beard and red velvet suit and black boot; made him reindeers, tinsel, holly. And after centuries of manufacturing him they drowned him in a vat of Lysol, you might say."

The men were silent.

"What must it be on Earth?" wondered Poe. "Without Christmas? No hot chestnuts, no tree, no ornaments or drums or candles-nothing;

nothing but the snow and wind and the lonely, factual people…."

They all looked at the thin little old man with the scraggly beard and faded red velvet suit.

"Have you heard his story?"

"I can imagine it. The glitter-eyed psychiatrist, the clever sociologist, the resentful, froth-mouthed educationalist, the antiseptic parents-"

"A regrettable situation," said Bierce, smiling, "for the Yuletide merchants who, toward the last there, as I recall, were beginning to put up holly and sing Noel the day before Halloween. With any luck at all this year they might have started on Labor Day!"

Bierce did not continue. He fell forward with a sigh. As he lay upon the ground he had time to say only, "How interesting." And then, as they all watched, horrified, his body burned into blue dust and charred bone, the ashes of which fled through the air in black tatters.

"Bierce, Bierce!"


"His last book gone. Someone on Earth just now burned it."

"God rest him. Nothing of him left now. For what are we but books, and when those are gone, nothing's to be seen."

A rushing sound filled the sky.

They cried out, terrified, and looked up. In the sky, dazzling it with sizzling fire clouds, was the rocket! Around the men on the seashore lanterns bobbed; there was a squealing and a bubbling and an odor of cooked spells. Candle-eyed pumpkins lifted into the cold clear air. Thin fingers clenched into fists and a witch screamed from her withered mouth:

"Ship, ship, break, fall! Ship, ship, bum all! Crack, flake, shake, melt! Mummy dust, cat pelt!"

"Time to go," murmured Blackwood. "On to Jupiter, on to Saturn or Pluto."

"Run away?" shouted Poe in the wind. "Never!"

"I'm a tired old man!"

Poe gazed into the old man's face and believed him. He climbed atop a huge boulder and faced the ten thousand gray shadows and green lights and yellow eyes on the hissing wind.

"The powders!" he shouted.

A thick hot smell of bitter almond, civet, cumin, wormseed and orris!

The rocket came down-steadily down, with the shriek of a damned spirit! Poe raged at it! He flung his fists up and the orchestra of heat and smell and hatred answered in symphony! Like stripped tree fragments, bats flew upward! Burning hearts, flung like missiles, burst in bloody fireworks on the singed air. Down, down, relentlessly down, like a pendulum the rocket came. And Poe howled, furiously, and shrank back with every sweep and sweep of the rocket cutting and ravening the air! All the dead sea seemed a pit in which, trapped, they waited the sinking of the dread machinery, the glistening ax; they were people under the avalanche!

"The snakes!" screamed Poe.

And luminous serpentines of undulant green hurtled toward the rocket. But it came down, a sweep, a fire, a motion, and it lay panting out exhaustions of red plumage on the sand, a mile away.

"At it!" shrieked Poe. "The plan's changed! Only one chance! Run! At it! At it! Drown them with our bodies! Kill them!"

And as if he had commanded a violent sea to change its course, to suck itself free from primeval beds, the whirls and savage gouts of fire spread and ran like wind and rain and stark lightning over the sea sands, down empty river deltas, shadowing and screaming, whistling and whining, sputtering and coalescing toward the rocket which, extinguished, lay like a clean metal torch in the farthest hollow. As if a great charred caldron of sparkling lava had been overturned, the boiling people and snapping animals churned down the dry fathoms.

"Kill them!" screamed Poe, running.

The rocket men leaped out of their ship, guns ready. They stalked about, sniffing the air like hounds. They saw nothing. They relaxed.

The captain stepped forth last. He gave sharp commands. Wood was gathered, kindled, and a fire leapt up in an instant. The captain beckoned his men into a half circle about him.

"A new world," he said, forcing himself to speak deliberately, though he glanced nervously, now and again, over his shoulder at the empty sea. "The old world left behind. A new start. What more symbolic than that we here dedicate ourselves all the more firmly to science and progress." He nodded crisply to his lieutenant. "The books."

Firelight limned the faded gilt titles: The Willows, The Outsider, Behold, The Dreamer, Dr. Jekyll and Mr. Hyde, The Land of Oz, Pellucidar, The Land That Time Forgot, A Midsummer Night's Dream and the monstrous names of Machen and Edgar Allan Poe and Cabell and Dunsany and Blackwood and Lewis Carroll; the names, the old names, the evil names.

"A new world. With a gesture, we bum the last of the old."

The captain ripped pages from the books. Leaf by seared leaf, he fed them into the fire.

A scream!

Leaping back, the men stared beyond the firelight at the edges of the encroaching and uninhabited sea.

Another scream! A high and wailing thing, like the death of a dragon and the thrashing of a bronzed whale left gasping when the waters of a leviathan's sea drain down the shingles and evaporate.

It was the sound of air rushing in to fill a vacuum, where, a moment before, there had been something.

The captain neatly disposed of the last book by putting it into the fire.

The air stopped quivering.


The rocket men leaned and listened.

"Captain, did you hear it?"


"Like a wave, sir. On the sea bottom! I thought I saw something. Over there. A black wave. Big. Running at us."

"You were mistaken."

"There, sir!"


"See it? There! The city! Way over! That green city near the lake! It's splitting in half. It's falling!"

The men squinted and shuffled forward.

Smith stood trembling among them. He put his hand to his head as if to find a thought there. "I remember. Yes, now I do. A long time back. When I was a child. A book I read. A story. Oz, I think it was. Yes, Oz. The Emerald City of Oz…"

"Oz? Never heard of it."

"Yes, Oz, that's what it was. I saw it just now, like in the story. I saw it fall."


"Yes, sir?"

"Report for psychoanalysis tomorrow."

"Yes, sir!" A brisk salute.

"Be careful."

The men tiptoed, guns alert, beyond the ship's aseptic light to gaze at the long sea and the low hills.

"Why," whispered Smith, disappointed, "there's no one here at all, is there? No one here at all."

The wind blew sand over his shoes, whining.

The Exiles 1949( Изгнанники)

Глаза их горели как раскаленные угли, уста изрыгали пламя, когда, склонившись над котлом, они погружали в него то грязную палку, то свои когтистые костлявые пальцы.

Когда нам вновь сойтись втроем
В дождь, под молнию и гром.

Шекспир, "Макбет" Акт I, сцена (Пер. М. Л. Лозинского)

Пьяно раскачиваясь, они плясали на берегу высохшего моря, оскверняя воздух проклятьями, прожигая тьму злобным кошачьим взглядом:

Разом все вокруг котла!
Сыпьте скверну вглубь жерла
Жарко, жарко, пламя ярко
Хороша в котле заварка

(Там же Акт IV, сцена I)

Они остановились, оглядываясь.

– Где магический кристалл? Где иглы?

– Вот они!

– Хорошо, вот хорошо!

– Желтый воск загустел?

– Готов, готов!

– Лейте его в форму! – Все ли получилось как надо? – Они держали в руках восковую фигурку, и мягкий воск прилипал к пальцам, словно желтая патока.

– Теперь иглой его, прямо в сердце!..

– Кристалл, где кристалл? Он там, где гадальные карты. Смахните-ка с него пыль. А теперь глядите в него…

Ведьмы впились глазами в магический кристалл.

– Смотрите, смотрите, смотрите!..

Ракета летела, держа курс на Марс. На ракете один за другим умирали люди.

Командир устало поднял голову.

– Придется дать морфий.

– Но, командир…

– Вы что, не видите, как ему худо? – Командир приподнял шерстяное одеяло. Лежавший под влажной простыней человек пошевелился и застонал. В воздухе запахло жженой серой.

– Я видел… видел! – Умирающий открыл глаза, и взгляд его остановился на иллюминаторе, за которым была космическая бездна, хороводы звезд, где-то бесконечно далеко – планета Земля и совсем близко – огромный красный шар Марса. – Я видел его… огромный упырь с лицом человека… прилип к переднему стеклу… машет крыльями, машет… машет…

– Пульс? – коротко спросил Командир.

Санитар нащупал пульс.

– Сто тридцать.

– Он так долго не выдержит. Дайте ему морфий. Идемте, Смит.

Они проследовали дальше. Казалось, пол был выложен узором из высохших человеческих костей и черепов, застывших в безмолвном крике Командир шел, стараясь не глядеть под ноги.

– Пирс здесь, не так ли? – сказал он, открывая следующий люк.

Врач в белом халате отошел от распростертого на столе тела.

– Ничего не понимаю

– Как он умер? Причина смерти?

– Мы не знаем, Командир Это не сердце, не мозг, не последствия шока. Он просто перестал дышать.

Командир взял врача за запястье, отыскивая пульс. Лихорадочные удары кольнули пальцы словно жало. Лицо Командира оставалось бесстрастным.

– Поберегите себя, доктор. У вас тоже учащенный пульс.

Доктор кивнул головой.

– Пирс жаловался на боль в ногах и запястьях, словно его кололи иголками. Сказал, что тает, будто воск, а потом упал. Я помог ему подняться. Он плакал как дитя. Жаловался, что в сердце у него серебряная игла. А затем он умер. Вот его тело. Если хотите, можем повторить вскрытие. Все органы абсолютно здоровы.

– Невероятно. Должна же быть причина!

Командир подошел к иллюминатору. Он чувствовал, как пахнут ментолом, йодом и медицинским мылом его тщательно ухоженные руки. Белоснежные зубы прополосканы дорогим эликсиром, промытые до блеска уши и розовая кожа лица лоснятся, комбинезон напоминает кусок сверкающей горной соли, начищенные до блеска ботинки похожи на два черных зеркала, от стриженных ежиком волос исходит резкий запах одеколона. Даже дыхание Командира было свежим и чистым, как морозный воздух. На нем не было ни единого пятнышка, ни пылинки. Он напоминал новехонький хирургический инструмент, только что вынутый из автоклава и приготовленный к операции.

И все, кто летел с ним в ракете, были ему под стать. Казалось, в спине у каждого из них – ключик, чтобы заводить их и пускать в действие. Все они были не более как дорогими и затейливыми игрушками, послушными и безотказными.

Командир смотрел, как приближался Марс – он становился все ближе, все огромней.

– Через час посадка на этой проклятой планете. Смит, вам когда-нибудь снились упыри и прочая пакость?

– Снились, сэр. За месяц до старта ракеты из Нью-Йорка.

Белые крысы грызли мне шею, сосали кровь. Боялся сказать вам, думал, еще не возьмете с собой.

– Ну ладно, – вздохнул Командир – Я тоже видел сон. Первый за все пятьдесят лет жизни. Он приснился мне за несколько недель до отлета. А потом снился каждую ночь. Будто я белый волк, которого обложили на снежном холме. Меня подстрелили, в теле застряла серебряная пуля. А потом зарыли в землю и в сердце воткнули кол. – Он кивнул в сторону иллюминатора.

– Вы думаете, Смит, они ждут нас?

– Кто знает, марсиане ли там, сэр.

– Кто же тогда? Они начали запугивать нас уже за два месяца до старта. Сегодня они убили Пирса и Рейнольдса. А вчера ослеп Грэвиль. Почему? Никто не знает. Упыри, иголки, сны, люди, умирающие без всякой причины. В другое время я бы сказал, что это смахивает на колдовство. Но мы живем в 2120 году, Смит. Мы разумные люди. Ничего такого не должно случиться, а вот поди же, случается. Кто бы они ни были, эти существа с их упырями и иголками, но они наверняка постараются прикончить нас всех. – Он резко повернулся – Смит, принесите-ка сюда все книги из моего шкафа. Я хочу, чтобы они были с нами при посадке. На столе высилась груда книг – не менее двухсот.

– Спасибо, Смит Вы заглядывали когда-нибудь в них? Думаете, я сошел сума? Может быть. У меня было предчувствие. Я выписал их из Исторического музея в последнюю минуту. А все из-за этих проклятых снов. Двенадцать ночей подряд меня кололи, резали на куски, визжащий упырь был распят на операционном столе, что-то мерзкое и смердящее хранилось в черном ящике под полом Кошмарные, страшные сны Всем нашим ребятам снились кошмары о колдовстве, оборотнях, вампирах и призраках – всякая чертовщина, о которой они прежде и понятия не имели Почему? Да все потому, что сто лет назад были уничтожены все книги, где об этом говорилось. Был издан такой закон Он запретил все эти ужасные книги. То, что вы видите сейчас, Смит, – это последние экземпляры. Их сохранили для истории и запрятали в музейные хранилища.

Смит наклонился, пытаясь прочесть названия на пыльных переплетах.

– Эдгар Аллан По "Рассказы", Брэм Стокер "Дракула", Мэри Шелли "Франкенштейн", Генри Джеймс "Поворот винта", Вашингтон Ирвинг "Легенда о Сонной лощине", Натаниель Готорн "Дочь Рапачини", Амброз Бирс "Случай на мосту через Совиный ручей", Льюис Кэрролл "Алиса в Стране чудес", Алджернон Блэквуд "Ивы", Фрэнк Баум "Волшебник Изумрудного города", Г.Ф. Лавкрафт "Зловещая тень над Инсмутом" И еще книги Уолтера де ла Мэра, Уэйкфилда, Гарвея, Уэллса, Эсквита, Хаксли. Эти авторы все запрещены. Их книги сожгли в тот самый год, когда перестали праздновать День Всех Святых и Рождество Зачем нам эти книги, сэр!

– Не знаю, – вздохнул Командир. – Пока не знаю.

Три ведьмы подняли повыше магический кристалл. В нем, мерцая, светилось лицо Командира. До их слуха донеслось еле слышное "Не знаю. Пока не знаю…"

Ведьмы впились друг в друга взором.

– Надо спешить, – сказала первая.

– Пора предупредить тех, что в городе.

– Надо сказать им о книгах. Дело плохо. Все этот идиот Командир виноват.

– Через час они посадят здесь свою ракету.

Три старухи содрогнулись и посмотрели на берег высохшего марсианского моря, где высился Изумрудный город В самой высокой его светелке маленький человек раздвинул пурпурные занавеси на окне. Он смотрел на пустынный ландшафт, туда, где три старые колдуньи варили свое варево и мяли в руках воск. Дальше были видны другие костры, тысячи костров. Сквозь марсианскую ночь плыли легкий, как крылья ночной бабочки, синий дымок благовоний, черный табачный дым и дым костров из траурных еловых веток, туманы, пахнущие корицей и тленом. Маленький человек сосчитал жарко горящие ведьмины костры Словно почувствовав на себе взгляд трех ведьм, он обернулся. Край отпущенной пурпурной занавески упал, полуприкрыв окно, и от этого показалось, что соседний портал мигнул, словно чей-то желтый глаз.

Эдгар Аллан По смотрел в окно башни, и аромат выпитого вина приятно щекотал его ноздри.

– У друзей Гекаты нынче много дел, – сказал он, вглядываясь в силуэты ведьм далеко внизу.

– Я видел, как сегодня их гонял Шекспир, – произнес голос за его спиной. – Там, на берегу моря, собралась вся его рать, их тысячи. Там же три ведьмы, Оберон, отец Гамлета, Пак – все. Я говорю, тысячи. Море людей.

– Славный Вильям. – По обернулся. Занавеска упала, совсем закрыв окно. Он еще стоял какое-то мгновение, глядя на грубую каменную кладку стен, почерневший деревянный стол, свечу и человека, который сидел у стола и от нечего делать зажигал одну спичку за другой и смотрел, как они, догорев, гаснут. Это был Амброз Бирс Он что-то насвистывал себе под нос, время от времени тихонько посмеиваясь.

– Настало время предупредить мистера Диккенса, – сказал По. – Мы и так слишком долго медлили. В нашем распоряжении считанные часы. Вы пойдете со мной, Бирс?

Бирс живо взглянул на него.

– Я только что подумал, что будет с нами?

– Если не удастся убить их или хотя бы отпугнуть, то нам придется покинуть планету, разумеется. Переселимся на Юпитер, а если они прилетят и туда, тогда на Сатурн, а если они и туда доберутся, у нас есть Уран, Нептун, на худой конец, Плутон.

– А потом?

Лицо Эдгара По казалось усталым, в глазах, затухая, все еще отражались огни костров, в голосе звучала печальная отрешенность, неуместными сейчас казались выразительные жесты и мягкая темная прядь, упавшая на удивительно белый лоб Казалось, он поверженный демон, полководец, потерпевший поражение. Задумываясь, он имел обыкновение нервно покусывать темные шелковистые усы, от чего они изрядно пострадали. Он был так мал ростом, что его огромный, белый, словно светящийся лоб, казалось, плыл сам по себе в сумерках комнаты.

– У нас есть одно преимущество – более совершенные средства передвижения, – сказал он. – Кроме того, всегда есть надежда на их атомные войны, гибель государств, возврат средневековья, а следовательно, и суеверий. И тогда в один прекрасный вечер мы вдруг все сможем вернуться на Землю. – Темные глаза Эдгара По задумчиво глядели из-под выпуклого сверкающего лба. Он поднял глаза на потолок – Итак, они летят сюда, чтобы разрушить и этот мир. Не могут примириться с тем, что существует еще что-то, что они не успели осквернить.

– Разве волчья стая успокоится, если уцелела хоть одна овца? – сказал Бирс – Будет настоящая схватка Я усядусь где-нибудь в стороне и буду вести счет Столько-то землян угодило в чан с кипящей смолой, и столько-то Рукописей, найденных в бутылках, брошено в костер, столько-то землян проткнуты иглами, и столько-то Красных смертей пустилось наутек при виде шприца – ха-ха!

Эдгар По качнулся, слегка захмелевший от выпитого вина и гнева.

– Что мы такого сделали? Ради всего святого, будьте с нами, Бирс. Разве критики и рецензенты были справедливы к нашим книгам? О нет! Они просто схватили их своими стерильными щипцами и бросили в чан, чтобы прокипятить и убить вредоносные микробы. Будь они все прокляты!

– Презабавное положение, – промолвил Бирс.

Отчаянный вопль, раздавшийся за дверью, прервал беседу.

– Мистер По! Мистер Бирс.

– Да-да, мы здесь! – Спустившись несколькими ступеньками вниз, они увидели прислонившегося к стене человека. Он задыхался от волнения.

– Вы слышали? – вскричал он, увидев их. Дрожащей рукой он вцепился в них, будто под ногами у него разверзлась бездна – Через час они будут здесь! Они везут с собой книги! Ведьмы говорят, что это старые книги! А вы отсиживаетесь в башне в такое время! Почему вы ничего не делаете?

– Мы делаем все возможное, Блэквуд. Вам это в новинку. Идемте с нами, мы направляемся к мистеру Чарльзу Диккенсу.

– Чтобы обсудить нашу участь, нашу печальную участь, – добавил Бирс и подмигнул.

Они спускались по лестнице в гулкую пустоту замка, все ниже и ниже, туда, где паутина, пыль и тлен.

– Не волнуйтесь, – говорил По, и его лоб освещал им путь, словно огромная белая лампа, то вспыхивая, то затухая. – Я дал знать всем, кто там, на берегу мертвого моря. Всем вашим и моим друзьям, Блэквуд, и вашим, Бирс, тоже. Они все там. Все зверье, ведьмы и старики с длинными острыми зубами. Ловушки расставлены, колодцы и маятники ждут. И Красная смерть тоже… – он тихонько засмеялся. – Да, Красная смерть. Мог ли я думать, что настанет время, когда понадобится, чтобы на самом деле была Красная смерть? Но они хотят этого и они это получат!

– Достаточно ли мы сильны? – терзался сомнениями Блэквуд.

– А что такое сила? Во всяком случае, для них это будет неожиданностью. У них нет воображения, у этих чистеньких молодых людей в стерильных комбинезонах и шлемах, напоминающих стеклянные аквариумы. Они исповедуют новую религию, на груди у них на золотых цепочках скальпели, на головах диадемы из микроскопов, в руках сосуды с дымящимися благовониями, но на самом деле это всего лишь бактерицидные автоклавы. Они хотят покончить раз и навсегда со всякой чертовщиной. Имена По, Бирса, Готорна, Блэквуда не должны осквернять их стерильные уста.

Выйдя из замка, они пересекли всю в разводьях равнину – озеро не озеро, а нечто мерцающее и призрачное, как в недобром сне. Воздух был полон каких-то звуков, свиста крыльев, вздохов ветра. Бормотание у костров то умолкало, то вновь звучало, фигуры раскачивались Мистер По видел, как поблескивали вязальные спицы: они вязали, вязали, вязали. Они сулили боль, страдания и зло восковым фигуркам, изображавшим людей. От кипящего котла пахло чесноком, кайенским перцем, дурманяще благоухал брошенный в огонь шафран.

– Продолжайте, – крикнул им По – Я еще вернусь На пустынном берегу моря темные фигуры вытянулись, стали расти и вдруг унеслись в небо как черный дым. В далеких горах на башнях зазвонили колокола, и черное воронье, встревоженное бронзовым звоном, взметнулось и рассыпалось в воздухе как пыль.

С одинокого холма По и Бирс торопливо спустились в долину и тут же очутились на мощенной булыжником улочке Была холодная, унылая погода, к тому же еще туман, и сновавшие взад и вперед прохожие громко топали ногами, чтобы хоть немного согреться; теплились огоньки свечей в окнах контор и лавок, где висели рождественские индейки. Стайка закутанных с ног до головы мальчишек, прославляя Рождество, пела: "Да пошлет вам радость Бог", и их дыхание белыми облачками плыло в морозном воздухе Часы на башне то и дело оглушительно били полночь Детишки выбегали из пекарен, крепко держа в грязных ручонках узелки с кастрюльками и подносами, где дымился семейный рождественский обед.

Остановившись под вывеской "СКРУДЖ, МАРЛИ и ДИККЕНС", По взял в руки дверной молоток с лицом Марли и стукнул им в дверь. Она тут же приоткрылась, и веселые звуки музыки едва не заставили пришельцев тут же пуститься в пляс. За спиной человека, воинственно наставившего на непрошенных гостей свою острую бородку и усы, виднелся хлопающий в ладоши мистер Физзиуиг и миссис Физзиуиг – одна сплошная улыбка. Эта пара отплясывала так лихо, что то и дело натыкалась на других; пиликала скрипка, и звенел смех, похожий на звон хрустальной люстры, когда ее легонько тронет ветерок. Огромный стол был уставлен блюдами со свиными окороками, индейками и гусями, украшенными ветками остролиста, со сладкими пирогами, молочными поросятами, гирляндами сосисок, апельсинами и яблоками. За столом сидели Боб Кретчит и Крошка Доррит, Малютка Тим и мистер Феджин собственной персоной, и еще человек, действительно похожий на непроваренный кусок говядины, или лишнюю каплю горчицы, или ломтик сыра, или непрожаренную картофелину, – не кто иной, как сам мистер Марли со своей цепью и прочим; вино лилось рекой, а румяная индейка делала то, что ей и положено, – дымилась во всем своем великолепии. [Персонажи и сценки из "Рождественской песни в прозе" и других произведении Чарльза Диккенса]

– Что вам угодно? – спросил мистер Чарльз Диккенс.

– Мы снова пришли просить вас, Чарльз. Нам нужна ваша помощь, – промолвил По.

– Помощь? Какая? Вы надеетесь, что я помогу вам расправиться с этими славными ребятами, что летят сюда на ракете? Напрасно. Я здесь случайно. Мои книги сожгли по ошибке. Я никогда не писал страшных и невероятных историй, как вы, По, или вы, Бирс, или другие У меня нет ничего общего с вами, ужасные вы люди!

– Вы обладаете даром убеждать, – продолжал уговаривать его По – Вы могли бы встретить их, рассеять их сомнения, усыпить бдительность, а потом – потом мы бы занялись ими.

Диккенс не сводил взгляда с черного плаща, в котором прятал руки Эдгар По. Улыбнувшись, По вытащил из складок плаща черную кошку.

– А это подарок для одного из них.

– А для остальных?

По, довольный, улыбнулся.

– Преждевременное погребение.

– Вы мрачный человек, По.

– Я напуганный и очень разгневанный человек. Я – бог, так же как и вы, мистер Диккенс, как мы все, и все, что было создано нашей фантазией – наши герои, если хотите, – сейчас не только подвергается опасности, но уже изгнано, запрещено, сожжено, разорвано в клочья, вычеркнуто из памяти Миры, созданные нами, рушатся и гибнут Даже боги могут восстать.

– Вот как? – Диккенс нетерпеливо вскинул голову: ему хотелось поскорее вернуться к веселому обществу, музыке и вкусной еде – Тогда, может быть, вы объясните, почему мы все очутились здесь? Как это могло случиться?

– Война порождает войны, разрушение ведет к разрушению. На Земле во второй половине двадцатого века стали запрещать наши книги О, какая чудовищная казнь – уничтожить все, что мы создали! Именно это побудило нас вернуться Откуда? Из царства смерти? Небытия? Я не любитель абстракций. Просто я не знаю. Я только знаю, что наши миры, наши творения взывали о помощи, и мы попытались спасти их Единственной возможностью спасти их было переждать здесь, на Марсе, какую-нибудь сотню лет, пока на Земле станет невмоготу от слишком большого количества ученых с их скептицизмом и недоверием. Но они решили прогнать нас и отсюда, нас и нашу фантазию, алхимиков, ведьм, вампиров и оборотней, которые один за другим отступали, по мере того как наука победно шествовала по Земле, покоряя одну страну за другой. У нас нет иного выхода, кроме бегства. Вы должны помочь нам Вы умеете убеждать. Вы нам нужны.

– Повторяю еще раз, я ничего общего с вами не имею. Я не одобряю ни вас, По, ни других, – сердито вскричал Диккенс – Я никогда не выдумывал ведьм, вампиров и прочей чертовщины.

– А ваш святочный рассказ с привидениями? Ваша "Рождественская песнь в прозе"?

– Чепуха! Всего один рассказ Возможно, я еще что-то написал о привидениях, ну и что из этого? Мои главные книги совсем не об этом, там нет подобной ерунды!

– По ошибке или нет, но они и вас причислили к нам. Они уничтожили и ваши книги, Диккенс, – миры, созданные вами! Вы должны ненавидеть их!

– Я согласен, что они глупы и невежественны, но что из этого? Прощайте.

– Пусть выйдет хотя бы мистер Марли!

– Нет!

Дверь захлопнулась. Когда По спускался вниз по улице, скользя по обледеневшему булыжнику, он услышал звук рожка и увидел подъехавший почтовый дилижанс. Из него со смехом и песнями, раскрасневшиеся и оживленные, выкрикивая рождественские поздравления, высыпали члены Пиквикского клуба и что есть мочи заколотили в дверь. Им открыл жирный парень.

Эдгар По торопливо шагал по берегу мертвого моря. На мгновение он задерживался то у одного, то у другого костра, чтобы отдать распоряжения, проверить, хорошо ли кипит котел, достаточно ли зелья и как начертаны мелом магические пентаграммы "Хорошо!" – восклицал он и спешил дальше "Отлично!" – кричал он и бежал дальше. Другие бежали за ним. Вот уже присоединились и мистер Коппард с мистером Мэкеном. Все злобные змеи и разгневанные демоны, огнедышащие драконы и шипящие гадюки, трясущиеся ведьмы, ядовитые колючки, жгучая крапива и колючий терновник – все, что некогда оставило на этом печальном береге отступившее море фантазии, теперь пенилось, бурлило и гневно шипело.

Мистер Мэкен вдруг остановился. Он опустился на холодный песок и заплакал, как ребенок. Его пытались утешить, но безуспешно.

– Я вдруг подумал… – промолвил он, – я подумал, что будет с нами, когда исчезнут последние экземпляры наших книг. Сердитый ветер пронесся мимо.

– Не смейте говорить об этом!

– Но мы должны! – простонал мистер Мэкен. – Именно сейчас, когда ракета сядет, вы, мистер По, вы, Коппард, вы, Бирс, исчезнете Как дым, развеянный ветром Ваши лица начнут таять…

– Смерть, смерть всем нам!

– Мы существуем, пока нас терпят на Земле. Если сегодня будет вынесен окончательный приговор и исчезнут последние экземпляры наших книг, мы погаснем, как гаснет огонь.

Коппард печально размышлял.

– Кто я? В чьей памяти на Земле я еще живу? Где? В африканской хижине? Какой- нибудь отшельник, может быть, читает мои рассказы. Последняя свеча, задуваемая ветром времени и науки. Дрожащий слабый огонек, благодаря которому я еще живу в гордом изгнании Он или, может быть, мальчишка, вовремя нашедший меня на старом чердаке? О, вчера мне было так худо, так худо. У души ведь тоже есть плоть, как есть она у тела, и плоть моей души ныла, каждая ее частичка Вчера я был свечой, которая вот-вот погаснет, но вдруг пламя разгорелось с новой силой, потому что ребенок там, на Земле, чихая от пыли, нашел на старом чердаке мою потрепанную, изъеденную временем книгу И вот я вновь получил короткую отсрочку!

В маленькой хижине на берегу громко хлопнула дверь. Небольшого роста человек, изможденный и исхудавший так, что кожа буквально висела на нем, вышел из хижины и, не обращая ни на кого внимания, сел и уставился на свои сжатые кулаки.

– Вот кого мне жаль, – тихо прошептал Блэквуд. – Посмотрите, конец его близок. Когда-то он был более реален, чем мы, люди. Веками его, всего лишь легенду, наделяли розовой плотью, белоснежной бородой, обряжали в красный бархатный тулуп и черные сапоги. Ему дали сани, оленей, серебряную мишуру и ветку остролиста. Столько веков понадобилось, чтобы создать его. А потом взяли и уничтожили, выбросили, как негодную вещь.

Все молчали.

"Как там на Земле без Рождества? – подумал По – Без жареных каштанов, елочных украшений, хлопушек и свечей… Ничего, только снег, ветер и одинокие люди- реалисты…"

Они смотрели на печального старика с тощей бородкой, в выцветшем красном бархатном кафтане.

– Знаете, как это случилось?

– Нетрудно представить – Фанатик-психиатр, умничающий социолог, с пеной у рта негодующий педагог, лишенные фантазии родители

– Прискорбное положение Я не завидую торговцам рождественскими подарками, – заметил, усмехнувшись, Бирс. – В последнее время, как мне помнится, они начинали готовиться к сочельнику за день до праздника Всех Святых. Теперь, если в этом есть еще смысл, пожалуй, начнут уже с сентября…

Бирс внезапно умолк и с печальным стоном рухнул на землю. Падая, он успел прошептать "Как странно " Окаменев от ужаса, они смотрели, как его тело превращается в сизую золу и обугленные кости; хлопья сажи проплыли в воздухе.

– Бирс! Бирс!

– Его нет.

– Погиб последний экземпляр его книги. Кто-то только что сжег ее на Земле.

– Да хранит его бог Теперь ничего от него не осталось. Ибо кто мы, как не наши книги, и, если гибнут книги, бесследно исчезаем и мы.

В небе нарастал гул.

Испуганно вскрикнув, они посмотрели вверх. Обжигая небосвод огненными выхлопами, летела ракета На берегу замелькали огни фонарей, послышался скрип, скрежет, бульканье, запахло колдовским варевом. Полые тыквы-черепа со свечами в пустых глазницах поднялись в холодный чистый воздух Костлявые пальцы сжались в кулак, и вопль вырвался из сухих уст колдуньи!

Чур, корабль, остановись!
Сгинь, корабль воспламенись,
Лопни, тресни, развались!
Плоть сушеная колдуньи,
Шерсть ушана в полнолунье

– Настал час нам отправляться в путь, – прошептал Блэквуд. – На Юпитер, Сатурн или Плутон.

– Бежать? – крикнул ветру По. – Никогда!

– Я старый человек, я устал.

По взглянул в лицо старику и понял, что тот говорит правду. Он вскарабкался на огромный валун и обратился к тысячам серых теней, болотных огоньков и желтых глаз, к воющему ветру.

– Яды! Зелье! – крикнул он.

Запахло горьким миндалем, мускусом, тмином, фиалковым корнем и полынью.

Ракета снижалась медленно и неотвратимо, с воем и стенаниями проклятого всеми грешника Эдгар По неистовствовал. Он вскинул вверх сжатые кулаки, и оркестр из запахов, ненависти и гнева послушно повиновался. Словно сорванные бурей ветки, в воздухе пронеслись летучие мыши Негодующие сердца, пущенные как ядра, взрывались в опаленном воздухе кровавым фейерверком. Все ниже и ниже, неумолимо как маятник, опускалась ракета.

С гневными проклятиями По попятился назад, а ракета приближалась, сверля и жадно всасывая воздух Мертвое море стало колодцем, где, как в западне, они ждали, когда опустится зловещая машина, подобно сверкающему лезвию топора. Их как будто застигла горная лавина.

– Змеи! – крикнул По.

Многоцветные ленты серпантина взметнулись вверх, навстречу ракете. Но она уже села, взвихрив воздух, опалив его пламенем. И вот она лежит, тяжело отдуваясь, опустив огненный хвост на песок, всего в какой-то миле от них.

– Вперед! – неистово вскричал По. – Наш план изменился. У нас теперь лишь один выход. Вперед! Всем вместе на нее! Раздавим ее, убьем их всех!

Казалось, это был приказ разбушевавшимся волнам изменить свой бег, морю вздыбиться и покинуть веками обжитое ложе, яростным вихрям закружиться над песками, огненным потокам устремиться в высохшие русла, буре, ливню, громам обрушиться на берег; заметались тени и с пронзительным визгом и свистом, скуля, лопоча и стеная, устремились к ракете, которая, выключив двигатели, лежала в лощине, как погашенный факел. Словно опрокинули закопченный котел – разгневанные люди и рычащее зверье, как потоки раскаленной лавы, потекли по безводным милям морского дна.

– Убьем их! – кричал бегущий По.

Люди вышли из ракеты, держа ружья наготове. Настороженно оглядываясь, они принюхивались, как ищейки. Пусто. Никого. Они облегченно вздохнули.

Последним вышел Командир. Он коротко отдал приказ собрать хворост, разложить костер. Вспыхнуло пламя. Командир приказал всем стать поближе, в полукруг.

– Перед нами новый мир, – начал он, заставляя себя говорить размеренно и спокойно, хотя то и дело с опаской бросал взгляд через плечо на высохшее море за спиной. – Старый мир остался позади, это начало нового мира. Символическим актом мы сейчас еще раз подтвердим свою преданность науке и прогрессу. – И он коротко кивнул лейтенанту: – Книги!

Пламя заиграло на потускневших заглавиях книг: "Ивы", "Чужой", "Смотри, перед тобой мечтатель", "Доктор Джекил и мистер Хайд", "Волшебник Изумрудного города", "Пеллюсидар", "Страна, которую забыло время", "Сон в летнюю ночь" – и ненавистных именах Мэкена, Эдгара По, Кэбелла, Дансени, Блэквуда, Льюиса Кэрролла – старых именах, забытых, преданных анафеме именах.

– Это новый мир. А теперь мы торжественно покончим с тем, что еще осталось от старого.

И Командир вырвал страницу из книги. Он вырывал их одну за другой и бросал в огонь.

Пронзительный крик!

Люди в испуге отпрянули, и их взоры невольно устремились поверх пламени костра, к неровным осыпающимся берегам пустого моря.

Еще крик, высокий и печальный, – предсмертный вопль издыхающего дракона, яростно бьющегося о прибрежную гальку кита, ибо левиафаново море ушло, чтобы не вернуться никогда.

Словно воздух со свистом ворвался в пустоту, где за мгновение до этого что-то было!

Командир аккуратно расправился с последней книгой.

Воздух больше не дрожал.


Люди, пригнув головы, прислушивались.

– Командир, вы слышите?

– Нет.

– Волна, сэр! Там, на дне этого моря! Мне показалось, я даже видел ее. Огромная черная волна. Катится прямо на нас!

– Вам привиделось.

– Смотрите туда, сэр!

– Что еще там?

– Смотрите, смотрите! Город вдалеке! Зеленый город у озера! Он раскололся надвое, он рушится!

Подавшись вперед, люди напрягли зрение.

Смит стоял среди них. Его била дрожь. Он прижал руку ко лбу, силясь что-то вспомнить.

– Я вспомнил! Да-да, вспомнил. Давно-давно, еще в детстве, я читал книгу… Кажется, это была сказка об изумрудном городе. Я вспомнил! "Волшебник Изумрудного города".

– Изумрудного?

– Да, так назывался город. Я видел его сейчас точно таким, как он описан в книге. Он рухнул.

– Смит!

– Да, сэр.

– Приказываю, немедленно к врачу!

– Слушаюсь, сэр! – Смит коротко отдал честь.

– Всем соблюдать осторожность!

Боязливо ступая, держа ружья наготове, люди отдалились от ракеты и ее слепящих прожекторов, чтобы получше разглядеть длинное ложе моря и низкие холмы.

– Как? Здесь никого нет? – разочарованно прошептал Смит. – Ни одной живой души?

Ветер, горестно завывая, бросил горсть песка к его ногам.

No Particular Night or Morning 1951( То ли ночь, то ли утро)

За два часа он выкурил пачку сигарет.

– Как далеко мы в космосе?

– Миллиард миль, не меньше.

– Миллиард миль от чего? – спросил Хичкок.

– Смотря что тебе нужно, – ответил Клеменс, который не выкурил пока ни одной сигареты. – Миллиард миль от дома, можно сказать.

– Так и скажи.

– От дома, Земли, Нью-Йорка, Чикаго. От того места, откуда ты родом.

– Я не помню, откуда я, – ответил Хичкок. – Я даже не верю, что существует Земля. А ты веришь?

– Да, – быстро ответил Клеменс. – Сегодня утром она мне приснилась.

– В космосе нет утра.

– Тогда ночью.

– Здесь всегда ночь, – тихо сказал Хичкок. – О какой конкретной ночи ты говоришь?

– Заткнись, – сказал Клеменс, рассердившись. – Дай досказать.

Хичкок раскурил новую сигарету. Рука его не дрожала, но казалось, что она дрожит где-то внутри, под загорелой кожей, дрожит непроизвольно, сама по себе – такая маленькая неприметная дрожь в руке и огромная – во всем теле. Двое космонавтов сидели на полу палубы обозрения и смотрели на звезды. Глаза Клеменса блестели, взгляд Хичкока был пуст и не выражал ничего, кроме разве легкого недоумения.

– Я проснулся в 05.00 часов, – промолвил он, и казалось, что он обращается к своей правой руке. – Я услышал, что кричу: "Где я был?" И сам отвечаю: "На Земле". "Что такое Земля?" – удивляюсь я. "Это место, где я родился", – говорю я себе. Но это же ничто, и даже хуже, чем ничто. Я не верю тому, чего не вижу, не слышу и что не могу потрогать руками. Я не вижу Землю, почему я должен верить, что она существует? Не верить куда безопасней.

– Она существует, – улыбнувшись, уверенно сказал Клеменс. – Вон та, светящаяся точка – это и есть Земля.

– Это не Земля, это наше Солнце. Отсюда Землю не видно

– Я вижу ее. У меня хорошая память.

– Это не одно и то же, глупец, – неожиданно рассердился Хичкок. – Я хочу сказать, видеть можно лишь глазами, со мной всегда так было. Если я в Бостоне, то Нью-Йорк для меня мертв. Но когда я в Нью-Йорке, тогда мертв Бостон. Если я не вижу человека хотя бы один день, для меня он умирает. Но, встретив его вновь на улице, Господи, как я радуюсь его воскрешению и чуть не пляшу от счастья, что снова вижу его. Да, так было со мной раньше. Теперь я более не пляшу, просто смотрю на него. Когда же он уходит, для меня он снова мертв.

Клеменс рассмеялся:

– Просто у тебя мозги работают на самом примитивном уровне. Ты ничего не запоминаешь. У тебя нет воображения. Хичкок, старина. Ты должен научиться многое держать в своей памяти.

– А зачем мне помнить о вещах, которыми я не могу пользоваться? – спросил Хичкок, глядя широко открытыми глазами в космос. – Я – человек практичный. Если я не могу видеть Землю и ходить по ней, что ж, прикажешь мне ходить по памяти о Земле, так что ли? Это больно. Воспоминания как однажды сказал мне отец, колючи как иглы дикобраза. К черту их! Подальше от воспоминаний. Они делают человека несчастным, мешают ему работать, доводят до слез.

– А я вот сейчас шагаю по Земле, – сказал Клеменс, мечтательно прищурившись и выпустив струйку дыма.

– Смотри, ты дразнишь дикобраза. Чуть позднее, днем ты почувствуешь, что потерял аппетит и тебе не хочется съесть свой ленч. Ты будешь удивляться и не понимать почему, – сказал Хичкок глухим ровным голосом. – А все потому, что ты занозил ноги колючками дикобраза и тебе теперь больно. К черту все это! Если я не могу что-то выпить, попробовать на вкус, что-то ущипнуть, кому-то дать пинка, растянуться и полежать на чем-то, тогда, говорю я себе, забудь об этом. Для Земли я умер, что ж, она тоже умерла для меня. Если сегодня вечером в Нью-Йорке никто не оплакивает меня, к черту Нью-Йорк! В космосе нет времен года: нет зимы и лета, нет весны и осени. Нет здесь какого-то конкретного вечера или утра, а есть только космос и более ничего. А в это мгновение здесь мы с тобой и эта ракета. Но реально существующим я ощущаю только себя. Вот и все.

Клеменс словно и не слушал его.

– А я вот беру монету и бросаю ее в телефон-автомат, – промолвил он с медленной улыбкой, наглядно показывая, как это делает. – И звоню своей подружке в Эванстаун: – Алло, Барбара!

Ракета продолжала свой полет.

Ровно в 13.05 звонок собрал всех на ленч. Команда бесшумно, в подбитых резиной бутсах, мгновенно заняла свои места за столами с мягкой обивкой.

Клеменс вдруг понял, что ему совсем не хочется есть.

– Что я тебе говорил, – тут же заметил это Хичкок. – Вот тебе твои чертовы дикобразы! Забудь о них, как я тебе говорил. Смотри, какой у меня аппетит, – произнес он все это монотонным, неживым голосом, без тени юмора или злорадства. – Следи за мной, – он положил в рот солидный сок пирога, проверил языком его мягкость, затем перевел взор на остатки пирога на тарелке, тронул его вилкой, нажал и стал мять лимонную начинку, следя, как она брызжет струйками меж зубцов вилки. Затем он ощупал рукой бутылку с молоком и наполнил им стакан, прислушиваясь к звуку льющегося молока. При этом он так пристально смотрел на молоко, словно ждал, что оно побелеет еще больше, и так быстро осушил стакан, что едва ли распробовал вкус молока. Свой ленч он съел в считанные минуты, лихорадочно забрасывая пищу в рот, а съев все, стал поглядывать по сторонам, нельзя ли прихватить еще что-нибудь. Но поблизости все уже было съедено. После этого он снова тупо уставился в иллюминатор, где видел космос и ракету.

– Все это нереально, – вдруг сказал он.

– Что? – спросил Клеменс.

– Звезды. Кто-нибудь хоть раз дотронулся до одной из них? Я вижу их, это верно, но что за радость видеть то, что удалено от тебя на миллион, а то и миллиард миль? Стоит ли думать о том, что так далеко от тебя?

– Зачем ты полетел? – неожиданно спросил Клеменс. Хичкок заглянул в свой досуха пустой стакан и, крепко зажав его в руке, отпустил и снова сжал.

– Не знаю, – он провел языком по краю стакана. – Просто должен был, вот и все. Разве ты всегда знаешь, почему совершаешь те или иные поступки в своей жизни?

– Тебе нравилась идея путешествия в космос? Перемена мест?

– Не знаю. Впрочем, да. Хотя нет. Важна не перемена мест, а важен момент, когда находишься между ними. – Хичкок впервые попытался сосредоточить свой взгляд на чем-то конкретном за иллюминатором, но туманность была столь далекой и неопределенной в своих очертаниях, что его взгляд не мог за что-либо уцепиться, и его лицо и руки выражали предельное напряжение. – Главное – это космос и его необъятность. Мне всегда нравилась его идея: пустота сверху, пустота снизу и еще большая пустота между ними, а в ней я.

– Никогда еще не слышал, чтобы кто-то так говорил о космосе.

– Вот видишь, я это сказал. Надеюсь, ты меня слышал.

Хичкок вынул новую пачку сигарет и закурил, жадно затягиваясь и выпуская клубы дыма.

– Каким было твое детство, Хичкок? – спросил Клеменс.

– Я никогда не был молодым. Тот Хичкок, каким я был, умер. Вот тебе еще один пример колючек памяти. Я не хочу сесть на них голым задом, спасибо. Я всегда считал, что умираешь каждый день и каждый день тебя ждет аккуратный деревянный ящик с твоим номером. Но никогда не надо возвращаться назад, поднимать крышку ящиков и глядеть на себя того, прошлого. Ты умираешь в своей жизни не одну тысячу раз, а это уже горы мертвяков, и каждый раз ты умираешь по-своему, с другой гримасой на лице, которая раз от раза становится все ужасней. Ведь каждый день – ты другой, себе незнакомый, кого ты уже не понимаешь и не хочешь понимать.

– Таким манером ты отрезаешь себя от своего прошлого.

– Что общего у меня с молодым Хичкоком, какое мне дело до него? Он был круглым дураком, которого вечно отовсюду выгоняли, кем помыкали, кого лишь использовали в своих целях. У молодого Хичкока был никудышный отец, и он был рад смерти своей матери, потому что она была не лучше. Неужели я должен вернуться назад, чтобы поглядеть на то каким было лицо отца в день его смерти, и позлорадствовать? Он тоже был дураком.

– Мы все – дураки, – промолвил Клеменс, – и всегда ими были. Только мы считаем, что меняемся с каждым днем. Просыпаешься и думаешь: "Нет, сегодня я уже не дурак. Я получил свой урок. Вчера я был дураком, но сегодня утром – нет". А завтра понимаешь, что как был дураком, так им и остался. Мне кажется, что выход здесь один: чтобы выжить и чего-то добиться, надо примириться с тем, что мы несовершенны, и жить по этой мерке.

– Я не хочу вспоминать о несовершенном, – заявил Хичкок – Я не могу пожать руку молодому Хичкоку, понимаешь? Где он сейчас? Ты можешь найти его для меня? Он умер, ну так и черт с ним! Я не строю свое завтра с учетом глупостей, которые наделал вчера.

– Ты все неправильно понял.

– Тогда оставь меня таким, каков я есть. – Хичкок, закончив ленч, продолжал сидеть за столом и глядеть в иллюминатор. Остальные космонавты странно поглядывали на него.

– Метеориты и вправду существуют? – вдруг спросил Хичкок.

– Ты, черт побери, отлично знаешь, что существуют.

– На экране нашего радара – да, такие светящиеся прочерки в космосе. Нет, я не верю ничему, что существует или происходит не в моем присутствии. Иногда, – он кивнул на космонавтов, заканчивающих свою трапезу, – иногда я не верю ни в кого и ни во что, кроме себя. – Он выпрямился. – Тут есть лестница, ведущая на верхний этаж корабля?

– Да.

– Я должен немедленно ее видеть.

– Не надо так нервничать, друг.

– Жди меня здесь, я скоро вернусь. – Хичкок быстро вышел.

Космонавты продолжали медленно дожевывать пищу. Прошло какое-то время, и, наконец, один из них поднял голову от тарелки:

– Как давно он такой? Я имею в виду Хичкока.

– Только сегодня.

– Вчера он тоже был чудной.

– Да, но сегодня с ним намного хуже.

– Кто-нибудь сообщил об этом психиатру?

– Мы думали, что обойдется. Каждый проходит через это, впервые попав в космос. Со мной тоже такое было. Сначала начинаешь философствовать без всякого удержу, а потом трясешься от страха. Покрываешься холодным потом, сомневаешься в родных отце и матери, не веришь, что есть Земля, и в конце концов напиваешься до чертиков. А потом просыпаешься с дурной башкой и все проходит.

– Хичкок ни разу не напивался, – заметил кто-то. – А ему не помешало бы хорошенько напиться.

– Не знаю, как он прошел отборную комиссию?

– А как прошли ее мы? Им нужны люди. Космос отпугивает людей. Большинство боится его до чертиков. Так что в комиссии не особо придираются при отборе и легко признают человека годным.

– Этот при всех скидках не может быть признан годным, – опять сказал кто-то. – Он из тех, кому все нипочем. От него всего можно ждать.

Прошло пять минут. Хичкок не возвращался.

Клеменс, не выдержав, встал и по винтовой лестнице поднялся на полетную палубу. Хичкок был там. Он с нежностью прикасался рукой к перегородке.

– Она существует, – говорил он себе.

– Конечно, существует.

– Я боялся, что ее нет. – Хичкок внимательно посмотрел на Клеменса. – И ты жив.

– Жив, и уже немало лет.

– Нет, – возразил Хичкок. – Сейчас, в данную минуту, пока ты здесь, рядом со мной, ты жив. Мгновение назад тебя не было, ты был ничем.

– Для себя я был всем, – не согласился Клеменс.

– Это не имеет значения. Тебя не было со мной, – настаивал Хичкок. – А это главное. Команда внизу?

– Да.

– Ты можешь это доказать?

– Послушай, Хичкок, тебе лучше показаться доктору Эдвардсу. Мне кажется, ты нуждаешься в его помощи.

– Нет, со мной все в порядке. А кто здесь доктор, кстати? Ты мне можешь доказать, что он на ракете?

– Могу. Все, что нужно сделать, – это позвать его сюда.

– Нет, я имею в виду, что, стоя вот здесь в эту самую минуту, ты никак не можешь доказать мне, что он на ракете. Разве я не прав?

– Конечно, не двигаясь и оставаясь здесь с тобой, я не смогу этого сделать.

– Вот видишь. У тебя нет возможности доказать это с помощью твоих умственных усилий. А мне нужно именно такое доказательство, чтобы я его почувствовал. Материальные доказательства, за которыми надо сбегать и притащить сюда, мне не нужны. Я хочу, чтобы доказательство можно было держать в уме, потрогать его, почувствовать его запах, ощущать его целиком. Но это невозможно. Чтобы верить в существование вещи, ты должен постоянно иметь ее при себе. Землю в карман не положишь или же человека. А я хочу добиться того, чтобы всегда иметь при себе любую вещь. Чтобы я мог верить в ее существование. Это так обременительно – куда-то идти, брать что-то физически существующее, лишь бы доказать что-то. Я не люблю реальные вещи, потому что их всегда можно забыть где-нибудь или оставить, а потом перестать в них верить.

– Таковы правила игры.

– Я хочу поменять их. Разве плохо было бы подтверждать наличие той или иной вещи или человека простым усилием ума и всегда быть уверенным, что каждая вещь на своем месте? Я всегда бы знал, как выглядит то или другое место, когда меня там нет. Я хотел бы быть в этом уверенным.

– Это невозможно.

– Знаешь, – мечтательно промолвил Хичкок, – первая мысль о том, чтобы попасть в космос, пришла мне лет пять назад. Как раз в это время я потерял работу. Я хотел стать писателем. Да, одним из тех, кто много говорит и мало пишет. Это все народ вспыльчивый, раздражительный. Поэтому, когда я потерял свою хорошую работу и ушел из издательского дела, я так и не смог ничего себе найти. Тогда-то все и покатилось под гору. А тут еще умерла жена. Как видишь, ничего нет постоянного, ничто не стоит там, где ты его поставил. На материальные вещи нельзя полагаться. Сынишку пришлось отдать на попечение тетке, дела шли все хуже, как вдруг однажды был напечатан рассказ под моим именем, но он не был моим.

– Я что-то не понимаю.

Лицо Хичкока было бледным и покрылось испариной.

– Могу только сказать, что я смотрел на страницу напечатанного рассказа, где под его названием стояло мое имя: "Джозеф Хичкок", и знал, что это не я, а кто-то другой. Не было никакой возможности доказать, действительно доказать, что человек, написавший рассказ, был именно я. Рассказ мне был знаком, я знал, что писал его, но имя на бумаге не означало, что это я, – просто какой-то символ, чье-то имя. И оно было мне чужим. Вот тогда-то я и понял, что даже карьера преуспевающего писателя ничего не будет значить для меня, потому что я не смогу отождествить себя со своим именем. Все будет пыль и тлен. С тех пор я больше не писал. Найдя через несколько дней рассказы в ящике стола, я не был уверен, что они написаны мною, хотя помнил, что сам печатал их на машинке. Всегда мешало это непонятное отсутствие доказательства, этот разрыв между процессом создания и уже созданной вещью. То, что уже создано, становится мертвым и не может служить доказательством, ибо это уже не действие. Реально лишь действие. А лист бумаги, где оно запечатлено и завершено, как бы уже не существует, оно невидимо. На доказательстве, что было действие, ставится точка. Остается только память о нем, а я не доверяю своей памяти. Могу я доказать, что я написал эти рассказы? Нет, не могу. Может это сделать любой автор? Я имею в виду – сделать действие доказательством. Нет. По сути дела, нет. Если только кто-то не будет присутствовать рядом и видеть, как ты печатаешь. А что, если ты не сочиняешь, а пишешь что-то по памяти? Тогда, когда работа сделана, доказательством становится только память. Так я стал везде и во всем искать этот разрыв между действием и его итогом. Я находил эти разрывы во всем. Я стал сомневаться, был ли я женат, есть ли у меня сын, была ли у меня когда-нибудь в жизни работа. Я сомневался, что родился в штате Иллинойс, что мой отец был пьяницей, а для матери я доброго слова не мог найти. Ничего этого я уже не был способен доказать. Конечно, мне могут сказать: "Ты, такой-сякой, сам хорош" и прочее, но разве в этом дело?

– Тебе бы лучше выбросить все это из головы, – назидательно сказал Клеменс.

– Не могу. Эти разрывы, бреши и пространства без конца и края навели меня на мысль о космосе и звездах. Мне захотелось попасть в космос, в это ничто, на металлической, но хрупкой, как яичная скорлупа, ракете, подальше от этих мест с их разрывами и невозможностью доказательств. Я вдруг понял, что счастье я обрету только в космосе. Прилетев на Альдебаран-II, я тут же подпишу контракт на обратный пятилетний полет на Землю, а потом, как челнок, буду летать туда и обратно до конца дней своих.

– Ты говорил об этом с психиатром?

– Чтобы он зацементировал бреши и разрывы, наполнил пропасти памяти шумом и теплой водой, словами и прикосновением рук, и всем прочим. Нет, благодарю покорно. – Хичкок умолк. – Мне становится все хуже, как ты считаешь? Я подумал уже об этом. Сегодня утром, проснувшись, я подумал, что мне стало хуже. А может, лучше? – Он снова умолк и покосился на Клеменса. – Ты здесь? Ты действительно здесь? А ну, докажи.

Клеменс достаточно сильно ударил его по руке.

– Да, – успокоился Хичкок, потирая руку, внимательно осматривая ее и массируя. – Ты был здесь. Всего какую-то долю секунды. А теперь я не знаю, здесь ли ты.

– Скоро увидимся, – бросил на ходу Клеменс и поспешил за врачом.

Зазвонили звонки сигнализации тревоги. Один, второй, третий. Ракета вздрогнула, словно кто-то дал ей основательного пинка. Послышался неприятный сосущий звук, какой издал пылесос. Клеменс услышал крики и втянул в себя разреженный воздух, который со свистом проносился мимо его ушей. Вскоре стало пусто в носу, опустели легкие. Ноги Клеменса споткнулись. Но тут же свист уходящего воздуха прекратился.

– Метеорит! – крикнул кто-то.

– Брешь заделана, – послышался ответ.

Так оно и было. Наружное аварийное устройство "паук" уже сделало свое дело, наложив горячую металлическую заплату на дыру в корпусе ракеты и накрепко приварив ее.

Клеменс слышал чей-то несмолкающий голос, потом крик и побежал по коридору, уже снова наполнявшемуся свежим неразреженным воздухом. Взглянув на перегородку, он увидел свежую заделанную дыру и обломки метеорита на полу, словно куски сломанной игрушки. В сборе были все: капитан, врач и члены команды. На полу лежал Хичкок. Закрыв глаза, он выкрикивал снова и снова:

– Он пытался убить меня! Он пытался убить меня!

Его подняли и поставили на ноги.

– Это не должно было случиться, – твердил Хичкок.- Такого не должно быть, разве я не прав? Он целился в меня. Почему он это сделал?

– Все в порядке, Хичкок, все в порядке, – успокаивал его капитан.

Доктор в это время перевязывал небольшой порез на руке Хичкока. Тот, подняв голову, встретил взгляд Клеменса.

– Он хотел убить меня, – объяснил он другу.

– Я знаю, – успокоил его Клеменс.

Прошло семнадцать часов. Ракета продолжала полет. Клеменс зашел за перегородку н стал ждать. Теперь лишь капитан и психиатр были с Хичкоком. Он сидел на полу, поджав к груди ноги и крепко обхватив их руками.

– Хичкок! – окликнул его капитан.


– Хичкок, послушайте меня, – попытался в свою очередь психиатр.

Заметив Клеменса, они обратились к нему:

– Вы его друг?

– Да.

– Вы готовы нам помочь?

– Если смогу.

– Это все проклятый метеорит, – буркнул капитан. – Если бы не он, ничего бы с ним не произошло.

– Рано или поздно это произошло бы все равно, – заметил психиатр. – Попробуйте поговорить с ним, – обратился он к Клеменсу.

Клеменс медленно подошел к Хичкоку и, склонившись над ним, легонько потряс его за руку:

– Эй, Хичкок, очнись.


– Это я, Клеменс, – попробовал он снова. – Смотри, я здесь. – Он похлопал Хичкока по руке. Потом стал массировать его застывшую в напряжении шею, спину, склоненную к коленям голову. Он взглянул на психиатра, тот лишь тихонько вздохнул.

Капитан пожал плечами:

– Шоковая терапия, доктор?

Психиатр кивнул:

– Начнем через час.

"Да, – подумал Клеменс, – выведение человека из шокового состояния. Дайте ему порцию джазовой музыки, помашите перед его носом бутылкой со свежей хлорофилловой настойкой или вином из одуванчиков, постелите под ноги ковер из зеленой травы, разбрызгайте в воздухе духи "Шанель", подстригите ему волосы, обрежьте ногти, приведите ему женщину, кричите и топайте на него ногами, раздавите его и поджарьте на электричестве, заполните все мучающие его разрывы и бреши, но как быть с доказательствами? Способны ли вы все время представлять их ему так, чтобы он в них поверил? Вы не можете занимать внимание ребенка погремушкой или свистком каждую ночь в течение тридцати лет. Когда-то надо остановиться. Но когда вы сделаете это, он снова будет для вас потерян, если, конечно, вы для него вообще существуете".

– Хичкок! – крикнул Клеменс так громко, как только мог, в полном отчаянии, словно сам стоял на краю пропасти. – Это я, твой друг! Эй, очнись!

Клеменс повернулся и вышел при полном молчании остальных.

Двенадцать часов спустя снова раздался сигнал тревоги.

Когда все сбежались и топот ног затих, капитан все объяснил:

– Хичкок, воспользовавшись тем, что остался один, надел скафандр и вышел в космос. Один.

Клеменс часто моргая, силился увидеть в огромном стекле иллюминатора расплывающиеся пятна звезд и далекую густую темноту космоса.

– Теперь он там, – наконец промолвил он.

– Да. Где-то в миллионе миль от нас. Нам теперь его не найти. Я сразу понял, что он там, когда услышал, что на пульте заработало радио и раздался его голос. Он разговаривал сам с собой.

– Что он говорил?

– Что-то вроде: "Нет никаких теперь ракет. Никаких. И людей тоже. Во всей Вселенной. Да и не было их. Никаких деревьев и прочих растений, и никаких звезд". Вот что он говорил. Потом то же самое начал говорить о своих руках и ногах. Никаких, мол, рук у него нет и не было никогда. "Никаких ног. Где доказательства, что они у меня были? Да и тело тоже. Ни губ, ни лица, ни головы у меня нет и было. Только космос, только брешь, разрыв…"

Все молча смотрели в иллюминатор на далекие холодные звезды.

"Космос, – думал Клеменс. – Хичкок по-настоящему любил космос. Пустота сверху, пустота снизу и огромная зияющая пустота посередине, а в ней Хичкок, падающий вниз, через это ничто навстречу то ли ночи, то ли утру."

No Particular Night or Morning 1951( И не было ни ночи, ни рассвета…)

Он выкурил пачку сигарет за два часа.

– Далеко мы забрались.

– За миллиарды миль.

– От чего за миллиарды миль?- не отставал Хичкок.

– Как тебе сказать? – ответил Клеменс. – За миллиарды миль от дома, если можно так выразиться.

– Можно…

– Дом – это Земля, Нью-Йорк, Чикаго. Дом остается домом, куда бы тебя ни занесло.

– А я вот не помню, – сказал Хичкок. – А я вот не верю, что где-то осталась Земля. А ты?

– А я верю. Этим утром она мне снилась.

– В космосе не бывает утра.

– Скажем так – этой ночью.

– Здесь всегда ночь, – глухо ответил Хичкок. – Какую ночь ты имеешь в виду?

– Заткнись! – раздраженно бросил Клеменс. – Дай досказать.

Хичкок снова закурил. Хотя его движения были спокойны и уверенны, Клеменсу показалось, что и руки, и крепкое загорелое тело Хичкока сотрясаются какой-то потаенной внутренней дрожью.

Они сидели на обсервационной палубе, глядели на звезды. Собственно, глядел только Клеменс, а взгляд Хичкока, пустой и недоуменный, просто упирался в ничто.

– Я проснулся в пять, – сказал Хичкок в пространство. – Во сне я кричал: "Где я?! Где?" И ответом было: "Нигде!" Тогда я спросил: "Откуда я?" И сам же ответил: "С Земли". "С какой такой Земли?" – удивился я. "С той же, где родился". Но все эти слова не значили ничего… даже меньше, чем ничего. Я не верю в то, что нельзя увидеть. И в Землю не верю – я ведь не вижу ее. Тем и держусь.

– Но вот же Земля, – показал Клеменс, улыбаясь. – Вот этот огонек.

– Это Солнце, а вовсе не Земля. Ее невозможно увидеть отсюда.

– А я могу. У меня хорошая память.

– Это разные вещи, дурень, – раздраженно ответил Хичкок. – Я вот как рассуждаю: когда я в Бостоне – Нью-Йорк мертв, когда в Нью-Йорке – Бостона нет. Если я не видел кого-то целый день, значит, он умер. А когда я встречаю его, он, слава богу, воскресает. И я чуть не пляшу от счастья, я чертовски рад ему, пока он рядом. Или делаю вид, будто рад. Но стоит нам расстаться, как он снова умирает.

Клеменс рассмеялся.

– Ты ловко сводишь все сущее к примитивному уравнению, но многое упускаешь. У тебя нет фантазии, старина. Тебе надо крепко подучиться.

– А зачем мне учитывать совершенно бесполезные вещи? – спросил Хичкок, все так же пялясь в пустоту. – Я практик. Зачем перебирать воспоминания, если Земли нет, если по ней нельзя прогуляться? Это вредно. Мой папаша говорил, что воспоминания – это дикобразы. Ну их к черту! Они губят твое дело. Они заставляют тебя плакать. Если хочешь быть счастливым – не вспоминай.

– Я только что побывал на Земле, – ответил Клеменс, покосившись на Хичкока. Тот раскуривал новую сигарету.

– Ты сам – необъезженный дикобраз. Позавчера ты отказался от ленча – тебя одолевали воспоминания. Ну тебя к черту вместе с ними! Их нельзя ни выпить, ни съесть, ни потрогать, ни ударить, ни переспать с ними; можно только наплевать. Я умер для Земли, а она умерла для меня. Этой ночью в Нью-Йорке никто по мне не плакал. Значит, к черту Нью-Йорк. Здесь, в космосе, нет ни зимы, ни лета. Весна и осень исчезли. Здесь нет ни ночей, ни рассветов – только космос и снова космос. Еще есть я, ты и наш корабль. Я по-настоящему уверен только в том, что есть Я. Вот и все.

Клеменс пустил тираду Хичкока мимо ушей.

– Я только что бросил дайм в автомат, – сказал он, спокойно улыбнулся и взял невидимую телефонную трубку. – Позвонил своей девушке в Айвенстоун. Хелло, Барбара!

Ракета все плыла через космос.

В тринадцать часов пять минут раздался звонок, собрал всех на ленч. Клеменс опять не хотел есть.

– Ну, что я тебе говорил! – воскликнул Хичкок. – Все твои дикобразы – воспоминания. Плюнь ты на них, плюнь, говорю тебе. Погляди, как я сейчас разделаюсь со жратвой. – И повторил каким-то механическим голосом: – Смотри на меня.

Он отрезал большой кусок от пирога, положил в рот, пожевал, посмаковал, проглотил. Он разглядывал пирог, словно прикидывал, с какого края приняться за него теперь. Он потрогал пирог вилкой, потом надавил на него, так что лимонная начинка выбрызнула между зубами. Он взболтал бутылку и налил себе полный стакан молока, наслаждаясь бульканьем, словно музыкой. Он долго смотрел на молоко, любуясь его белизной, потом выпил так жадно, словно целый век не пробовал его. Он подмел ленч за пару минут, наелся до отказа, но посмотрел, нет ли чего-нибудь еще. Больше ничего не было. Он тупо поглядел в иллюминатор.

– Это тоже ненастоящее, – изрек он.

– Что? – спросил Клеменс.

– Все эти звезды. Кто и когда держал в руках хотя бы одну из них? Что толку попусту созерцать предметы, удаленные на миллионы и миллиарды миль. Все, что отстоит так далеко, теряет ценность и больше не беспокоит.

– Зачем же ты стал космонавтом?

Хичкок удивленно посмотрел в пустой стакан, крепко сжал его, отпустил и снова сжал.

– Не знаю. – Он провел языкoм по краю стакана. – Полетел и все тут. А сам-то ты знаешь, зачем делаешь то или это?

– Но ведь тебе нравится лететь?

– Не знаю. И да, и нет. – Глаза Хичкока обрели наконец спокойствие. – Пожалуй, я полетел ради самого космоса, большого такого космоса. Мне всегда нравилось думать об абсолютной пустоте, где нет ни верха, ни низа, и о себе самом посреди этой пустоты.

– Ты никогда раньше не говорил об этом.

– А вот теперь сказал. Надеюсь, ты хорошо расслышал?

Хичкок закурил новую сигарету. Он часто затягивался, раз за разом окутываясь клубами дыма.

– Какое у тебя было детство? – вдруг спросил Клеменс.

– У меня его никогда не было. Это, пожалуй, будет почище твоих дикобразов. Как бы то ни было, тот "я" умер. Не желаю его вспоминать. Представь, что ты умираешь каждый день и лежишь в опрятном пронумерованном ящике и никогда не воскреснешь, никогда над тобой не поднимется крышка, потому что за время своей жизни ты умирал две тысячи раз. И каждый раз это был особенный человек, которого я не знал, не понимал и не желал понимать.

– Но ты же сам себя свел в могилу. Все свое прошлое ты просто похоронил.

– А на что мне тот, молодой Хичкок? Он был болваном, круглым болваном, откуда ни взгляни; привык к этому и пользовался этим. Папаша его был подонком, мать – из того же теста, и он только обрадовался, когда они умерли. Я не желаю возвращаться в те дни, не хочу видеть его рожу. Он был болваном.

– Все мы болваны, – ответил Клеменс, – всю нашу жизнь и каждый ее день. Мы думаем так: "Сегодня-то я умница, я выучил свой урок. Верно, вчера я был болваном; вчера, но не сегодня". А назавтра понимаем, что снова оказались в дураках. Наверное, есть только один способ жить в этом мире: принимать как должное, что все мы несовершенны, и поступать соответственно.

– А я не хочу понимать о своей глупости. Тому, молодому Хичкоку я не подал бы руки. Да и где он сейчас? Можешь ты мне его найти? Он умер, ну и черт с ним. Я не желаю думать ни о том, что я буду делать завтра, ни о том, сколько глупостей я наделал вчера.

– Ты ошибаешься.

– Ну и пусть. Позволь мне и дальше ошибаться. – Хичкок снова уставился в иллюминатор.

Весь экипаж смотрел на него.

– А метеор есть на самом деле? – вдруг спросил он.

– Конечно, есть, черт побери, и ты это прекрасно знаешь!

– Да, их видно на наших радарах – этакие блестки в черном космосе. Нет, лучше верить только в то, что под рукой. Иногда, – он окинул взглядом экипаж, – я не верю ни во что, кроме самого себя.

Он поднялся.

– Есть что-нибудь вне нашего корабля?

– Да.

– Я должен посмотреть. Прямо сейчас.

– Успокойся.

– Подожди, я скоро вернусь.

Хичкок быстро вошел. Космонавты перестали есть.

– Давно это с ним? – спросил один. – Я имею в виду Хичкока.

– Только сегодня началось.

– А по-моему, он все время какой-то странный.

– Пожалуй, да, но сегодня ему совсем худо.

– А что скажет психиатр?

– Такое бывает. Каждый когда-нибудь впервые становится с космосом лицом к лицу, со мной было бы то же самое. Сперва начинаешь философствовать, потом пугаешься, разглагольствуешь до хрипоты, начинаешь во всем сомневаться, даже в том, что Земля есть на самом деле, пьешь, похмеляешься и так далее.

– Но Хичкок не пьет, – заметил кто-то. – Уж лучше бы пил.

– Как же он прошел комиссию?

– А как мы все прошли ее? Им нужны люди, а ужасы космоса многих пугают. Вот так в космос попадают люди на грани срыва.

– Хичкок не из таких, – ответили ему. – Он, скорее, из тех, кто падает и не ушибается…

Они подождали минут пять – Хичкока все не было. Наконец Клеменс вышел и поднялся на верхнюю палубу. Хичкок стоял там, поглаживая стену.

– Это здесь.

– Да, здесь.

– Я испугался, что все это исчезло. – Хичкок пристально смотрел на Клеменса. – Ты живой?

– Да, и довольно давно,

– Нет, – возразил Хичкок. – Сейчас, со мною рядом, ты, конечно, жив, но минуту назад ты был ничем.

– Я был сам собой, -ответил Клеменс.

– Это не имеет значения. Тебя же не было здесь, со мной, вот что важно. Ведь экипаж там, внизу, существует на самом деле?

– Конечно.

– Ты можешь это доказать?

– Слушай, дружище, тебе стоит показаться доктору Эдвардсу. Мне кажется, он тебе поможет.

– Незачем. Я в полном порядке. Кстати, о докторе. Ты можешь мне доказать, что он на корабле есть?

– Могу. Я сейчас позову его.

– Это не то. Можешь ты, не сходя с места, доказать, что он существует?

– Не сходя с места – не могу.

– Вот видишь – у тебя нет доказательств. Мне не нужны физические, вещные доказательства. За ними ты должен сначала идти, потом тащить их сюда. Приведи мне доказательства, которые в тебе самом, но чтобы я мог их ощутить, потрогать, понюхать. Не можешь? Чтобы по-настоящему поверить во что-нибудь, нужно иметь под рукой, носить при себе. А ты не можешь держать в кармане Землю, ни других людей. Твои вещные доказательства неуклюжи, за ними нужно куда-то ходить. Ненавижу вещное, оно может отдалиться, поломать веру…

– Вот, значит, по каким правилам ты играешь.

– Да, но я хочу их изменить. Хорошо бы было, если бы мы могли доказывать что угодно только разумом, умозрительно и наверняка знали бы место каждой вещи в мире, даже если она вдали.

– Но это невозможно?

– Знаешь, – сказал Хичкок, – впервые я вышел в космос пять лет назад, когда я потерял работу. Я ведь хотел стать писателем и не смог. А работа у меня была хорошая – я был редактором. Вскоре умерла моя жена. Видишь ли, когда все меняется так быстро, поневоле перестаешь доверять тому, что тебя окружает. Я отправил своего сына к тетке, и стало еще хуже. Кстати, однажды под моим именем вышел рассказ, но это был уже не я.

– Не понимаю…

Бледное лицо Хичкока покрылось испариной.

– Я смотрел на страницу, под заголовком было напечатано мое имя – Джозеф Хичкок, но это был совсем другой человек. Не было никаких доказательств, что он – это я. Рассказ был мне знаком, я знал, что написал его, но имя, напечатанное на бумаге, не было мною. И тогда я понял: даже если я добьюсь литературного успеха, он не станет моим, я не смогу отождествить себя самого со своим именем. Я сжег этот рассказ и с тех пор ничего не писал. Я уже не верил, что именно этот рассказ я перепечатывал на машинке, сказался разрыв между действием и результатом. Рассказ был мертв, он не был действием и поэтому ничего не доказал. Важно только само действие, а бумага и прочее – лишь его следы. Свидетельства оконченного дела, от которого остались одни воспоминания. Мог ли я утверждать, что написал тот рассказ? Нет. Может, его написал кто-то другой? Тоже не доказано. Конечно, кто-то мог быть в комнате, когда я его печатал, и он мог бы вспомнить об этом, но ведь и память ничего не доказывает. С тех пор я начал находить такие разрывы везде и во всем, Я сомневался, что был женат, что у меня есть сын. Сомневался, что когда-то родился в Иллинойсе от пьяницы-отца и грязнухи-матери. Я ничего не мог утверждать наверняка. Конечно, мне говорили:

"Это так, а вот это этак", но для меня это ничего не значило.

– Нужно было больше доверять воспоминаниям.

– Нельзя: всюду разрывы и пустоты. И вот тогда я начал думать о космосе и как хорошо мне будет в ракете, среди огромного ничто, внутри ничто, как здорово будет выходить в ничто. А теперь меня отделяет от него лишь тонкая металлическая скорлупа. Я думал, космос-сделает меня счастливым, слетал к Альдебарану-П, потом подписал пятилетний контракт и вот мотаюсь туда-сюда, как челнок.

– Ты говорил об этом с психиатром?

– А чем он поможет? Он начнет лечить меня водами, беседами, массажами и душем Шарко. Что там у них еще? Нет уж, благодарю.

– Хичкок помолчал. – Сегодня утром мне, пожалуй, стало хуже. Или это – лучше? – Он снова умолк и посмотрел Клеменсу в глаза.

– Ты здесь? Ты на самом деле здесь? Докажи!

Клеменс сильно шлепнул его по руке.

– Да, – согласился Хичкок. Он пристально и удивленно разглядывал руку, потирал ее, разминал. – Ты здесь или, точнее, был здесь в тот момент. Но я не верю, что ты и сейчас здесь.

– Увидимся позже, – ответил Клеменс; он решил поскорее найти доктора.

Ударил колокол. Еще и еще раз. Ракета дернулась, словно ее ударили гигантской рукой, но слышался звук, словно выключили пылесоc, потом – пронзительный свист. Клеменс ощутил пустоту в легких, споткнулся, и тут свист прекратился.

– Метеор! – закричал кто-то.

– Пластырь, – сказал другой. И в самом деле – ремонтный паук, бегающий по корпусу ракеты, уже наложил на пробоину пластырь и теперь аккуратно ее заваривал.

Кто-то все говорил и говорил, затем голос удалился. Клеменс вскочил и побежал, дыша свежим, густеющим воздухом. Свернув за переборку, он увидел куски метеорита, разбросанные по всему полу, словно осколки какой-то безделушки. Здесь был почти весь экипаж, включая капитана. На полу лежал Хичкок, из-под закрытых век катились слезы.

– Оно хотело убить меня, – повторил он снова и снова. – Оно хотело убить меня.

Его поставили на ноги.

– Но ведь оно не могло… – говорил Хичкок. – Это невозможно. Такого просто не бывает, правда? Оно приходило за мной. Почему?

– Все в порядке, все уже кончилось, Хичкок, – сказал капитан. Доктор перевязал Хичкоку рану на руке. Тот поднял глаза, увидел Клеменса.

– Оно хотело убить меня.

– Знаю, – ответил Клеменс.

Прошло семнадцать часов. Ракета продолжала свой полет. Клеменс миновал переборку и остановился. На полу, съежившись в комок, сидел Хичкок, рядом стояли психиатр и капитан.

– Хичкок, – позвал капитан.

Ответа не было.

– Послушайте же, Хичкок… – сказал доктор.

Они повернулись к Клеменсу.

– Он ваш друг?

– Да.

– Поможете нам?

– Если смогу.

– Все это проклятый метеор, – сказал капитан. – Если бы не он, ничего бы с ним не было.

– Это случилось бы с ним рано или поздно, – ответил доктор. Клеменс, поговорите с ним.

Клеменс подошел к Хичкоку, нагнулся, ласково позвал, потряс за плечо.

– Эй, Хичкок!

Ответа не было.

– Эй, это я, Клеменс. Посмотри, я с тобой.

Он похлопал Хичкока по руке, погладил окаменевшую шею и склоненную голову. Потом взглянул на психиатра – тот молча наблюдал. Капитан пожал плечами.

– Будете лечить шоком?

– Да, начнем сегодня же.

"Шок, – подумал Клеменс. – Проиграют дюжину пластинок погромче, подержат под носом пузырек со свежим хлорофиллом или соком одуванчика, пустят погулять по травке, распылят в палате "шанель", остригут ногти и волосы, приведут женщину, будут стучать, кричать и трещать над ухом, бить электрошоком, штопать психику, но ничего ему не докажут. В ближайшие тридцать лет каждая его ночь будет наполнена грохотом и кошмарами. А когда ему захочется покончить с этим, его снова начнут лечить, если ему будет, чем заплатить".

– Хичкок! – во все горло, словно падая со скалы, крикнул Клеменс. – Это я! Твой друг! Отзовись!

Потом Клеменс повернулся и вышел вон из тихой комнаты. Двенадцать часов спустя снова ударил сигнал тревоги.

Когда суета улеглась, капитан объявил:

– Несколько минут назад Хичкок вышел из корабля. Его оставили одного, а он надел скафандр и вышел через шлюз. Теперь он летит в космосе один.

Клеменс посмотрел в огромный иллюминатор – там были только звездные блестки поверх глубокой черноты.

– Далеко он сейчас. Мы никогда не найдем его. Я узнал, что он в космосе, когда радист засек его шлемофон – он разговаривал сам с собой.

– Что он говорил?

– Что-то вроде этого: "Нет больше ракеты и никогда не было. Нет людей. Во всей вселенной нет людей и никогда не было. И планет нет. И звезд". Потом он начал говорить о своих руках и ногах: "У меня нет рук. Их никогда у меня не было. И ног никогда не было, не чувствую их. Нет туловища. Никогда не было. Нет губ, нет лица, нет головы. Нет ничего, только космос. Только космос, только пустота".

Они медленно повернулись к иллюминатору и долго смотрели на далекие холодные звезды. . .

"Космос, – думал Клеменс. – Космос, который так любил Хичкок. Космос, где нет ни верха, ни низа, часть великого ничего, и Хичкок падает в центр этого ничего, и нет на его пути ни ночи, ни рассвета".

The Fox and the Forest 1950

There were fireworks the very first night, things that you should be afraid of perhaps, for they might remind you of other more horrible things, but these were beautiful, rockets that ascended into the ancient soft air of Mexico and shook the stars apart in blue and white fragments. Everything was good and sweet, the air was that blend of the dead and the living, of the rains and the dusts, of the incense from the church, and the brass smell of the tubas on the bandstand which pulsed out vast rhythms of "La Paloma." The church doors were thrown wide and it seemed as if a giant yellow constellation had fallen from the October sky and lay breathing fire upon the church walls; a million candles sent their color and fumes about. Newer and better fireworks scurried like tight-rope walking comets across the cool-tiled square, banged against adobe cafe walls, then rushed on hot wires to bash the high church tower, in which boys' naked feet alone could be seen kicking and re-kicking, clanging and tilting and re-tilting the monster bells into monstrous music. A flaming bull blundered about the plaza chasing laughing men and screaming children.

"The year is 1938," said William Travis, standing by his wife on the edge of the yelling crowd, smiling, "A good year."

The bull rushed upon them. Ducking, the couple ran, with fire balls pelting them, past the music and riot, the church, the band, under the stars, clutching each other, laughing. The bull passed, carried lightly on the shoulders of a charging Mexican, a framework of bamboo and sulphurous gunpowder.

"I've never enjoyed myself so much in my life." Susan Travis had stopped for her breath.

"It's amazing," said William.

"It will go on, won't it?"

"All night."

"No, I mean our trip."

He frowned and patted his breast pocket. "I've enough traveler's checks for a lifetime. Enjoy yourself. Forget it. They'll never find us."


"Never." Now someone was setting off giant crackers, hurling them from the great bell-tolling tower of the church in a sputter of smoke, while the crowd below fell back under the threat and the crackers exploded in wonderful concussions among their dancing feet and flailing bodies. A wondrous smell of frying tortillas hung all about, and in the cafes men sat at tables looking out, mugs of beer in their brown hands.

The bull was dead. The fire was out of the bamboo tubes and he was expended. The laborer lifted the framework from his shoulders. Little boys clustered to touch the magnificent papier-mache head, the real horns.

"Let's examine the bull," said William. As they walked past the cafe entrance Susan saw the man looking out at them, a white man in a salt-white suit, with a blue tie and blue shirt, and a thin, sunburned face. His hair was blond and straight and his eyes were blue, and he watched them as they walked.

She would never have noticed him if it had not been for the bottles at his immaculate elbow; a fat bottle of creme de menthe, a clear bottle of vermouth, a flagon of cognac, and seven other bottles of assorted liqueurs, and, at his finger tips, ten small half-filled glasses from which, without taking his eyes off the street, he sipped, occasionally squinting, pressing his thin mouth shut upon the savor. In his free hand a thin Havana cigar smoked, and on a chair stood twenty cartons of Turkish cigarettes, six boxes of cigars, and some packaged colognes.

"Bill-" whispered Susan.

"Take it easy," he said. "He's nobody."

"I saw him in the plaza this morning."

"Don't look back, keep walking. Examine the papier-mache bull here. That's it, ask questions."

"Do you think he's from the Searchers?"

"They couldn't follow us!"

"They might!"

"What a nice bull," said William to the man who owned it.

"He couldn't have followed us back through two hundred years, could he?"

"Watch yourself, for God's sake," said William. She swayed. He crushed her elbow tightly, steering her away.

"Don't faint." He smiled, to make it look good. "You'll be all right. Let's go right in that cafe, drink in front of him, so if he is what we think he is, he won't suspect."

"No, I couldn't."

"We've got to. Come on now. And so I said to David, that's ridiculous!" This last in a loud voice as they went up the cafe steps.

We are here, thought Susan. Who are we? Where are we going? What do we fear? Start at the beginning, she told herself, holding to her sanity, as she felt the adobe floor underfoot.

My name is Ann Kristen; my husband's name is Roger. We were born in the year 2155 A.D. And we lived in a world that was evil. A world that was like a great black ship pulling away from the shore of sanity and civilization, roaring its black horn in the night, taking two billion people with it, whether they wanted to go or not, to death, to fall over the edge of the earth and the sea into radioactive flame and madness.

They walked into the cafe. The man was staring at them.

A phone rang.

The phone startled Susan. She remembered a phone ringing two hundred years in the future, on that blue April morning in 2155, and herself answering it:

"Ann, this is Rene! Have you heard? I mean about Travel in Time, Incorporated? Trips to Rome in 21 B.C., trips to Napoleon's Waterloo-any time, any place!"

"Rene, you're joking."

"No. Clinton Smith left this morning for Philadelphia in 1776. Travel in Time, Inc., arranges everything. Costs money. But, think-to actually see the burning of Rome, Kubia Khan, Moses and the Red Sea! You've probably got an ad in your tube mail now."

She had opened the suction mail tube and there was the metal foil advertisement:



Travel in Time, Inc., can costume you, put you in a crowd during the assassination of Lincoln or Caesar! We guarantee to teach you any language you need to move freely in any civilization, in any year, without friction. Latin, Greek, ancient American colloquial. Take your vacation in Time as well as Place!

Rene's voice was buzzing on the phone. "Tom and I leave for 1492 tomorrow. They're arranging for Tom to sail with Columbus. Isn't it amazing!"

"Yes," murmured Ann, stunned. "What does the Government say about this Time Machine company?"

"Oh, the police have an eye on it. Afraid people might evade the draft, run off and hide in the Past. Everyone has to leave a security bond behind, his house and belongings, to guarantee return. After all, the war's on."

"Yes, the war," murmured Ann. "The war."

Standing there, holding the phone, she had thought. Here is the chance my husband and I have talked and prayed over for so many years. We don't like this world of 2155. We want to run away from his work at the bomb factory. I from my position with disease-culture units. Perhaps there is a chance for us to escape, to run for centuries into a wild country of years where they will never find and bring us back to burn our books, censor our thoughts, scald our minds with fear, march us, scream at us with radios….

They were in Mexico in the year 1938. She looked at the stained cafe wall. Good workers for the Future State were allowed vacations into the Past to escape fatigue. And so she and her husband had moved back into 1938, a room in New York City, and enjoyed the theaters and the Statue of Liberty which still stood green in the harbor. And on the third day they had changed their clothes, their names, and had flown off to hide in Mexico!

"It must be him," whispered Susan, looking at the stranger seated at the table. "Those cigarettes, the cigars, the liquor. They give him away. Remember our first night in the Past?"

A month ago, their first night in New York, before their flight, drinking all the strange drinks, savoring and buying odd foods, perfumes, cigarettes of ten dozen rare brands, for they were rare in the Future where war was everything. So they had made fools of themselves, rushing in and out of stores, salons, tobacconists, going up to their room to get wonderfully ill.

And now here was this stranger doing likewise, doing a thing that only a man from the Future would do who had been starved for liquors and cigarettes for many years.

Susan and William sat and ordered a drink.

The stranger was examining their clothes, their hair, their jewelry-the way they walked and sat. "Sit easily," said William under his breath. "Look as if you've worn this clothing style all your life."

"We should never have tried to escape."

"My God!" said William, "he's coming over. Let me do the talking."

The stranger bowed before them. There was the faintest tap of heels knocking together. Susan stiffened. That military sound!-unmistakable as that certain ugly rap on your door at midnight.

"Mr. Roger Kristen," said the stranger, "you did not pull up your pant legs when you sat down."

William froze. He looked at his hands lying on either leg, innocently. Susan's heart was beating swiftly.

"You've got the wrong person," said William quickly. "My name's not Krisler."

"Kristen," corrected the stranger.

"I'm William Travis," said William. "And I don't see what my pant legs have to do with you!"

"Sorry." The stranger pulled up a chair. "Let us say I thought I knew you because you did not pull your trousers up. Everyone does. If they don't, the trousers bag quickly. I am a long way from home, Mr.-Travis, and in need of company. My name is Simms."

"Mr. Simms, we appreciate your loneliness, but we're tired. We're leaving for Acapulco tomorrow."

"A charming spot. I was just there, looking for some friends of mine. They are somewhere. I shall find them yet. Oh, is the lady a bit sick?"

"Good night, Mr. Simms."

They started out the door, William holding Susan's arm firmly. They did not look back when Mr. Simms called, "Oh, just one other thing." He paused and then slowly spoke the words:

"2155 A.D."

Susan shut her eyes and felt the earth falter under her. She kept going, into the fiery plaza, seeing nothing.

They locked the door of their hotel room. And then she was crying and they were standing in the dark, and the room tilted under them. Far away firecrackers exploded, and there was laughter in the plaza.

"What a damned, loud nerve," said William. "Him sitting there, looking us up and down like animals, smoking his damn cigarettes, drinking his drinks. I should have killed him then!" His voice was nearly hysterical. "He even had the nerve to use his real name to us. The Chief of the Searchers. And the thing about my pant legs. My God, I should have pulled them up when I sat. It's an automatic gesture of this day and age. When I didn't do it, it set me off from the others; it made him think. Here's a man who never wore pants, a man used to breech uniforms and future styles. I could kill myself for giving us away!"

"No, no, it was my walk-these high heels- that did it. Our haircuts-so new, so fresh. Everything about us odd and uneasy."

He turned on the light. "He's still testing us. He's not positive of us-not completely. We can't run out on him, then. We can't make him certain. We'll go to Acapulco leisurely."

"Maybe he is sure of us, but is just playing."

"I wouldn't put it past him. He's got all the time in the world. He can dally here if he wants, and bring us back to the Future sixty seconds after we left it. He might keep us wondering for days, laughing at us."

Susan sat on the bed, wiping the tears from her face, smelling the old smell of charcoal and incense.

"They won't make a scene, will they?" "They won't dare. They'll have to get us alone to put us in that Time Machine and send us back."

"There's a solution then," she said. "We'll never be alone; we'll always be in crowds. We'll make a million friends, visit markets, sleep in the Official Palaces in each town, pay the Chief of Police to guard us until we find a way to kill Simms and escape, disguise ourselves in new clothes, perhaps as Mexicans."

Footsteps sounded outside their locked door.

They turned out the light and undressed in silence. The footsteps went away. A door closed.

Susan stood by the window looking down at the plaza in the darkness. "So that building there is a church?"


"I've often wondered what a church looked like. It's been so long since anyone saw one. Can we visit it tomorrow?"

"Of course. Come to bed."

They lay in the dark room.

Half an hour later their phone rang. She lifted the receiver. "Hello?"

"The rabbits may hide in the forest," said a voice, "but a fox can always find them."

She replaced the receiver and lay back straight and cold in the bed.

Outside, in the year 1938, a man played three tunes upon a guitar, one following another.

During the night she put her hand out and almost touched the year 2155. She felt her fingers slide over cool spaces of time, as over a corrugated surface, and she heard the insistent thump of marching feet, a million bands playing a million military tunes, and she saw the fifty thousand rows of diseased cultures in their aseptic glass tubes, her hand reaching out to them at her work in that huge factory in the Future; the tubes of leprosy, bubonic, typhoid, tuberculosis, and then the great explosion. She saw her hand burned to a wrinkled plum, felt it recoil from a concussion so immense that the world was lifted and let fall and all the buildings broke and people hemorrhaged and lay silent. Great volcanoes, machines, winds, avalanches slid down to silence and she awoke, sobbing, in the bed, in Mexico, many years away….

In the early morning, drugged with the single hour's sleep they had finally been able to obtain, they awoke to the sound of loud automobiles in the street. Susan peered down from the iron balcony at a small crowd of eight people only now emerging, chattering, yelling, from trucks and cars with red lettering on them. A crowd of Mexicans had followed the trucks.

"Que pasa?' Susan called to a little boy.

The boy replied.

Susan turned back to her husband. "An American motion-picture company, here on location."

"Sounds interesting." William was in the shower, "Let's watch them. I don't think we'd better leave today. We'll try to lull Simms. Watch the films being made. They say the primitive film making was something. Get our minds off ourselves."

Ourselves, thought Susan. For a moment, in the bright sun, she had forgotten that somewhere in the hotel, waiting, was a man smoking a thousand cigarettes, it seemed. She saw the eight loud happy Americans below and wanted to call to them: "Save me, hide me, help me! Color my hair, my eyes; clothe me in strange clothes. I need your help. I'm from the year 2155!"

But the words stayed in her throat. The functionaries of Travel in Time, Inc., were not foolish. In your brain, before you left on your trip, they placed a psychological bloc. You could tell no one your true time or birthplace, nor could you reveal any of the Future to those in the Past. The Past and the Future must be protected from each other. Only with this psychological bloc were people allowed to travel unguarded through the ages. The Future must be protected from any change brought about by her people traveling in the Past. Even if she wanted to with all her heart, she could not tell any of those happy people below in the plaza who she was, or what her predicament had become.

"What about breakfast?" said William.

Breakfast was being served in the immense dining room. Ham and eggs for everyone. The place was full of tourists. The film people entered, all eight of them-six men and two women, giggling, shoving chairs about. And Susan sat near them, feeling the warmth and protection they offered, even when Mr. Simms came down the lobby stairs, smoking his Turkish cigarette with great intensity. He nodded at them from a distance, and Susan nodded back, smiling, because he couldn't do anything to them here, in front of eight film people and twenty other tourists.

"Those actors," said William. "Perhaps I could hire two of them, say it was a joke, dress them in our clothes, have them drive off in our car when Simms is in such a spot where he can't see their faces. If two people pretending to be us could lure him off for a few hours, we might make it to Mexico City. It'd take him years to find us there!"


A fat man, with liquor on his breath, leaned on their table.

"American tourists!" he cried. "I'm so sick of seeing Mexicans, I could kiss you!" He shook their hands. "Come on, eat with us. Misery loves company. I'm Misery, this is Miss Gloom, and Mr. and Mrs. Do-We-Hate-Mexico! We all hate it. But we're here for some preliminary shots for a damn film. The rest of the crew arrives tomorrow. My name's Joe Melton. I'm a director. And if this ain't a hell of a country! Funerals in the streets, people dying. Come on, move over. Join the party; cheer us up!"

Susan and William were both laughing.

"Am I funny?" Mr. Melton asked the immediate world.

"Wonderful!" Susan moved over.

Mr. Simms was glaring across the dining room at them.

She made a face at him.

Mr. Simms advanced among the tables.

"Mr. and Mrs. Travis," he called. "I thought we were breakfasting together, alone."

"Sorry," said William.

"Sit down, pal," said Mr. Melton. "Any friend of theirs is a pal of mine."

Mr. Simms sat. The film people talked loudly, and while they talked, Mr. Simms said quietly, "I hope you slept well."

"Did you?"

"I'm not used to spring mattresses," replied Mr. Simms wryly. "But there are compensations. I stayed up half the night trying new cigarettes and foods. Odd, fascinating. A whole new spectrum of sensation, these ancient vices."

"We don't know what you're talking about," said Susan.

"Always the play acting." Simms laughed. "It's no use. Nor is this stratagem of crowds. I'll get you alone soon enough. I'm immensely patient."

"Say," Mr. Melton broke in, his face flushed, "is this guy giving you any trouble?"

"It's all right."

"Say the word and I'll give him the bum's rush."

Melton turned back to yell at his associates. In the laughter, Mr. Simms went on: "Let us come to the point. It took me a month of tracing you through towns and cities to find you, and all of yesterday to be sure of you. If you come with me quietly, I might be able to get you off with no punishment, if you agree to go back to work on the hydrogen-plus bomb."

"Science this guy talks at breakfast!" observed Mr. Melton, half listening.

Simms went on, imperturbably. "Think it over. You can't escape. If you kill me, others will follow you."

"We don't know what you're talking about." "Stop it!" cried Simms irritably. "Use your intelligence! You know we can't let you get away with this escape. Other people in the year 2155 might get the same idea and do what you've done. We need people."

"To fight your wars," said William at last. "Bill!"

"It's all right, Susan. We'll talk on his terms now. We can't escape."

"Excellent," said Simms. "Really, you've both been incredibly romantic, running away from your responsibilities."

"Running away from horror."

"Nonsense. Only a war."

"What are you guys talking about?" asked Mr. Melton.

Susan wanted to tell him. But you could only speak in generalities. The psychological bloc in your mind allowed that. Generalities, such as Simms and William were now discussing.

"Only the war," said William. "Half the world dead of leprosy bombs!"

"Nevertheless," Simms pointed out, "the inhabitants of the Future resent you two hiding on a tropical isle, as it were, while they drop off the cliff into hell. Death loves death, not life. Dying people love to know that others die with them. It is a comfort to learn you are not alone in the kiln, in the grave. I am the guardian of their collective resentment against you two."

"Look at the guardian of resentments!" said Mr. Melton to his companions.

"The longer you keep me waiting, the harder it will go for you. We need you on the bomb project, Mr. Travis. Return now-no torture. Later, we'll force you to work, and after you've finished the bomb, we'll try a number of complicated new devices on you, sir."

"I've a proposition," said William. "I'll come back with you if my wife stays here alive, safe, away from that war."

Mr. Simms considered it. "All right. Meet me in the plaza in ten minutes. Pick me up in your car. Drive me to a deserted country spot. I'll have the Travel Machine pick us up there."

"Bill!" Susan held his arm tightly.

"Don't argue." He looked over at her. "It's settled." To Simms: "One thing. Last night you could have gotten in our room and kidnaped us. Why didn't you?"

"Shall we say that I was enjoying myself?" replied Mr. Simms languidly, sucking his new cigar. "I hate giving up this wonderful atmosphere, this sun, this vacation. I regret leaving behind the wine and the cigarettes. Oh, how I regret it. The plaza then, in ten minutes. Your wife will be protected and may stay here as long as she wishes. Say your good-bys." Mr. Simms arose and walked out.

"There goes Mr. Big Talk!" yelled Mr. Melton at the departing gentleman. He turned and looked at Susan. "Hey. Someone's crying. Breakfast's no time for people to cry. Now is it?"

At nine-fifteen Susan stood on the balcony of their room, gazing down at the plaza. Mr. Simms was seated there, his neat legs crossed, on a delicate bronze bench. Biting the tip from a cigar, he lit it tenderly.

Susan heard the throb of a motor, and far up the street, out of a garage and down the cobbled hill, slowly, came William in his car.

The car picked up speed. Thirty, now forty, now fifty miles an hour. Chickens scattered before it.

Mr. Simms took off his white panama hat and mopped his pink forehead, put his hat back on, and then saw the car.

It was rushing sixty miles an hour, straight on for the plaza.

"William!" screamed Susan.

The car hit the low plaza curb, thundering; it jumped up, sped across the tiles toward the green bench where Mr. Simms now dropped his cigar, shrieked, flailed his hands, and was hit by the car. His body flew up and up in the air, and down and down, crazily, into the street.

On the far side of the plaza, one front wheel broken, the car stopped. People were running.

Susan went in and closed the balcony doors.

They came down the Official Palace steps together, arm in arm, their faces pale, at twelve noon.

"Adios, senor," said the mayor behind them. "Senora."

They stood in the plaza where the crowd was pointing at the blood.

"Will they want to see you again?" asked Susan.

"No, we went over and over it. It was an accident. I lost control of the car. I wept for them.

God knows I had to get my relief out somewhere. I felt like weeping. I hated to kill him. I've never wanted to do anything like that in my life."

"They won't prosecute you?"

"They talked about it, but no. I talked faster. They believe me. It was an accident. It's over."

"Where will we go? Mexico City? Uruapan?"

"The car's in the repair shop. It'll be ready at four this afternoon. Then we'll get the hell out."

"Will we be followed? Was Simms working alone?"

"I don't know. We'll have a little head start on them, I think."

The film people were coming out of the hotel as they approached. Mr. Melton hurried up, scowling. "Hey I heard what happened. Too bad. Everything okay now? Want to get your minds off it? We're doing some preliminary shots up the street. You want to watch, you're welcome. Come on, do you good."

They went.

They stood on the cobbled street while the film camera was being set up. Susan looked at the road leading down and away, and the highway going to Acapulco and the sea, past pyramids and ruins and little adobe towns with yellow walls, blue walls, purple walls and flaming bougainvillea, and she thought, We shall take the roads, travel in clusters and crowds, in markets, in lobbies, bribe police to sleep near, keep double locks, but always the crowds, never alone again, always afraid the next person who passes may be another Simms. Never knowing if we've tricked and lost the Searchers. And always up ahead, in the Future, they'll wait for us to be brought back, waiting with their bombs to bum us and disease to rot us, and their police to tell us to roll over, turn around, jump through the hoop! And so we'll keep running through the forest, and we'll never ever stop or sleep well again in our lives.

A crowd gathered to watch the film being made. And Susan watched the crowd and the streets.

"Seen anyone suspicious?"

"No. What time is it?"

"Three o'clock. The car should be almost ready."

The test film was finished at three forty-five. They all walked down to the hotel, talking. William paused at the garage. "The car'll be ready at six," he said, coming out, worried.

"But no later than that?"

"It'll be ready, don't worry."

In the hotel lobby they looked around for other men traveling alone, men who resembled Mr. Simms, men with new haircuts and too much cigarette smoke and cologne smell about them, but the lobby was empty. Going up the stairs, Mr. Melton said, "Well, it's been a long hard day. Who'd like to put a header on it? You folks? Martini? Beer?"

"Maybe one."

The whole crowd pushed into Mr. Melton's room and the drinking began.

"Watch the time," said William. Time, thought Susan. If only they had time. All she wanted was to sit in the plaza all of a long bright day in October, with not a worry or a thought, with the sun on her face and arms, her eyes closed, smiling at the warmth, and never move. Just sleep in the Mexican sun, and sleep warmly and easily and slowly and happily for many, many days….

Mr. Melton opened the champagne. "To a very beautiful lady, lovely enough for films," he said, toasting Susan. "I might even give you a test." She laughed.

"I mean it," said Melton. "You're very nice. I could make you a movie star."

"And take me to Hollywood?" cried Susan. "Get the hell out of Mexico, sure!" Susan glanced at William and he lifted an eyebrow and nodded. It would be a change of scene, clothing, locale, name, perhaps; and they would be traveling with eight other people, a good shield against any interference from the Future. "It sounds wonderful," said Susan. She was feeling the champagne now. The afternoon was slipping by; the party was whirling about her. She felt safe and good and alive and truly happy for the first time in many years.

"What kind of film would my wife be good for?" asked William, refilling his glass.

Melton appraised Susan. -The party stopped laughing and listened.

"Well, I'd like to do a story of suspense," said Melton. "A story of a man and wife, like yourselves."

"Go on."

"Sort of a war story, maybe," said the director, examining the color of his drink against the sunlight.

Susan and William waited.

"A story about a man and wife who live in a little house on a little street in the year 2155, maybe," said Melton. "This is ad lib, understand. But this man and wife are faced with a terrible war, super-plus hydrogen bombs, censorship, death in that year, and-here's the gimmick-they escape into the Past, followed by a man who they think is evil, but who is only trying to show them what their duty is."

William dropped his glass to the floor.

Mr. Melton continued: "And this couple take refuge with a group of film people whom they learn to trust. Safety in numbers, they say to themselves."

Susan felt herself slip down into a chair. Everyone was watching the director. He took a little sip of wine. "Ah, that's a fine wine. Well, this man and woman, it seems, don't realize how important they are to the Future. The man, especially, is the keystone to a new bomb metal. So the Searchers, let's call them, spare no trouble or expense to find, capture, and take home the man and wife, once they get them totally alone, in a hotel room, where no one can see. Strategy. The Searchers work alone, or in groups of eight. One trick or another will do it. Don't you think it would make a wonderful film, Susan? Don't you, Bill?" He finished his drink.

Susan sat with her eyes straight ahead of her.

"Have a drink?" said Mr. Melton.

William's gun was out and fired three times, and one of the men fell, and the others ran forward. Susan screamed. A hand was clamped to her mouth. Now the gun was on the floor and William was struggling, held.

Mr. Melton said, "Please," standing there where he had stood, blood showing on his fingers. "Let's not make matters worse."

Someone pounded on the hall door.

"Let me in!"

"The manager," said Mr. Melton dryly. He jerked his head. "Everyone, let's move!"

"Let me in! I'll call the police!"

Susan and William looked at each other quickly, and then at the door.

"The manager wishes to come in," said Mr. Melton. "Quick!"

A camera was carried forward. From it shot a blue light which encompassed the room instantly. It widened out and the people of the party vanished, one by one.


Outside the window, in the instant before she vanished, Susan saw the green land and the purple and yellow and blue and crimson walls and the cobbles flowing down like a river, a man upon a burro riding into the warm hills, a boy drinking Orange Crush, she could feel the sweet liquid in her throat, a man standing under a cool plaza tree with a guitar, she could feel her hand upon the strings, and, far away, the sea, the blue and tender sea, she could feel it roll her over and take her in.

And then she was gone. Her husband was gone.

The door burst wide open. The manager and his staff rushed in.

The room was empty.

"But they were just here! I saw them come in, and now-gone!" cried the manager. "The windows are covered with iron grating. They couldn't get out that way!"

In the late afternoon the priest was summoned and they opened the room again and aired it out, and had him sprinkle holy water through each comer and give it his blessing.

"What shall we do with these?" asked the charwoman.

She pointed to the closet, where there were 67 bottles of chartreuse, cognac, creme de cacao absinthe, vermouth, tequila, 106 cartons of Turkish cigarettes, and 198 yellow boxes of fifty-cent pure Havana-filler cigars….

The Fox and the Forest 1950( Кошки-мышки)

В первый же вечер любовались фейерверком – пожалуй, эта пальба могла бы и напугать, напомнить вспышки не столь безобидные, но уж очень красивое оказалось зрелище – огненные ракеты взмывали в древнее ласковое небо Мексики и рассыпались ослепительно белыми и голубыми звездами. И все было чудесно, в воздухе смешалось дыхание жизни и смерти, запах дождя и пыли, из церкви тянуло ладаном, от эстрады – медью духового оркестра, выводившего протяжную трепетную мелодию "Голубки". Церковные двери распахнуты настежь, и казалось, внутри пылают по стенам гигантские золотые созвездия, упавшие с октябрьских небес: ярко горели и курились тысячи и тысячи свечей. Над площадью, выложенной прохладными каменными плитами, опять и опять вспыхивал фейерверк, раз от разу удивительней, словно пробегали невиданные кометы-канатоходцы, ударялись о глинобитные стены кафе, взлетали на огненных нитях выше колокольни, где мелькали босые мальчишечьи ноги – мальчишки подскакивали, приплясывали и без устали раскачивали исполинские колокола, и все окрест гудело и звенело. По площади метался огненный бык, преследуя смеющихся взрослых и радостно визжащих детишек.

– Тысяча девятьсот тридцать восьмой, – с улыбкой сказал Уильям Трейвис. – Хороший год.

Они с женой стояли чуть в сторонке, не смешиваясь с крикливой, шумной толпой.

Бык внезапно кинулся прямо на них. Схватившись за руки, низко пригнувшись, они с хохотом побежали прочь мимо церкви и эстрады, среди оглушительной музыки, шума и гама, под огненным дождем, под яркими звездами. Бык промчался мимо – хитроумное сооружение из бамбука, брызжущее пороховыми искрами, его легко нес на плечах быстроногий мексиканец.

– Никогда в жизни так не веселилась! – Сьюзен Трейвис остановилась перевести дух.

– Изумительно, – сказал Уильям.

– Это будет долго-долго, правда?

– Всю ночь.

– Нет, я про наше путешествие.

Уильям сдвинул брови и похлопал себя по нагрудному карману.

– Аккредитивов у меня хватит на всю жизнь. Знай развлекайся. Ни о чем не думай. Им нас не найти.

– Никогда?

– Никогда.

Теперь кто-то, забравшись на гремящую звоном колокольню, пускал огромные шутихи, они шипели и дымили, толпа внизу пугливо шарахалась, шутихи с оглушительным треском рвались под ногами танцующих. Пахло жаренными в масле маисовыми лепешками так, что слюнки текли; в переполненных кафе люди, сидя за столиками, поглядывали на улицу, в смуглых руках пенились кружки пива.

Быку пришел конец. Огонь в бамбуковых трубках иссяк, и он испустил дух. Мексиканец снял с плеч легкий каркас. Его тучей облепили мальчишки, каждому хотелось потрогать великолепную голову из папье-маше и самые настоящие рога.

– Пойдем посмотрим быка, – сказал Уильям.

Они проходили мимо входа в кафе, и тут Сьюзен увидела – на них смотрит тот человек, белокожий человек в белоснежном костюме, в голубой рубашке с голубым галстуком, лицо худощавое, загорелое. Волосы у него прямые, светлые, глаза голубые, и он в упор смотрит на них с Уильямом.

Она бы его и не заметила, если б у его локтя не выстроилась целая батарея бутылок: пузатая бутылка мятного ликера, прозрачная бутылка вермута, графинчик коньяку и еще семь штук разных напитков, и под рукой – десяток неполных рюмок; неотрывно глядя на улицу, он потягивал то из одной рюмки, то из другой, порою жмурился от удовольствия и, смакуя, плотно сжимал тонкие губы. В другой руке у него дымилась гаванская сигара, и рядом на стуле лежали десятка два пачек турецких сигарет, шесть ящиков сигар и несколько флаконов одеколона.

– Билл… – шепнула Сьюзен.

– Спокойно, – сказал муж. – Это не то.

– Я видела его утром на площади.

– Идем, не оглядывайся. Давай осматривать быка. Вот так, теперь спрашивай.

– По-твоему, он Сыщик?

– Они не могли нас выследить!

– А вдруг?

– Отличный бык! – сказал Уильям владельцу сооружения из папье-маше.

– Неужели он гнался за нами по пятам через двести лет?

– Осторожней, ради бога, – сказал Уильям.

Сьюзен пошатнулась. Он крепко сжал ее локоть и повел прочь.

– Держись. – Он улыбнулся: нельзя привлекать внимание. – Сейчас тебе станет лучше. Давай пойдем туда, в кафе, и выпьем у него перед носом, тогда, если он и правда то, что мы думаем, он ничего не заподозрит.

– Нет, не могу.

– Надо. Идем. Вот я и говорю Давиду – что за чепуха! – Последние слова он произнес в полный голос, когда они уже поднимались на веранду кафе.

"Мы здесь, – думала Сьюзен. – Кто мы? Куда идем? Чего боимся? Начнем с самого начала, – говорила она себе, ступая по глинобитному полу. – Только бы не потерять рассудок.

Меня зовут Энн Кристен, моего мужа – Роджер. Мы из две тысячи сто пятьдесят пятого года. Мы жили в страшном мире. Он был точно огромный черный корабль, он покинул берега разума и цивилизации и мчался во тьму, трубя в черный рог, и уносил с собою два миллиарда людей, не спрашивая, хотят они этого или нет, к гибели, за грань суши и моря, в пропасть радиоактивного пламени и безумия".

Они вошли в кафе. Тот человек не сводил с них глаз.

Где-то зазвонил телефон.

Сьюзен вздрогнула. Ей вспомнилось, как звонил телефон в Будущем, через двести лет, в голубое апрельское утро 2155 года, и она сняла трубку.

– Энн, это я, Рене! – раздалось тогда в трубке. – Слыхала?

Про Бюро путешествий во времени слыхала? Можно ехать, куда хочешь – в Рим за двести лет до Рождества Христова, к Наполеону под Ватерлоо, в любой век и в любое место!

– Ты шутишь, Рене.

– И не думаю. Клинтон Смит сегодня утром отправился в Филадельфию, в тысяча семьсот семьдесят шестой. Это Бюро все может. Деньги, конечно, бешеные. Но ты только подумай – увидать своими глазами пожар Рима! И Кублай-хана, и Моисея, и Красное море! Проверь почту, наверно, и тебе уже прислали рекламу.

Она открыла пневматичку и вынула рекламное объявление на тонком листе фольги:

Бюро путешествий во времени обеспечит вас костюмами любой эпохи, перенесет в толпу очевидцев убийства Линкольна или Цезаря! Мы обучим вас любому языку, и вы легко освоитесь в какой угодно стране, в каком угодно году. Латынь, греческий, разговорный древнеамериканский – на выбор. Путешествие во времени – лучший отдых!

В трубке все еще жужжал голос Рене:

– Мы с Томом завтра отправляемся в тысяча четыреста девяносто второй. Ему обещали место на корабле Колумба. Изумительно, правда?

– Да, – пробормотала ошеломленная Энн. – А правительство как относится к этому Бюро с Машиной времени?

– Ну, полиция за ними присматривает. А то люди станут удирать от воинской повинности в Прошлое. На время поездки каждый обязан передать властям свой дом и все имущество в залог, что вернется. Не забудь, у нас война.

– Да, конечно, – повторила Энн. – Война.

Она стояла с телефонной трубкой в руках и думала: "Вот он, счастливый случай, о котором мы с мужем говорили и мечтали столько лет! Нам совсем не нравится, как устроен мир в две тысячи сто пятьдесят пятом. Ему опостылело делать бомбы на заводе, мне – разводить в лаборатории смертоносных микробов, мы бы рады бежать от всего этого. Может быть, вот так нам удастся ускользнуть в глубь веков, в дебри прошлых лет, там нас никогда не разыщут, не вернут в этот мир, где жгут наши книги, обыскивают мысли, держат нас в вечном испепеляющем страхе, командуют каждым нашим шагом, орут на нас по радио…"

Они были в Мексике в 1938 году. Сьюзен смотрела на размалеванную стену кафе. Тем, кто хорошо работал на Государство Будущего, разрешалось во время отпуска развеяться и отдохнуть в Прошлом. И вот они с мужем отправились в 1938 год, сняли комнату в Нью-Йорке, походили по театрам, полюбовались на зеленую статую Свободы, которая все еще стояла в порту. А на третий день переменили одежду и имена и сбежали в Мексику!

– Конечно, это он, – прошептала Сьюзен, глядя на незнакомца за столиком. – Смотри, сигареты, сигары, бутылки. Они выдают его с головой. Помнишь наш первый вечер в Прошлом?

Месяц назад, перед тем как удрать, они провели свой первый вечер в Нью-Йорке, смаковали странные напитки, наслаждались непривычными яствами, накупили уйму духов, перепробовали десятки марок сигарет – ведь в Будущем почти ничего нет, там все пожирает война. И они делали глупость за глупостью, бегали по магазинам, барам, табачным лавчонкам и возвращались к себе в номер в блаженном одурении, еле живые.

И этот незнакомец ведет себя ничуть не умнее, так может поступать только человек из Будущего, за долгие годы стосковавшийся по вину и табаку.

Сьюзен и Уильям сели за столик и спросили вина.

Незнакомец так и сверлил их взглядом: как они одеты, как причесаны, какие на них драгоценности, изучал походку и движения.

– Сиди спокойно, – одними губами шепнул Уильям. – Держись так, будто ты в этом платье и родилась.

– Напрасно мы все это затеяли.

– О Господи, – сказал Уильям, – он идет сюда. Ты молчи, я сам с ним поговорю.

Незнакомец подошел и поклонился. Чуть слышно щелкнули каблуки. Сьюзен окаменела. Ох уж это истинно солдатское щелканье, его ни с чем не спутаешь, как и резкий, ненавистный стук в дверь среди ночи.

– Мистер Роджер Кристен, – сказал незнакомец, – вы не подтянули брюки, когда садились.

Уильям похолодел. Опустил глаза – руки его лежали на коленях, как ни в чем не бывало. У Сьюзен неистово колотилось сердце.

– Вы обознались, – поспешно сказал Уильям. – Моя фамилия не Крислер.

– Кристен, – поправил незнакомец.

– Меня зовут Уильям Трейвис. И я не понимаю, какое вам дело до моих брюк.

– Виноват. – Незнакомец придвинул себе стул. – Скажем так: я вас узнал именно потому, что вы НЕ подтянули брюки. А все подтягивают. Если не подтягивать, они быстро вздуваются на коленях пузырями. Я заехал очень далеко от дома, мистер… Трейвис, и ищу, кто бы составил мне компанию. Моя фамилия Симс.

– Сочувствуем вам, мистер Симс, одному, конечно, скучно, но мы устали. Завтра мы уезжаем в Акапулько.

– Премилое местечко. Я как раз оттуда, разыскивал там друзей. Они где-то поблизости. Я их непременно отыщу… Вашей супруге дурно?

– Спокойной ночи, мистер Симс.

Они пошли к выходу. Уильям крепко держал Сьюзен под руку. Симс крикнул вдогонку:

– Да, вот еще что…

Они не обернулись. Он чуть помедлил и отчетливо, раздельно произнес:

– Год две тысячи сто пятьдесят пятый.

Сьюзен закрыла глаза, земля уходила из-под ног. Как слепая, она вышла на сверкающую огнями площадь.

Они заперлись в номере. И вот они стоят в темноте, и она плачет, и кажется, вот- вот на них обвалятся стены. А вдалеке с треском вспыхивает фейерверк, и с площади доносятся взрывы смеха.

– Такая наглость! – сказал Уильям. – Сидит и дымит сигаретами, черт бы его побрал, хлещет коньяк и оглядывает нас с головы до пят, как скотину. Надо было мне пристукнуть его на месте! – Голос Уильяма дрожал и срывался. – У него даже хватило нахальства сказать свое настоящее имя! Начальник Сыскного бюро. И эта дурацкая история с брюками. Господи, и почему я их не подтянул, когда садился. Для этой эпохи самый обычный жест, все их поддергивают машинально. А я сел не так, как все, и он сразу насторожился: ага, человек не умеет обращаться с брюками! Видно, привык к военной форме или к полувоенной, как полагается в Будущем. Убить меня мало, я же выдал нас с головой!

– Нет, нет, во всем виновата моя походка – эти высокие каблуки… И наши прически, стрижка… видно, что мы только-только от парикмахера. Мы такие неловкие, держимся неестественно, вот и бросаемся в глаза.

Уильям зажег свет.

– Он пока нас испытывает. Он еще не уверен… не совсем уверен. Значит, нельзя просто удрать. Тогда он будет знать наверняка. Мы преспокойно поедем в Акапулько.

– А может, он и так знает, просто забавляется, как кошка с мышью.

– С него станется. Время в его власти. Он может околачиваться здесь сколько душе угодно, а потом доставит нас в Будущее ровно через минуту после того, как мы оттуда отбыли. Он может держать нас в неизвестности много дней и насмехаться над нами.

Сьюзен сидела на постели, вдыхая запах древесного угля и ладана – запах старины, – и утирала слезы.

– Они не поднимут скандала, как по-твоему?

– Не посмеют. Чтобы впихнуть нас в Машину времени и отправить обратно, им нужно застать нас одних.

– Так вот же выход, – сказала Сьюзен. – Не будем оставаться одни, будем всегда на людях. Заведем кучу друзей и знакомых, станем ходить по базарам, останавливаться в лучших отелях и в каждом городе, куда ни приедем, будем обращаться к властям и платить начальнику полиции, чтоб нас охраняли, а потом придумаем, как избавиться от Симса – убьем его, переоденемся по-другому, хотя бы мексиканцами, и скроемся.

В коридоре послышались шаги.

Они погасили свет и молча разделись. Шаги затихли вдали. Где-то хлопнула дверь.

Сьюзен стояла в темноте у окна и смотрела на площадь.

– Значит, вон то здание – церковь?

– Да.

– Я часто думала, какие они были – церкви. Их давным-давно никто не видал. Может, пойдем завтра посмотрим?

– Конечно, пойдем. Ложись-ка.

Они легли, в комнате было темно. И вот зазвонил телефон.

– Слушаю, – сказала Сьюзен.

И голос в трубке произнес:

– Сколько бы мыши ни прятались, кошка все равно их изловит. Сьюзен опустила трубку и, похолодев, вытянулась на постели. За стеной, в году тысяча девятьсот тридцать восьмом, кто-то играл на гитаре – одну песенку, другую, третью…

Ночью, протянув руку, она едва не коснулась года две тысячи сто пятьдесят пятого. Пальцы ее скользили по холодным волнам времени, словно по рифленому железу, она слышала мерный топот марширующих ног, миллионы оркестров ревели военные марши; перед глазами протянулись тысячи и тысячи сверкающих пробирок с болезнетворными микробами, она брала их в руки одну за другой – с ними она работала на гигантской фабрике Будущего; в пробирках притаились проказа, чума, брюшной тиф, туберкулез; а потом раздался оглушительный взрыв. Рука Сьюзен обуглилась и съежилась, ее отбросило чудовищным толчком, весь мир взлетел на воздух и рухнул, здания рассыпались в прах, люди истекли кровью и застыли. Исполинские вулканы, машины, вихри и лавины – все смолкло, и Сьюзен, всхлипывая, очнулась в постели в Мексике, за много лет до этой страшной минуты…

В конце концов им удалось забыться сном на час, не больше, а ни свет ни заря их разбудили скрежет автомобильных тормозов и гудки. Из-за железной решетки балкона Сьюзен выглянула на улицу – там только что остановились несколько легковых и грузовых машин с каким-то красными надписями, из них с шумом и гамом высыпали восемь человек. Вокруг собралась толпа мексиканцев.

– Que pasa? [Что происходит? (исп.)] – крикнула Сьюзен какому-то мальчонке.

Он покричал ей в ответ. Сьюзен обернулась к мужу:

– Это американцы, они снимают здесь кинофильм.

– Любопытно, – откликнулся Уильям (он стоял под душем). – Давай посмотрим. По- моему, не стоит сегодня уезжать. Попробуем усыпить подозрения Симса. И поглядим, как делают фильмы. Говорят, в старину это было любопытное зрелище. Нам не худо бы немного отвлечься.

Отвлекись попробуй, подумала Сьюзен. При ярком свете солнца она на минуту совсем забыла, что где-то тут, в гостинице, сидит некто и курит несчетное множество сигарет и ждет. Глядя сверху на этих веселых, громогласных американцев, она чуть не закричала:

"Помогите! Спрячьте меня, спасите! Перекрасьте мне глаза и волосы, переоденьте как-нибудь. Помогите же, я – из две тысячи сто пятьдесят пятого года!"

Но нет, не крикнешь. Фирмой путешествий во времени заправляют не дураки. Прежде чем отправить человека в путь, они устанавливают у него в мозгу психическую блокаду. Никому нельзя сказать, где и когда ты на самом деле родился, и никому в Прошлом нельзя открыть что-либо о Будущем. Прошлое нужно охранять от Будущего, Будущее – от Пришлою. Без такой психической блокады ни одного человека не пустили бы свободно странствовать по столетиям. Будущее следует оберечь от каких-либо перемен, которые мог бы вызвать тот, кто путешествует в Прошлом. Как бы страстно Сьюзен этого ни хотела, она все равно не может сказать веселым людям там, на площади, кто она такая и каково ей сейчас.

– Позавтракаем? – предложил Уильям.

Завтрак подавали в огромной столовой. Всем одно и то же: яичницу с ветчиной. Тут было полно туристов. Появились приезжие киношники, их было восемь – шестеро мужчин и две женщины, они пересмеивались, с шумом отодвигали стулья. Сьюзен сидела неподалеку, и ей казалось – рядом с ними тепло и безопасно она даже не испугалась, когда в столовую, попыхивая турецкой сигаретой, спустился мистер Симс. Он издали кивнул им, и Сьюзен кивнула в ответ и улыбнулась: он ничего им не сделает, ведь здесь эти восемь человек из кино да еще десятка два туристов.

– Тут эти актеры, – сказал Уильям. – Может, я попробую нанять двоих, скажу им, что это для забавы – пускай переоденутся в наше платье и укатят в нашей машине, выберем минуту, когда Симе не сможет видеть их лиц. Он часа три будет гоняться за ними, а мы тем временем сбежим в Мехико-Сити. Там ему нас вовек не отыскать!

– Эй!

К ним наклонился толстяк, от него пахло вином.

– Да это американские туристы! – закричал он. – Ух, как я рад, на мексиканцев мне уже смотреть тошно! – Он крепко пожал им обоим руки. – Идемте позавтракаем все вместе. Злосчастье любит большое общество. Я – Злосчастье, вот мисс Скорбь, а это мистер и миссис Терпеть-не-можем-Мексику. Все мы ее терпеть не можем. Но мы тут делаем первые наметки для нашего треклятого фильма. Остальные приезжают завтра. Меня зовут Джо Мелтон. Я – режиссер. Ну не паршивая ли страна! На улицах всюду похороны, люди мрут как мухи. Да что же вы? Присоединяйтесь к нам, порадуйте нас!

Сьюзен и Уильям смеялись.

– Неужели я такой забавный? – спросил мистер Мелтон всех вообще и никого в отдельности.

– Просто чудо! – Сьюзен подсела к их компании.

Издали свирепо смотрел Симс.

Сьюзен скорчила ему гримасу.

Симс направился к ним между столиками.

– Мистер и миссис Трейвис, – окликнул он еще издали, – мы, кажется, собирались позавтракать втроем.

– Прошу извинить, – сказал Уильям.

– Подсаживайтесь, приятель, – сказал Мелтон. – Кто им друг, тот и мне приятель.

Симс принял приглашение Актеры говорили все разом, и под общий говор Симс спросил вполголоса:

– Надеюсь, вы хорошо спали?

– А вы?

– Я не привык к пружинным матрацам, – проворчал Симс. – Но кое-чем удается себя вознаградить. Полночи я не спал, перепробовал кучу разных сигарет и всякой еды. Очень странно и увлекательно. Эти старинные грешки позволяют испытать целую гамму новых ощущений.

– Не понимаю, что вы такое говорите, – сказала Сьюзен.

– Все еще разыгрываете комедию, – усмехнулся Симс. – Бесполезно. И в толпе вам тоже не укрыться. Рано или поздно я поймаю вас без свидетелей. Терпения у меня достаточно.

– Послушайте, – вмешался багровый от выпитого Мелтон, – этот малый вам, кажется, докучает?

– Нет, ничего.

– Вы только скажите, я его живо отсюда вышвырну. И Мелтон вновь что-то заорал своим спутникам. А Симс под крики и смех продолжал:

– Итак, о деле. Целый месяц я вас выслеживал, гонялся за вами из города в город, весь вчерашний день потратил, чтоб вывести вас на чистую воду. Я бы попробовал избавить вас от наказания, но для этого вы без шума пойдете со мной и вернетесь к работе над ультраводородной бомбой.

– Надо же, за завтраком – об ученых материях! – заметил Мелтон, краем уха уловив последние слова.

– Подумайте об этом, – невозмутимо продолжал Симе. – Вам все равно не ускользнуть. Если вы меня убьете, вас выследят другие.

– Не понимаю, о чем вы!

– Да бросьте! – обозлился Симс. – Шевельните мозгами. Вы и сами понимаете, мы не можем позволить вам сбежать. Тогда найдутся и еще охотники улизнуть в Прошлое. А нам нужны люди.

– Для ваших войн, – не выдержал Уильям.

– Билл!

– Ничего, Сьюзен. Будем говорить на его языке. Все уже ясно.

– Превосходно, – сказал Симс. – А то ведь какая потрясающая наивность – удрать от своего прямого долга!

– Какой это долг! Кромешный ужас.

– Вздор. Всего лишь война.

– Про что это вы? – поинтересовался Мелтон.

Сьюзен была бы рада все ему рассказать. Но она не могла пойти дальше общих рассуждений. Психическая блокада ничего другого не допускала. Вот и Симс и Уильям сейчас, казалось бы, рассуждали общо и отвлеченно.

– Всего лишь! – говорил Уильям. – Полмира вымирает от бомб, несущих проказу!

– И тем не менее обитатели Будущего на вас в обиде, – возразил Симе. – Вы двое прячетесь, гак сказать, на уютном островке в тропиках, а они летят прямиком к черту в зубы. Смерти по вкусу не жизнь, а смерть. Умирающим приятно, когда они умирают не одни. Все-таки утешение знать, что в пекле и в могиле ты не одинок. Все они обижены на вас обоих, а я – глашатай их обиды.

– Видали такого глашатая обид? – воззвал Мелтон ко всей компании.

– Чем дольше вы заставляете меня ждать, тем хуже для вас. Вы нужны нам для работы над новой бомбой, мистер Трейвис. Вернетесь теперь же – обойдется без пыток. А станете тянуть – мы все равно заставим вас работать над бомбой, а когда кончите, испробуем на вас некоторые сложные и малоприятные новинки Так-то, сэр.

– Есть предложение, – сказал Уильям. – Я вернусь с вами при условии, что моя жена останется здесь живая и невредимая, подальше от этой войны.

Симс поразмыслил.

– Ладно. Через десять минут ждите меня на площади. Я сяду к вам в машину. Отвезете меня за город, в какое-нибудь глухое местечко. Я позабочусь, чтоб там нас подобрала Машина времени.

– Билл! – Сьюзен стиснула руку мужа.

Он оглянулся.

– Не спорь. Решено. – И прибавил, обращаясь к Симсу. – Еще одно. Минувшей ночью вы могли забраться к нам в номер и утащить нас. Почему вы упустили случай?

– Допустим, я недурно проводил время, – лениво протянул Симс, посасывая очередную сигару. – Такая приятная передышка, южное солнце, экзотика – очень досадно со всем этим расставаться. Жалко отказываться от вина и сигарет. Еще как жалко! Итак, через десять минут на площади. О вашей жене позаботятся, она вольна оставаться здесь, сколько пожелает. Прощайтесь.

Он встал и вышел.

– Скатертью дорога, мистер Болтун! – завопил ему вдогонку Мелтон. Потом обернулся и поглядел на Сьюзен. – Э-э, кто-то плачет! Да разве за завтраком можно плакать? Куда это годится)!

Ровно в четверть десятого Сьюзен стояла на балконе их номера и смотрела вниз, на площадь. Там на бронзовой скамье тонкой работы, закинув ногу на ногу, сидел мистер Симе, складка его брюк была безупречна Он откусил кончик новой сигары и с чувством закурил.

Сьюзен услышала рокот мотора – в дальнем конце мощенной булыжником улицы из гаража выехал Уильям, машина медленно двинулась вниз по склону холма.

Она набирала скорость. Тридцать миль в час, сорок, пятьдесят. Куры на пути кидались врассыпную.

Симс снял белую панаму, отер платком покрасневший лоб, опять надел панаму – и тут он увидал машину.

Она неслась прямо на площадь со скоростью шестьдесят миль в час.

– Уильям! – вскрикнула Сьюзен.

Машина с грохотом налетела на обочину, подскочила и ринулась по плитам тротуара к позеленевшей от времени скамье. Симс выронил сигару, взвизгнул, отчаянно замахал руками. Удар Симса подбросило, вверх, вверх, потом вниз, вниз и тело нелепым узлом тряпья шмякнулось оземь.

Автомобиль остановился в дальнем конце площади, одно переднее колесо было исковеркано. Сбегался народ.

Сьюзен ушла в комнату, плотно затворив балконные двери.

В полдень они рука об руку спустились по ступеням мэрии, оба бледные, в лице ни кровинки.

– Adios? senor, – сказал им вслед мэр города – Adios? Seniora [До свиданья сеньор и сеньора (исп.)].

Они остановились на площади, толпа все еще глазела на лужу крови.

– Тебя вызовут опять? – спросила Сьюзен.

– Нет, мы все выяснили во всех подробностях. Несчастный случай. Машина перестала слушаться. Я даже всплакнул там у них. Бог свидетель, я должен был хоть как-то отвести душу. Просто не мог сдержаться. Нелегко мне было его убить. В жизни никого не хотел убивать.

– Тебя не будут судить?

– Нет, собирались было, но раздумали Я их убедил. Мне поверили. Это был несчастный случай. И кончено.

– Куда мы поедем? В Мехико-Сити? В Уруапан?

– Машина сейчас в ремонте. Ее починят сегодня к четырем. Тогда вырвемся отсюда.

– А за нами не будет погони? По-твоему, Симс был один?

– Не знаю Думаю, у нас есть немного форы. Когда они подходили к своей гостинице, оттуда как раз высыпали киношники Мелтон, хмуря брови, поспешил навстречу.

– Эй, я уже слышал, что стряслось. Вот неприятность! Но теперь все уладилось? Вам бы надо немного развлечься. Мы тут снимаем кое-какие уличные кадры. Хотите поглядеть? Идемте, вам полезно рассеяться.

И они пошли.

Пока устанавливали аппарат, Трейвисы стояли на булыжной мостовой. Сьюзен смотрела вдаль, на сбегавшую с горы дорогу, на шоссе, что вело в сторону Акапулько, к морю, мимо пирамид, и руин, и селений, где лачуги слеплены были из желтой, синей, лиловатой глины и повсюду пламенели цветы бугенвиллеи, смотрела и думала: "Мы будем ездить с места на место, держаться всегда большой компанией, всегда на людях – на базаре, в гостиной, будем подкупать полицейских, чтоб ночевали поблизости, и запираться на двойные замки, но главное – всегда будем на людях, никогда больше не останемся наедине, и всегда будет страшно, что первый встречный – это еще один Симс. И никогда мы не будем уверены, что сумели провести Сыщиков, сбили их со следа. А там, впереди, в Будущем, только того и ждут, чтоб поймать нас, вернуть, сжечь бомбами, сгноить чудовищными болезнями, ждет полиция, чтобы командовать, как дрессированными собачонками: "Служи! Перекувырнись! Прыгай через обруч!" И нам придется всю жизнь удирать от погони, и никогда уже мы не сможем остановиться, передохнуть, спокойно спать по ночам".

Собралась толпа поглазеть, как снимают фильм. А Сьюзен вглядывалась в толпу и в ближние улицы.

– Заметила кого-нибудь подозрительного?

– Нет Который час?

– Три. Машину, наверно, скоро починят.

Пробные съемки закончились без четверти четыре. Оживленно болтая, все направились к гостинице. Уильям по дороге заглянул в гараж. Вышел он оттуда озабоченный.

– Машина будет готова в шесть.

– Но не позже?

– Нет, не волнуйся.

В вестибюле они огляделись – нет ли еще одиноких путешественников вроде мистера Симса, только-только от парикмахера, таких, что чересчур благоухают одеколоном и курят сигарету за сигаретой, – но тут было пусто. Когда поднимались по лестнице, Мелтон сказал:

– Утомительный выдался денек! Надо бы под занавес опрокинуть стаканчик – согласны? А вы, друзья? Коктейль? Пиво?

– Пожалуй.

Всей оравой ввалились в номер Мелтона, и началась пирушка.

– Следи за временем, – сказал Уильям.

"Время, – подумала Сьюзен. – Если бы у нас было время! Как бы хорошо весь долгий летний день сидеть на площади с закрытыми глазами, и улыбаться оттого, что солнце так славно греет лицо и обнаженные руки, и не шевелиться, и ни о чем не думать, ни о чем не тревожиться. Хорошо бы уснуть под щедрым солнцем Мексики и спать сладко, уютно, беззаботно, день за днем…"

Мелтон откупорил бутылку шампанского.

– Ваше здоровье, прекрасная леди! – сказал он Сьюзен, поднимая бокал. – Вы так хороши, что могли бы сниматься в кино. Пожалуй, я даже снял бы вас на пробу.

Сьюзен рассмеялась.

– Нет, я серьезно, – сказал Мелтон. – Вы очаровательны. Пожалуй, я сделаю из вас кинозвезду.

– И возьмете меня в Голливуд?

– Уж конечно, вам нечего торчать в этой проклятой Мексике!

Сьюзен мельком взглянула на Уильяма, он приподнял бровь и кивнул. Это значит переменить место, обстановку, манеру одеваться, может быть, даже имя; и путешествовать в компании, восемь спутников – надежный щит от всякой угрозы из Будущего.

– Звучит очень соблазнительно, – сказала Сьюзен.

Шампанское слегка ударило ей в голову. День проходил незаметно; вокруг болтали, шумели, смеялись. Впервые за много лет Сьюзен чувствовала себя в безопасности, ей было так хорошо, так весело, она была счастлива.

– А для какой картины подойдет моя жена? – спросил Уильям, вновь наполняя бокал.

Мелтон окинул Сьюзен оценивающим взглядом. Остальные перестали смеяться и прислушались.

– Пожалуй, я создал бы повесть, полную напряжения, тревоги и неизвестности, – сказал Мелтон. – Повесть о супружеской чете, вот как вы двое.

– Так.

– Возможно, это будет своего рода повесть о войне, – продолжал режиссер, подняв бокал и разглядывая вино на свет.

Сьюзен и Уильям молча ждали.

– Повесть о муже и жене – они живут в скромном домике, на скромной улице, году, скажем, в две тысячи сто пятьдесят пятом, – говорил Мелтон. – Все это, разумеется, приблизительно. Но в жизнь этих двоих входит грозная война – ультраводородные бомбы, военная цензура, смерть, и вот – в этом вся соль – они удирают в Прошлое, а за ними по пятам следует человек, который кажется им воплощением зла, а на самом деле лишь стремится пробудить в них сознание долга.

Бокал Уильяма со звоном упал на пол.

– Наша чета, – продолжал Мелтон, – ищет убежища в компании киноактеров, к которым они прониклись доверием. Чем больше народу, тем безопаснее, думают они.

Сьюзен без сил поникла на стуле. Все неотрывно смотрели на режиссера. Он отпил еще глоток шампанского.

– Ах, какое вино! Да, так вот, наши супруги, видимо, не понимают, что они необходимы Будущему. Особенно муж, от него зависит создание металла для новой бомбы. Поэтому Сыщики – назовем их хоть так – не жалеют ни сил, ни расходов, лишь бы выследить мужа и жену, захватить их и доставить домой, а для этого нужно застать их одних, без свидетелей, в номере гостиницы. Тут хитрая стратегия. Сыщики действуют либо в одиночку, либо группами по восемь человек. Не так, так эдак, а они своего добьются. Может получиться увлекательнейший фильм, правда, Сьюзен? Правда, Билл? – И он допил вино.

Сьюзен сидела как каменная, глядя в одну точку.

– Выпейте еще, – предложил Мелтон.

Уильям выхватил револьвер и выстрелил три раза подряд, один из мужчин упал, остальные кинулись на Уильяма. Сьюзен отчаянно закричала. Чья-то рука зажала ей рот. Револьвер валялся на полу, Уильям отбивался, но его уже держали.

Мелтон стоял на прежнем месте, по его пальцам текла кровь.

– Прошу вас, – сказал он, – не усугубляйте своей вины.

Кто-то забарабанил в дверь.

– Откройте!

– Это управляющий, – сухо сказал Мелтон. Вскинул голову и скомандовал своим: – За дело! Быстро!

– Откройте! Я вызову полицию!

Сьюзен и Уильям переглянулись, посмотрели на дверь…

– Управляющий желает войти, – сказал Мелтон. – Быстрей!

Выдвинули аппарат. Из него вырвался голубоватый свет и залил всю комнату. Он ширился, и спутники Мелтона исчезали один за другим.

– Быстрей!

За миг до того, как исчезнуть, Сьюзен взглянула в окно – там была зеленая лужайка, лиловые, желтые, синие, алые стены, струилась, как река, булыжная мостовая; среди опаленных солнцем холмов ехал крестьянин верхом на ослике; мальчик пил апельсиновый сок, и Сьюзен ощутила вкус душистого напитка; в тени дерева стоял человек с гитарой, и Сьюзен ощутила под пальцами струны; вдали виднелось море – синее, ласковое, – и волны подхватили ее и понесли.

И она исчезла. И муж ее исчез.

Дверь распахнулась. В номер ворвались управляющий и несколько служащих гостиницы.

Комната была пуста.

– Но они только что были тут! Я сам видел, как они пришли, а теперь – никого! – закричал управляющий. – Через окно никто удрать не мог, на окнах железные решетки!

Под вечер пригласили священника, снова открыли комнату, проветрили, и священник окропил все углы святой водой и прочитал молитву.

– А с этим что делать? – спросила горничная.

И показала на стенной шкаф – там теснились 67 бутылок вина: шартрез, коньяк, ликер "Creme de Cacao", абсент, вермут, текилья, а кроме того – 106 пачек турецких сигарет и 198 желтых коробок с отличными гаванскими сигарами, по пятьдесят центов штука…

The Visitor 1948( Пришелец)

Саул Уильямc проснулся и с тоской выглянул наружу из своей палатки. Он подумал о том, как далеко от него Земля – миллионы миль отделяют меня от нее, подумал он. Ну а что тут можно поделать? Когда легкие полны этой "кровавой ржавчины", когда без конца терзает кашель.

Саул поднялся в тот день в семь часов. Это был высокий, худой, истощенный болезнью человек. Утро на Марсе стояло тихое, ничто не нарушало безмолвие мертвого морского дна, не было даже ветра. Среди пустынного неба сияло холодное солнце.

Саул вымыл лицо и позавтракал.

А после этого ему страшно захотелось вернуться на Землю. Он всеми способами пытался оказаться в Нью-Йорке. Иногда, когда он правильно усаживался и определенным образом складывал руки, ему это удавалось. Он даже почти улавливал запах Нью-Йорка. Но такое получалось редко, большей частью у него ничего не выходило.

В то же утро, позднее, Саул попробовал умереть. Он лег на песок и приказал своему сердцу остановиться. Оно продолжало стучать. Он представил себе, как он спрыгивает со скалы или перерезает себе вены, но сам же рассмеялся – он знал, что ему недостанет мужества на подобный акт.

"Может быть, если я поднатужусь и хорошенько сосредоточусь на этом, я просто засну и не проснусь больше", – предположил он. Он и это попробовал. Через час он проснулся – рот его был полон крови. Он поднялся, выплюнул ее и почувствовал ужасную жалость к себе. Эта кровавая ржавчина заполняет рот и нос, течет из ушей, из-под ногтей, и этой хворобе требуется год, чтобы покончить с тобой. Существовало только одно средство против болезни – запихнуть тебя в ракету и отправить в изгнание на Марс. На Земле не знали, как лечить таких больных, а оставить их там значило распространить заразу на других и убить и их. Так он оказался тут, в полном одиночестве, беспрестанно истекая кровью.

Саул присмотрелся. Вдалеке, возле древних городских руин он увидел человека, лежавшего на грязном одеяле.

Когда Саул подошел к нему, человек на одеяле ответил на это слабым движением.

– Привет, Саул, – произнес он.

– Опять утро, – сказал Саул, – Бог мой, как мне одиноко!

– Такова судьба всех нас заржавелых, – возразил человек на одеяле, такой немощный и бледный, что казалось – коснись его, и он рассыпется.

– Как бы я хотел, – сказал Саул, глядя на лежащего перед ним человека, – чтобы ты хотя бы поговорил со мной. Почему интеллектуалы никогда не подхватывают нашу кровавую ржавчину и не прилетают сюда?

– Это явный заговор против тебя, Саул, – сказал человек, закрывая глаза, не в силах держать их открытыми. – Меня когда-то хватало на то, чтобы оставаться интеллектуалом. Теперь даже думать для меня – тяжкий труд.

– Когда бы мы могли хотя бы говорить друг с другом!.. – сказал Саул Уильямс.

Его собеседник только безразлично пожал плечами:

– Приходи завтра. Может, у меня хватит сил потолковать с тобой об Аристотеле. Я попытаюсь. Правда, – и он свалился под отжившим свое деревом. Он приоткрыл один глаз. – Вспомни, мы с тобой как-то беседовали об Аристотеле, шесть месяцев назад-хороший был денек тогда.

– Помню, – сказал Саул, не слушая его. Он посмотрел на мертвое море. – Хотел бы я быть таким же немощным, как ты, тогда, наверное, меня не тревожило бы состояние моего интеллекта. Я тогда был бы спокоен.

– Через шесть месяцев тебе станет так же плохо, как мне сейчас, – заметил умирающий. – И тебе будет безразлично все, кроме сна, как можно больше сна. Сон уподобится женщине для тебя. Ты всегда будешь стремиться к ней, потому Что она и свежа, и хороша, и верна, и всегда добра к тебе и все в том же роде. Ты будешь пробуждаться с единственным желанием – снова погрузиться в сон. Это чудесная вещь.

Его голос перешел в шепот. И вот он умолк, и жизнь легко отлетела от него.

Саул оставил его.

По берегу мертвого моря, подобно пустым бутылкам, выброшенным некоей длинной волной, валялись тела спящих людей. Саул видел их всех сразу, там, внизу, на изгибе пустого моря. Один, второй, третий – каждый спал в одиночку, большинство из них были в худшем состоянии, чем он, у каждого был небольшой запас еды, каждый был занят только собой, потому что нужда в общении отпадала и только сон прельщал всех.

Поначалу несколько ночей все они собирались возле общих бивачных костров. И говорили об одной только Земле. Ни о чем больше разговоров не было. О самой Земле, о воде, журчащей в речушках маленьких городов, и о том, как вкусен домашний клубничный торт, и о раннем утре в Нью-Йорке, когда, овеваемый соленым ветерком, переправляешься на пароме из Джерси.

"Мне нужна Земля, – думал Саул. – Она мне так нужна, что сил никаких нет. Мне необходимо то, чего я уже никогда не смогу иметь. Больше, чем в пище, сильнее, чем в женщине, сильнее всего на свете я нуждаюсь в Земле. Моя болезнь навсегда отторгает от меня женщин – это совсем не то, что я хочу. Но Земля… да. Она необходима для ума, не для жалкого тела".

В небе полыхнул светом блестящий металл.

Саул посмотрел на небо.

Снова свет от летящего металла.

Спустя минуту ракета приземлилась на дне моря. Открылся люк, из ракеты с багажом в руке вышел человек. Два других в защитных биокостюмах вынесли вслед за ним большие коробки с едой и поставили для него палатку.

Еще мгновение – и ракета снова устремилась в небо. Изгнанник остался стоять в одиночестве.

Саул побежал. Он не бегал вот уже несколько недель, и на него сразу навалилась усталость, но он бежал и кричал:

– Привет! Привет!

Когда Саул подбежал к молодому человеку, тот осмотрел его с ног до головы.

– Привет. Итак, это Марс. Меня зовут Леонард Марк.

– Меня Саул Уильямс.

Они обменялись рукопожатием.

Леонард Марк был очень молод – всего восемнадцати лет; настоящий блондин с розовым, свежим – несмотря на болезнь – лицом и голубыми глазами.

– Как там, в Нью-Йорке? – спросил Саул.

– Вот так, – сказал Леонард Марк и посмотрел на Саула.

Нью-Йорк, весь из камня, пронизанный мартовскими ветрами, возник прямо из пустыни. Электричество неоновыми цветами вспыхнуло вокруг. Желтые такси скользили по тихим улицам ночного города. Подняли мосты, и в полуночных гаванях загудели буксирные суда. Раздвинулись занавеси на сверкающих блестками мюзиклах.

Саул сильно сжал руками голову.

– Продолжайте! Продолжайте! – кричал он. – Что происходит со мной? Что со мной случилось? Я схожу с ума!

В Центральном парке распускались листья, молодые, зеленые. Саул шел по тропе, вдыхая весенний воздух и наслаждаясь запахами.

– Дурачина, остановись! Остановись! – кричал сам себе Саул. Он обеими руками сжимал свой лоб. – Этого не может быть!

– Это есть, – сказал Леонард Марк,

Небоскребы Нью-Йорка растаяли. Вернулся Марс. Саул стоял на пустынном дне мертвого моря, опустошенно глядя на молодого незнакомца.

– Вы… – сказал он, указывая рукой на Леонарда Марка. – Вы сделали это. Вы сделали это вашим разумом.

– Да, – сказал Леонард Марк.

В молчании стояли они друг против друга. Потом, весь дрожа, Саул схватил руку своего коллеги-изгнанника и, без конца пожимая ее, говорил:

– О, как же я рад, что вы здесь! Представить себе не можете, как я рад!

Они пили крепкий черный кофе из жестяных кружек. Наступил полдень. Они проболтали все это теплое утро.

– И откуда у вас эта способность? – спросил Саул, потягивая кофе из своей кружки и не отрывая глаз от юного Леонарда Марка.

– Это одно из моих врожденных качеств, – ответил Марк, разглядывая свой напиток. – В 57 году моя мать оказалась во время взрыва в Лондоне. Через десять месяцев появился на свет я. Не знаю, как назвать эту мою способность. Телепатия или передача мыслей на расстоянии – так, наверное. Я обычно выступал с этим на сцене. Я объехал весь мир. В афишах писали "Леонард Марк, чудо-интеллект!" Я всячески отмежевывался от этого. Многие считали меня шарлатаном. Вы ведь знаете, как публика относится к театральному люду. Один я знал, что мой талант подлинный, но я никому не признавался в этом. Безопаснее было не давать особого хода слухам о нем. О. совсем немногие из моих ближайших друзей знали о моих истинных способностях. А их у меня великое множество, и все они пригодятся нам здесь, на Марсе.

– Черт возьми, до чего же вы напугали меня сначала, – признался Саул, крепко сжимая кружку в руке. – Когда из земли вдруг вырос непонятно каким образом Нью-Йорк, я подумал, что сошел с ума.

– Это один из видов гипноза, который воздействует сразу на все органы чувств – на глаза, уши, нос, рот, кожу. Что бы вам особенно хотелось сделать прямо сейчас?

Саул поставил свою кружку. Он старался сдержать дрожь в руках. Облизнул губы.

– Я хотел бы оказаться в речушке в городе Меллине, штат Иллинойс, где, будучи мальчишкой, я любил купаться. Хотелось бы совсем нагишом поплавать в ней.

– Хорошо, – согласился Леонард Марк и чуть-чуть повернул голову.

Саул с закрытыми глазами упал на песок. Леонард Марк сидел, наблюдая за ним.

Саул лежал на песке. Время от времени его руки начинали двигаться, конвульсивно подергиваться. Его рот оставался все время открытым. Из его то сжимавшейся, то расслаблявшейся глотки вырывались невнятные звуки.

Затем Саул начал производить плавные движения руками – вперед-назад, вперед-назад, – тяжело дышал, повернув голову в одну сторону, медленно взмахивал руками в теплом воздухе, загребая желтый песок под себя, его тело размеренно поворачивалось из стороны в сторону.

Леонард Марк спокойно допил кофе. В процессе питья он не спускал глаз с копошащегося на дне мертвого моря, что-то шепчущего Саула.

– Довольно, – сказал Леонард Марк.

Саул сел, потирая лицо руками.

Спустя немного времени он заговорил с Леонардом Марком.

– Я видел речку. Я бегал по берегу, сбросив с себя все, – рассказывал он, затаив дыхание, и недоверчивая улыбка не сходила с его лица. – И я нырнул в речку и плавал в ней?

– Очень рад, – сказал Леонард Марк.

– Вот! – Саул полез в карман и вытащил свою последнюю плитку шоколада. – Это вам.

– Что это? – спросил Леонард Марк, глядя на вознаграждение. – Шоколад? Какая ерунда! Я делаю это не ради платы. Я это делаю потому, что таким образом приношу вам счастье. Положите вашу шоколадку обратно в карман, пока я не превратил ее в гремучую змею и она не укусила вас.

– Благодарю вас, благодарю вас! – Саул убрал шоколадку. – Вы даже не представляете, какая там замечательная была вода. – Он потянулся за кофейником. – Налить еще?

Разливая кофе, Саул на какое-то мгновение закрыл глаза.

"Я обрел здесь Сократа, – думал он. – Сократа, и Платона, и Ницше, и Шопенгауэра. Этот человек, судя по его разговору, гений. Его талант непостижим! Подумать только – долгие, вольготные дни и прохладные ночи, заполненные нашими с ним беседами. Год обещает быть совсем неплохим. Не половина года…"

Он вылил остатки кофе.

– Что-то не так?

– Нет, ничего.

Саул был в смятении, он был потрясен.

"Мы отправимся в Грецию, – мечтал он. – В Афины. А захотим – окажемся в Риме, где будем изучать римских авторов. Мы остановимся в Парфеноне и в Акрополе. Это не будут просто беседы, – мы, кроме того, побываем в разных местах. Этот человек способен сделать так. Когда мы заговорим о пьесах Расина, он создаст сцену и артистов на ней – и все это для меня. Бог мой, да такого никогда в моей жизни не было! Насколько же лучше оказаться больным здесь, на Марсе, чем здоровым, но без этих возможностей, на Земле! Много ли людей найдется, кто видел бы греческую трагедию, сыгранную в греческом амфитеатре в 31 году до нашей эры?

А если я совершенно серьезно и спокойно попрошу этого человека представить мне Шопенгауэра, Дарвина, Бергсона и всех прочих крупных мыслителей прошедших веков?.. А почему бы нет? Сидеть и беседовать с Ницше лицом к лицу или с самим Платоном!.."

Но существовала одна загвоздка. Саул засомневался.

Остальные. Остальные больные люди, лежавшие на дне мертвого моря. Они уже зашевелились, направляясь к ним. Они видели сверкание ракеты в небе, ее приземление, выгрузку ее пассажира. И вот они шли, медленно, мучительно, чтобы приветствовать вновь прибывшего.

Саул похолодел.

– Марк, – произнес он, – мне кажется, нам лучше скрыться в горах.

– Зачем?

– Вы видите этих людей, приближающихся к нам? Среди них есть сумасшедшие.

– Правда?

– Да.

– Одиночество и вся эта жизнь сделали их такими?

– Да, вот именно. Нам лучше уйти.

– Они совсем не выглядят опасными. Они так медленно передвигаются,

– Они еще вам покажут.

Марк посмотрел на Саула:

– Вы дрожите. Что с вами?

– У нас нет времени на разговоры, – сказал Саул, быстро поднимаясь на ноги. – Пошли. Неужели вы не понимаете, что будет, если они узнают о вашем таланте? Они станут драться за обладание вами. Они будут убивать друг друга… они убьют вас за право владеть вами.

– О, но ведь я не принадлежу никому, – возразил Леонард Марк. Он взглянул на Саула. – Никому. Даже вам.

Саул вздернул подбородок;

– Я и не думал об этом.

– А сейчас – сейчас вы тоже об этом не подумали? – рассмеялся Марк.

– Некогда нам препираться тут, – заявил Саул, щеки его горели, глаза возбужденно блестели. – Пошли!

– Не хочу. Я останусь сидеть здесь до тех пор, пока эти люди не подойдут к нам. Вы слишком большой собственник. Моя жизнь принадлежит только мне.

Саул почувствовал, как в нем подымается злоба. Лицо его исказилось.

– Вы слышали, что вам сказано!

– Как же быстро вы из друга превратились во врага, – заметил Марк.

Саул набросился на него. Удар был стремительный и точный.

Марк, смеясь, уклонился от него:

– Ничего у вас не получится!

Они стояли в центре Таймс-сквер. Мимо, гудя, проносились с грохотом машины. Небоскребы круто подымались в голубое, прозрачное небо.

– Это обман! – вскричал Саул, потрясенный увиденным. – Ради всего святого, Марк, не надо! Люди уже близко. Они убьют вас!

Марк сидел на тротуаре, радуясь своей шутке.

– Пускай подходят. Я их всех одурачу!

Нью-Йорк отвлек внимание Саула от Марка. Так и было задумано – переключить его внимание на святотатственную прелесть города, от которого он был отлучен столько месяцев. Вместо того чтобы снова напасть на Марка, он только стоял и впивал в себя далекую, но столь родную ему жизнь.

Он закрыл глаза:

– Нет.

И, падая, увлек за собой Марка. В его ушах захлебывались гудки автомобилей. Бешено скрипели тормоза. Он нанес удар Марку в подбородок.


Марк лежал на дне моря.

Взяв на руки потерявшего сознание Марка, Саул тяжело побежал к горам.

Нью-Йорк исчез. Осталось только нескончаемое молчание мертвого моря.

Со всех сторон к нему приближались люди. Со своей бесценной ношей он устремился к горам – он нес в своих руках Нью-Йорк, и зеленые пригороды, и ранние весны, и старых друзей. Один раз он упал, тут же вскочил и, не останавливаясь, продолжал свой бег.

Ночь царила в пещере. Ветер врывался в нее и устремлялся прочь, увлекая за собой пламя костерка, рассеивая золу.

Марк открыл глаза. Он был связан веревками и прислонен к стене пещеры напротив костерка.

Саул, по-кошачьи тревожно поглядывая на вход в пещеру, подложил в костер дровишко.

– Вы последний дурак. – Саул вздрогнул. – Да-да, – сказал Марк, – вы дурак. Они все равно найдут нас. Даже если им понадобятся для этого все шесть месяцев, они найдут нас. Они видели Нью-Йорк, на расстоянии, как мираж. И в центре него – нас. Надеяться на то, что это их не заинтересовало и что они не последуют за нами, бессмысленно.

– Тогда я с вами двинусь дальше, – глядя на огонь, сказал Саул.

– И они сделают то же.

– Заткнись!

Марк улыбнулся:

– Вы и со своей женой так разговариваете?

– Слышишь?

– О, прекрасный брачный союз – ваша жадность и мой талант. А теперь что бы вы хотели посмотреть? Хотите, я покажу вам кое-что еще из вашего детства?

Саул почувствовал пот у себя на лбу. Он не мог понять, шутит его пленник или нет.

– Да, – ответил он.

– Хорошо, – сказал Марк, – смотрите!

Скалы вдруг полыхнули огнем. Саул задохнулся от паров серы. Серные шахты взрывались вокруг, сотрясая стены пещеры. Вскочив на ноги, Саул закашлялся: обожженный, уничтоженный адским пламенем, он едва мог двигаться.

Ад исчез. Они снова были в пещере.

Марк хохотал.

Саул надвинулся на него.

– Ты… – произнес он, склоняясь над Марком.

– Чего еще вы хотели от меня? – воскликнул Марк. – Вы что, думаете, мне могло понравиться то, что вы утащили меня сюда, связали по рукам и ногам и превратили в невесту-интеллектуалку обезумевшего от одиночества человека?

– Я развяжу вас, если вы обещаете мне не убегать.

– Этого я не могу обещать. Я свободный человек. Я никому не принадлежу.

Саул опустился на колени:

– Но вы должны принадлежать, слышите? Вы должны принадлежать мне. Я не позволю вам уйти от меня!

– Дорогой мой человек, чем больше вы твердите подобные вещи, тем больше мы отдаляемся друг от друга. Имей вы разум и веди вы себя интеллигентно, мы давно были бы друзьями. Я бы с удовольствием доставлял вам ваши маленькие гипнотические радости. Мне, в конце концов, не составляет особого труда вызывать духов. Одна забава. Но вы все испортили. Вы захотели присвоить меня полностью. Вы побоялись, что другие отнимут меня у вас. О, как же вы ошибались. У меня хватит сил сделать их всех счастливыми. Вы могли бы поделиться мной с ними, как коммунальной кухней. Я же, творя добро, принося радости, чувствовал бы себя богом среди своих чад, а вы в ответ приносили бы мне подарки, лакомые кусочки со своего стола.

– Простите, простите меня! – вскричал Саул. – Но я слишком хорошо знаю этих людей.

– А вы, вы разве отличаетесь от них? Едва ли! Выйдите-ка да посмотрите, не идут ли они. Мне показалось, что я слышал какой-то шум.

Саул вскочил. У входа в пещеру он приложил козырьком руки ко лбу, вглядываясь в скрытую в ночи низину перед собой. Шевелились какие-то смутные тени. Может быть, это ветер колебал заросли сорняков? Он задрожал – мелкой, противной дрожью.

– Я ничего не вижу,

Он вернулся в пустую пещеру. Взглянул на костер.

– Марк!

Марк исчез.

Кроме пещеры, забитой галькой, камнями, булыжниками, одиноко потрескивающего костра да воя ветра, ничего больше не было.

Саул стоял, глазам своим не веря и вдруг онемев.

– Марк! Марк! Вернитесь!

Этот человек осторожно, потихоньку освободился от своих пут и, использовав свои способности, обманул его, сказав, что слышит приближающихся людей, а сам сбежал – куда?

Пещера была довольно глубокая, но заканчивалась глухой стеной. И Марк не мог проскользнуть мимо него в ночную тьму. Тогда что?

Саул обошел костер.

Он вытащил свой нож и приблизился к большому валуну, стоявшему у стены. С улыбочкой он прислонил нож к валуну. Все так же улыбаясь, он постучал по нему ножом. Потом он замахнулся ножом с явным намерением вонзить его в валун.

– Стой! – закричал Марк.

Валун исчез. На его месте был Марк. Саул спрятал нож. Щеки его пылали. Глаза горели как у безумного.

– Что, номер не прошел? – прошипел он.

Он наклонился, сцепил свои руки у Марка на горле и стал душить его. Марк ничего не говорил, только неловко изворачивался в тисках сжимавших его горло рук, с иронией глядел на Саула, и взгляд его говорил Саулу то, что он и сам прекрасно знал.

Если ты убьешь меня, говорили глаза Марка, где ты возьмешь воплощение своих мечтаний? Если ты убьешь меня, где окажутся твои любимые потоки и речная форель? Убей меня, убей Платона, убей Аристотеля, убей Эйнштейна – на, убей всех нас! Давай, души меня. Я разрешаю.

Пальцы Саула разжались. Тени вползли в пещеру.

Они оба повернули головы.

Там были люди. Их было пятеро, измученных дорогой, задыхающихся. Они ждали, не вступая в круг света.

– Добрый вечер, – смеясь, приветствовал их Марк. – Входите, входите, джентльмены.

На заре споры и яростные препирания все еще продолжались. Марк сидел среди этих грубиянов, потирал свои запястья, наконец-то снова свободный от своих пут. Он соорудил конференц-зал с панелями из красного дерева и с мраморным столом, за которым все они теперь и сидели, эти смешные, бородатые, дурно пахнущие, потные и жадные мужчины, устремив все взгляды на свое сокровище.

– Есть один способ все уладить, – сказал наконец Марк. – Каждому из вас выделяются определенные часы в определенный день для встречи со мной. Со всеми вами я буду обращаться одинаково. Я буду муниципальной собственностью с правом приходить и уходить куда мне вздумается. Так будет справедливо. Что же касается нашего Саула, он подвергнется испытанию. Когда он докажет, что снова стал цивилизованным человеком, я проведу с ним один-два сеанса. До тех пор у меня не будет ничего общего с этим человеком.

Прибывшие злорадно ухмыльнулись, взирая на Саула.

– Простите меня, – взмолился Саул. – Я не знал, что делаю. Теперь у меня все в порядке.

– Посмотрим, – сказал Марк. – Давайте подождем месячишко, а?

Прибывшие снова злорадно ухмыльнулись.

Саул ничего не сказал. Он сидел уставившись в пол пещеры.

– Теперь займемся делом, – предложил Марк. – По понедельникам ваш день, Смит.

Смит кивнул.

– По вторникам я буду заниматься с Питером – по часу или что-то около того.

Питер кивнул.

– По средам я займусь с Джонсоном, Холцманом и Джимом – и на этом закончу.

Последние трое переглянулись.

– Остаток недели все должны оставить меня в полном покое, слышите? – потребовал Марк. -Хорошенького понемножку. Если вы не подчинитесь мне, никаких представлений не будет.

– А мы, может, заставим тебя представлять, – заявил Джонсон. Он переглянулся с остальными. – Ишь какой, нас пятеро против него одного. Нам ничего не стоит заставить его делать все, что мы захотим. Если будем действовать заодно, чего только не добьемся.

– Не будьте идиотами, – обратился Марк к другим мужланам.

– Дай договорить, – сказал Джонсон. – Он нам тут толкует, что он будет делать. Почему бы нам не растолковать ему! Нас ведь больше, не так ли? А он еще грозится не дать нам представлений. Ха! Позвольте мне запихнуть ему щепки под ногти, а еще, пожалуй, поджарить на раскаленном напильнике его пальчики, и тогда посмотрим, как он не будет представлять! Почему бы нам не получать представления каждый вечер, хотел бы я знать?

– Не слушайте его! – воскликнул Марк. – Он сумасшедший. Нельзя полагаться на него. Вы же знаете, что он сделает, верно? Он каждого из вас застанет врасплох и поубивает вас всех поодиночке. Да-да, он перебьет всех вас, чтобы остаться ему одному – он и я! Вот он какой!

Слушавшие его прищурились. Сначала на Марка, потом на Джонсона.

– Сейчас, – заметил Марк, – ни один из вас не верит никому другому. Совещание получилось дурацкое. Стоит одному из вас повернуться спиной к остальным, и он будет убит. Я уверен, к концу недели все вы будете мертвы или в преддверии смерти.

Ледяной ветер свистал в зале из красного дерева. Зал потихоньку таял, снова превращаясь в пещеру, Марк устал шутить. Мраморный стол плюхнулся на пол, расплескался мелкими брызгами и испарился.

Люди смотрели друг на друга маленькими, горящими, звериными глазками. Все сказанное было правдой. Они увидели друг друга в предстоящие дни – подлавливающими один другого, убивающими до тех пор, пока в живых не останется последний, счастливчик, чтобы в одиночку наслаждаться интеллектуальным сокровищем, оказавшимся среди них.

Саул встревоженно наблюдал за ними, чувствуя свое полное одиночество. Допустив однажды ошибку, как трудно бывает признать свою вину, вернуться назад, начать все с начала. Они все были не правы. Они пребывали в заблуждении долгое время. Теперь это уже не было заблуждением, это было нечто гораздо худшее.

– Но дела-то ваши совсем плохи, – сказал Марк, – потому что у одного из вас есть пистолет. Все вскочили.

– Ищите! – сказал Марк. – Найдите того, у кого он, или все вы будете трупами!

Это их доконало. Они бросались из стороны в сторону, не зная, кого обыскивать первым. Они орали, хватали друг друга за руки, а Марк с презрением наблюдал за ними.

Джонсон отпрянул назад, ощупывая свою куртку.

– Ладно, – сказал он, – пора кончать со всем этим! Первым ты, Смит!

И он выстрелил Смиту в грудь. Смит упал.

Остальные загалдели и бросились врассыпную. Джонсон прицелился и выстрелил еще два раза.

– Остановитесь! – вскричал Марк. Из скал, из пещеры, из самого воздуха вдруг выплыл Нью-Йорк. Лучи солнца освещали макушки небоскребов. Грохотала наземка. Буксиры сновали по гавани. Зеленая леди с факелом в руке взирала на залив.

– Глядите же, болваны! – крикнул Марк.

Центральный парк вспыхнул созвездиями весенних цветов. Ветерок овевал их запахом свежескошенной травы.

И в изумлении эти люди остолбенели посреди Нью-Йорка Джонсон выстрелил еще три раза. Саул подбежал к нему. Он бросился на Джонсона, свалил ею на землю, вырвал у него пистолет. Раздался еще один выстрел.

Люди перестали крушить все вокруг себя. Они застыли на месте. Саул лежал на Джонсоне. Сражение закончилось.

Наступило жуткое молчание. Они оглядывались по сторонам.

Нью-Йорк тонул в море. Со всем своим шипением, бормотанием, придыханиями. С воплем рушащегося металла и старины огромные строения наклонились, скукожились, хлынули потоком вниз и исчезли.

Марк стоял среди зданий. Потом аккуратная красная дырочка образовалась у него на груди, и, подобно самим зданиям, он безмолвно рухнул на землю.

Саул лежал, глядя на своих сотоварищей, на тело Марка. Он встал с пистолетом в руке. Джонсон не шелохнулся – он боялся шелохнуться.

Все они одновременно закрыли и тут же открыли глаза, будто надеялись таким образом оживить человека, лежавшего перед ними.

В пещере было холодно. Саул стоял и безучастно смотрел на пистолет в своей руке. Он взял и бросил его далеко в низину и не видел, как он падал.

Они смотрели на труп, будто не верили в случившееся. Саул склонился над ним и дотронулся до мягкой руки.

– Леонард! – тихо позвал он. – Леонард? – он потряс его руку. – Леонард!

Леонард Марк оставался неподвижным. Глаза его были закрыты, он больше не дышал.

Саул поднялся.

– Мы убили его, – сказал он, ни на кого не глядя. Его рот наполнился кровью. – Единственного, кого мы не хотели убить, мы убили.

Трясущейся рукой он прикрыл свои глаза. Остальные стояли в нерешительности.

– Возьмите лопату, – велел им Саул. – Закопайте его. – Он отвернулся от всех них. – Мне больше нет дела до вас.

Кто-то отправился за лопатой.

Саул настолько ослаб, что едва мог двигаться. Его ноги будто вросли в землю, их корни питали его безысходным одиночеством и страхом, и стужей ночей. Костер почти погас, и теперь только свет двух лун скользил по склонам голубых гор.

До него доносился звук, будто кто-то рядом копал лопатой землю.

– Он нам совсем и не нужен, – произнес кто-то слишком громко.

По-прежнему Саул слышал, как копают лопатой землю. Он тихо подошел к темному дереву и соскользнул по его стволу вниз, на песок и теперь сидел безразлично, тупо сложив руки на коленях. "Спать, – подумал он. – Мы все теперь ляжем спать. У нас есть хотя бы это. Засну и постараюсь хоть во сне увидеть Нью-Йорк и все остальное". Он устало закрыл глаза, кровь заполнила его рот, и нос, и трепещущие веки.

– Как он делал это? – спросил он угасающим голосом. Голова его упала на грудь, – Как он вызывал сюда Нью-Йорк и устраивал нам прогулки по нему? А ну-ка попробую. Думай! Думай о Нью-Йорке! – шептал он, засыпая. – Нью-Йорк, и Центральный парк, и Иллинойс весной, яблони в цвету и зеленая трава.

Ничего у него не получилось. Ничего похожего. Нью-Йорк ушел, и никакими силами он не мог вернуть его обратно. Каждое утро он будет вставать и брести к мертвому морю в поисках его, и во все времена он будет ходить по всему Марсу в поисках его, и никогда он его не отыщет. И наконец ляжет, не в силах больше ходить, и попытается найти Нью-Йорк в своей голове, но не найдет его и там.

Последнее, что он слышал засыпая, был звук поднимающейся и опускающейся лопаты, роющей яму, в которую со страшным скрежетом металла и в золотом тумане, и со своим запахом, и со своим светом, и со своим звучанием рухнул Нью-Йорк и был в ней зарыт.

Всю ту ночь он плакал во сне.

The Visitor 1948( Новенький)

Сол Вилльямс проснулся в утренней тиши. Он устало выглянул из палатки, размышляя о том, как далеко от него Земля.

"Миллионы миль, – думал он. – И ничего нельзя сделать. Если твои легкие полны "ржавой крови": Если ты все время кашляешь":

В это ничем не примечательное утро Сол проснулся в 7 часов. Это был высокий, худой, истощенный болезнью человек. Утро выдалось тихое. Не было ни малейшего ветерка, и плоское дно мертвого, высохшего моря лежало перед Солом молчаливое и безнадежное. В пустом небе висело маленькое негреющее Солнце. Сегодня оно было ясно видно. Он вымылся и съел завтрак.

После этого ему нестерпимо захотелось на Землю. В течении дня он перепробовал всевозможные способы, чтобы хоть на миг оказаться в Нью-Йорке. Однако, по большей части, ничего не получалось.

Позднее, тем же утром, Сол пытался умереть. Он лежал на песке и приказывал своему сердцу остановиться. Оно продолжало биться. Он представлял себе, как прыгает со скалы или перерезает себе вену, но сам же и издевался над этими мечтами – он знал, что у него не хватит отваги ни на то, ни на другое.

"Может быть, если я сожмусь в комок и буду достаточно сильно хотеть этого, то я смогу просто заснуть и больше никогда не просыпаться", – думал он.

Он попробовал и это. Часом позже он проснулся, и рот его был полон крови. Он поднялся, выплюнул кровь. Ему было очень жаль себя. Эта ржавая кровь – она заполняет твой рот и твой нос, она сочится через уши и ногти на руках. Ей требуется год, чтобы убить тебя. И единственный способ борьбы – запихнуть тебя в ракету и выстрелить тобою на Марс. Земля не знает средства против болезни и не может допустить, чтобы ты заражал остальных. И вот ты на Марсе, истекающий кровью и одинокий.

Сол прищурил глаза. Вдали, у руин древнего города он увидел человека, лежащего на грязном одеяле.

Когда Сол подошел поближе, человек на одеяле слабо шевельнулся.

– Привет, Сол, – сказал он.

– Еще одно утро, – ответил Сол. – Боже, как я одинок.

– Это проклятие "заржавелых", – ответил человек на одеяле. Он был очень бледен, и казалось, исчезнет, если до него дотронуться.

– Хотел бы я, – сказал Сол, посмотрев на человека, – чтобы ты мог хотя бы разговаривать. И почему это получается, что интеллектуалы никогда не заболевают ржавой кровью и не попадают сюда?

– Они в заговоре против тебя, Сол, – ответил человек, закрывая глаза: У него было слишком мало сил, чтобы держать их открытыми. – Когда-то у меня было достаточно сил, чтобы быть интеллектуалом. Теперь для меня мышление – тяжелая работа.

– Если бы мы могли побеседовать, – сказал Сол Вилльямс.

Человек лишь слабо пожал плечами.

– Приходи завтра. Может, у меня хватит сил поговорить об Аристотеле. Я постараюсь. Обещаю тебе.

Он слабо шевельнулся и открыл один глаз.

– Помнишь, однажды мы разговаривали об Аристотеле, полгода назад. Тогда у меня выдался хороший денек.

– Я помню, – сказал Сол, не слушая. Он глядел на дно мертвого моря. – Иногда мне хочется быть совсем больным, вроде тебя. Тогда, да, возможно, я не волновался бы из-за того, что я не интеллектуал. Может, тогда я обрел бы покой.

– Через шесть месяцев ты таким станешь, – ответил умирающий. – И тогда ничто не будет волновать тебя, кроме сна, одного только сна. Сон будет для тебя, как женщина. Ты всегда будешь к ней возвращаться, потому что она преданна и добра и действует освежающе, и обращаться с тобой будет всегда ровно и мягко. Просыпаться ты будешь только для того, чтобы иметь возможность думать о возвращении в сон. И эти мысли будут очень приятны.

Голос человека на одеяле стал едва различимым. Наконец он совсем прервался и сменился неглубоким ровным дыханием.

Сол пошел дальше.

Вдоль берега умершего моря тут и там, как выброшенные приливом пустые бутылки, валялись тела спящих людей. Сол видел их всех, лежащих вдоль берега высохшего моря. Один, два, три – все спят по отдельности, большинство в худшем состоянии, чем он сам; у каждого свой тайник с провизией; каждый сам по себе, ибо общение и разговоры ослабляют, а сон идет на пользу.

Поначалу они иногда разводили по ночам костер, сидели вокруг него и разговаривали о Земле. Это была единственная их тема. О Земле, о том, как журчит вода в ручьях, каков на вкус земляничный пирог и как выглядит Нью-Йорк, когда ты ранним утром переправляешься на пароме с Джерси и тебя обдувает соленый влажный ветерок.

Хочу на Землю, думал. Сол. Хочу до боли. Я хочу того, чего у меня не будет никогда. И они тоже хотят и тоже страдают от того, что никогда этого не будет. Эта жажда сильнее, чем жажда пищи или жажда женщины, это жажда Земли. Проклятая болезнь так меня ослабила, что женщины мне уже и не нужны. Но Земля – это другое дело. Это не желание слабого тела, это тяга разума.

В небе ярко сверкнул металл.

Сол поглядел вверх.

И снова увидел блеск металла.

Через минуту на дно высохшего моря опустилась ракета. Открылся люк шлюзовой камеры, из него вышел человек, неся в руках нехитрый багаж. За ним вышли два человека в защитных бактерицидных костюмах. Они вытащили большие контейнеры с пищей, установили для новоприбывшего палатку.

Еще через минуту ракета вновь взмыла в небо. Изгнанник остался в одиночестве.

Сол припустил бегом. Он не бегал уже несколько недель, и это было очень тяжело и мучительно, но он бежал и кричал на ходу:

– Хэлло, хэлло!

Когда он приблизился к молодому человеку, тот осмотрел его сверху донизу.

– Хэлло, – сказал он. – Это значит и есть Марс… Меня зовут Леонард Марк.

– А меня – Сол Вилльямс.

Они обменялись рукопожатиями. Леонард Марк был очень молод – на вид ему было не больше 18. Светловолосый, с розоватым лицом и голубыми глазами, он выглядел свежим, несмотря на свою болезнь.

– Ну, как там Нью-Йорк? – спросил Сол.

– Да примерно так, – ответил Леонард Марк. И посмотрел на Сола.

Посреди марсианской пустыни возник Нью-Йорк, зримый, ощутимый, из камня и стали, но продуваемый марсианским ветром. Неоны полыхали электрическими радугами. В ночной тиши шурша проносились желтые такси. Высились мосты, и в полночной гавани перекликались буксиры. На сценах мюзикхоллов взвивались занавесы с блестками.

Сол в испуге обхватил голову руками.

– Стой, погоди! – закричал он. – Со мной что-то случилось! Что со мной? Я сошел с ума!

На деревьях Центрального Парка пробивалась молодая, зеленая листва. Сол шел по аллее и вдыхал ее аромат.

– Стой, остановись, дурак! – закричал он самому себе. Он стиснул ладонями виски. – Этого не может быть!

– Может, – ответил Леонард Марк.

Башни Нью-Йорка сгинули. Марсианская пустыня вернулась. Сол стоял на пустом морском дне и бессмысленно пялился на новичка.

– Вы, – сказал он, протягивая руку к Марку Леонарду, – Вы это сделали. Вы это сделали с помощью какой-то своей психической способности.

– Да, – согласился Леонард Марк.

Они молча глядели друг на друга. Наконец Сол, весь трепеща, схватил руку новенького и долго тряс ее, приговаривая:

– О, как я рад, что вы прибыли сюда! Если бы вы знали, как я счастлив!

Они пили крепкий горячий кофе из оловянных чашечек.

День был в разгаре. Они проговорили все теплое время…

– И эта ваша способность… – говорил Сол, пристально глядя на юного Леонарда Марка поверх чашечки.

– Она у меня от рождения, – сказал Марк, глядя на свой кофе. – Моя мать была в Лондоне во время заварушки 57 года. А спустя десять месяцев родился я. Не знаю даже, как назвать эту мою способность. Телепатия, передача мыслей на расстояние… Я к ней привык и пользуюсь ею. Я объездил полмира. "Леонард Марк, психический феномен", – так писали на афишах. Под конец я выдохся. Большинство считало меня шарлатаном. Вы же знаете, что люди думают о тех, кто связан с шоу-бизнесом. Только я знал, что мой дар подлинный, но я не считал нужным никого убеждать. Так было даже безопаснее. Ну, конечно, несколько моих близких друзей знали о моих настоящих способностях. Некоторые мои таланты пригодятся мне, раз уж я попал сюда, на Марс.

– Вы напугали меня до смерти, – сказал Сол, держа в руке остывшую чашку. – Когда Нью-Йорк вырос прямо из-под земли, я решил, что свихнулся.

– Это что-то вроде гипноза, затрагивающего все органы чувств – глаза, уши, нос, язык, кожу Чего бы вы сейчас больше всего хотели?

Сол отставил свою чашку. Он старался унять дрожь в руках. Облизнул пересохшие губы.

– Мне бы хотелось оказаться на берегу ручья в котором я часто купался ребенком. Это в Меллин-таун, штат Иллинойс. Я бы хотел снова поплавать в нем совершенно голым.

– Прекрасно, – сказал Леонард Марк и слегка повел головой.

Сол закрыл глаза и откинулся на песок.

Леонард Марк сидел и глядел на него.

Сол лежал на песке. Временами его руки двигались, возбужденно дергались. Губы его шевелились, он то сжимал их, задерживая дыхание, то расслаблял, с шумом выдыхая воздух.

Затем Сол начал размеренно загребать руками и вращать головой, ритмично вдыхая воздух с одной стороны и выдыхая на другую. Тело его раскачивалось, он разбрасывал в стороны желтый песок.

Леонард Марк не спеша допил свой кофе. И пока пил, не сводил глаз с шевелящегося, что-то шепчущего Сола, лежащего на дне умершего моря.

– Нормально, – сказал Леонард Марк. Сол выпрямился, сел, потирая рукой лицо. После паузы он сказал Леонарду Марку:

– Я видел ручей. Я бежал по берегу и сбрасывал с себя одежду, – на его лице была недоверчивая улыбка. – И я плавал и нырял!

– Я рад за вас, – сказал Леонард Марк. Вот – Сол извлек из кармана последнюю плитку шоколада. – Это вам.

– Что это? – Леонард Марк поглядел на подарок. – Шоколад? Вздор, я это делаю не за плату. Я это делаю, потому что это вас радует. Спрячьте шоколадку назад в карман, пока она не превратилась в гремучую змею и не укусила вас.

– Спасибо! Спасибо! – Сол спрятал шоколадку. – Вы не представляете, насколько хороша была вода в ручье.

Он сходил за кофейником.

– Еще кофе?

Разливая кофе в чашки, Сол на мгновение закрыл глаза.

"У меня в гостях побывает Сократ, – думал он. – Сократ и Платон, а потом Ницше и Шопенгауэр. Этот человек, судя по его речам, гений. Просто невероятнейший талант! Какие нам предстоят приятные дни и прохладные ночи и какие беседы! Это будет не такой уж плохой год."

Он не замечал, что льет кофе мимо чашки.

– Что случилось?

– Ничего, – Сол вздрогнул и сконфузился.

"Мы побываем в Греции, – думал он. – В Афинах. Побываем в Риме, если захотим, когда будем изучать римскую историю. Мы будем осматривать Парфенон и бродить по Акрополю. И это будут не просто разговоры, а настоящие путешествия. Этот человек сможет так устроить. Он все может. Когда мы будем говорить о пьесах Расина, он сможет создать сцену и актеров и все такое прочее для меня. Боже мой! Это будет даже лучше, чем настоящая жизнь! Поневоле придешь к выводу, что лучше быть больным здесь, на Марсе, чем жить на Земле и не знать этого года! Многие ли видели представление древнегреческой драмы в древнегреческом амфитеатре в 31 г. до н. э.? И если я попрошу искренне и вежливо, сможет ли он принять облик Шопенгауэра или Дарвина, или Бергсона, или любого другого мыслителя прошлого?.. Ну, конечно, почему нет? Сидеть и беседовать с Ницше, разговаривать с самим Платоном!.."

Все это хорошо, если бы не одно обстоятельство. Сол почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

Другие люди. Другие больные, разбросанные по дну умершего моря.

В отдалении он увидел фигурки направляющихся к ним людей. Они тоже видели садящуюся ракету, видели, как выгружают новенького, и теперь медленно и мучительно ковыляли, чтобы поприветствовать его.

Сол похолодел.

– Слушайте, – сказал он. – Марк, я думаю, нам лучше отправиться в горы.

– Почему?

– Видите этих приближающихся люден? Некоторые из них ненормальны.

– В самом деле?

– Да.

– Это следствие болезни и изоляции?

– Да, именно. Нам лучше уйти.

– Они не выглядят опасными. Они движутся так медленно.

– Это только видимость. Марк посмотрел на Сола.

– Вы дрожите. С чего бы это?

– У нас нет времени на разговоры, – сказал Сол, быстро подымаясь. – Идемте. Неужели вы не понимаете, что случится, как только они откроют ваш талант? Они начнут драку из-за вас. Они будут убивать друг друга… убьют вас… за право владеть вами.

– Но я никому не принадлежу, – заявил Леонард Марк. Он глянул на Сола. – Никому. И вам, в том числе.

Сол дернул головой.

– Я даже не думал об этом.

– И теперь не думаете? – засмеялся Марк.

– У нас нет времени на споры, – ответил Сол. Щеки его горели, веки дергались.

– Идемте!

– Я не хочу. Я намерен остаться здесь и дожидаться этих людей. Вы немного возбуждены. Моя жизнь принадлежит только мне. Сол чувствовал в себе нарастающую темную ярость. Лицо его дрожало.

– Ты слышишь, что я говорю!?

– Как быстро вы превратились из друга во врага, – заметил Марк.

Сол ударил его. Это был быстрый, точный удар, но он промахнулся.

Марк, увернувшись от удара, засмеялся успокаивающе.

– Ну-ну… Это ни к чему.

Они находились в центре Тайме Сквэр. Мимо с ревом проносились автомобили. Водители возмущенно сигналили. Над их головами высились небоскребы, раскаленные в голубоватой дымке.

– Это обман! – закричал Сол, ослепленный ярким видением. – Ради бога, Марк, прекратите! Они сейчас придут сюда. Они убьют вас!

Марк сидел на тротуаре и смеялся, радуясь своей шутке.

– Пусть приходят. Я смогу одурачить всех их!

Нью-Йорк ошеломил Сола. Он и должен был ошеломлять – ошеломлять, приковывать внимание своей нечестивой красотой. Сколько месяцев он не видел всего этого! Он не мог напасть на Марка. Вместо этого он просто стоял, впитывая далекие теперь, но такие родные виды. Он закрыл глаза.

Он упал вперед, увлекая за собой Марка. Клаксоны надрывались. Шуршали шины и визжали тормоза. Изо всех сил он ударил Марка в подбородок.


Марк лежал на дне моря.

Взвалив потерявшего сознание человека на плечи, Сол тяжело побежал.

Нью-Йорк исчез. Осталось только бескрайнее безмолвие мертвого моря. Остальные больные были уже близко. Они окружали его. Он бежал к холмам, неся на плече драгоценный груз – Нью-Йорк и зеленые деревенские пейзажи весенние грозы и старых друзей – все это он н на своем плече. Один раз он упал, но, задыхаясь и шатаясь, поднялся и побежал дальше. Он бежал, не останавливаясь.

Ночь наполняла пещеру. Ветер продувал ее насквозь разжигая маленький костер, разбрасывая искры и золу.

Марк открыл глаза. Он сидел лицом к костру, спиной прислонясь к стене пещеры. Он был связан веревкой.

Сол подбрасывал в костер топливо, время от времени нервно оглядываясь на вход в пещеру.

– Ты дурак.

Сол вздрогнул.

– Да – сказал Марк, – именно дурак. Они разыщут нас. У них есть еще шесть месяцев, и им совершенно нечего делать. Они нас найдут.

Они видели Нью-Йорк издали, как мираж. И они видели нас в его центре. Неужели ты думаешь, что они не заинтересуются и не попытаются нас выследить?

– А я уведу тебя еще дальше, – ответил Сол, пристально глядя в ночь.

– Они тоже пойдут дальше.

– Заткнись. Марк усмехнулся.

– Так-то ты разговариваешь со своей женушкой?

– Говорю тебе – заткнись!

– Согласись, очень гармоничный брак твоя алчность и мои ментальные способности. Чтобы ты хотел сейчас увидеть? Показать еще пару сцен из твоего детства?

Сол почувствовал, что лоб его покрыла испарина. Он не понимал – шутит Марк или нет.

– Да, – сказал он.

– Хорошо, – ответил Марк. – Гляди! Языки пламени били из скалы. Сол задыхался в серном облаке. Струи серного пламени вырывались из расщелин. Стены пещеры сотрясались. Сол кашлял, тыкался вслепую, вытягивался в струнку, обожженный, ослепленный, иссушенный в этом аду.

Затем ад исчез. Он снова был в пещере.

Марк смеялся.

Сол стоял над ним.

– Ты, – сказал он холодно, наклоняясь к Марку.

– А чего ты еще ожидал? – воскликнул Марк. – Тебя связывают, похищают, делают интеллектуальной женой человека, свихнувшегося от одиночества… Что ж ты думаешь – мне это нравится?

– Я развяжу тебя, если ты пообещаешь не убегать от меня.

– Я ничего не собираюсь обещать. Я свободный человек. Я никому не принадлежу.

Сол опустился на колени.

– Но ты должен кому-то принадлежать, слышишь? Ты должен. Я не могу позволить себе упустить тебя!

– Дружище, чем больше ты несешь этот вздор, тем упрямее становлюсь я. Если бы ты смог проявить благоразумие и вести себя пристойно, то мы стали бы друзьями. Я был бы только рад проделывать для тебя все эти гипнотические чудеса. Мне это ничего не стоит. Для меня это забава. Но ты все испортил. Ты хочешь, чтобы я целиком принадлежал тебе. Ты боишься, что другие уведут меня от тебя. Ты заблуждаешься. У меня достаточно силы, чтобы сделать всех вас счастливыми. Я мог бы принадлежать всем вам, как котенок в многодетной семье. Я бы чувствовал себя, как сошедший к детишкам добрый бог, творящий добрые чудеса, а взамен вы одаривали бы меня всякими мелочами, вроде той твоей шоколадки.

– Прости меня, прости! – воскликнул Сол. – Но я слишком хорошо знаю этих людей.

– А ты разве отличаешься от них чем-нибудь? Сомневаюсь! Кстати, выгляни-ка наружу – не идут ли они. Мне кажется, что я слышу шум.

Сол вскочил на ноги. Он долго вглядывался в ночное ущелье, приставив ладонь к глазам. Там шевелились неясные тени. Может быть, это были клубки марсианского перекати-поля, раскачиваемые ветерком? Он начал дрожать – болезненной, сладко-томительной болью.

– Я ничего не вижу, – сказал он, вернувшись в пещеру. И уставился на пустое место у костра.

– Марк!

Марка не было.

Не было ничего, кроме пещеры, валунов, камней, гальки, одиноко мерцающего костерка да вздохов ветра. Сол стоял, оцепенев от изумления.

– Марк! Марк! Вернись!

Ясное дело, парень освободился от пут – медленно, осторожно, затем внушил ему шум приближающихся людей, а сам смылся. Но куда?

Пещера была глубокой, но заканчивалась глухой стеной. А мимо него Марк проскочить никак не мог. Следовательно?

Сол обогнул костер. Он вытащил нож и приблизился к большому валуну, привалившемуся к стене пещеры. Улыбаясь, он постучал по валуну рукояткой ножа. Затем поднял нож так, словно намеревался с размаху пронзить валун.

– Стой! – закричал Марк.

Валун исчез. На его месте сидел Марк. Сол придержал руку с ножом. Огненные блики плясали на его щеках. Глаза горели безумием.

– Не вышло у тебя, – прошептал он. Он протянул руку и вцепился пальцами в горло Марка. Марк молчал, только напрягал мышцы, но глаза его светились иронией. Они как бы говорили Солу вещи, которые он и без того знал.

– Если ты убьешь меня, – говорили глаза, – куда сгинут все твои грезы? Если ты убьешь меня, куда исчезнут все ручьи и горные потоки? Убей меня – убей Платона, Аристотеля, Эйнштейна… Да, убей всех нас! Валяй, души меня. Ну давай же!

Сол разжал пальцы.

У входа в пещеру мелькнула тень.

Оба повернули головы.

В пещеру входили остальные изгнанники. Все пятеро, измотанные долгой дорогой, задыхающиеся.

– Добрый вечер, – засмеялся Марк. – Входите, джентельмены, добро пожаловать.

Когда рассвело, ругань и споры все еще продолжались. Марк сидел среди свирепо сверкающих глазами спорщиков и растирал только что освобожденные от пут кисти рук. Он превратил пещеру в облицованный красным деревом конференц-зал и сотворил посреди нее мраморный стол, за которым и сидели все эти небритые, грязные, потеющие, алчные люди, пожирающие свое сокровище. От них исходил тяжелый запах – запах самого Зла.

– Договоримся так, – сказал наконец Марк, – для каждого из вас устанавливаются определенные часы или дни для встречи со мной. Я буду обходиться с вами одинаково. Будем считать, что я – общественная собственность, обладающая правом свободы передвижения. Я думаю, это справедливо. Что касается Сола, то ему будет назначен испытательный срок. Если он оправдается в моих глазах, я снова дам ему сеанс-другой. До этого времени я не хочу иметь с ним никаких дел.

Остальные изгнанники ухмыльнулись, глядя на Сола.

– Извини, – сказал Сол, – я сам не знал, что делаю. Сейчас я уже пришел в себя.

– Увидим, – ответил Марк, – давай не будем спешить. Месяц, я думаю, достаточный срок на размышление.

Остальные еще раз ухмыльнулись в сторону Сола.

Сол ничего не ответил. Он молчал, уставившись в каменный пол пещеры.

– Теперь с вами, – сказал Марк. – Понедельник будет твоим днем, Смит.

Смит кивнул.

– По вторникам я примерно в течение часа работаю с Питером.

Питер кивнул.

– По средам занимаюсь с Джонсоном, Холцманом и Джимом, вот.

Трое названных переглянулись.

– Конец недели должен быть мой, вы оставляете меня совсем одного, слышите? – сказал им Марк. – Может, это немного, но это лучше, чем ничего. Если вы не согласны на эти условия, то я вообще не буду устраивать сеансов.

– Мне кажется, ты их будешь устраивать, – сказал Джонсон. Он скосил глаза и перехватил взгляды остальных. – Ребята, нас пятеро, а он один. Мы с ним можем сделать все, что хотим. Если мы дружно возьмемся за дело, то устроим себе хорошую жизнь.

– Не будьте дураками, – предупредил остальных Марк.

– Дайте мне сказать, – продолжал Джонсон, – Он говорит нам, что он намерен делать. Почему бы теперь ему не послушать, что мы будем делать? Разве мы не сильнее его? А он угрожает нам тем, что не будет давать сеансов! Прекрасно, дайте его мне! Можно загнать ему под ноготь деревянную щепочку, можно слегка обжечь ему пальчики раскаленным напильником… Тогда и посмотрим – откажется ли он давать сеансы. Почему бы нам, хотел бы я знать, не иметь представления каждую ночь, всю неделю?

– Не слушайте его, – сказал Марк. – Он сумасшедший. Ему нельзя верить. Знаете, что он с вами сделает? Он расправится с вами поодиночке, убьет одного за другим, так, чтобы остаться одному – чтобы остались только он да я. Это такой тип.

Мужчины переглядывались, моргали глазами, смотрели то на Марка, то на Джонсона.

– И вообще, – заметил Марк, – в этом деле ни один из вас не может доверять другим. Это какое-то сборище идиотов. В ту самую минуту, когда кто-нибудь повернется спиной к остальным, он будет ими убит. У меня такое ощущение, что к концу недели вы все будете трупами или умирающими.

Холодный ветер продувал комнату из красного дерева. Комната растворилась и снова превратилась в пещеру. Марку надоела его шутка. Мраморный стол расплылся, деформировался, растекся по полу и испарился.

Изгнанники глядели друг на друга звериными сузившимися зрачками, их глаза светились. Они знали, что все сказанное – правда. Им мерещилось будущее – засады, убийства, схватки – до тех пор, пока последний счастливчик не останется, один, чтобы самому насладиться доставшимся ему интеллектуальным сокровищем.

Сол глядел на них и чувствовал себя очень одиноким и несчастным. Стоит совершить ошибку и как же трудно потом признать свою неправоту, вернуться назад, начать сначала. Все они неправы. Они давно уже были погибшими душами, а теперь они еще хуже, чем погибшие.

– И что хуже всего, – сказал под конец Марк, – у одного из вас есть револьвер. А у остальных только ножи. Но один точно имеет револьвер, я знаю.

Все вскочили на ноги.

– Обыщите друг друга! – сказал Марк. – Отыщите того, с револьвером, или вам всем конец!

Они послушались. Они метались и суетились, не зная, кого первого обыскать. Они хватали друг друга за руки и орали, а Марк с отвращением следил за ними.

Джонсон упал на спину, шаря рукой у себя за пазухой.

– Ну, хорошо же, – кричал он. – Раз так, то получайте! Вот тебе, Смит!

И он выстрелил Смиту в грудь. Смит упал. Остальные завопили и бросились врассыпную. Джонсон прицелился и выстрелил еще два раза.

– Стой! – закричал Марк.

Вокруг них из камней вырос Нью-Йорк. Солнце горело в стеклах высоких башен. Грохотали надземки. В гавани гудели буксиры. Зеленая дама с факелом в руке глядела в воды залива.

– Глядите, дураки! – сказал Марк.

Центральный парк сверкал созвездиями весенних бутонов. Ветерок нес волны запахов над свежеподстриженньми газонами.

А в центре Нью-Йорка барахтались перепуганные люди. Джонсон выстрелил еще три раза. Сол побежал к нему. Он налетел на Джонсона, свалил его на землю, стал выворачивать ему руку с револьвером. Револьвер выстрелил еще раз.

Все замерли.

Сол держал Джонсона за руки, придавив ему грудь коленом. Но тут они прекратили борьбу.

Наступила ужасная тишина. Нью-Йорк погружался в море. С шипением, бульканьем, вздохами. Со скрежетом ломаемого металла и гибнущих старых времен огромные конструкции деформировались, расплывались, таяли, проваливались в никуда.

Марк стоял среди зданий. В его груди зияла аккуратная красная дырочка. Затем он беззвучно упал, как и созданный им город.

Сол застыл, глядя на его тело, на лица остальных людей. Потом встал, держа в руках револьвер.

Джонсон не шевелился – был слишком напуган, чтобы шевелиться.

Они все закрыли глаза, потом открыли, думая, что это поможет оживить лежащего перед ними человека.

В пещере было холодно.

Сол стоял, отрешенно глядя на револьвер в своей руке.

Затем он выбросил его из пещеры и не стал смотреть, где тот упадет.

Они глядели на тело, как будто не могли поверить своим глазам. Сол нагнулся и тронул безжизненную руку.

– Леонард? – он встряхнул руку, – Леонард!

Леонард Марк не шевелился. Его глаза были закрыты, он не дышал. Его тело уже начало остывать.

Сол поднялся на ноги.

– Мы убили его, – сказал он, ни на кого не глядя. Во рту он ощущал какой-то отвратительный привкус. – Единственного, кого мы не хотели убивать, мы и убили.

Он поднес к глазам трясущуюся руку. Остальные стояли, не двигаясь.

– Принесите лопату, – сказал Сол. – Похороните его.

Он отвернулся.

– Не хочу иметь с вами никаких дел.

Кто-то побрел за лопатой.

Сол так ослабел, что не мог двигаться. Ноги его вросли в землю, как корни, глубоко погруженные в одиночество, страх и холод ночи. Костер почти погас, и только две луны освещали верхушки голубых гор.

Послышался стук лопаты, вгрызающейся в землю.

– В любом случае, он нам не нужен, – сказал кто-то слишком громко.

Лопата продолжала копать. Сол медленно побрел прочь, наткнулся на темное дерево, опустился на песок, прислонился к его стволу и сложил руки на коленях.

"Сон, – думал он. – Теперь нам остается только сон. По крайней мере, этого-то у нас предостаточно. "Заснуть и видеть сны, быть может…" Быть может, Нью-Йорк или еще что-нибудь…"

Он устало закрыл глаза, ощущая, что в носу и во рту, и под дрожащими веками скопилась ржавая кровь.

– Как это он делал? – спросил он усталым голосом. И уронил голову на грудь. – Как это он переносил сюда Нью-Йорк, так, что мы могли ходить по его улицам? Может, попробовать? Это, должно быть, слишком сложно.

– Думай! Думай о Нью-Йорке, – прошептал он, погружаясь в сон. – Нью-Йорк и Центральный Парк, и Иллинойс весной, и цветущие яблони, и зеленая трава.

У него ничего не получилось. Это было совсем другое. Нью-Йорк исчез, и он ничего не мог сделать, чтобы вернуть его. Каждое утро он будет просыпаться и выходить на дно мертвого моря и глядеть на него, пытаясь найти здесь Нью-Йорк; до последних дней своих он будет ходить по Марсу, пытаясь найти здесь Землю, и никогда он не найдет ее. А под конец когда иссякнут силы он будет лежать, пытаясь найти Нью-Йорк в собственной голове, но и там ничего не отыщет.

Последнее что он слышал перед тем, как заснуть был звук лопаты, копавшей яму, в которую погружался Нью-Йорк с его красками, запахами, шумом и золотым туманом.

Всю ночь он плакал во сне.

The Concrete Mixer 1949( Бетономешалка)

Под открытым окном, будто осенняя трава на ветру, зашуршали старушечьи голоса:

– Эттил – трус! Эттил – изменник! Славные сыны Марса готовы завоевать Землю, а Эттил отсиживается дома!

– Болтайте, болтайте, старые ведьмы! – крикнул он.

Голоса стали чуть слышными, словно шепот воды в длинных каналах под небом Марса.

– Эттил опозорил своего сына, каково мальчику знать, что его отец – трус! – шушукались сморщенные старые ведьмы с хитрыми глазами. – О стыд, о бесчестье!

В дальнем углу комнаты плакала жена. Будто холодный нескончаемый дождь стучал по черепичной кровле.

– Ох, Эттил, как ты можешь?

Эттил отложил металлическую книгу в золотом проволочном переплете, которая все утро ему напевала, что он пожелает.

– Я ведь уже пытался объяснить, – сказал он. – Вторжение на Землю – глупейшая затея. Она нас погубит.

За окном – гром и треск, рев меди, грохот барабанов, крики, мерный топот ног, шелест знамен, песни. По камню мостовых, вскинув на плечо огнеструйное оружие, маршировали солдаты. Следом бежали дети. Старухи размахивали грязными флажками.

– Я останусь на Марсе и буду читать книгу, – сказал Эттил.

Громкий стук. Тилла отворила дверь. В комнату ворвался Эттилов тесть.

– Что я слышу? Мой зять – предатель?!

– Да, отец.

– Ты не вступаешь в марсианскую армию?

– Нет, отец.

– О чтоб тебя! – Старик побагровел. – Опозоришься навеки. Тебя расстреляют.

– Так стреляйте, – и покончим с этим.

– Слыханное ли дело, марсианину – да не вторгнуться на Землю! Где это слыхано?

– Неслыханное дело, согласен. Небывалый случай.

– Неслыханно, – зашипели ведьмы под окном.

– Хоть бы ты его вразумил, отец! – сказала Тилла.

– Как же, вразумишь навозную кучу! – воскликнул отец, гневно сверкая глазами, и подступил к Эттилу. – День на славу, оркестры играют, женщины плачут, детишки радуются, все как нельзя лучше, шагают доблестные воины, а ты сидишь тут… О стыд!

– О стыд! – всхлипнули голоса в кустах поодаль.

– Вон из моего дома! – вспылил Эттил. – Надоела мне эта дурацкая болтовня! Убирайся ты со своими медалями и барабанами!

Он подтолкнул тестя к выходу, жена взвизгнула, но тут дверь распахнулась на пороге – военный патруль.

– Эттил Врай? – рявкнул голос.

– Да.

– Вы арестованы!

– Прощай, дорогая жена! Иду воевать заодно с этими дураками! – закричал Эттил, когда люди в бронзовых кольчугах поволокли его на улицу.

– Прощай, прощай, – скрываясь вдали, эхом отозвались ведьмы.

Тюремная камера была чистая и опрятная. Без книги Эттилу стало не по себе. Он вцепился обеими руками в решетку и смотрел, как за окном уносятся в ночное небо ракеты. Холодно светили несчетные звезды, каждый раз, как среди них вспыхивала ракета, они будто кидались врассыпную.

– Дураки, – шептал Эттил. – Ах, дураки!

Дверь камеры распахнулась. Вошел человек, вкатил подобие тележки, навалом груженной книгами. Позади выросла фигура Военного наставника.

– Эттил Врай, отвечайте, почему у вас в доме хранились запрещенные земные книги. Все эти "Удивительные истории", "Научные рассказы", "Фантастические повести". Объясните.

И он стиснул руку Эттила повыше кисти. Эттил вырвал руку.

– Если вы намерены меня расстрелять, стреляйте.

Именно из-за этой литературы я и не желаю воевать с Землей. Из-за этих книг ваше вторжение обречено.

– Как так? – Наставник хмуро покосился на пожелтевшие от времени журналы.

– Возьмите книжку, – сказал Эттил. – Любую, на выбор. С тысяча девятьсот двадцать девятого – тридцатого и до тысяча девятьсот пятидесятого года по земному календарю в девяти рассказах из десяти речь шла о том, как марсиане вторглись на Землю.

– Ага!.. – Военный наставник улыбнулся и кивнул.

– …а потом потерпели крах, – докончил Эттил.

– Да это измена! Держать у себя такие книги!

– Называйте, как хотите. Но дайте мне сделать кое какие выводы. Каждое вторжение неизменно кончалось пшиком по милости какого-нибудь молодого человека по имени Мик, Рик, Джик или Беннон; как правило, он худощавый и стройный, родом ирландец, действует в одиночку и одолевает марсиан.

– И вы смеете в это верить!

– Что земляне и правда на это способны, не верю. Но поймите. Наставник, у них за плечами традиция поколение за поколением в детстве зачитывалось подобными выдумками. Они просто напичканы книжками о безуспешных нашествиях. У нас, марсиан, таких книг нет и не было, верно?

– Ну-у…

– Не было.

– Пожалуй, что и так.

– Безусловно, так, сами знаете. Мы никогда не сочиняли таких фантастических выдумок. И вот теперь мы поднялись, мы идем в бой – и погибнем.

– Странная логика. При чем тут старые журналы?

– Боевой дух. В этом вся соль. Земляне знают, что они не могут не победить. Это знание у них в крови. Они не могут не победить. Они отразят любое вторжение, как бы великолепно его ни организовать. Книжки, которых они начитались в юности, придают им неколебимую веру в себя, где нам с ними равняться! Мы, марсиане, не так уж уверены в себе; мы знаем, что можем потерпеть неудачу. Как мы ни бьем в барабаны, как ни трубим в трубы, а дух наш слаб.

– Это измена! Я не желаю слушать! – закричал Военный наставник. – Через десять минут все эти книжонки сожгут, и тебя тоже. Можешь выбирать, Эттил Врай. Либо ты вступишь в Военный легион, либо сгоришь.

– Выбирать из двух смертей? Что ж, лучше сгореть.

– Эй, люди!

Эттила вытолкали во двор. И он увидел, как были преданы огню книги, которые он так любовно собирал. Посреди двора зияла яма в пять футов глубиной, в яму налито горючее. Его подожгли, с ревом взметнулось пламя. Через минуту Эттила втолкнут в яму.

А в конце двора, в тени, одиноким мрачным изваянием застыл его сын, большие желтые глаза полны горечи и страха. Мальчик не протянул руку, не вымолвил ни слова, только смотрел на отца, точно умирающий зверек, бессловесный зверек, что молит о пощаде.

Эттил поглядел на яростное пламя. Грубые руки схватили его, сорвали с него одежду и подтащили к огненной черте, за чертой – смерть. И только тут Эттил проглотил ком, застрявший в горле, и крикнул:

– Стойте!

Лицо Наставника – в рыжих пляшущих отсветах, в дрожащем жарком мареве – придвинулось ближе.

– Чего тебе?

– Я вступаю в Военный легион, – сказал Эттил.

– Хорошо! Отпустите его!

Грубые руки разжались.

Эттил обернулся – сын стоял в дальнем конце двора и ждал. Не улыбался, просто ждал. В небо взметнулась яркая бронзовая ракета – и звезды померкли…

– А теперь пожелаем доблестным воинам счастливого пути, – сказал Наставник.

Загремел оркестр, ветер ласково брызнул слезами дождя на потных, распаренных солдат. Запрыгали ребятишки. Среди пестрой толчеи Эттил увидел жену, она плакала от гордости, рядом, молчаливый и торжественный, стоял сын.

Строевым шагом смеющиеся отважные воины вошли в межпланетный корабль. Легли в сетки, пристегнулись. По всему кораблю в сетках расположились солдаты. Все что- то лениво жевали и ждали. Захлопнулась тяжелая крышка люка. Где-то в клапане засвистел воздух.

– Вперед, к Земле и гибели, – прошептал Эттил.

– Что? – переспросил кто-то.

– Вперед, к славной победе, – скорчив подобающую мину, сказал Эттил.

Ракета рванулась в небо.

"Бездна, – думал Эттил. – Вот мы летим в медном котле через бездны мрака и алые сполохи. Мы летим – наша прославленная ракета запылает в небе над земля нами, и сердца их исполнятся страхом. Ну, а самому тебе каково сейчас, когда ты далек, так страшно да лек от дома, от жены, от сына?"

Он пытался понять, почему его бьет дрожь. Словно все внутренности все самое сокровенное, самое важное в твоем существе, без чего нельзя жить, – все накрепко привязал к родному Марсу, а сам прыгнул прочь на миллионы миль. Сердце все еще на Марсе, там оно бьется и пылает. Мозг все еще на Марсе, там он мыслит, трепещет, как брошенный факел. И желудок еще там, на Марсе, сонно переваривает последний обед. И легкие еще там, в прохладном, голубом, хмельном воздухе Марса – мягкие, подвижные мехи, что жаждут освобождения. Вот часть тебя, которой так нужен покой.

Ибо теперь ты лишь автомат без винтов и гаек, ты труп, те, у кого над тобою власть, вскрыли тебя и вы, – потрошили, и все, что было в тебе стоящего, бросили на дно пересохших морей, раскидали по сумрачным холмам. И вот ты – опустошенный, угасший, охладелый, у тебя остались только руки, чтоб нести смерть землянам. Руки – вот и все, что от тебя осталось, подумал он холодно и отрешенно.

Лежишь в сетке, в огромной паутине. Не один, вас много, но другие целы и невредимы, тело и душа у них – одно. А все, что от тебя осталось живого, бродит там, позади, под вечерним ветерком среди пустынных морей. Здесь же, в ракете, только холодный ком глины, в котором уже нет жизни.

– Штурмовые посты, штурмовые посты, к штурму!

– Готов! Готов! Готов!

– Подъем!

– Встать из сеток! Живо!

Эттил повиновался команде. Где-то отдельно, впереди него, двигались его онемевшие руки.

Как быстро все это получилось, думал он. Только год назад на Марс прилетела ракета с Земли. Наши ученые – ведь они наделены потрясающим телепатическим даром – в точности ее скопировали; наши рабочие на своих потрясающих заводах соорудили сотни таких же ракет. С тех пор больше ни один земной корабль не достиг Марса, и однако мы в совершенстве овладели языком людей Земли, мы знаем их культуру, ход их мыслей. И мы дорого заплатим за столь блистательные успехи…

– Орудия к бою!

– Есть!

– Прицел!

– Дистанция в милях?

– Десять тысяч!

– Штурм!

Гудящая тишина. Тишина скрытого в ракете улья. Гудят и жужжат крохотные катушки, бесчисленные приборы, рычаги, вертящиеся колеса. И молча ждут люди. В молчании застыли тела, только пот проступает под мышками, на лбу, под остановившимися выцветшими глазами.

– Внимание! Приготовиться!

Изо всех сил держится Эттил – только бы не потерять рассудок! – и ждет, ждет…

Тишина, тишина, тишина. Ожидание.


– Что это?

– Радио с Земли!

– Дайте настройку!

– Они пробуют с нами связаться, они нас вызывают. Дайте настройку!


– Вот они! Слушайте!

– Вызываем марсианские военные ракеты!

Тишина затаила дыхание, гуденье улья смолкло и отступило, и в ракете над застывшими в ожидании солдатами раздался резкий, отрывистый чужой голос:

– Говорит Земля! Говорит Уильям Соммерс, президент Объединения американских промышленников!

Эттил стиснул рукоятку боевого аппарата, весь подался вперед, зажмурился.

– Добро пожаловать на Землю!

– Что? – закричали в ракете. – Что он сказал?

– Да, да, добро пожаловать на Землю.

– Это обман!

Эттил вздрогнул, открыл глаза и ошалело уставился в потолок, откуда исходил невидимый голос.

– Добро пожаловать! Зеленая Земля, планета цивилизации и промышленности, приветствует вас! – радушно вещал голос. – Мы вас ждем с распростертыми объятиями, да обратится грозное нашествие в дружественный союз на вечные времена.

– Обман!

– Тс-с, слушайте!

– Много лет назад мы, жители Земли, отказались от войн и уничтожили наши атомные бомбы. И теперь мы не готовы воевать, нам остается лишь приветствовать вас. Наша планета к вашим услугам. Мы просим только о милосердии, наши добрые и милостивые завоеватели.

– Этого не может быть! – прошептал кто-то.

– Уж конечно, это обман!

– Итак, добро пожаловать! – закончил представитель Земли мистер Уильям Соммерс. – Опускайтесь, где вам угодно. Земля к вашим услугам, все мы – братья!

Эттил засмеялся. На него оглянулись, уставились в недоумении.

– Он сошел с ума!

А Эттил все смеялся, пока его не стукнули.

Маленький толстенький человечек посреди раскаленного ракетодрома в Гринтауне, штат Калифорния, выхватил белоснежный платок и отер взмокший лоб. Потом со свежесколоченной дощатой трибуны подслеповато прищурился на пятидесятитысячную толпу, которую сдерживала плотная цепь полицейских. Все взгляды были устремлены в небо.

– Вот они!

Толпа ахнула.

– Нет, это просто чайки!

Ропот разочарования.

– Я начинаю думать, что напрасно мы не объявили им войну, – прошептал толстяк мэр. – Тогда можно было бы разойтись по домам.

– Ш-ш! – остановила его жена.

– Вот они! – загудела толпа.

Из солнечных лучей возникли марсианские ракеты.

– Все готовы? – мэр беспокойно огляделся.

– Да, сэр, – сказала мисс Калифорния 1965 года.

– Да, – сказала и мисс Америка 1940 года (она примчалась сюда в последнюю минуту, чтобы заменить мисс Америку 1966-го-та, как на грех, слегла).

– Ясно, готовы, сэр! – подхватил мистер Крупнейший грейпфрут из долины Сан- Фернандо за 1956 год.

– Оркестр готов?

Оркестранты вскинули трубы, точно ружья на изготовку.

– Так точно!

Ракеты приземлились.

– Давайте!

Оркестр грянул марш "Я иду к тебе, Калифорния" и сыграл его десять раз подряд.

С двенадцати до часу дня мэр говорил речь, простирая руки к безмолвным, недоверчивым ракетам.

В час пятнадцать герметические люки ракет открылись.

Оркестр трижды сыграл "О штат золотой!".

Эттил и еще полсотни марсиан с оружием наготове спрыгнули наземь.

Мэр выбежал вперед, в руках у него были ключи от Земли.

Оркестр заиграл "Приходит в город Санта-Клаус", и певческая капелла, нарочно для этого случая доставленная с Лонг Бич, запела на этот мотив новые слова о том, как "приходят в город марсиане".

Видя, что все вокруг безоружны, марсиане поуспокоились, но огнестрелы не убирали.

С часу тридцати до двух пятнадцати мэр повторял свою речь специально для марсиан.

В два тридцать мисс Америка 1940 вызвалась перецеловать всех марсиан, если только они станут в ряд.

В два часа тридцать минут и десять секунд оркестр заиграл "Здравствуйте, здравствуйте, как поживаете", чтобы замять неловкость, возникшую по вине мисс Америки.

В два тридцать пять мистер Крупнейший грейпфрут преподнес в дар марсианам двухтонный грузовик с плодами своих садов.

В два тридцать семь мэр роздал всем марсианам бесплатные билеты в театры "Элита" и "Маджестик", при этом он произнес речь, которая длилась до начала четвертого.

Заиграл оркестр, и пятьдесят тысяч человек запели "Все они славные парни".

В четыре часа торжество закончилось.

Эттил уселся в тени ракеты, с ним были двое его товарищей.

– Так вот она. Земля!

– А я считаю, всю эту дрянь надо перебить, – заявил один марсианин. – Не верю я землянам. Что-то они замышляют. Ну, с чего они так уж нам радуются? – Он поднял картонную коробку, в ней что-то шуршало. – Что это они мне сунули? Говорят, образчик. – Он прочел надпись на этикетке: – "БЛЕСК. Новейшая Мыльная Стружка".

Вокруг сновала толпа, земляне и марсиане вперемешку, точно на карнавале. Стоял немолчный говор, радушные хозяева пробовали на ощупь обшивку ракет, засыпали гостей вопросами.

Эттил словно окоченел. Его пуще прежнего била дрожь.

– Неужели вы не чувствуете? – шепнул он. – Тут таится что-то недоброе, противоестественное. Нам не миновать беды. Все это неспроста. Какое-то ужасное вероломство. Я знаю, они готовят нам худое.

– А я говорю, их надо-перебить-всех до единого!

– Как же убивать тех, кто называет себя другом и приятелем? – спросил второй марсианин.

Эттил покачал головой

– Они не притворяются. И все-таки у меня такое чувство, будто нас бросили в чан с кислотой и мы растворяемся, превращаемся в ничто. Мне страшно. – Он нацелил мозг на толпу, силясь нащупать ее настроение. – Да, они и вправду к нам расположены, у них это называется "на дружеской ноге". Это огромное сборище самых обыкновенных людей, они равно благосклонны, что к собакам и кошкам, что к марсианам. И все же… все же…

Оркестр сыграл "Выкатим бочонок". Компания "Пиво Хейгенбека" (город Фресно, штат Калифорния) угощала всех даровым пивом.

Марсиан начало тошнить.

Их неудержимо рвало. Даровое угощение фонтанами извергалось обратно.

Давясь и отплевываясь, Эттил сидел в тени платана.

– Это заговор… гнусный заговор… – стонал он и судорожно хватался за живот.

– Что вы такое съели? – над ним стоял Военный наставник.

– Что-то непонятное, – простонал Эттил. – У них это называется кукурузные хлопья.

– А еще?

– Еще какой-то ломоть мяса с булкой, и пил какую-то желтую жидкость из бочки со льдом, и ел какую-то рыбу, и штуку, которую они называют пирожное, – вздохнул Эттил, веки его вздрагивали.

Со всех сторон раздавались стоны завоевателей-марсиан.

– Перебить подлых предателей! – слабым голосом выкрикнул кто-то.

– Спокойнее, – остановил Наставник – Это просто гостеприимство. Они переусердствовали. Вставайте, воины. Идем в город. Надо разместить повсюду небольшие гарнизоны, так будет вернее. Остальные ракеты приземляются в других городах. Пора браться за дело.

Солдаты кое-как поднялись на ноги и растерянно хлопали глазами.

– Вперед шагом… марш!

Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре!

Городок, весь белый, дремал, окутанный мерцающим зноем. Все раскалилось – столбы, бетон, металл, полотняные навесы, крыши, толь – все дышало жаром.

Мерный шаг марсиан гулко отдавался на улицах.

– Осторожней! – вполголоса предупредил Наставник.

Они проходили мимо салона красоты.

Внутри украдкой хихикнули.

– Смотрите!

Из окна выглянула медно-рыжая голова и тотчас скрылась, будто кукла в театре марионеток. Блеснул в замочной скважине голубой глаз.

– Заговор, – шептал Эттил. – Так и знайте, это заговор!

В жарком воздухе тянуло духами из вентиляторов, что бешено кружились в пещерах, где под электрическими колпаками, точно какие-то морские дива, сидели женщины – волосы их закручивались неистовыми вихрями или вздымались, будто горные вершины; глаза то пронизывали, то стекленели, смотрели и тупо и хитро; накрашенные рты алели как неоновые трубки. Крутились вентиляторы, запах духов истекал в неподвижный знойный воздух, вползал в зеленые кроны деревьев, исподтишка окутывал изумленных марсиан.

Нервы Эттила не выдержали.

– Ради всего святого! – вдруг закричал он. – Скорее по ракетам – и домой! Эти ужасные твари нас погубят! Вы на них только посмотрите! Видите, видите? Эти женщины в стылых пещерах, в искусственных скалах – злобные подводные чудища!

– Молчать!

Только посмотрите на них, думал Эттил. Ноги как колонны, и платья над ними шевелятся, будто холодные зеленые жабры.

Он снова закричал.

– Эй, кто-нибудь, заткните ему глотку!

– Они накинутся на нас, забросают коробками шоколада и модными журналами, их жирно намазанные, ярко-красные рты оглушат нас визгом! Они затопят нас потоками пошлости, все наши чувства притупятся и заглохнут. Смотрите, их терзают непонятные электрические машины, а они что-то жужжат, и напевают, и бормочут! Неужели вы осмелитесь войти к ним в пещеры?

– А почему бы и нет? – раздались голоса.

– Да они изжарят вас, потравят, как кислотой, вы сами себя не узнаете! Вас раздавят, сотрут в порошок, каждый обратится в мужа – и только, в существо, которое работает и приносит домой деньги, чтоб они могли тут сидеть и пожирать свой мерзкий шоколад. Неужели вы надеетесь их обуздать?

– Конечно, черт побери!

Издалека долетел голос – высокий, пронзительный женский голос:

– Поглядите на того, посередке – правда, красавчик?

– А марсиане в общем-то ничего. Право слово, мужчины как мужчины, – томно протянул другой голос.

– Эй вы! Ау! Марсиане! Э-эй!

Эттил с воплем кинулся бежать…

Он сидел в парке, его трясло. Он перебирал в памяти все, что видел. Поднимал глаза к темному ночному небу – как далеко он от дома, как одинок и заброшен! Даже и сейчас, сидя в тишине под деревьями, он издали видел: марсианские воины ходят по улицам с земными женщинами, скрываются в маленьких храмах развлечений, – там, в призрачном полумраке, они следят за белыми видениями, скользящими по серым экранам, и прислушиваются к странным и страшным звукам, а рядом сидят маленькие женщины в кудряшках и жуют вязкие комки резины, а под ногами валяются еще комки, уже окаменевшие, и на них навеки остались отпечатки острых женских зубов. Пещера ветров – кинематограф.

– Привет!

Он в ужасе вскинул голову.

Рядом на скамью опустилась женщина, она лениво жевала резинку.

– Не убегай, – сказала она. – Я не кусаюсь.

– Ох! – вырвалось у Эттила.

– Сходим в кино? – предложила женщина.

– Нет.

– Да ну, пойдем, – сказала она. – Все пошли.

– Нет, – повторил Эттил. – Разве вам тут, на Земле, больше нечего делать?

– А чего тебе еще? – она подозрительно его оглядела, голубые глаза округлились. – Что же мне, по-твоему, сидеть дома носом в книжку? Ха-ха! Выдумает тоже!

Эттил изумленно смотрел на нее, спросил не сразу:

– А все-таки чем вы еще занимаетесь?

– Катаемся в автомобилях. У тебя автомобиль есть? Непременно заведи себе новый большой "подлер-шесть" с откидным верхом. Шикарная машина! Уж будь уверен, у кого есть "подлер-шесть", тот любую девчонку подцепит! – и она подмигнула Эттилу. – У тебя-то денег куча, раз ты с Марса, это уж точно. Была бы охота, можешь завести себе "подлер-шесть" – и кати, куда вздумается, это уж точно.

– Куда, в кино?

– А чем плохо?

– Нет-нет, ничего…

– Да вы что, мистер? Рассуждаете прямо как коммунист! -сказала женщина. – Нет, сэр, такие разговорчики никто терпеть не станет, черт возьми. Наше общество очень даже мило устроено. Мы люди покладистые, позволили марсианам нас завоевать, даже пальцем не шевельнули – верно?

– Вот этого я никак не пойму. Почему вы нас так приняли?

– По доброте душевной, мистер, вот почему! Так и запомни, по доброте душевной!

И она пошла искать себе другого кавалера.

Эттил собрался с духом – надо написать жене; разложил бумагу на коленях и старательно вывел: "Дорогая Тилла!… Но тут его снова прервали. – Чуть не под носом застучали в бубен, пришлось поднять голову – перед ним стояла тщедушная старушонка с детски круглым, но увядшим и сморщенным личиком.

– Брат мой! – закричала она, глядя на Эттила горящими глазами. – Обрел ли ты спасение?

Эттил вскочил, уронил перо.

– Что? Опасность?

– Ужасная опасность! – завопила старуха, затрясла бубном и возвела очи горе. – Ты нуждаешься в спасении, брат мой, ты на краю гибели!

– Кажется, вы правы, – дрожа согласился Эттил.

– Мы уже многих нынче спасли. Я сама принесла спасение троим марсианам. Мило, не правда ли? – она широко улыбнулась.

– Пожалуй, что так.

Она впилась в Эттила пронзительным взглядом. Наклонилась к нему и таинственно зашептала:

– Брат мой, был ли ты окрещен?

– Не знаю, – ответил он тоже шепотом.

– Не знаешь?! – крикнула она и высоко вскинула бубен.

– Это вроде расстрела, да? – спросил Эттил.

– Брат мой, ты погряз во зле и грехе, – сказала старушонка. – Не тебя осуждаю, ты вырос во мраке невежества. Я уж вижу, ваши марсианские школы ужасны, вас совсем не учат истине. Вас развращают ложью. Брат, если хочешь быть счастливым, дай совершить над тобой обряд крещения.

– И тогда я буду счастлив даже здесь, в этом мире? – спросил Эттил.

– Не требуй сразу многого, – возразила она. – Здесь довольствуйся малым, ибо есть другой, лучший мир, и там всех нас ждет награда.

– Тот мир я знаю, – сказал Эттил.

– Там покой, – продолжала она.

– Да.

– И тишина.

– Да.

– Там реки текут молоком и медом.

– Да, пожалуй, – согласился Эттил.

– И все смеются и ликуют.

– Я это как сейчас вижу, – сказал Эттил.

– Тот мир лучше нашего.

– Куда лучше, – подтвердил он. – - Да, Марс – великая планета.

Старушонка так и вскинулась, чуть не ударила его бубном по лицу.

– Вы что, мистер, насмехаетесь надо мной?

– Да нет же! – Эттил смутился и растерялся. – Я думал, вы это про…

– Уж, конечно, не про ваш мерзкий Марс! Вот таким, как вы, и суждено вечно кипеть в котле, вы покроетесь язвами, вам уготованы адские муки…

– Да, признаться. Земля – место малоприятное. Вы очень верно ее описываете.

– Опять вы надо мной насмехаетесь, мистер! – разъярилась старушонка.

– Нет-нет, прошу прощения. Это я по невежеству.

– Ладно, – сказала она. – Ты язычник, а язычники все невоспитанные. На, держи бумажку. Приходи завтра вечером по этому адресу и будешь окрещен и обретешь счастье. Мы громко распеваем, без устали шагаем, и если хочешь слышать всю нашу медь, все трубы и флейты и кларнеты, ты к нам придешь, придешь?

– Постараюсь, – неуверенно сказал Эттил.

И она зашагала прочь, колотя на ходу в бубен и распевая во все горло: "Счастье мое вечно со мной!" Ошеломленный Эттил снова взялся за письмо. "Дорогая Тилла! Подумай только, по своей naivete [Простоте душевной (фр.)] я воображал, будто земляне встретят нас бомбами и пушками. Ничего подобного! Я жестоко ошибался. Тут нет никакого Рика, Мика, Джика, Беннона, никаких таких молодцов, которые в одиночку спасают всю планету. Вовсе нет.

Тут только и есть что белобрысые розовые роботы с телами из резины; они вполне реальные и все-таки чуточку неправдоподобны, живые – и все-таки говорят и действуют как автоматы, и весь свой век проводят в пещерах. У них немыслимые, необъятные derrieres [Зады (фр.)]. Глаза неподвижные, застывшие, ведь они только и делают, что смотрят кино. И никакой мускулатуры, развиты лишь мышцы челюстей, ведь они непрестанно жуют резинку.

Таковы не отдельные люди, дорогая моя Тилла, такова вся земная цивилизация, и мы брошены в нее, как горсть семян в громадную бетономешалку. От нас ничего не останется. Нас сокрушит не их оружие, но их радушие. Нас погубит не ракета, но автомобиль…"

Отчаянный вопль. Треск, грохот. И тишина. Эттил вскочил. За оградой парка на улице столкнулись две машины. В одной было полно марсиан, в другой – землян. Эттил вернулся к письму.

"Милая, милая Тилла, вот тебе кое-какие цифры, если позволишь. Здесь, на американском континенте, каждый год погибают сорок пять тысяч человек – превращаются в кровавый студень в своих жестянках-автомобилях. Красный студень, а в нем белые кости, точно нечаянные мысли – смешные и страшные мысли замирают, застывают в желе. Автомобили сплющиваются в этакие аккуратненькие консервные банки, а внутри все перемешалось и все тихо.

Везде на дорогах кровавое месиво, и на нем жужжат огромные навозные мухи. Внезапный толчок, остановка – и лица обращаются в карнавальные маски. Есть тут у них такой праздник – карнавал в день всех святых. Видимо, в этот день они поклоняются автомобилю или, во всяком случае, тому, что несет смерть.

Выглянешь из окна, а там лежат двое, соединились в тесном объятии, еще минуту назад они не знали друг друга, а теперь оба мертвы. Я предчувствую, наша армия будет перемолота, отравлена, всякие колдуньи и жевательная резинка заманят воинов в капканы кинотеатров и погубят. Завтра же, пока не поздно, попытаюсь сбежать домой, на Марс.

Тилла моя, где-то на Земле есть некий Человек, и у него Рычаг, довольно ему нажать на рычаг – и он спасет эту планету. Но человек этот сейчас не у дел. Заветный рычаг покрывается пылью. А сам он играет в карты.

Женщины этой зловещей планеты утопили нас в потоках пошлой чувствительности и неуместного кокетства, они предаются отчаянному веселью, потому что скоро здешние парфюмеры переварят их в котле на мыло. Спокойной ночи, Тилла моя. Пожелай мне удачи, быть может, я погибну при попытке к бегству. Поцелуй за меня сына".

Эттил Врай сложил письмо, немые слезы кипели в груди. Не забыть бы отправить письмо с почтовой ракетой.

Он вышел из парка. Что остается делать? Бежать? Но как? Вернуться попозже вечером на стоянку, забраться одному в ракету и улететь? Возможно ли это? Он покачал головой. Ничего не поймешь, совсем запутался.

Ясно одно, если остаться на Земле, тобой живо завладеют бесчисленные вещи, которые жужжат, фыркают, шипят, обдают дымом и зловонием. Пройдет полгода – и у тебя заведется огромная, хорошо прирученная язва, кровяное давление астрономических масштабов и совсем ослепнешь, и каждую ночь будут душить долгие, мучительные кошмары, и никак из них не вырвешься. Нет, ни за что!

Мимо с бешеной скоростью несутся в своих механических гробах земляне – лица застывшие, взгляд дикий. Не сегодня-завтра они наверняка изобретут автомобиль, у которого будет шесть серебряных ручек!

– Эй, вы!

Взвыла сирена. У обочины остановилась огромная, точно катафалк, зловещая черная машина. Из нее высунулся человек.

– Марсианин?

– Да.

– Вас-то мне и надо. Влезайте, да поживей! Вам крупно повезло. Влезайте! Свезу вас в отличное местечко, там и потолкуем. Ну же, не стойте столбом!

Ошеломленный Эттил покорно открыл дверцу и сел в машину.


– Что будете пить, Э Вэ? Коктейль? Официант, два манхеттена! Спокойно, Э Вэ. Я угощаю. Я и наша студия. Нечего вам хвататься за кошелек. Рад познакомиться, Э Вэ. Меня зовут Эр Эр Ван Пленк. Может, слыхали про такого? Нет? Ну, все равно, руку, приятель.

Он зачем-то помял Эттилу руку и сразу ее выпустил. Они сидели в темной пещере, играла музыка, плавно скользили официанты. Им принесли два бокала. Все произошло так внезапно. И вот Ван Пленк, скрестив руки на груди, разглядывает свою марсианскую находку.

– Итак, Э Вэ, вы мне нужны. У меня есть идея – бл-а-городнейшая, лучше не придумаешь! Даже не знаю, как это меня осенило. Сижу сегодня дома, и вдруг – бац! – вот это, думаю, будет фильм! ВТОРЖЕНИЕ МАРСИАН НА ЗЕМЛЮ. А что для этого нужно? Нужен консультант. Ну, сел я в машину, отыскал вас – и вся недолга. Выпьем! За ваше здоровье и за наш успех. Хоп!

– Но… – возразил было Эттил.

– Знаю, знаю, ясно, не задаром. Чего-чего, а денег у нас прорва. И еще у меня при себе книжечка, а в ней золотые листочки, могу ссудить.

– Мне не очень нравятся ваши земные растения и…

– Э, да вы шутник. Так вот, слушайте, как мне мыслится сценарий. – В азарте он наклонился к Эттилу. – Сперва шикарные кадры: на Марсе разгораются страсти, огромное сборище, марсиане кричат, бьют в барабаны. В глубине – громадные серебряные города…

– Но у нас на Марсе города совсем не такие…

– Тут нужно красочное зрелище, сынок. Красочное. Папаше Эр Эру лучше знать. Словом, все марсиане пляшут вокруг костра.

– Мы не пляшем вокруг костров…

– В этом фильме придется вам разжечь костры и плясать, – объявил Ван Пленк и даже зажмурился, гордый своей непогрешимостью. Покивал головой и мечтательно продолжал: – Затем понадобится марсианка, высокая златокудрая красавица.

– На Марсе женщины смуглые, с темными волосами и…

– Послушай, Э Вэ, я не понимаю, как мы с тобой поладим. Кстати, сынок, надо бы тебе сменить имя. Как бишь тебя зовут?

– Эттил.

– Какое-то бабье имя. Подберем получше. Ты у меня будешь Джо. Так вот, Джо. Я уже сказал, придется нашим марсианкам стать беленькими, понятно? Потому что потому. А то папочка расстроится. Ну, что скажешь?

– Я думал…

– И еще нам нужна такая сцена, чтоб зрители рыдали – в марсианский корабль угодил метеорит или еще что, словом, катастрофа, но тут прекрасная марсианка спасает всю ораву от верной смерти. Сногсшибательная выйдет сценка. Знаешь, Джо, это очень удачно, что я тебя нашел. Для тебя это дельце выгодное, можешь мне поверить.

Эттил перегнулся к нему через столик и крепко сжал его руку.

– Одну минуту. Мне надо вас кое о чем спросить.

– Валяй, Джо, не смущайся.

– Почему вы все так любезны с нами? Мы вторглись на вашу планету, а вы… вы все принимаете нас, точно родных детей после долгой разлуки. Почему?

– Ну и чудаки же вы там, на Марсе! Сразу видно, святая простота. Ты вот что сообрази, Мак. Мы тут люди маленькие, верно?

И он помахал загорелой ручкой в изумрудных перстнях.

– Мы люди самые заурядные, верно? Так вот мы, земляне, этим гордимся. Наш век – век Заурядного Человека, Билл, и мы гордимся, что мы – мелкая сошка. У нас на Земле, друг Билли, все жители сплошь сарояны. Да, да. Этакое огромное семейство благодушных сароянов, и все нежно любят друг дружку. Мы вас, марсиан, отлично понимаем, почему вы вторглись на Землю. Ясное дело, вам одиноко на вашем маленьком холодном Марсе и завидно, что у нас такие города…

– Наша цивилизация гораздо старше вашей…

– Уж пожалуйста, Джо, не перебивай, не расстраивай меня. Дай я выскажу свою теорию, а потом говори хоть до завтра. Так вот, вам там было скучно и одиноко, и вы прилетели к нам повидать наши города и наших женщин – и милости просим, добро пожаловать, ведь вы наши братья, вы тоже самые заурядные люди.

А кстати, Роско, тут есть еще одна мелочь: на этом вашем вторжении можно и подзаработать. Вот, скажем, я задумал фильм – он нам даст миллиард чистой прибыли, это уж будь покоен. Через неделю мы пустим в продажу куклу-марсианку по тридцать монет штука. Это тоже, считай, еще миллионы дохода. И у меня есть контракт, выпущу какую-нибудь марсианскую игру, она пойдет по пять монет. Да мало ли чего еще можно напридумывать.

– Вот оно что, – сказал Эттил и отодвинулся.

– Ну и, разумеется, это отличный новый рынок.

Мы вас завалим товарами, только хватайте, и средства для удаления волос дадим, и жевательную резинку, и ваксу – прорву всего.

– Постойте. Еще один вопрос.

– Валяй.

– Как ваше имя? Что это означает – Эр Эр?

– Ричард Роберт.

Эттил поглядел в потолок.

– А может быть, иногда случайно кто-нибудь зовет, вас… м-м… Рик?

– Угадал, приятель. Ясно, Рик, как же еще.

Эттил перевел дух и захохотал, и никак не мог остановиться. Ткнул в собеседника пальцем.

– Так вы – Рик? Рик! Стало быть, вы и есть Рик!

– А что тут смешного, сынок? Объясни папочке!

– Вы не поймете… вспомнилась одна история… – Эттил хохотал до слез, задыхался от смеха, судорожно стучал кулаком по столу. – Так вы Рик! Ох, забавно! Ну, совсем не похожи. Ни тебе огромных бицепсов, ни волевого подбородка, ни ружья. Только туго набитый кошелек, кольцо с изумрудом да толстое брюхо!

– Эй, полегче на поворотах. Мак. Может, я и не Аполлон, но…

– Вашу руку, Рик! Давно мечтал познакомиться. Вы – тот самый человек, который завоюет Марс, ведь у вас есть машинки для коктейля, и супинаторы, и фишки для покера, и хлыстики для верховой езды, и кожаные сапоги, и клетчатые кепи, и ром.

– Я только скромный предприниматель, – сказал Ван Пленк и потупил глазки. – Я делаю свой бизнес и получаю толику барыша. Но я уже говорил, Джек, я давно подумывал: надо поставлять на Марс игрушки дядюшки Уиггили и комиксы Дика Трейси, там все будет в новинку! Огромный рынок сбыта! Ведь у вас и не слыхивали о политических карикатурах, так? Так! Словом, мы вас засыплем всякой всячиной. Наши товары будут нарасхват. Марсиане их просто с руками оторвут, малыш, верно говорю! Еще бы – духи, платья из Парижа, модные комбинезоны – чуешь? И первоклассная обувь.

– Мы ходим босиком.

– Что я слышу? – воззвал Р. Р. Ван Пленк к небесам. – На Марсе живет одна неотесанная деревенщина? Вот что, Джо, уж это наша забота. Мы всех застыдим, перестанут шлепать босиком. А тогда и сапожный крем пригодится!

– А-а…

Ван Пленк хлопнул Эттила по плечу.

– Стало быть, заметано? Ты – технический директор моего фильма, идет? Для начала получаешь двести долларов в неделю, а там дойдет и до пяти сотен. Что скажешь?

– Меня тошнит, – сказал Эттил. От выпитого коктейля он весь посинел.

– Э, прошу прощенья. Я не знал, что тебя так разберет. Выйдем-ка на воздух.

На свежем воздухе Эттилу стало полегче.

– Так вот почему Земля нас так встретила? – спросил он и покачнулся.

– Ясно, сынок. У нас на Земле только дай случай честно заработать, ради доллара всякий расстарается. Покупатель всегда прав. Ты на меня не обижайся. Вот моя карточка. Завтра в девять утра приезжай в Голливуд на студию. Тебе покажут твой кабинет. Я приеду в одиннадцать, тогда потолкуем. Ровно в девять, смотри не опаздывай. У нас порядок строгий.

– А почему?

– Чудак ты, Галлахер! Но ты мне нравишься. Спокойной ночи. Счастливого вторжения!

Автомобиль отъехал.

Эттил поглядел ему вслед, поморгал растерянно. Потом потер лоб ладонью и побрел к стоянке марсиан.

– Как же теперь быть? – вслух спросил он себя.

Ракеты безмолвно поблескивали в лунном свете. Издали, из города доносился гул, там буйно веселились. В походном лазарете хлопотали врачи: с одним молодым марсианином случился тяжелый нервный припадок: судя по воплям больного, он чересчур всего нагляделся, чересчур много выпил, слишком много наслушался песен из красно-желтых ящичков в разных местах, где люди пьют, и за ним без конца гонялась от столика к столику женщина, огромная, как слониха. Опять и опять он бормотал:

– Дышать нечем… заманили, раздавили…

Понемногу всхлипывания затихли. Эттил вышел из густой тени и направился к кораблям, надо было пересечь широкую дорогу. Вдалеке вповалку валялись пьяные часовые. Он прислушался. Из огромного города долетали музыка, автомобильные гудки, вой сирен. А ему чудились еще и другие звуки: приглушенно урчат машинки в барах, готовят солодовый напиток, от которого воины обрастут жирком, станут ленивыми и беспамятными; в пещерах кинотеатров вкрадчивые голоса убаюкивают марсиан, нагоняют крепкий-крепкий сон – от него никогда уже не очнешься, не отрезвеешь до конца дней.

Пройдет год – и сколько марсиан умрет от цирроза печени, от камней в почках, от высокого кровяного давления, сколько покончат с собой?

Эттил стоял посреди пустынной дороги. За два квартала из-за угла вывернулась машина и понеслась прямо на него.

Перед ним выбор: остаться на Земле, поступить на службу в киностудию, числиться консультантом, являться по утрам минута в минуту и начать понемногу поддакивать шефу – да, мол, конечно, бывала на Марсе жестокая резня: да, наши женщины высокие и белокурые; да, у нас есть разные племена и у каждого свои пляски и жертвоприношения, да, да, да. А можно сейчас же пойти и залезть в ракету и одному вернуться на Марс.

– А что будет через год? – сказал он вслух.

На Марсе откроют Ночной Клуб Голубого канала. И Казино Древнего города. Да, в самом сердце марсианского Древнего города устроят игорный притон! И во всех старинных городах пойдут кружить и перемигиваться неоновые огни реклам, и шумные компании затеют веселье на могилах предков, – да, не миновать.

Но час еще не пробил. Через несколько дней он будет дома. Тилла и сын ждут его, и можно напоследок еще несколько лет пожить тихо и мирно – дышать свежим ветром, сидеть с женой на берегу канала и читать милые книги, порой пригубить тонкого легкого вина, мирно побеседовать – то недолгое время, что еще остается им, пока не свалится с неба неоновое безумие.

А потом, быть может, они с Тиллой найдут убежище в синих горах, будут скрываться там еще год-другой, пока и туда не нагрянут туристы и не начнут щелкать затворами фотоаппаратов и восторгаться – ах, какой дивный вид!

Он уже точно знал, что скажет Тилле:

– Война ужасна, но мир подчас куда страшнее.

Он стоял посреди широкой пустынной дороги. Обернулся – и без малейшего удивления увидел: прямо на него мчится машина, а в ней полно орущих подростков. Мальчишки и девчонки лет по шестнадцати, не больше, гонят открытую машину так, что ее мотает и кидает из стороны в сторону. Указывают на него пальцами, истошно вопят. Мотор ревет все громче. Скорость – шестьдесят миль в час.

Эттил кинулся бежать. Машина настигала.

Да, да, устало подумал он. Как странно, как печально… и рев, грохот… точь-в- точь бетономешалка.

Marionettes, Inc. 1949

They walked slowly down the street at about ten in the evening, talking calmly. They were both about thirty-five, both eminently sober.

'But why so early?' said Smith.

'Because,' said Braling.

'Your first night out in years and you go home at ten o'clock.'

'Nerves, I suppose.'

'What I wonder is how you ever managed it. I've been trying to get you out for ten years for a quiet drink. And now, on the one night, you insist on turning in early.'

'Mustn't crowd my luck,' said Braling.

'What did you do, put sleeping powder in your wife's coffee?'

'No, that would be unethical. You'll see soon enough.'

They turned a corner. 'Honestly, Braling, I hate to say this, but you have been patient with her. You may not admit it to me, but marriage has been awful for you, hasn't it?'

'I wouldn't say that.'

'It's got around, anyway, here and there, how she got you to marry her. That time back in 1979 when you were going to Rio --

'Dear Rio. I never did see it after all my plans.'

'And how she tore her clothes and rumpled her hair and threatened to call the police unless you married her.'

'She always was nervous, Smith, understand.'

'It was more than unfair. You didn't love her. You told her as much, didn't you.

'I recall that I was quite firm on the subject.'

'But you married her anyhow.'

'I had my business to think of, as well as my mother and father. A thing like that would have killed them.'

'And it's been ten years.

‘Yes, said Braling, his gray eyes steady. ‘But I think perhaps it might change now. I think what I’ve waited for has come about. Look here.’

He drew forth a long blue ticket.

‘Why, it’s a ticket for Rio on the Thursday rocket!’

‘Yes, I’m finally going to make it.’

‘But how wonderful! You do deserve it! But won’t she object? Cause trouble?’

Braling smiled nervously. ‘She won’t know I’m gone. I’ll be back in a month and no one the wiser, except you:’

Smith sighed. ‘I wish I were going with you.’

‘Poor Smith, your marriage hasn’t exactly been roses, has it?’

‘Not exactly, married to a woman who overdoes it. I mean, after all, when you’ve been married ten years, you don’t expect a woman to sit on your lap for two hours every evening, call you at work twelve times a day and talk baby talk. And it seems to me that in the last month she’s gotten worse. I wonder if perhaps she isn’t a little simple-minded?’

‘Ah, Smith, always the conservative. Well, here’s my house. Now, would you like to know my secret? How I made it out this evening?’

‘Will you really tell?’

‘Look up, there!’ said Braling.

They both stared up through the dark air.

In the window above them, on the second floor, a shade was raised. A man about thirty-five years old, with a touch of gray at either temple, sad gray eyes, and a small thin mustache looked down at them.

‘Why, that’s you!’ cried Smith.

‘Sh-h-h, not so loud!’ Braling waved upward. The man in the window gestured significantly and vanished.

‘I must be insane,’ said Smith. ‘Hold on a moment.’

They waited.

The street door of the apartment opened spare gentleman with the mustache and the came out to meet them.

‘Hello, Braling,’ he said.

‘Hello, Braling,’ said Braling. They were identical.

Smith stared. ‘Is this your twin brother? I never knew---

‘No, no,’ said Braling quietly. ‘Bend close. Put your ear Braling Two’s chest.’

Smith hesitated and then leaned forward to place his against the uncomplaining ribs.

Tick- tick- tick- tick- tick- tick- tick- tick.

‘Oh no! It can’t be!’ ‘It is.’

‘Let me listen again.’


Smith staggered back and fluttered his eyelids, appalled. reached out and touched the warm hands and the cheeks the thing.

‘Where’d you get him?’

‘Isn’t he excellently fashioned?’ ‘Incredible. Where?’

‘Give the man your card, Braling Two.’

Braling Two did a magic trick and produced a white card:

‘No,’ said Smith.

‘Yes,’ said Braling.

‘Naturally,’ said Braling Two.

‘How long has this gone on?’

‘I’ve had him for a month. I keep him in the cellar in a toolbox. My wife never goes downstairs, and I have the only lock and key to that box. Tonight I said I wished to take a walk to buy a cigar. I went down the cellar and took Braling Two out of his box and sent him back up to sit with my wife while I came on out to see you, Smith.’

‘Wonderful! He even smells like you!’

‘It may be splitting hairs, but I think it highly ethical. After all, what my wife wants most of all is me. This marionette is me to the hairest detail. I’ve been home all evening. I shall be home with her for the next month. In the meantime another gentleman will be in Rio after ten years of waiting. When I return from Rio, Braling Two here will go back in his box.’

Smith thought that over a minute or two. ‘Will he walk around without sustenance for a month?' he finally asked.

'For six months if necessary. And he's built to do everything – eat, sleep, perspire – everything, natural as natural is. You'll take good care of my wife, won't you, Braling Two?'

'Your wife is rather nice,' said Braling Two. 'I've grown rather fond of her.'

Smith was beginning to tremble. 'How long has Marionettes, Inc., been in business?'

'Secretly, for two years.'

'Could I – I mean, is there a possibility – 'Smith took his friend's elbow earnestly. 'Can you tell me where I can get one, a robot, a marionette, for myself? You will give me the address, won't you?'

'Here you are.'

Smith took the card and turned it round and round. 'Thank you,' he said. 'You don't know what this means. Just a little respite. A night or so, once a month even. My wife loves me so much she can't bear to have me gone an hour. I love her dearly, you know, but remember the old poem: "Love will fly if held too lightly, love will die if held too tightly." I just want her to relax her grip a little bit.'

'You're lucky, at least, that your wife loves you. Hate's my problem. Not so easy.

'Oh, Nettie loves me madly. It will be my task to make her love me comfortably.'

'Good luck to you, Smith. Do drop around while I'm in Rio. It will seem strange, if you suddenly stop calling by, to my wife. You're to treat Braling Two, here, just like me.'

'Right! Goodbye. And thank you.'

Smith went smiling down the street. Braling and Braling Two turned and walked into the apartment hail.

On the crosstown bus Smith whistled softly, turning the white card in his fingers:

Clients must be pledged to secrecy, for while an act is pending in Congress to legalize Marionettes, Inc., it is still a felony, if caught, to use one.

'Well,' said Smith.

Clients must have a mold made of their body and a color index check of their eyes, lips, hair, skin, etc. Clients must expect to wait for two months until their model is finished.

Not so long, thought Smith. Two months from now my ribs will have a chance to mend from the crushing they've en. Two months from now my hand will heal from being constantly held. Two months from now my bruised underlip will begin to reshape itself. I don't mean to sound ungrateful… He flipped the card over.

Marionettes, Inc., is two years old and has a fine record of satisfied customers behind it. Our motto is "No Strings Attached". Address: 43 South Wesley Drive.

The bus pulled to his stop; he alighted, and while humming up the stairs he thought, Nettie and I have fifteen thousand on our joint bank account. I'll just slip eight thousand out as a business venture, you might say. The marionette .11 probably pay back my money, with interest, in many ways. Nettie needn't know. He unlocked the door and in a minute was in the bedroom. There lay Nettie, pale, huge, and piously asleep.

'Dear Nettie.' He was almost overwhelmed with remorse her innocent face there in the semidarkness. 'If you were awake you would smother me with kisses and coo in my ear. Really, you make me feel like a criminal. You have been a good, loving wife. Sometimes it is impossible for me believe you married me instead of that Bud Chapman you once liked. It seems that in the last month you have loved me more wildly than ever before.'

Tears came to his eyes. Suddenly he wished to kiss her, confess his love, tear up the card, forget the whole business. But as he moved to do this, his hand ached and his ribs racked and groaned. He stopped, with a pained look in his eyes, and turned away. He moved out into the hall and the dark rooms. Humming, he opened the kidney desk in the library and filched the bankbook. 'Just take it thousand dollars is all,' he said. 'No more than that.' stopped. 'Wait a minute.'

He rechecked the bankbook frantically. 'Hold on here!' he cried. 'Ten thousand dollars is missing!' He leaped up.

'There's only five thousand left! What's she done? What's she done with it? More hats, more clothes, more perfume! Or, wait – I know! She bought that little house on the Hudson she's been talking about for months, without so much as a by your leave!'

He stormed into the bedroom, righteous and indignant. What did she mean, taking their money like this! He bent over her. 'Nettie, wake up!'

She did not stir. 'What've you done with my money!' he bellowed.

She stirred fitfully. The light from the street flushed over her beautiful cheeks.

There was something about her. His heart throbbed violently. His tongue dried. He shivered. His knees suddenly turned to water. He collapsed. 'Nettie, Nettie!' he cried. 'What've you done with my money!'

And then, the horrid thought. And then the terror and the loneliness engulfed him. And then the fever and disillusionment. For, without desiring to do so, he bent forward and yet forward again until his fevered ear was resting firmly and irrevocably upon her pink bosom. 'Nettie!' he cried.

Tick- tick- tick- tick- tick- tick- tick- tick- tick.

As Smith walked away down the avenue in the night, Braling and Braling Two turned in at the door to the apartment. 'I'm glad he'll be happy too,' said Braling.

'Yes,' said Braling Two abstractedly.

'Well, it's the cellar box for you, B-Two.' Braling guided the other creature's elbow down the stairs to the cellar.

'That's what I want to talk to you about,' said Braling Two, as they reached the concrete floor and walked across it. 'The cellar. I don't like it. I don't like that toolbox.'

'I'll try and fix up something more comfortable.'

'Marionettes are made to move, not to lie still. How would you like to lie in a box most of the time?'

'Well -'

'You wouldn't like it at all. I keep running. There's no way to shut me off. I'm perfectly alive and I have feelings.'

'It'll only be a few days now. I'll be off to Rio and you won't have to stay in the box. You can live upstairs.'

Braling Two gestured irritably.

'And when you come back from having a good time, back in the box I go.'

Braling said, 'They didn't tell me at the marionette shop that I'd get a difficult specimen.'

'There's a lot they don't know about us,' said Braling Two. 'We're pretty new. And we're sensitive. I hate the idea of you going off and laughing and lying in the sun in Rio while we're stuck here in the cold.'

'But I've wanted that trip all my life,' said Braling quietly.

He squinted his eyes and could see the sea and the mountains and the yellow sand. The sound of the waves was good his inward mind. The sun was fine on his bared shoulders. The wine was most excellent. 'I'll never get to go to Rio,' the other man. 'Have you thought of that?'

No, I -, 'And another thing. Your wife.'

'What about her?' asked Braling, beginning to edge toward the door.

'I've grown quite fond of her.'

'I'm glad you're enjoying your employment.' Braling :ked his lips nervously.

'I'm afraid you don't understand. I think – I'm in love with her.'

Braling took another step and froze. 'You're in what?'

'And I've been thinking,' said Braling Two, 'how nice it in Rio and how I'll never get there, and I've thought out your wife and – I think we could be very happy.'

'Th-that's nice.' Braling strolled as casually as he could the cellar door. 'You won't mind waiting a moment, will u? I have to make a phone call.'

'To whom?' Braling Two frowned.

'No one important.'

'To Marionettes, Incorporated? To tell them to come get me

'No, no – nothing like that!' He tried to rush out the door.

A metal-firm grip seized his wrists. 'Don't runt' 'Take your hands off!'


'Did my wife put you up to this?'


'Did she guess? Did she talk to you~ Does she know? Is it?' He screamed. A hand clapped over his mouth. You'll never know, will you?' Braling Two smiled delicately. 'You'll never know.'

Braling struggled. 'She must have guessed; she must affected you!'

Braling Two said, 'I'm going to put you in the box, lock and lose the key. Then I'll buy another Rio ticket for your wile.'

'Now, now, wait a minute. Hold on. Don't be rash. Let's talk this over!'

'Goodbye, Braling.'

Ten minutes later Mrs. Braling awoke. She put her hand to her cheek. Someone had just kissed it. She shivered and looked up. 'Why – you haven't done that in years,' she murmured.

'We'll see what we can do about that,' someone said.

Marionettes, Inc. 1949( Корпорация «Марионетки»)

Двое медленно шли вдоль по улице и спокойно беседовали. Обоим было лет по тридцать пять, и для десяти часов вечера оба были примечательно трезвы.

– Но почему в такую рань? – спросил Смит.

– Потому, – ответил Брэйлинг.

– В кои-то веки выбрался, и уже в десять – домой.

– Наверное, нервы пошаливают.

– Странно, как тебе это вообще удалось. Я тебя десять лет пытаюсь вытащить посидеть со стаканчиком. А стоило тебе вырваться, и ты настаиваешь, что должен вернуться в такую рань.

– Боюсь спугнуть удачу, – отозвался Брэйлинг.

– Что ты сделал – подсыпал жене снотворного в кофе?

– Нет, это было бы непорядочно. Сам скоро увидишь. Они свернули за угол.

– По правде говоря, Брэйлинг… не хотел бы я этого касаться, но ты с ней натерпелся. Можешь не признаваться, но твой брак был сплошным кошмаром, верно?

– Я бы не сказал.

– Выплыло ведь, как она заставила тебя жениться. Помнишь, в 1979 году, когда ты собирался в Рио…

– Милый Рио. Собирался, да так и не съездил.

– Помнишь, как она порвала на себе одежду, растрепала волосы и пригрозила вызвать полицию, если ты не женишься?

– Она всегда была нервной, Смит, пойми.

– Это просто подлость. Ты не любил ее. Хоть это ты ей сказал?

– Припоминаю, что даже настаивал.

– И все-таки женился.

– Мне приходилось думать о своем бизнесе и о матери с отцом. Такой скандал их убил бы.

– И так уже десять лет.

– Да, – произнес Брэйлинг; взгляд его серых глаз был тверд. – Но я думаю, все еще переменится. Думаю, мои ожидания сбудутся. Взгляни. Он продемонстрировал длинный синий билет.

– Да это же билет до Рио на четверг!

– Да. Наконец-то я поеду.

– Но это же просто замечательно! Ты-то заслужил! А она не станет возражать? Скандалить? Брэйлинг нервно улыбнулся.

– Она не узнает, что я уехал. Я вернусь через месяц, и никто ничего не проведает, кроме тебя.

– Вот бы и мне с тобой, – вздохнул Смит.

– Бедняга Смит. Твоя семейная жизнь тоже не сахар, верно?

– Пожалуй, ведь у моей жены все с перебором. Я хочу сказать, когда ты женат уже десять лет, как-то не ждешь, чтобы твоя жена торчала у тебя на коленях каждый вечер битых два часа, по десять раз на дню звонила тебе на работу и лепетала, как девочка. Я все думаю – может, она умственно отсталая?

– Ты, Смит, никогда не отличался воображением. Вот и мой дом. Ну как, хочешь узнать мой секрет? Как мне удалось вырваться сегодня.

– А ты и правда скажешь?

– Посмотри наверх, – сказал Брэйлинг. Оба уставились в темноту. В окне прямо над ними, на втором этаже, появилась тень. Человек лет тридцати пяти с висками, тронутыми сединой, грустными серыми глазами и реденькими усиками глянул на них с высоты.

– Да это же ты! – воскликнул Смит.

– Ш-ш-ш, не так громко. – Брэйлинг помахал рукой. Человек в окне понимающе кивнул и исчез.

– Наверное, я спятил, – пожаловался Смит.

– Погоди минутку. Они ждали. Входная дверь дома распахнулась, и высокий худой джентльмен с усиками и печальными глазами вышел им навстречу.

– Привет, Брэйлинг, – сказал он.

– Привет, Брэйлинг, – ответил Брэйлинг. Никакой разницы. Смит уставился на них.

– Это твой брат-близнец? А я и не знал…

– Нет, нет, – тихо произнес Брэйлинг. – Наклонись. Приложи ухо к груди Брэйлинга-два. Смит поколебался, потом, нагнувшись, припал к покорно подставленной груди двойника. Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик .

– Да нет! Быть не может!

– Может.

– Дай еще послушать. Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик . Смит отступил и растерянно захлопал глазами. Он протянул руку и коснулся теплых щек и ладоней двойника.

– Откуда он у тебя?

– Правда, он великолепно сработан?

– Невероятно. Откуда?

– Дай этому человеку твою карточку, Брэйлинг-два. Брэйлинг-два жестом фокусника извлек белую карточку.

– Нет, – сказал Смит.

– Да, – сказал Брэйлинг.

– Естественно, – сказал Брэйлинг-два.

– Как долго это продолжается?

– Уже месяц. Я держу его в погребе, в ящике для инструментов. Моя жена никогда вниз не спускается, а единственный ключ от замка к этому ящику – у меня. Сегодня вечером я сказал, что хотел бы выйти купить сигару. Я спустился в погреб, вынул из ящика Брэйлинга-два и отправил его составить компанию моей жене, пока сам я провожу время в твоем обществе, Смит.

– Чудесно! Он даже пахнет, как ты. "Бонд-стрит" и "Мелакринос".

– Назови меня буквоедом, но, по-моему, это в высшей степени порядочно. В конце концов, больше всего на свете моя жена жаждет обладать мной. Эта марионетка – я до кончиков ногтей. Я был дома весь вечер. Я пробуду дома весь следующий месяц. А тем временем после десяти лет ожидания некий джентльмен побывает в Рио. Когда я вернусь из Рио, Брэйлинг-два отправится обратно в ящик. Смит поразмышлял минуту-другую.

– А он продержится месяц без подзарядки? – спросил он наконец.

– Хоть шесть месяцев, если нужда возникнет. И он сконструирован так, чтобы полностью соответствовать – есть, спать, потеть – все естественно, как само естество. Ты ведь позаботишься о моей жене, Брэйлинг-два?

– У тебя премилая жена, – кивнул Брэйлинг-два. – Я к ней весьма привязался. Смита начала пробирать дрожь.

– А как долго работает корпорация "Марионетки"?

– Втайне – вот уже два года.

– А вдруг… ну, если есть возможность… – Смит с мольбой ухватил приятеля за рукав. – Ты мне подскажешь, где я мог бы обзавестись роботом… ну, марионеткой для себя? Адресом не поделишься?

– Держи. Смит взял карточку и повертел в руке.

– Спасибо, – выпалил он. -Ты и не знаешь, что это для меня значит. Хоть немного отдыха. Хоть один вечер за месяц. Моя жена так меня обожает, что и часа без меня прожить не может. Я и сам ее нежно люблю, но… помнишь стихи: "Любовь улетает – достаточно руки разжать, любовь умирает, коль в путах ее удержать"? Вот я и хочу немного ослабить хватку.

– Ты счастливчик, тебя жена хоть любит. Моя проблема – ненависть. С этим справиться потруднее.

– О, Нетти любит меня безумно. Моя задача – приспособить ее любовь к себе.

– Удачи тебе, Смит. Заходи ко мне, пока я буду в Рио. Моей жене покажется странным, если ты вдруг перестанешь заглядывать. И обращайся с Брэйлингом-два совсем как со мной.

– Правильно! Прощай. И – спасибо! Смит с улыбкой на устах зашагал по улице. Брэйлинг и Брэйлинг-два повернулись и вошли в дом. В городском автобусе Смит насвистывал тихонько и вертел в пальцах белую карточку.

– Ну-ну, – пробормотал Смит.

Не так уж долго, подумал Смит. Через два месяца мои ребра придут в себя после сокрушающих объятий. Через два месяца моя вечно стискиваемая рука перестанет болеть. Через два месяца заживут вечные ссадины на нижней губе. Не то чтобы я хотел быть неблагодарным … Он перевернул карточку.

Автобус подъехал к остановке; Смит вышел. Подымаясь по лестнице, он тихо напевал себе под нос. "У нас с Нетти, – бормотал он про себя, – пятнадцать тысяч долларов на общем банковском счету. Я просто сниму восемь тысяч – скажем, на деловые расходы. Марионетка наверняка окупится, и даже с лихвой. А Нетти незачем знать". Смит открыл дверь и мигом очутился в спальне. Там была Нетти – огромная, бледная, погруженная в благостный сон.

– Милая Нетти. – При виде ее безмятежного лица в полумраке угрызения совести едва не сглодали его. – Стоило б тебе проснуться, и ты бы сокрушила меня поцелуями и воркованием. Право же, ты заставляешь меня почувствовать себя преступником. Ты всегда была такой хорошей, любящей женой. Иной раз мне даже не верится, что ты вышла за меня, а не за этого Бада Чэпмена, который когда-то так тебе нравился. Похоже, за последний месяц твоя страсть ко мне стала еще более безумной. Слезы навернулись ему на глаза. Внезапно Смиту захотелось поцеловать жену, признаться в любви, разорвать карточку, забыть обо всем. Но стоило ему потянуться к ней, как в руку вернулась боль, а ребра затрещали и заныли. Он остановился, отвернулся; в глазах его застыла мука. Он вышел в холл и в темноте пересек комнаты. В библиотеке он открыл ящик стола и извлек чековую книжку.

– Взять восемь тысяч, и все, – произнес Смит. – И дело с концом… – Он замер. – Минуточку! Он судорожно перелистывал страницы.

– Это еще что такое? – воскликнул он. – Десяти тысяч не хватает! – Он так и подскочил. – Осталось только пять тысяч! Что она сотворила? Что Нетти с ними сотворила? Опять тряпки, шляпки, духи! Или нет – я знаю! Она купила тот домик над Гудзоном, о котором в минувшем месяце прожужжала мне все уши, и хоть бы словом обмолвилась! Смит ринулся в спальню, пылая праведным гневом. Да что она себе думала, когда швырялась так их деньгами? Он склонился над кроватью.

– Нетти! – рявкнул он. – Нетти, проснись! Она не шелохнулась.

– Что ты сотворила с моими деньгами? – взвыл он. Она беспокойно пошевелилась. Свет из окна румянил ее прекрасные щеки. Что-то было в ней такое… Его сердце яростно заколотилось. В горле пересохло. Он затрепетал. Ноги его подкосились. Он рухнул на колени.

– Нетти, Нетти! – возопил он. – Что ты сделала с моими деньгами?! А потом пришла жуткая мысль. Потом ужас и одиночество поглотили его. Потом – боль и разочарование. Ибо, сам того не желая, он нагибался все ниже и ниже, пока его горячее ухо не прижалось крепко и плотно к ее округлой розовой груди.

– Нетти! Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик .

Пока Смит уходил по ночной улице, Брэйлинг и Брэйлинг-два закрыли за собой входную дверь.

– Я рад, что он тоже будет счастлив, – заметил Брэйлинг.

– Да, – рассеянно отозвался Брэйлинг-два.

– Тебя ящик дожидается, Б-два. – Брэйлинг вел второго за локоть вниз по лестнице в погреб.

– Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить, – сказал Брэйлинг-два, когда они ступили на цементный пол. – Этот погреб. Он мне не нравится. Мне не нравится в ящике.

– Я постараюсь придумать что-нибудь поудобнее.

– Марионетки должны двигаться, а не лежать. Как бы тебе понравилось почти все время проводить в ящике?

– Ну…

– Никак бы не понравилось. Я функционирую. Меня невозможно отключить. Я тоже живой, и у меня есть чувства.

– Осталось всего несколько дней. Я уеду в Рио, и тебе не придется жить в ящике. Ты сможешь жить наверху. Брэйлинг-два раздраженно махнул рукой.

– А когда ты хорошенько отдохнешь и вернешься, я снова отправлюсь в ящик.

– Продавцы марионеток не предупредили меня, что мне попался образец с норовом, – заметил Брэйлинг.

– Они о нас многого не знают, – сообщил Брэйлинг-два. – Ведь мы – новинка. И мы чувствительны. Мне даже думать противно, что ты уедешь, и будешь смеяться, и полеживать на солнышке в Рио, а мы тут торчи в этой холодине.

– Но я мечтал об этой поездке всю жизнь, – тихо вымолвил Брэйлинг. Он прикрыл глаза и увидел море, и горы, и желтый песок. Воображаемый шум волн отлично успокаивал его. Солнце замечательно грело его обнаженные плечи. Вино было восхитительным.

– Я никогда не попаду в Рио, – возразил второй. – Об этом ты подумал?

– Нет, я…

– И вот еще что. Твоя жена…

– А что – моя жена? – переспросил Брэйлинг, начиная бочком пробираться к двери.

– Я к ней весьма привязался.

– Я рад, что тебе нравится твоя работа, – Брэйлинг нервно облизнул губы.

– Боюсь, ты все же не понимаешь. Я… я полагаю, что я люблю ее. Брэйлинг сделал еще шаг и замер.

– Ты – что ?!

– Я все думал и думал, – продолжал Брэйлинг-два, – как хорошо в Рио, а мне туда ни за что не попасть. И еще я подумал, что мы с твоей женой… мы могли бы быть вполне счастливы.

– К-как м-мило… – Самой небрежной походкой, на какую он только был способен, Брэйлинг направился к двери погреба. – Ты не подождешь меня минуточку? Мне нужно позвонить.

– Куда? – нахмурился Брэйлинг-два.

– Неважно.

– В корпорацию "Марионетки"? Чтобы они приехали и забрали меня?

– Нет, нет – у меня такого и в мыслях не было! – Брэйлинг попытался рвануться к двери. Железные пальцы сомкнулись на его запястьях.

– Руки прочь!

– Нет.

– Это тебя моя жена подучила?

– Нет.

– Она догадалась? Она говорила с тобой? Она знает? Это ее рук дело? – Он пронзительно закричал. Чужая ладонь зажала его рот.

– Ты так и не узнаешь, верно? – вежливо улыбнулся Брэйлинг-два. – Так и не узнаешь.

– Она наверняка догадалась, она наверняка тебя подучила! – брыкался Брэйлинг.

– Я собираюсь поместить тебя в ящик, – сообщил Брэйлинг-два, – закрыть его и ключ потерять. А потом я куплю еще один билет до Рио, для твоей жены.

– Нет, нет, погоди. Постой же. Не сходи с ума. Давай все обсудим!

– Прощай, Брэйлинг. Брэйлинг окаменел.

– Что значит – прощай?

Десять минут спустя миссис Брэйлинг проснулась. Она приложила руку к щеке – только что кто-то ее поцеловал. Она вздрогнула и подняла глаза.

– Но… но ты никогда этого не делал, – пробормотала она.

– А мы посмотрим, как это можно исправить, – пообещал некто.

The City 1951( Город)

Город ждад двадцать тысяч лет.

Планета двигалась по своему космическому пути, полевые цветы распускались и облетали, а город ждал. Реки планеты выходили из берегов, мелели и пересыхали, а город ждал. Ветры, некогда молодые и буйные, захирели, остепенились; облака в небесах, исстрадавшиеся, разодранные в клочья, истерзанные, обрели покой и плыли в праздной белизне. А город ждал.

Город ждал, всеми своими окнами и чёрными обсидиановыми стенами, и небоскрёбами, и башнями без флагов, и нехоженными, незамусоренными улицами, и незахватанными дверными ручками. Город ждал, а тем временем планета описывала в космосе дугу, следуя своей орбите вокруг сине-белого солнца. И времена года сменяли друг друга, и сменяли друг друга мороз и палящий зной, а потом опять наступали холода и опять зеленели поля и желтели летние лужайки.

Это произошло в летний полдень, в середине двадцатитысячного года – город дождался.

В небе появилась ракета.

Ракета полетела высоко-высоко, развернулась, подлетела ближе и приземлилась на глинистом пустыре в пятидесяти ярдах от обсидиановой стены.

Послышались шаги ног, обутых в ботинки, ступающих по худосочной траве, и голоса людей из ракеты, обращённые к людям снаружи.

– Готовы?

– Всё в порядке, ребята. Будьте начеку! Идём в город. Енсен, вы и Хачисон пойдёте в переди, в охранении. Смотрите в оба.

Город отворил потайные ноздри в своих чёрных стенах и прочную вентиляционную шахту, запрятанную глубоко в теле города. Мощные потоки воздуха хлынули вниз по трубам, сквозь густые фильтры, задерживающие пыль, к тончайшим нежным спиралькам и паутинкам, излучающим серебристое свечение. Снова и снова нагнетается и всасывается воздух, снова и снова вместе с тёплым ветром город вдыхает запахи с пустыря.

"Пахнет огнём, упавшим метеоритом, раскалённым металлом. Из другого мира прибыл космический корабль. Пахнет медью, жжёной пылью, серой и ракетной гарью".

Информация, отпечатанная на перфоленте, пошла, передаваемая жёлтыми зубчатыми колёсиками, от одной машины к другой.


Затикал подобно метроному вычислитель. Пять, шесть, семь, восемь, девять. Девять человек! Застрекотало печатающее устройство и мнгновенно отстучало это известие на ленте, которая скользнула вниз и исчезла.


Город ждал, когда же послышаться мягкие шаги их каучуковых подошв

Великанские ноздри города снова расправились.

Запах масла. Шагавшие люди распространяли по городу слабые запахи. Они попадали в гигантский Нос и там будили воспоминания о молоке, о сыре, о мороженом, о сливочном масле, об испарениях молочной индустрии.


– Ребята, будьте наготове!

– Джонс, не делай глупостей, достань свой пистолет!

– Город мёртвый, чего бояться.

– Как знать.

От лающей речи ожили Уши. Столько веков они прислушивались к жалобным вздохам ветра, слышали, как опадает с деревьев листва, как из-под снега по весне потихоньку пробивается трава. И вот Уши, освежив смазку, принялись натягивать барабанные перепонки, туго-натуго, чтобы суметь расслышать тончайшие оттенки биения сердец пришельцев, неуловимые, как трепыхание мотылька. Уши напрягли слух. Нос накачивал полные камеры запахов.

От страха люди вспотели. Под мышками у них намокли островки пота, взмокли ладони, сжимавшие оружие.

Город потягивал своим Носом этот запах, пробуя, словно знаток, дегустирующий старинное вино.


Параллельно друг другу с катушек скользнули ленты с данными. Пот: хлориды – столько-то процентов; сульфаты – столько-то: азот мочевины, азот аммиачный… Выводы: креатинин, сахар, молочная кислота, так-так-так!

Звякнули и выскочили окончательные результаты.

Нос зашипел, выдавливая из себя отработанный воздух. Уши продолжали вслушиваться.

– Капитан, по-моему, нужно возвращаться к ракете.

– Приказы отдаю я, мистер Смит!

– Да, сэр.

– Эй, там, впереди! Видите что-нибудь?

– Ничего, сэр. Похоже, этот город опустел очень давно!

– Что теперь скажете, Смит? Опасаться нечего.

– Не нравиться мне тут. Не знаю, почему. Вам знакомо это чувство, когда вы приходите куда-нибудь и вам начинает мерещиться, что вы тут уже побывали? Слишком уж этот город кажется знакомым.

– Бросьте" Эта планетная система находится в миллиардах миль от Земли. Мы никак не могли побывать здесь раньше. Наша ракета единственная из всех, которая может летать со световой скоростью.

– И всё же я никак не могу отделаться от этой мысли. Надо уносить отсюда ноги.

Звук шагов оборвался. В неподвижном воздухе слышно было лишь дыхание Смита.

Ухо уловило его и приступило к действиям. Закрутились роторы и валы, сквозь клапаны и трубки заструились, мерцая жидкости по канальцам. Сперва формула, затем готовый продукт стали появляться один за другим. Через какие-то минуты по сигналу Носа и Ушей из широких пор в стенах на пришельцев стал изливаться пахучий пар.

– Запах. Слышите запах? А-ах! Зелёная травка. Вы когда-нибудь вдыхали запах приятнее? Клянусь, я готов стоять тут хоть до скончания века, лишь бы дышать этим воздухом!

Над стоящими людьми витал невидимый хлорофилл.

– А-ах!

Шаги возобновились.

– Ну, Смит, в этом-то что плохого? Вперёд, вперёд!

На миллиардную долю секунды Ухо и Нос позволили себе расслабиться.

Контригра удалась. Пешки продвигались дальше.

Теперь из дымки показались затуманенные глаза Города.

– Капитан! Окна!

– Что такое?

– Окна домов, вон там! Они двигались, я видел!

– А я нет.

– Они поворачивались и поменяли цвет, с тёмного на светлый.

– С виду обычные квадратные окна.

Размытые предметы стали видны резче. В машинных расщелинах города крутились смазанные оси, противовесы окунались в поддоны с зелёным маслом. Оконные рамы выгнулись. Окна засияли.

Внизу, по улице, шагали двое из охранения. За ними на безопасном расстоянии шли ещё семеро. На них была одета белая форма, лица порозовели так, словно их отхлестали по щекам, глаза голубые. Ходят прямо, на задних ногах, в руках держат оружие из металла. Ноги обуты. Пола они мужского. У них есть глаза, уши, рты, носы.

По окнам пробежала дрожь. Они истончились. Незаметно расширились, словно бесчисленные зрачки.

– Говорю же вам, капитан, что-то неладное с окнами!

– Ерунда!

– Я возвращаюсь, сэр.

– Что?

– Я возвращаюсь к ракете.

– Мистер Смит!

– Я не собираюсь попадать в западню!

– Что, пустого города испугались?

Остальные натянуто улыбнулись.

– Смейтесь, смейтесь!

Улица была выложена булыжником. Каждый камень размером три дюйма в ширину и шесть в длину. Улица осела, но совсем незаметно для глаза. Улица взвешивала пришельцев.

В машинном бункере красная стрелка коснулась отметки: 178 фунтов… 210, 154, 201, 198… Каждый был взвешен, вес каждого записан, и запись уползла с катушки в густую темноту.

Теперь уже город окончательно пробудился!

Вентялиционные шахты вдыхали и выдыхали воздуз, смешанный с табачным духом изо рта пришельцев, с запахом зелёного мыла, который шёл от рук. Глазное яблоко и то источало едва уловимый запах. Город подмечал всё это. Сводная информация отсылалась дальше, чтобы там к ней прибавились новые данные. Хрустальные окна поблёскивали, Ухо всё туже натягивало свои барабанные перепонки… город всеми органами чувств, как невидимый снегопад, навалился на пришельцев, подсчитывая их вдохи и выдохи, глухие удары сердец, город вслушивался, всматривался, пробовал на вкус.

Улицы служили городу языком. И там, где проходили люди, вкус их ступней улавливался сквозь поры в камнях, а затем проверялся на лакмусовом индикаторе. Дотошно собранные сведения о химическом составе влились в нарастающий поток информации. Оставалось дождаться, когда средь крутящихся колёс и шуршащих спиц будет выдан окончательный результат.

Шаги. Кто-то бежит.

– Вернитесь! Смит!

– Подите к чёрту!

– Хватай его, ребята!

Шум погони.

И – последнее. Город послушал, посмотрел, попробовал на язык, прощупал, взвесил и подвёл итог. Осталось решить последнюю задачу.

На поверхности улицы распахнулась ловушка.

Бегущий капитан незаметно для других исчез.

Он был подвешен за ноги. Горло ему перерезала бритва. Вторая бритва полоснула по груди, его скелет был вмиг очищен от всех внутренностей. В потайной камере под улицей капитан умер, распластанный на столе. Хрустальные микроскопы, уставившись, смотрели на красные переплетения мышц, бесплотные пальцы тыкали в сердце, которое всё ещё сокращалось. Лоскутья его раскроенной кожи были приколоты к столу, а тем временем чьи-то руки перекладывали части его тела так и сяк, казалось, некий любознательный шахматист стремительно передвигает по доске красные фигуры.

Наверху, на улице, бежали люди. Они гнались за Смитом и что-то кричали ему вдогонку. Смит что-то кричал в ответ, а внизу, в таинственной комнате разливалась по капсулам кровь, встряхивалась, вертелась на центрифуге, намазывалась на предметные стёклышки и вновь отправлялась под микроскопы. Производились подсчёты, измерялись