Скачать fb2   mobi   epub  

Птица малая

Планета Ракхат системы Альфа Центавра.

Мир загадочной древней цивилизации.

Мир, на который отправляется первая экспедиция землян, спонсируемая… Ватиканом.

На борту звездолета — астроном, инженер, врач, специалист по компьютерам и четыре миссионера-иезуита.

Так начинается один из самых оригинальных и увлекательных фантастических романов нашего времени, который критики сравнивают с произведениями Артура Кларка, Герберта Уэллса и Рэя Брэдбери.

МАУРЕ Э. КИРБИ И МЭРИ Л. ДЬЮИНГ

МАУРЕ Э. КИРБИ И МЭРИ Л. ДЬЮИНГ

Пролог

Это можно было предвидеть — по крайней мере так казалось теперь, задним числом. Все в истории Ордена иезуитов говорило об умелых и эффективных действиях в сфере исследований и познания. В период, который европейцам было угодно назвать Веком Открытий, иезуиты никогда не отставали больше, чем на год или два, от людей, первыми столкнувшимися с неведомым, — на самом деле иезуиты часто были авангардом исследователей.

Организации Объединенных Наций потребовались годы, чтобы прийти к решению, которое Орден иезуитов принял за десять дней. В Нью-Йорке дипломаты долго и напряженно, со многими перерывами, дебатировали, имеет ли смысл и ради чего тратить человеческие ресурсы, пытаясь установить контакт с миром, который станет известен как Ракхат, — когда на Земле столько насущных проблем. В Риме спрашивали, не зачем или надо ли, но как скоро можно отправить миссию и кого послать.

Орден не просил разрешения на полет ни у одного из светских правительств. Он действовал по своим правилам, своими средствами и волею папы. Миссия на Ракхат была не столько секретной, сколько приватной — отличие тонкое, недостаточное, чтобы Орден не чувствовал себя обязанным давать объяснения или оправдываться, когда несколькими годами позже об этом стало известно миру.

Ученые-иезуиты летели изучать, а не обращать в веру. Они летели потому, что надеялись узнать и полюбить других детей Бога. Они летели по той же причине, по какой иезуиты всегда уходили к дальним границам человеческого познания. Они летели ad majorem Dei gloriam: к вящей славе Божьей.

Они не собирались причинять вред.

1

Рим: декабрь, 2059

Седьмого декабря 2059 года, посреди ночи, Эмилио Сандоса выписали из инфекционной палаты больницы Сальватора Мунди и в хлебном фургоне доставили в резиденцию иезуитов, расположенную на Борго Санто Спирито в доме номер пять, откуда до Ватикана несколько минут ходьбы — через площадь Святого Петра. На следующий день представитель иезуитов, игнорируя выкрикиваемые вопросы и гул негодования, выступил с коротким заявлением перед разочарованной и сердитой толпой журналистов, собравшейся за массивной дверью дома номер пять.

— Насколько нам известно, — сказал он, — отец Эмилио Сандос — единственный, кто выжил из миссии иезуитов на Ракхате. Мы еще раз выражаем нашу признательность ООН, Консорциуму по контактам и Отделу астероидных разработок корпорации Обаяши, сделавшим возможным возвращение отца Сандоса. Мы не располагаем дополнительными сведениями о судьбе членов экипажа корабля, посланного Консорциумом по контактам, и молимся за их благополучие. В настоящий момент отец Сандос слишком болен, чтобы его расспрашивать, и его выздоровление, как ожидается, займет месяцы. До тех пор не может быть никаких новых комментариев по поводу миссии иезуитов или заявления Консорциума по контактам о поведении отца Сандоса на Ракхате.

Это было просто попыткой выиграть время.

То, что отец Сандос болен, было, разумеется, правдой. Все его тело расцвечивали пятна спонтанных кровоизлияний — там, где стенки мельчайших кровеносных сосудов лопнули, выплеснув содержимое под кожу. Десны перестали кровоточить, но, наверное, пройдет немало времени, прежде чем он сможет нормально есть. И в конце концов нужно было что-то делать с его руками.

Однако сейчас, из-за истощения, цинги и анемии, он спал по двадцать часов в сутки. А когда бодрствовал, лежал без движения, свернувшись, точно зародыш, и почти столь же беспомощный.

Дверь его маленькой комнаты в эти первые недели почти всегда держали открытой. Однажды, несмотря на предупреждение персонала больницы, брат Эдвард Бер закрыл ее, чтобы отца Сандоса не беспокоили во время полировки пола в коридоре. Сандос вдруг проснулся и обнаружил, что его заперли. Больше брат Эдвард не делал такой ошибки.

Винченцо Джулиани, Генерал Ордена иезуитов, каждое утро приходил проведать больного. Он понятия не имел, сознает ли Сандос, что за ним наблюдают; и это ощущение было знакомым. В ранней юности, когда отец Генерал был просто Винсом Джулиани, он восхищался Эмилио Сандосом, на год опережавшим Джулиани в десятилетнем обучении священников. Странный парень — этот Сандос. Загадочный человек. Винченцо Джулиани сделал карьеру благодаря умению понимать людей, но Сандоса не понимал никогда.

Вглядываясь в Эмилио, ныне больного и почти безгласного, Джулиани знал, что в ближайшее время Сандос вряд ли выдаст свои секреты. Это не удручало его. Винченцо Джулиани был терпеливым человеком. Нужно быть терпеливым, чтобы преуспевать в Риме, где время мерялось не веками, но тысячелетиями, где терпение и дальновидность всегда определяли политическую жизнь. Этот город дал свое имя могуществу терпения: романита. Романита исключает эмоции, торопливость, сомнения. Романита ждет, ловит момент и действует без пощады, когда приходит нужное время. Романита зиждется на абсолютной вере в конечный успех, а исходит из единственного принципа: «Cunctando regitur mundus» — «Выжидая, один покоряет всех».

Поэтому даже спустя шестьдесят лет Винченцо Джулиани не испытывал раздражения из-за того, что не может понять Эмилио Сандоса, а лишь предвкушал грядущее удовольствие, когда это ожидание будет вознаграждено.


Во время торжеств по случаю Дня невинных младенцев, через три недели после прибытия Эмилио в дом номер пять, личный секретарь отца Генерала связался с отцом Джоном Кандотти.

— Сандос уже достаточно здоров, чтобы встретиться с вами, — сообщил Йоханнес Фолькер. — Будьте здесь в два.

«Будьте здесь в два!» — раздраженно повторял про себя Джон, шагая к Ватикану из приюта, где ему только что выделили душную комнатку с видом на римские стены — камень всего в дюймах от бессмысленного окна. Кандотти уже пару раз общался с Фолькером и невзлюбил австрийца с самого начала. На самом деле Джону Кандотти не нравилось в нынешней ситуации почти все.

Во-первых, он не понимал, зачем его привлекли к этому делу. Ни юрист, ни ученый, Джон Кандотти был вполне доволен тем, что пребывал на менее престижной половине иезуитской сентенции «публичность или приход», и по уши увяз в подготовке рождественской программы для средней школы, когда начальство связалось с ним и приказало в конце этой недели лететь в Рим. «Отец Генерал хочет, чтобы вы помогли Эмилио Сандосу», — вот и все, что ему сказали. Конечно, Джон слышал о Сандосе. Все слышали о Сандосе. Но Джон не представлял, какая от него может быть польза этому человеку. А когда просил разъяснений, ни от кого не мог добиться прямого ответа. У него не было опыта в подобных делах — коварство и двуличие не культивировали в Чикаго.

А затем — сам Рим. На импровизированной прощальной вечеринке все были так взволнованны из-за него. «Рим, Джонни!» Вся тамошняя история, эти великолепные церкви, искусство. Он тоже был взволнован — кретин. Что он понимал?

Джон Кандотти был рожден для плоской земли, прямых линий, квадратных городских кварталов — ничто в Чикаго не готовило его к реалиям Рима. Хуже всего было, когда Джон видел здание, куда хотел попасть, а улица, где он находился, изгибалась в сторону от цели, уводя к еще одной восхитительной площади с еще одним прекрасным фонтаном, чтобы загнать в еще одну аллею, ведущую в никуда. Еще один час, попавший в ловушку холмов и кривых улиц, пропахших кошачьей мочой и томатным соусом. Джон ненавидел блуждать и блуждал всегда. Он ненавидел опаздывать и опаздывал постоянно. Первые пять минут каждого разговора Джон просил прощения за опоздание, а его римские знакомые уверяли, что все в порядке.

Тем не менее он ненавидел это, а поэтому шел все быстрей, пытаясь для разнообразия попасть в резиденцию иезуитов вовремя, и собирал эскорт детей, шумливых и несносных, в восторге насмехавшихся над этим костлявым, носатым, наполовину лысым человеком в развевающейся сутане.


— Простите, что заставил ждать, — Джон Кандотти повторял свое извинение каждому, кого встречал на пути к комнате Сандоса, и наконец самому Сандосу, когда брат Эдвард Бер впустил его внутрь, оставив наедине с больным. — Толпа снаружи все еще огромна. Они когда-нибудь уйдут?… Я — Джон Кандотти. Отец Генерал просил меня помочь при слушании дела. Рад встретиться с вами.

Машинально он протянул руку. И с неловкостью убрал ее, когда вспомнил.

Сандос не поднялся из кресла, поставленного возле окна, и поначалу не хотел или не мог смотреть в сторону Кандотти. Джон видел архивные снимки Сандоса, но тот оказался гораздо меньше ростом, чем он представлял, и значительно более худым; старше, но не настолько, как ожидалось. Как там считали? Семнадцать лет занял путь туда, почти четыре года на Ракхате, семнадцать лет Сандос добирался обратно, но все это с поправкой на релятивистский эффект из-за полета при околосветовой скорости. Родившемуся на год раньше отца Генерала, которому сейчас под восемьдесят, Сандосу было, по оценкам физиков, примерно сорок пять. Судя по его виду, некоторые из этих лет оказались трудными.

Молчание затянулось. Стараясь не глазеть на руки Сандоса, Джон прикидывал, не лучше ли ему просто уйти. Еще слишком рано, думал он. Фолькер, наверное, свихнулся.

Затем наконец он услышал вопрос Сандоса:

— English?

— Американец, святой отец. Брат Эдвард англичанин, но я — американец.

— Нет, — сказал Сандос после паузы. — La lengua[1]. English.

Джон с удивлением сообразил, что понял неверно.

— Да, я немного говорю по-испански, — если вам так удобнее.

— Это был итальянский, creo[2]. Antes[3]… раньше, я имею в виду. В больнице. Сипадж си йо…

Сандос умолк, близкий к тому, чтобы расплакаться, но сдержался и медленно произнес:

— Было бы лучше… если б я слышал… только один язык. Английский подойдет.

— Конечно. Нет проблем. Будем держаться английского, — сказал потрясенный Джон. Никто его не предупредил, что Сандос настолько не в себе. — Я ненадолго, святой отец. Хотел лишь представиться и поглядеть, как ваши дела. Нет нужды спешить с подготовкой к слушаниям. Я уверен, что их можно отложить, пока вы не выздоровеете достаточно, чтобы…

— Чтобы сделать что? — спросил Сандос, впервые посмотрев на Кандотти.

Глубокие морщины на лице, нос с горбинкой и широкие скулы, явно указывавшие на индейских предков, — воплощение стоицизма. Джон Кандоти не мог вообразить этого человека смеющимся.

«Чтобы защищать себя», — собирался ответить Джон. Но это прозвучало бы нехорошо.

— Чтобы объяснить, что произошло.

Тишина внутри резиденции была особенно заметна у окна, откуда доносился нескончаемый городской шум. Женщина по-гречески бранила ребенка. Туристы и репортеры слонялись вокруг, перекрикивая постоянный гул всегдашних ватиканских толп и транспорта. Дабы Вечный Город не развалился на куски, не прекращались ремонтные работы — орали строители, скрежетали машины.

— Мне нечего сказать. — Сандос снова отвернулся. — Я покину Орден.

— Отец Сандос… святой отец, вы ведь не ждете, что Орден позволит вам уйти, так и не получив разъяснений, что же там произошло. Возможно, вам не хочется участвовать в слушаниях, но все, что может произойти здесь, ничто в сравнении с тем, что вам устроят, как только вы выйдете за эту дверь, — сказал Джон. — Если мы поймем произошедшее, то сможем вам помочь. Сделаем это для вас более легким.

Сандос не ответил, но его профиль, четкий на фоне окна, словно бы затвердел.

— Ладно, подумайте, — продолжил Джон. — Я вернусь через несколько дней, когда вы почувствуете себя лучше, да? Вам что-нибудь принести? Я могу с кем-нибудь связаться для вас.

— Нет, — ответил безжизненный голос. — Спасибо.

Джон подавил вздох и повернулся к двери. Его взгляд скользнул по наброску, сделанному чем-то вроде чернил на чем-то вроде бумаги и лежавшему на маленьком комоде. Несколько Ва Ракхати. Лица, отмеченные достоинством и незаурядным обаянием. Удивительные глаза, обрамленные ресницами, защищающими от яркого солнца. Странно, но даже не будучи знакомым с их стандартами красоты, можно было понять, что эти создания необычайно красивы. Джон Кандотти поднял рисунок, чтобы лучше его рассмотреть. Сандос встал и сделал к нему два быстрых шага.

Сандос был, вероятно, вдвое мельче его, к тому же чертовски болен, но Джон Кандотти, ветеран чикагских улиц, в испуге отпрянул. Ощутив спиной стену, он скрыл свое смущение под улыбкой и положил рисунок обратно на комод.

— Красивая раса, не так ли? — произнес он, пытаясь успокоить Сандоса. — Э-э… люди на картине — ваши друзья, полагаю?

Тот отступил и несколько секунд смотрел на Джона, словно оценивал его реакцию. Свет из окна будто воспламенил волосы Сандоса, а лицо скрыла тень. Если бы в комнате было светлее или Джон Кандотти знал его лучше, он смог бы распознать необычайную торжественность, предварявшую утверждение, которое, по ожиданиям Сандоса, должно вызвать веселость или возмущение. Сандос помедлил, а затем нашел точное слово.

— Коллеги, — вымолвил он наконец.


В конце обычной утренней встречи с отцом Генералом Йоханнес Фолькер закрыл свой ноутбук, но не поднялся, чтобы уйти. Вместо этого он сидел и разглядывал лицо Винченцо Джулиани, пока старик с сосредоточенным видом делал собственные записи о событиях дня, которые они только что обсуждали.

Тридцать четвертый Генерал Ордена иезуитов выглядел внушительно. Огромный мужчина с благородной лысиной, статный и устрашающе сильный, несмотря на возраст. Историк по профессии, политик по натуре, Винченцо Джулиани провел Орден через трудные времена, частично компенсировав ущерб, нанесенный Сандосом. Взяв курс на гидрологию и изучение ислама, он несколько улучшил отношение к иезуитам. Не будь их в Иране и Египте, об этом последнем нападении вообще никто бы не предупредил. Вкладывайте средства в то, во что должно вкладывать, думал Фолькер, терпеливо дожидаясь, пока Джулиани обратит на него внимание.

Вздохнув, отец Генерал посмотрел на своего секретаря, невзрачного человека лет тридцати пяти, склонного к полноте, с волосами цвета старой соломы, облепившими череп. Откинувшись в кресле и сложив руки на животе, Фолькер являл собой живой символ незавершенного дела.

— Ладно, выкладывайте, — раздраженно велел Джулиани. — Говорите, что должны сказать.

— Сандос.

— И что с ним?

— Именно то, что я уже говорил.

Джулиани опять взялся за свои записи.

— Люди начали забывать, — сказал Фолькер. — Возможно, было б лучше для всех, если бы Сандоса убили вместе с остальными.

— Но, отец Фолькер! — сухо произнес Джулиани. — Какая недостойная мысль!

Поморщившись, Фолькер отвел взгляд.

Несколько секунд, положив локти на полированное дерево письменного стола, Джулиани смотрел в окно. Фолькер прав, конечно. Несомненно, жить было бы проще, если б Эмилио благополучно замучили. Сейчас, когда вокруг этого подняли такой шум, Ордену придется выяснять причины провала миссии…

Джулиани растер лицо руками и поднялся.

— Я давно знаю Эмилио, Фолькер. Он хороший человек.

— Он шлюха, — со спокойной точностью сказал Фолькер. — Он убил ребенка. Его место в тюрьме. — Фолькер следил, как Джулиани кружит по комнате, поднимая предметы и сразу кладя их обратно. — По крайней мере у него хватило порядочности, чтобы захотеть уйти. Пусть уходит… прежде чем навредит Ордену еще больше.

Перестав вышагивать, Джулиани посмотрел на Фолькера и произнес:

— Мы не собираемся от него отрекаться. Даже если он сам этого хочет, это неправильно. Более того, это не сработает. Он один из нас — если не в собственных глазах, то в глазах мира.

Джулиани подошел к окну и уставился на толпу репортеров, правдоискателей, просто любопытных.

— И если средства массовой информации продолжают потакать праздным домыслам и беспочвенным предположениям, то мы будем просто придерживаться фактов, — заключил отец Генерал слегка ироничным голосом, приводившим в трепет не одно поколение аспирантов.

Он повернулся, окинув холодным взором своего секретаря, все это время сидевшего с мрачным видом. Голос Джулиани не изменился, но Фолькера обожгли его слова:

— Я не судья для Эмилио, отец Фолькер. Также как и пресса. И так же как Йоханнес Фолькер из Ордена иезуитов.

Эту встречу они завершили одной или двумя деловитыми фразами, однако младший по званию удалился, сознавая, что заступил за рамки дозволенного как в политическом, так и духовном отношении. Фолькер был компетентен и неглуп, но, как это ни странно для иезуита, мыслил полярными категориями: все было для него черным или белым, грехом или добродетелью, Мы против Них.

И все же, думал Джулиани, такие люди могут быть полезны.

Отец Генерал сидел за письменным столом, крутя в пальцах перо. Репортеры считали, что мир имеет право знать правду. Винченцо Джулиани не видел необходимости хоть как-то потворствовать этой иллюзии. С другой стороны, существовал вопрос, что предпринимать в отношении Ракхата. И он чувствовал, что Эмилио нужно подвести к какому-то решению. Иезуиты не в первый раз сталкивались с чужой цивилизацией, и эта миссия была не первой, закончившейся плачевно, а Сандос не был первым священником, который себя опозорил. Нынешняя ситуация была прискорбной, но не безнадежной.

Его можно спасти, думал Джулиани упрямо. У нас не так много священников, чтобы мы могли с легкостью его списать. Проклятье, он же один из нас! И разве мы вправе объявлять, что миссия провалилась? Возможно, семена были посеяны. Бог знает.

Тем не менее обвинения против Сандоса и остальных были очень серьезными.

Сам Винченцо Джулиани был склонен полагать, что с миссией ошиблись в самом начале, когда решили привлечь женщин. Уже на этом этапе дисциплина дала трещину, думал он. Времена тогда были иные.


Направляясь в свою темную комнату на восточной стороне Римского Кольца, Джон Кандотти размышлял над той же проблемой. У него была собственная теория о том, отчего дело пошло наперекосяк. Миссия, считал он, вероятнее всего, провалилась из-за серии логичных, здравых, тщательно взвешенных решений, каждое из которых на тот момент казалось отличной идеей. Большинство грандиозных несчастий случаются как раз по этой причине.

2

Аресибский радиотелескоп, Пуэрто-Рико: февраль, 2019

— Джимми, я только что слышала, что к тебе приписали стервятника! — прошептала Пегги Сунг, и вот так был сделан первый шаг к миссии на Ракхат. — Ты собираешься с ним сотрудничать?

Джимми Квинн продолжал двигаться вдоль линии торговых автоматов, ставя на поднос цыпленка с рисом, упаковку горохового супа и два сандвича с тунцом. Он был несуразно высок, лишь к двадцати шести годам перестав расти, но оставался худым и постоянно чувствовал голод. Остановившись, чтобы взять два пакета молока и пару десертов, Джим проверил, во сколько ему все это обойдется.

— Если будешь сотрудничать, остальным станет намного хуже, — сказала Пегги. — Ты видел, что случилось с Джеффом.

Направившись к столу, где было лишь одно свободное место, Джимми опустил свой поднос. Пегги Сунг остановилась позади него и уставилась на женщину, сидевшую напротив Квинна. Та решила, что пора заканчивать ленч. Обойдя стол, Пегги уселась на еще теплое сиденье. Некоторое время она просто глядела, как Джимми орудует вилкой в груде риса и кусков курицы, все еще поражаясь количеству еды, которое ему требовалось. С тех пор как Пегги его выгнала, ее расходы на продукты уменьшились вчетверо.

— Джимми, — сказала она наконец. — Ты не сможешь от этого уклониться. Если ты не с нами, то против нас. — Пегги по-прежнему шептала, но ее голос вовсе не был мягким. — Если все откажутся сотрудничать, они же не смогут уволить всех.

Спокойные голубые глаза Джимми встретились с ее, черными и требовательными.

— Сомневаюсь, Пегги. По-моему, за пару недель они могут заменить весь персонал. Я знаю парня из Перу, который готов делать мою работу за половину моей зарплаты. А Джефф, когда отсюда уходил, получил отличные рекомендации.

— И все еще без работы! Потому что отдал стервятнику все, что имел.

— Пегги, это решаю не я, ты ведь знаешь.

— Чушь!

Несколько человек посмотрели на нее. Перегнувшись через стол, она опять зашептала:

— Ты же не марионетка. Все знают, что ты помогаешь Джеффу с тех пор, как его уволили. Но смысл в том, чтобы не позволять им выжимать из нас все соки, а не в том, чтобы помогать жертвам, когда поезд ушел. Сколько раз я должна это объяснять?

Резко откинувшись назад, Пегги Сунг посмотрела в сторону, пытаясь понять, почему люди не способны видеть, как система стирает их в порошок. Джимми усвоил одно: усердно трудись и не создавай проблем. И куда это его заведет? В канаву, вот куда!

— Сотрудничать со стервятником или нет — это твое решение, — сказала она напрямую. — Они могут приказать, но ты сам решаешь, выполнять приказ или нет.

Поднявшись, она собрала со стола свои вещи, ненадолго задержала взгляд на Джимми. Затем повернулась к нему спиной и направилась к двери.

— Пегги!

Устремившись за ней, Джимми протянул руку и слегка коснулся ее плеча. Он не был красавцем. Нос слишком длинный, к тому же не лучшей формы, глаза посажены чересчур близко и глубоко, как у обезьяны, улыбка от уха до уха, курчавые рыжие волосы напоминают детские каракули. Но в совокупности все это на несколько месяцев очаровало ее до беспамятства.

— Пегги, дай мне шанс, ладно? Я погляжу, нет ли решения, которое устроило бы всех. Не может быть, чтоб оно не нашлось.

— Конечно, Джимми, — сказала она.

Он милый парень. Глуповатый, но милый. Пегги смотрела в его серьезное, открытое, наивное лицо и знала, что он найдет какое-нибудь благовидное, жалкое оправдание своему смирному поведению.

— Конечно, Джим. Погляди, — повторила она…


Конфронтация с грозной Пегги Сунг могла бы помешать трапезе менее крупного мужчины. Но Джимми Квинн привык к маленьким напористым женщинам, и аппетит у него не убавился. Мать Джимми жаловалась, что кормить его все равно, что забрасывать уголь в топку. Поэтому, когда Пегги гордо удалилась из кафетерия, он вернулся на свое место и расправился с оставшейся едой, размышляя над ситуацией.

Джимми не был глупым, но его растили любящие родители и обучали хорошие преподаватели, и это выработало в нем привычку к послушанию, озадачивавшую и бесившую Пегги. В его жизни старшие раз за разом оказывались правы, и по прошествии времени он осознавал разумность решений своих родителей, преподавателей, боссов. Джимми вовсе не радовало, что его работу в Аресибо будет выполнять программа ИИ, но, если б это затрагивало только его, он, вероятно, не стал бы возражать. На телескопе Джимми трудился лишь восемь месяцев — срок недостаточный, чтобы привыкнуть к должности, с которой ему так повезло. В конце концов он и не рассчитывал, что выпускники с ученой степенью астронома идут нарасхват. Платили здесь мало, а за места дрались свирепо, но в нынешние дни такая ситуация почти везде. Его мать — маленькая, напористая женщина — убеждала Джимми заняться чем-то более практичным. А он, запав на астрономию, возражал, что если уж предстоит сделаться безработным (что по статистике вполне вероятно), то лучше быть безработным в сфере, которую выбрал сам.

На протяжении восьми месяцев Джимми мог радоваться, считая свои доводы оправданными. А теперь, похоже, Эйлин Квинн оказалась права.

Собрав остатки своего ланча, он упаковал их в подходящую тару и пошел к своей кабинке, уворачиваясь от дверных притолок, низких светильников, труб, по сто раз на дню угрожавших вышибить из него дух. Письменный стол, за которым Джимми сидел, смахивал на беззубый рот, и благодарить за это следовало отца Эмилио Сандоса, пуэрториканского иезуита, с которым он познакомился через Джорджа Эдвардса. Джордж был вышедшим на пенсию инженером, который на аресибской антенне бесплатно проводил экскурсии для школьников и туристов. Его жена, Энн, работала врачом в клинике иезуитского общественного центра, расположенного в Ла Перла — трущобах, начинавшихся сразу за окраиной Старого Сан-Хуана. Все трое нравились Джимми, и он старался посещать Сан-Хуан как можно чаще, хотя сорокамильная поездка по перегруженному транспортом шоссе очень утомляла.

В тот первый вечер, когда они с Эмилио ужинали в доме Эдвардсов, Джимми потешал всех дурашливыми жалобами, перечисляя опасности, грозящие нормальному парню в мире карликов. Когда он сказал, что разбивает колени всякий раз, когда садится за письменный стол, священник наклонился вперед — на красивом лице печать торжественности, хотя глаза искрятся, — и тихо произнес на почти безупречном диалекте Северного Дублина:

— Выньте из стола средний ящик и выкиньте к дьяволу.

На это мог быть лишь один ответ, и Джимми выдал его, расширив глаза в ирландском восторге:

— Чертовски точно.

Энн и Джордж сложились пополам от такого диалога, и с тех пор все четверо стали друзьями.

Ухмыльнувшись этому воспоминанию, Джимми вошел в интернет и отправил на компьютер Эмилио короткое послание: «Пиво у Клаудио в восемь вечера. Просьба ответить до пяти». Идея выпить пива со священником больше его не изумляла, хотя поначалу Джимми поражался этому не меньше, чем когда обнаружил, что у девушек на лобке тоже растут волосы.

Должно быть, Эмилио находился в кабинете иезуитского центра, потому что ответ пришел почти сразу: «Точно».


В шесть вечера Джимми через карстовые холмы и лес, окружавшие телескоп Аресибо, поехал к одноименному прибрежному городу, а оттуда порулил вдоль берега на восток, к Сан-Хуану. Было уже восемь двадцать, когда он нашел место для парковки не слишком далеко от Эль-Морро, огромной каменной крепости, построенной в XVI веке, а позже усиленной массивной городской стеной, окружавшей Старый Сан-Хуан. Но трущобы Ла Перла, уцепившиеся за полоску берега, стена не защищала ни тогда, ни сейчас.

Ла Перла выглядел не так уж плохо, если смотреть на него с городской стены. Разделенные на шесть или семь уровней дома кажутся солидными и довольно большими — пока не знаешь, что внутри каждого находится несколько квартир. Хоть сколько-нибудь разумный англо-американец не стал бы входить в Ла Перла, но Джимми был крупным и сильным парнем. К тому же его знали здесь как друга Эмилио, а иные даже удостаивали приветствием, пока он сбегал по ступенькам к таверне Клаудио.

Сандос сидел в дальнем углу бара, баюкая кружку с пивом. Даже когда священник не надевал свое облачение, его легко было выделить из толпы. Конкистадорская бородка, медная кожа, прямые черные волосы, спадающие по сторонам широких скул, сужавшихся к удивительно изящному подбородку. Хрупкий, но ладно скроенный. Если бы Сандос вел приход в Южном Бостоне, который посещал Джимми Квинн, то из-за своей экзотической внешности наверняка получил бы традиционный титул, которым поколения католичек награждали привлекательных безбрачников: «отец Ах-Какая-Потеря».

Джимми помахал Эмилио, а затем бармену, который сказал: «Привет», — и послал Розу за вторым пивом. Одной рукой подняв и развернув тяжелый деревянный стул, Джимми оседлал его и уселся напротив Сандоса, положив локти на спинку. Улыбнувшись Розе, которая вручила ему кружку пива, он сделал длинный глоток. Сандос спокойно наблюдал за ним через стол.

— Ты выглядишь усталым, — заметил Джимми.

Сандос выразительно пожал плечами, словно отвечая еврейской бабушке.

— А что еще нового?

— Tы ешь недостаточно, — сказал Джимми. Это уже стало традицией.

— Да, мама, — признал Сандос послушно.

— Клаудио, — крикнул Джимми бармену, — дайте этому парню сандвич.

Роза уже спешила из кухни с тарелками еды для обоих.

— Значит, ты столько проехал лишь для того, чтобы накормить меня бутербродами? — спросил Сандос.

На самом деле это как раз Джимми всегда получал сандвичи с тунцом, причудливо объединенные с двойной порцией жаркого из трески и половинкой гуайявы в кожуре. Роза знала, что священник предпочитает бобы, зажаренные с луком и выложенные поверх риса.

— Кому-то же нужно это делать… Слушай, у меня проблема.

— «Не переживай, Спарки. Я слыхал, в Лаббоке за это могут пристрелить».

— Де Ниро, — сказал Джимми, откусив побольше. Эмилио издал звук, похожий на звонок в телевизионном шоу.

— Черт. Не Де Ниро? Погоди… Николсон! Я всегда путаю этих двоих.

Вот Эмилио не путал никогда и никого — он знал каждого актера и все диалоги из любого фильма, начиная с «Лошадиных перьев».

— Ладно. Побудь десять секунд серьезным. Ты когда-нибудь слышал про стервятника?

Сандос распрямился, вилка застыла в воздухе. Его тон сменился на профессорский:

— Осмелюсь предположить, что ты имеешь в виду не птицу-падальщика. Да. Я даже работал с одним.

— Серьезно? — сказал Квинн, не отрываясь от еды. — Я этого не знал.

— Есть многое, чего ты не знаешь, парень, — произнес Сандос, растягивая слова.

Это был Джон Уэйн, подпорченный лишь чуть заметным испанским акцентом, сохранявшимся при всех этих мгновенных превращениях.

Джимми, обычно игнорировавший актерские способности Сандоса, продолжал жевать. Некоторое время они ели в молчании, затем Джимми поинтересовался:

— Ты будешь доедать?

Сандос поменял его пустую тарелку на свою и опять откинулся к стене.

— Ну, и каково это? — спросил Джимми. — Я имею в виду работать со стервятником. На антенне ко мне назначили одного. По-твоему, с ним следует сотрудничать? Пегги мне кишки выпустит, если я соглашусь, а япошки выпустят их, если откажусь, — так что какая разница? Может, лучше мне подумать о вечном и посвятить свою жизнь бедным, к коим я примкну после того как стервятник выклюет мои мозги и меня вышвырнут с работы.

Сандос не отвечал. Разговаривая, Джимми обычно приходил к выводам самостоятельно, а Сандос привык к исповедальным рассуждениям. Он лишь удивлялся, как у Джимми получается есть с такой быстротой и при этом говорить, избегая попадания пищи вдыхательное горло.

— Так что ты думаешь? Следует мне это делать? — снова спросил Джимми, допив свое пиво и ломтем хлеба подбирая с тарелки луковую подливку.

Затем помахал Клаудио, чтобы принесли вторую кружку.

— Хочешь еще пива? — спросил он у Сандоса.

Эмилио покачал головой. На сей раз он заговорил собственным голосом:.

— Потяни время. Скажи им, что тут нужен кто-то действительно классный. Пока стервятник тебя не сделал, ты еще можешь как-то влиять на ситуацию. У тебя есть что-то, чего они хотят, да? Как только они это получат, ты станешь им не нужен. И если стервятник склюет тебя, ты обретешь вечность как посредственность. — Затем Сандос опять исчез, смутившись, что дал совет, а взамен возник Эдвард Джеймс Олмос в роли гангстера-мексиканца, шипя: — Растягивай… удовольствие.

— А кто сделал тебя?

— София Мендес.

Джонни вскинул брови:

— Латиноамериканка?

Неожиданно Сандос рассмеялся:

— Вовсе нет.

— Она была хороша?

— Да. Вполне. Это был интересный случай.

Джимми уставился на него, внезапно ощутив подозрение. Когда Эмилио говорит «интересный», это часто означает «ужасный». Джимми подождал объяснений, но Сандос лишь устроился поудобней в своем углу, загадочно улыбаясь. Ненадолго Джимми вновь увлекся подливкой, а когда вскинул взгляд, то не сдержал улыбки. Он не знал никого, кто засыпал бы быстрее Сандоса. Энни Эдвардс утверждала, что у священника только два режима: полный вперед или стоп-машина.

Джимми, который и ночью-то засыпал с трудом, завидовал способности Эмилио спать урывками, но знал, что причина тут не только в счастливой особенности психики. Сандос трудился по шестнадцать часов в сутки — он отключался потому, что был измотан. Джимми помогал ему, сколько мог, а иногда ощущал желание жить ближе к Ла Перла, чтобы быть под рукой.

Было даже время, когда Джимми и сам подумывал стать иезуитом. Его родители попали в Бостон вместе со второй волной ирландских иммигрантов, покинув Дублин еще до рождения Джимми. Его мать никогда не скрывала причины их переезда. «Старушка Ирландия была отсталой, подмятой церковью страной, наводненной священниками с подавленной сексуальностью, сующими носы в спальни нормальных людей», — заявляла она всякий раз, когда ее спрашивали. Несмотря на это, Эйлин признавала себя «католичкой по культуре», а Кевин Квинн устраивал мальчика в иезуитские школы просто из-за тамошней дисциплины и высоких стандартов обучения. Они вырастили сына человеком с щедрой душой, с потребностью лечить раны и облегчать ноши, который не мог стоять в стороне, когда люди вроде Эмилио Сандоса растрачивают себя на других.

Джимми посидел еще немного, размышляя, затем тихонько отошел к кассе и заплатил, возможно, впятеро больше, чем стоила их нынешняя еда.

— Ланчи всю неделю, окей? И следи за ним, пока он ест, — хорошо, Роза? Иначе он отдаст все какому-нибудь мальцу.

Роза кивнула, гадая, заметил ли Джимми, что сам только что умял половину чужого блюда.

— Я скажу, в чем его проблема, — продолжал Квинн, не зная, о чем она думает. — При весе в шестьдесят кило он берется за дела, где нужны девяностокилограммовые. Он же надорвется так.

Из своего угла Сандос улыбнулся с закрытыми глазами.

— Si, Mamacita[4], — сказал он, соединив сарказм с нежностью.

Внезапно вскинувшись на ноги, Эмилио зевнул и потянулся. Вдвоем друзья покинули бар, вдыхая теплый морской воздух, каким тот бывает в Ла Перла ранней весной.


Если что-то могло упрочить веру Джимми Квинна в высшую мудрость власти, так это первые годы карьеры отца Эмилио Сандоса. Все тут казалось бессмысленным, пока не узнаешь итог и не увидишь, как упорно трудился коллективный разум Ордена иезуитов, продвигаясь в направлении, которое не постичь обычным людям.

Многие иезуиты были полиглотами, но Сандос превосходил в этом почти всех. Родившись в Пуэрто-Рико, он вырос со знанием испанского и английского. Годы иезуитского образования довершили его классическое обучение, и Сандос стал почти столь же сведущ в греческом, как в латыни, которую он не просто изучал, а использовал словно живой язык: для каждодневного общения, в исследованиях или чтобы наслаждаться чтением прекрасно структурированной прозы. Среди иезуитских схоластов такое было почти нормой.

Но затем, во время исследовательского проекта по миссиям XVII века, работавшим в Квебеке, Сандос решил выучить французский, чтобы прочесть в оригинале «Реляции иезуитов»[5]. Он провел с преподавателем восемь напряженных дней, впитывая французскую грамматику, а после выстроил собственный словарь. Когда в конце семестра его диссертация была завершена, он свободно читал по-французски, хотя разговорную речь освоить не пытался. Следующим стал итальянский — частично из-за предвкушения будущей поездки в Рим, частично из любопытства, чтобы поглядеть, как из латинской основы развился еще один романский язык. Затем был португальский — просто потому, что Эмилио нравилось его звучание, к тому же он любил бразильскую музыку.

У иезуитов было традицией изучать языки. Неудивительно, что сразу после посвящения в сан Сандоса поощрили взяться за докторскую диссертацию по лингвистике. Три года спустя все ожидали, что Эмилио Сандосу, доктору философии из Ордена иезуитов, предложат должность профессора в иезуитском университете.

Вместо этого лингвиста попросили помочь в проекте по восстановлению лесных массивов на Труке, одном из Каролинских островов, преподавая в средней школе Зейвира. После тринадцати месяцев, не отработав традиционных шести лет, он был направлен в эскимосский городок, расположенный близ Полярного круга, где провел год, помогая польскому священнику ликвидировать безграмотность среди взрослых. Затем был христианский анклав в Южном Судане, где он вместе со священником из Эритреи работал в пункте помощи кенийским беженцам.

Эмилио привыкал ощущать себя неумелым и незнающим. Он постепенно свыкся с первым разочарованием, вызванным его неспособностью общаться учтиво, бегло или с юмором. Он учился смирять какофонию языков, соперничающих в борьбе за главенство в его мыслях, и применять пантомиму и собственную выразительную мимику, чтобы преодолевать барьеры. За тридцать семь месяцев он освоил трукский, диалект северных эскимосов, польский, арабский (на котором говорил с весьма неплохим суданским произношением), гикуйский и амхарский. А самое главное (с точки зрения его руководства), несмотря на внезапные назначения и собственный взрывной темперамент, Эмилио Сандос начал учиться терпению и послушанию.

— Тебе письмо от архиепископа, — сказал ему отец Тахад Кесаи, когда в один жаркий день, спустя несколько недель после первой годовщины его приезда в Судан, он вернулся в их общую палатку, на три часа опоздав к тому, что здесь считалось ланчем.

Сандос недоуменно уставился на него. Он был вымотан настолько, что его лицо в тени палатки казалось зеленым.

— Точно по графику, — произнес он, устало падая на походный стул и открывая свой компьютерный блокнот.

— Возможно, это не новое назначение, — предположил Тахад.

Сандос фыркнул. Оба знали, что это именно оно.

— Козье дерьмо! — с досадой сказал Тахад, озадаченный тем, как главы Ордена обращаются с Сандосом. — Почему они не дают тебе отслужить полный срок?

Сандос не ответил, поэтому Тахад, чтобы не мешать собрату читать сообщение, принялся выметать песок обратно в пустыню. Но молчание затянулось, и когда Тахад повернулся, чтобы взглянуть на Сандоса, то встревожился, увидев, что его трясет. А затем Сандос закрыл лицо руками.

Растроганный Тахад подошел к нему.

— Ты хорошо здесь работал, Эмилио. По-моему, это безумие: двигать тебя с места на место. — Голос Тахада затих. К этому моменту Сандос уже утирал слезы, издавая пугающее поскуливание. Не в силах говорить, он взмахами подозвал Тахада к экрану, приглашая прочесть послание. Тахад прочитал и удивился еще больше.

— Эмилио, я не понимаю…

Сандос взвыл и чуть не упал со стула.

— Эмилио, что тут смешного? — потребовал Тахад, чье недоумение превратилось в гнев.

Сандосу предлагали уведомить университет Джона Кэррола, расположенный в пригороде Кливленда, Соединенные Штаты Америки, что он отказывается от места профессора лингвистики, но будет сотрудничать с экспертом по искусственному интеллекту, который закодирует и компьютеризирует метод Сандоса по изучению языков в полевых условиях, дабы будущие миссионеры смогли воспользоваться его богатым опытом — к вящей славе Господа.

— Извини, Тахад, это сложно объяснить, — выдавил Сандос, отправлявшийся в Кливленд, чтобы стать интеллектуальной падалью для ИИ-стервятника — ad majorem Deigloriam[6]. — Это кульминация трехлетней шутки.


Спустя целых тридцать лет или всего десятью годами позже, измученный и неподвижный, лежа, уставившись в темноту, после того как три солнца Ракхата давно зашли, больше не истекая кровью, перестав блевать и отойдя от шока настолько, чтобы вернулась способность мыслить, Эмилио Сандос подумал, что, возможно, этот день в Судане был на самом деле лишь частью подготовки к кульминации всей его жизни.

Это была странная мысль, учитывая обстоятельства. Даже тогда он это понимал. Но думая так, Эмилио с пугающей ясностью осознал, что на своем пути открытий в качестве иезуита он стал не просто первым человеком, ступившим на Ракхат, не только исследовал районы самого крупного материка этой планеты, выучил два здешних языка и полюбил некоторых из его жителей. Он также обнаружил самые дальние рубежи веры, а заодно определил точную границу отчаяния. И как раз в этот миг Эмилио научился по-настоящему страшиться Господа.

3

Рим: январь, 2060

Еще через семнадцать лет или же всего один год спустя, направляясь к Эмилио Сандосу через несколько недель после их первой встречи, Джон Кандотти едва не свалился в Древний Рим.

Этой ночью грузовой фургон добавил последнюю толику груза и вибрации к тому, что могла выдержать улица XIX века, проложенная над средневековой спальней, которую устроили в стенах высохшего римского бассейна, и все это бредовое сооружение обвалилось. Дорожная команда ухитрилась вытащить фургон, но огородить провал не удосужилась. Спешащий, как обычно, Джон едва не влетел в эту дыру. О том, что дело неладно, его предупредило странное эхо шагов, и он затормозил, задержав ногу в воздухе и остановившись как раз вовремя, чтобы не свернуть себе шею весьма любопытным, с точки зрения историков, способом. Именно такие вещи постоянно нервировали его в Риме, но из этого случая Джон вывел комичное заключение: его жизнь в этом городе в основном зависит от слуха.

На сей раз Джон решил заглянуть к Сандосу утром, надеясь застать его бодрым после ночного отдыха, чтобы попытаться вразумить. Кто-то должен объяснить парню, меж какими молотом и наковальней он оказался. Хотя Сандос не хотел говорить о миссии, команда корабля, каким-то чудом отправившая его обратно, пострадала не от этого умалчивания. Люди, утверждающие, что межзвездное путешествие нерентабельно, не учитывают громадные коммерческие возможности, возникающие из-за наличия событий, о которых можно рассказать аудитории из восьми с лишним миллиардов заинтересованных слушателей. Консорциум по контактам выжал из этой драмы все, что можно, выдавая ее крошечными эпизодами, выдаивая у публики интерес и деньги даже после того, как стало ясно, что их собственные люди, вероятно, погибли на Ракхате.

В конце концов они подошли к той части рассказа, где находят Сандоса, и тут все оказались в дерьме. Исчезновение чудаковатых иезуитских миссионеров трансформировалось из трагической загадки в безобразный скандал: насилие, убийство и проституция, поставляемые в дразнящих дозах, от которых волосы вставали дыбом. Первоначальное восхищение публики научной сноровкой и решительной стремительностью, сделавшими эту миссию возможной, повернулось на 180 градусов, а освещение в новостях стало столь же безжалостным, насколько оно было циничным. Почуяв кровь, медиа-акулы преследовали каждого, кто был еще жив и мог знать членов иезуитской миссии. Подробности частной жизни Д. У. Ярбро, Марка Робичокса и Софии Мендес были вытащены на свет и цинично прокомментированы журналистами, чье собственное поведение оставалось за кадром. Но осыпать бранью можно было лишь единственного выжившего, Сандоса, и поэтому он стал главной мишенью, несмотря на то, что люди, знавшие его до миссии, вспоминали о нем, как правило, с любовью или уважением.

Если бы Сандос был здесь непорочен, как младенец, это ничего бы не изменило, думал Джон. Там он был шлюхой и убийцей. Чтобы этот котелок закипел, не требовалось никакого дополнительного скандала.

— Мне нечего сказать. Я выйду из Ордена, — продолжал упорствовать Сандос, когда на него наседали. — Мне нужно лишь немного времени.

Возможно, он думал, что, если будет хранить молчание, интерес угаснет; или он считал, что сможет выдержать преследования и нажим. Джон сомневался в этом; репортеры съедят Сандоса живьем. Его знали по всему миру, а эти руки — словно каинова печать. На Земле для него не осталось безопасного прибежища, кроме Ордена иезуитов, но даже там он был парией, несчастным ублюдком.

Однажды Джон Кандотти ввязался в уличную драку просто потому, что счел силы слишком неравными. За его хлопоты ему сломали нос, а парень, которому Джон помогал, вовсе не был преисполнен благодарности. И все же тогда он поступил правильно.

Неважно, насколько сильно Сандос оступился на Ракхате, думал Джон. Сейчас ему нужен друг. Так какого черта? Им вполне могу оказаться я.


В эту минуту Эмилио Сандос думал не о том, что его съедят заживо, а о еде. Он оценивал гренок на подносе с завтраком, принесенном в его комнату братом Эдвардом. Наверное, Эдвард полагал, что Сандосу пора пытаться жевать. Оставшиеся у Эмилио зубы теперь держались в деснах прочнее. И ему было стыдно, что приходится превращать пищу в пюре и сосать все через соломинку, что он инвалид…

Утерянные слова возвращались к нему, всплывая, точно пузырьки воздуха сквозь воду, врываясь в рассудок. У слова «инвалид» есть два смысла, два произношения. «Потерявший законную силу», — думал Эмилио. Я — инвалид.

Он застыл, напрягшись в ожидании шторма, но ощутил лишь пустоту. Это уже прошло, подумал Эмилио и вернулся мыслями к гренку. Еще не решаясь говорить без репетиции, он предварительно выстроил это предложение.

— Брат Эдвард, — сказал он наконец, — не будете ли вы столь добры, чтобы разломить хлеб на маленькие куски, а затем оставить меня одного?

— Конечно, сэр, — сказал Эдвард, хлопоча над подносом и расставляя все так, чтобы можно было легко достать.

— Это все было на английском, да?

— Да. Причем на очень хорошем английском, сэр.

— Если я буду путаться, вы мне говорите.

— Конечно, сэр.

Изоляция и пытки часто приводят к подобной дезориентации, к смешению языков. У Эдварда Бера было много опыта по уходу за такими людьми — тела разрушены, души надломлены, психика расшатана. Оценив эту особенную ситуацию и человека, который в нее попал, брат Эдвард как бы надел маску британского дворецкого, вроде бы забавлявшую Сандоса и позволявшую тому сохранять некоторое достоинство во время самых неловких моментов. С Сандосом следовало обращаться аккуратно. Его физическое состояние было столь плачевным, а положение в обществе столь сложным, что хотелось защитить его от воспоминаний о том, скольких друзей он потерял на Ракхате, как быстро их миссия пришла от надежд к краху и каким недавним все это было для него. Будучи сам вдовцом, Эдвард Бер уважал чужое горе.

— В конце концов все наладится, сэр, — сказал Эдвард после того, как раскрошил тост и пододвинул тарелку к Сандосу. — Старайтесь относиться к себе с терпением.

Повернувшись к окну, Эдвард раздвинул шторы, вытянувшись всем своим полным телом. Жена звала его Тедди Бером[7] — из любви и потому что сложением он напоминал плюшевого медвежонка.

— Если вам понадобится что-то, — сказал он Сандосу, — я рядом.

Затем Эдвард ушел.

Чтобы прикончить единственный гренок, потребовалось полчаса, и процесс этот был не из приятных; но никто не следил, и Сандос справился. Затем, к своему непреходящему удивлению, он ощутил, что его одолевает вялость, и заснул на солнце, обмякнув в кресле, стоящем возле окна.

Всего через несколько минут его разбудил стук в приоткрытую дверь. Сандос не мог повязать носовой платок вокруг дверной ручки — старинный обычай иезуитов, означавший «не беспокоить». Можно было попросить брата Эдварда сделать это вместо него, но Сандос об этом не подумал. В последнее время он вообще думал мало — к счастью. Вот сны, конечно, были безжалостны… Стук повторился.

— Входите, — позвал он, ожидая, что это Эдвард, пришедший за тарелками.

Но вместо него увидел секретаря отца Генерала, Йоханнеса Фолькера, странным образом сочетавшего в себе мягкость и жесткость. Испугавшись, Сандос поднялся на ноги и отступил, отгораживаясь от гостя стулом.


У Йоханнеса Фолькера был высокий, пронзительный голос, резонировавший в маленькой пустой комнате Сандоса, и Джон Кандотти услышал его еще из холла. Дверь в комнату была, как всегда, открыта, поэтому Джону не понадобилось стучать, чтобы вклиниться в разговор.

— Конечно, доктор Сандос, — говорил Фолькер, когда Джон вступил в комнату, — отец Генерал предпочел бы услышать, что вы решили остаться с нами…

— Отец Генерал очень добр, — прошептал Сандос, бросив на Джона усталый взгляд. Он стоял в углу, прижавшись спиной к стене. — Мне нужно немного времени. Я не стану досаждать вам дольше, чем необходимо.

— Ах… Видите, Кандотти? — сказал Фолькер, поворачиваясь к Джону. — Он непреклонен. Жаль, но бывают ситуации, когда уход человека полезен Ордену, — отрывисто произнес Фолькер, возвращаясь взглядом к Сандосу, — и я бы одобрил такое благородное решение. Естественно, мы будем рады предоставить вам прибежище, доктор Сандос, пока вы полностью не восстановите силы.

«Ничего себе, — подумал Джон Кандотти. — С чего ты так спешишь?»

Разгневанный, он уже собирался послать австрийца подальше, но тут увидел, что Сандоса начало трясти. Сперва Джон приписал это болезни. Ведь Сандос едва не умер. И все еще был очень слаб.

— Сядьте, святой отец, — негромко сказал Джон и двинулся к нему, чтобы проводить к креслу.

Остановившись позади Сандоса, он пристально посмотрел на Фолькера.

— Отец Фолькер, полагаю, отцу Сандосу не мешает немного отдохнуть. Сейчас же.

— О Боже. Я утомил вас. Простите.

Не дожидаясь дальнейших понуканий, Фолькер направился к двери.

— Фолькер болван, — презрительно сказал Джон Кандотти, когда шаги секретаря затихли в отдалении. — Не позволяйте ему запугивать себя. Вы можете оставаться здесь сколько вам нужно. Мы вовсе не торопимся сдавать вашу комнату кому-то еще. — Поскольку в этой комнате было больше не на что сесть, он примостился на край кровати. — Вам плохо? Вы выглядите слегка… — «Напуганным», — подумал он, но сказал: — Больным.

— Это… трудно. Быть окруженным столькими людьми.

— Могу вообразить, — сказал Джон машинально, но затем взял слова назад: — Простите. Я сказал глупость. Мне этого не вообразить, верно?

Мелькнула безрадостная улыбка:

— Надеюсь, что нет.

Поостыв, Джон отказался от мысли учить этого человека реальной жизни.

— Послушайте, святой отец, надеюсь, вы не против, я тут думал, как помочь вашим рукам, — сказал он чуть погодя, не вполне понимая, почему ему неловко об этом говорить.

Сам Сандос не пытался их прятать. Наверное, причина во всех делах, которые этот парень не может выполнять сам. Обрезать ногти, побриться, сходить в туалет. Только представишь все это, как пробирает дрожь. Порывшись в своем портфеле, Джон вынул пару тонких кожаных перчаток — пальцы отрезаны, края умело завернуты и подшиты.

— Со временем хирург, вероятно, сможет восстановить ваши кисти, но, видите ли, я подумал, что пока перчатки помогут вам продержаться. Вряд ли это добавит рукам ловкости, но, возможно, таким способом вы сумеете сжимать предметы.

Сандос смотрел на него, широко раскрыв глаза.

— Я хочу сказать, вам стоит их испытать. Если не сработает, ничего страшного. Всего лишь пара перчаток, верно?

— Спасибо, — сказал Сандос странным голосом. Довольный, что Сандос не обиделся на его предложение, Джон помог ему втиснуть невероятно длинные, покрытые шрамами пальцы в перчатки. Какого дьявола они сотворили это с ним? — недоумевал Джон, стараясь обращаться осторожней с чувствительной новой тканью, затянувшейся лишь недавно. Все мышцы ладоней были тщательно отделены от костей, удваивая длину пальцев, и кисти Сандоса напомнили Джону скелеты времен его детских Хэллоуинов.

— Как мне теперь кажется, — сказал Джон, — хлопок подошел бы тут лучше. Все в порядке. Если эта пара износится, я сделаю другую. Я придумал, как приладить ложку в маленькую петлю, чтобы вам было легче есть. Иногда лучшим решением является самое простое, правда?

«Заткнись, Джон, ты болтаешь лишнее», — сказал он себе. Занятый надеванием перчаток, он совершенно не замечал слез, катившихся по изможденному бесстрастному лицу Сандоса. Закончив со второй перчаткой, Джон поднял глаза. И его улыбка испуганно увяла.

Сандос молча плакал, наверное, минут пять, неподвижный, словно икона. Джон оставался с ним, сидя на кровати и ожидая, пока он вернется из тех далей, куда его унесли воспоминания.

— Отец Кандотти, — наконец сказал Сандос, похоже, не заметив слез, высыхавших на его лице, — если когда-нибудь я захочу исповедаться, то позову вас.

Джон Кандотти, на сей раз утративший дар речи, начал понимать, зачем его вызвали в Рим.

— Спасибо, что пришли, — сказал Сандос.

Кандотти кивнул, затем еще раз, словно подтверждая что-то, и тихо ушел.

4

Аресибо, Пуэрто-Рико: март, 2019

Когда к нему пришло решение, Джимми Квинн брился, сгорбившись перед зеркалом, висевшим, само собой, слишком низко, чтобы отражать его лицо. Большинство его лучших идей приходило именно так. Иногда они посещали Джимми в душе, когда он сгибался, стараясь впихнуть голову под струи. Джимми гадал: может, искривление шеи каким-то образом увеличивает приток крови к его мозгу? Энн Эдвардс должна знать — нужно спросить у нее, когда он в следующий раз поедет к ним ужинать.

Только что родившаяся замечательная идея выбрала для появления удачное время. Джимми обещал Пегги Сунг, что найдет какой-нибудь способ уравновесить интересы сотрудников и владельцев Аресибо, но ничего не придумал. И это удивило Джимми, потому что обычно ему удавалось угодить себе и в то же время своим родителям, своим учителям, своим приятелям и подружкам. Это не так уж сложно, когда ставишь себя на место других. Джимми нравилось ладить с людьми. Пока, однако, он обнаружил, что единственный способ ладить с японским руководством аресибского радиотелескопа — это вести себя тихо и в точности выполнять приказы.

Среди научного персонала антенны его должность была едва ли не самой скромной. Когда телескоп не использовали для чего-то серьезного, Джимми выполнял стандартные процедуры ППВЦ, пытаясь поймать радиопередачи инопланетян. Насколько низким стал приоритет Программы Поиска Внеземных Цивилизаций, можно было судить по тому, что эту работу поручили Джимми. Впрочем, большую часть времени он выполнял заказы на считывание радиосигналов из целевых координат. Астроном, изучающий спектральные характеристики световых волн, мог заметить что-то интересное и попросить Аресибо проверить тот же участок неба, чтобы затем сравнить два типа наблюдений. И как бы ни был автоматизирован Аресибо, кто-то живой должен был получить запрос, составить график по использованию антенны, проследить, чтобы работа была выполнена, взглянуть на результаты и отправить данные тому, кто их запрашивал. Не то чтобы это секретарские функции, но и Нобелевскую премию за них не получишь.

Итак, главный вопрос: зачем тратиться на первоклассного стервятника вроде Софии Мендес, если любой достаточно компетентный наемник может автоматизировать его работу за меньшие деньги.

После присуждения степени магистра в Корнеллском университете Джимми получил работу в Аресибо, потому что готов был трудиться за небольшую зарплату, потому что у него хватило прозорливости выучить как японский, так и испанский языки и потому что он неплохо разбирался как в звездной, так и в радиоастрономии. Он любил свою работу и хорошо с ней справлялся. В то же время он видел, что многое из того, чем он занимается, легко автоматизировать. Он понимал, что Масао Янагучи вынужден снижать затраты на антенну, поскольку программа лунных разработок, похоже, оказалась в итоге провальной, а самый надежный способ снизить затраты — это исключить людей из процесса.

Янагучи руководил деятельностью Аресибо с тех пор, как ИКА, японский Институт Космоса и Аэронавтики, купил радиотелескоп у правительства США. Аресибо был не так уж необходим для японской космической индустрии, но Джимми знал, что, купив его, японцы испытали громадное удовлетворение. Соединенные Штаты дважды пытались вынудить Японию играть по правилам Запада, предпринимая решительные действия, чтобы закрыть для Японии доступ к сырью и рынкам. И дважды США были ошеломлены взрывной реакцией: завоевание Азии в первом случае, завоевание космоса — во втором.

В этот раз не произошло фатальной ошибки вроде бомбежки береговых служб в Перл-Харборе. Джимми прослушал пару курсов по японской культуре и старался применять эти знания, но даже после того, как он проработал на Аресибо почти год, ему было трудно думать о японцах как о рисковых игроках. Тем не менее профессора настаивали: вся история их нации доказывает, что они именно такие. Раз за разом японцы рисковали всем в своей титанической игре. Ужасные последствия той единственной ошибки в Перл-Харборе сделали их самыми расчетливыми, педантичными и скрупулезными игроками в мире, однако они все же остались игроками. Представители Запада, понявшие это, как заметил один проф, слегка отступив от темы, могут иной раз предложить бросить кости и выиграть.

Когда его наконец озарило, Джимми порезался, затем громко рассмеялся и немного поплясал, пока вытирал кровь. Масао Янагучи не уволит его, во всяком случае не прямо сейчас, а Пегги не выпотрошит и даже, возможно, поверит, что у него есть мозги. В качестве своего стервятника он сможет заполучить Софию Мендес, что должно понравиться Эмилио. И черт возьми, теперь у него, возможно, даже появилась тема для докторской диссертации.

— Ты снова это сделал, Квинн, — похвалил Джимми свое окровавленное отражение и быстро закончил с делами в ванной комнате, спеша попасть на «тарелку».


— Входите, мистер Квинн. — Масао Яногучи помахал Джимми через открытую дверь кабинета. — Пожалуйста, садитесь.

Каждый из них играл в чужую игру: Яногучи изображал обходительного американского босса; Квинн — благовоспитанного японского служащего, стесненно сидящего в присутствии начальника и не скрывающего нервозности. Несколько минут они болтали о предстоящем матче на Кубок мира, но в конце концов Джимми перешел к сути.

— Доктор Яногучи, я размышлял насчет ИИ-программы, — начал Квинн. — Я сознаю, что занимаюсь механическим трудом, и понимаю, что с точки зрения бизнеса имеет смысл автоматизировать мои функции. Поэтому я начал подумывать о возвращении в университет для получения докторской степени, и мне пришло в голову, что вас и ИКА может заинтересовать тема, которую я надеюсь использовать для своей диссертации.

Вскинув брови, Джимми умолк, взглядом спрашивая разрешения продолжать. Яногучи кивнул, явно испытывая облегчение, что Квинн пришел сюда не скандалить. Довольный тем, что играть можно искренностью своей игры, Джимми заговорил поживее:

— В общем, сэр, я хотел бы взяться за небольшой экспериментальный проект: сравнение астрономической ИИ-программы с человеческим субъектом, послужившим для нее основой. Мне бы хотелось, чтобы для построения программы ИКА использовал первоклассного аналитика. Затем я проведу пошаговое сравнение программной обработки данных с моей собственной — в течение, возможно, двух лет. — Яногучи едва заметно напрягся, и Джимми плавно подкорректировал свое предложение: — Конечно, может хватить года или даже шести месяцев, а потом я смог бы выхлопотать грант на проведение работы. Возможно, позднее я смогу вернуться сюда, чтобы работать на грантовые деньги.

— Мистер Квинн, — наконец заговорил Яногучи, — нам могут заявить, что результаты такого сравнения сомнительны, поскольку субъект утаил важную информацию.

— Да, сэр, это верно. Но это может оказаться полезным в отношении любого, кому не нравится быть субъектом ИИ-анализа. Простите, доктор Яногучи, но, как известно, большинство людей надеется, что эти программы потерпят неудачу. Я думаю, использование действительно хорошего ИИ-аналитика уменьшит вероятность того, что субъект утаит сведения. Кроме того, поскольку я собираюсь использовать данные в своей диссертации, у меня будет персональный стимул стараться, чтобы результаты были достоверными.

Яногучи ничего не сказал, но и не нахмурился, поэтому Квинн продолжил:

— Мне кажется, сэр, это в интересах ИКА: иметь некие надежные сравнительные данные, чтобы оценивать каждую ИИ-программу, — разве нет? Увидеть, не пропускает ли программа то, что вылавливают люди? И если это не так, институт может продолжать использование искусственного интеллекта для устранения низкоуровневых работ вроде моей, зная, что ИИ действительно столь же компетентен, как и люди, послужившие для него основой. Это лишь еще один аспект данной системы, который можно должным образом подкрепить, сэр. — Джимми выждал несколько минут, затем задумчиво произнес: — Конечно, это только маленький экспериментальный проект. Если он не сработает, вы потеряете лишь мое шестимесячное жалованье. Если же он к чему-то приведет, это хорошо отразится на Аресибо…

И на Масао Яногучи, который ничего не ответил. Джимми двинулся дальше:

— Если у вас нет возражений, сэр, меня интересует, сможем ли мы заполучить Софию Мендес, чтобы провести анализы. Я слышал, она специалист очень толковый и…

— Очень дорогостоящий, — указал Яногучи.

— Но у меня есть друг, который знаком с ней, и он говорит, что Мендес, возможно, захочет осуществить этот проект ради рекламы. Если программа меня обставит, ее брокер сможет это использовать, чтобы требовать более высокие гонорары. Возможно, мы сумеем договориться с ним кое о чем. Если Мендес выиграет, ИКА может удвоить обычную плату.

— А если проиграет, брокер не получит ничего? — задумчиво предположил Масао Яногучи.

Это стоит рассмотреть, мысленно убеждал Джимми японца. Риск крайне невелик. Попытайся, умолял он. Но Джимми не ждал немедленного ответа и не собирался настаивать. Яногучи никогда не скажет «да», пока не достигнет консенсуса по проекту с каждым в ИКА, а может, даже и вне института. Множество людей заинтересованы в искусственном интеллекте. И в этом главная прелесть: чем больше времени займет у японца решение, тем дольше у Джимми будет работа. Если они скажут «да», он будет болтаться тут месяцы, которые понадобятся стервятнику, чтобы склевать его мозги, а затем еще полгода, чтобы провести сравнение. Если он победит программу, то сможет продолжать работать, а если окажется близок к этому, то ИКА, возможно, хотя бы изменит политику и после ИИ-анализов введет тестовый период, что порадует Пегги, поскольку подарит немного времени людям, которые смогут в честном соперничестве победить свои ИИ-копии. А если программа побьет Джимми, то ему, может быть, в самом деле лучше вернуться в школу…

Масао Яногучи вгляделся в открытое, наивное лицо и вдруг рассмеялся.

— Мистер Квинн, — проворчал он благодушно, — а вы, оказывается, коварны.

Джимми вспыхнул, захваченный на месте преступления.

— Тем не менее это интересное предложение, — сказал Яногучи, поднимаясь и провожая Джимми к двери. — Пожалуйста, изложите его письменно.

5

Кливленд, Огайо: август 2014 — май, 2015

Если бы возвращение из суданского пункта беженцев в Соединенные Штаты не дезориентировало его настолько, Эмилио Сандос значительно лучше справился бы с потрясением от первой встречи с Софией Мендес. Но тогда, из-за шокирующей смены культур и разницы часовых поясов, это шибануло по нему со всей силой, и прошло несколько недель, прежде чем он смог взять под контроль свою реакцию на эту женщину.

Менее чем за двадцать часов Сандос из военной зоны Африканского Рога перебрался в городок университета Джона Кэролла, расположенный в безмятежном месте, по соседству со старыми ухоженными домами, где дети кричали и бегали, беззаботно играя, — смеющиеся и здоровые, не знавшие ни горя, ни отчаяния, ни голода, ни страха. Он сам удивился, насколько поразили его эти дети. Сады тоже его удивили, причем сразу многим: почвой, черной, как кофейная гуща, роскошной сумятицей летнего цветения садов и декоративных растений, расточительным потреблением дождей и плодородием…

Эмилио не отказался бы от нескольких дней отпуска, но все уже было оговорено. На второй день после своего возвращения он должен был встретиться с Софией Мендес в ресторане городка, где подавали турецкий кофе — заправляться которым, как он позже узнал, требовалось ей постоянно. На следующее утро Эмилио пришел в кафе пораньше и сел в глубине зала, откуда мог видеть дверь, молча вслушиваясь в россыпи смеха вокруг, в остроумные, бессодержательные разговоры и заново привыкая к английскому языку. Даже если бы предыдущие три года он не провел в глуши, а до этого более десяти лет не готовил себя к стезе священника, он чувствовал бы себя чужаком среди этих студентов: молодых людей в ярко окрашенных, замысловато плиссированных пиджаках, которые зрительно расширяли плечи и сужали бедра, юных женщин, прелестных, с осиными талиями, в бледных мерцающих тканях, окрашенных в цвета пиона и шербета. Он был очарован их ухоженностью и вниманием к деталям — уложенные волосы, изящная обувь, безупречная косметика. А думал о маленьких могилах в Судане и подавлял раздражение, зная, что это из-за усталости.

Через этот сад притворных восторгов в его суровое настроение целеустремленно вошла София Мендес. Заметив ее и отчего-то зная, что это и есть женщина, которую он ждет, Эмилио вспомнил слова мадридской учительницы танцев, описывавшей, какой ей видится идеальная испанская танцовщица: «Голова вскинута, осанка королевы. Талия высокая, спину держит, несет себя над бедрами, руки suavamente articuladas[8]. Груди, — сказала она с курьезной уместностью, насмешившей его, — словно рога быка, но suave[9], не rigido[10]». Мендес несла себя так здорово, что, когда Сандос встал, он с удивлением обнаружил, что София едва ли выше пяти футов. Ее черные волосы были в традиционной манере стянуты на затылке, открывая строгое лицо, а оделась она просто: в красную шелковую блузку и черную юбку. Контраст со студентами, окружавшими их, был разителен.

Вскинув брови, Мендес протянула руку, коротко сжав его кисть, затем оглянулась на толпу, сквозь которую только что прошла.

— Хорошенькие, точно букет свежесрезанных цветов, — заметила она холодно и метко.

Тотчас энергия парней и миловидность девушек показались ему преходящими. Теперь Эмилио смог увидеть, кто из них сильно изменится с возрастом, а кто вскоре располнеет и откажется от своих причуд и мечтаний о славе. И он был поражен, сколь точно эта картинка подходила под его настроение, и удручен как собственной суровостью, так и ее.

Это была единственная светская фраза Мендес за многие месяцы. Они встречались по утрам, три раза в неделю, — ради того, что казалось Сандосу безжалостным допросом. Выяснилось, что он способен выдержать за раз лишь девяносто минут; после этого Эмилио бывал настолько опустошен, что едва мог сосредоточиться на простейшем латинском курсе и аспирантских семинарах по лингвистике, которые ему поручили проводить, пока он находился в университете. Мендес никогда не желала ему доброго утра и не затевала дружеской болтовни. Она просто проскальзывала в кабинку, открывала ноутбук и начинала расспрашивать Сандоса о его действиях при изучении языка, о приемах, которые он использовал, привычках, которые у него сформировались, методах, которые он разработал почти инстинктивно, а заодно и о более строгих академических технологиях, используемых им для анализа и освоения языка — на ходу, в полевых условиях. Когда Эмилио пытался оживить занятия шутками, посторонними темами, смешными историями, Мендес без всякой веселости смотрела на него, пока он не сдавался и не отвечал на вопрос.

Обычная учтивость вызывала у нее откровенную враждебность. Однажды, в самом начале, Эмилио поднялся, когда она села, и на ее первый вопрос ответил тщательно выверенным ироничным поклоном, достойным римского цезаря:

— Доброе утро, сеньорита Мендес. Как себя чувствуете сегодня? Вам нравится погода? Не желаете ли какой-нибудь выпечки к кофе?

Мендес вскинула на него непроницаемые, прищуренные глаза, а он стоял, ожидая от нее легкой раскованности, простого вежливого приветствия.

— Этот тон изысканного испанского идальго неуместен, — сказала она негромко. Выдержав секундную паузу, уронила взгляд на ноутбук. — Давайте продолжим, ладно?

Потребовалось не так много подобных эпизодов, чтобы изгнать из его сознания юнговское представление о Мендес как об идеальной испанской женщине. К концу месяца Эмилио смог воспринимать ее как обычный персонаж и пытался понять, что она из себя представляет. Наверняка первым языком Мендес был не английский. Ее грамматика слишком правильна, согласные звуки чуть глуховаты, а шипящие — слегка затянуты. Несмотря на имя и внешность, акцент у Софии был не испанский. И не греческий. Ни французский, ни итальянский, ни любой другой, какой Эмилио смог бы распознать. Ее целеустремленность он объяснял тем, что у Мендес сдельная оплата: чем быстрее работает, тем больше получает. Это предположение вроде бы подтвердилось, когда однажды она отчитала его за опоздание.

— Доктор Сандос, — сказала Мендес. Она никогда не называла его «отцом». — Ваше руководство платит за этот анализ большие деньги. Вы находите забавным тратить их средства и мое время?

Единственный случай, когда она сказала что-то о себе, произошел ближе к концу занятия, которое смутило Эмилио настолько, что даже снилось ему однажды, после чего он проснулся, ежась от воспоминаний.

— Иногда, — сообщил он Софии, наклонившись вперед через стол и не сознавая, как это может прозвучать, — я начинаю с песен. Они служат для меня чем-то вроде скелета грамматики, на которую нужно нарастить плоть. Песни желания — для будущего времени; песни сожаления — для прошедшего времени; песни любви — для настоящего.

Услышав собственные слова, Эмилио покраснел, чем усугубил ситуацию, но Мендес не оскорбилась; на самом деле она словно бы не заметила ничего, что можно неверно истолковать. Вместо этого София, похоже, поразилась совпадению и посмотрела в окно, чуть приоткрыв рот.

— Как интересно, — сказала она, будто все, что Сандос говорил до сих пор, не являлось таковым, и задумчиво продолжила: — Я делаю то же самое. Вы замечали, что в колыбельных почти всегда преобладают глаголы повелительного наклонения?

А затем этот момент прошел, за что Эмилио Сандос возблагодарил Бога.


Хотя занятия с Мендес выматывали и даже несколько угнетали, он нашел им противовес в одной необычной студентке, изучавшей латынь. В свои почти шестьдесят Энн Эдвардс была изящной, подвижной и интеллектуально бесстрашной, с густыми белыми волосами, стянутыми в опрятную французскую косу, и очаровательным смехом, часто звеневшим в классе.

Через две недели после начала курса Энн подождала, пока остальные студенты покинут комнату. Эмилио, собиравший записи со стола, вскинул на нее вопрошающий взгляд.

— Вам разрешают выходить вечером из своей комнаты? — спросила она. — Или для красавчиков вроде вас вводят комендантский час, пока они не одряхлеют?

Эмилио стряхнул пепел с воображаемой сигары и пошевелил бровями:

— Что у вас на уме?

— Ну, я подумывала предложить, чтобы мы нарушили наши клятвы и на выходные сбежали в Мексику, дабы предаться похоти, но у меня домашнее задание, — сказала Энн, прокричав два последних слова, — поскольку некий профессор латыни, по моему скромному мнению, слишком торопит нас с освоением творительного падежа. Поэтому почему бы вам просто не прийти ко мне поужинать в пятницу вечером?

Откинувшись в кресле, Сандос посмотрел на нее с искренним восхищением.

— Мадам, как я могу устоять перед таким предложением? — спросил он. И, наклонившись вперед, прибавил: — А ваш муж там будет?

— Да, черт побери, но он очень либеральный и терпимый человек, — заверила Энн, усмехаясь. — И рано засыпает.


Эдвардсы жили в квадратном, удобном на вид строении, окруженном садом, в котором, как с удовольствием отметил Эмилио, кроме цветов росли помидоры, тыквы, салат-латук, морковь, перец. Сняв садовничьи перчатки, Джордж Эдвардс поздоровался с ним из переднего двора и помахал рукой, приглашая в дом. Хорошее лицо, подумал Эмилио, полное юмора и приветливости. Возраст такой же, как у Энн, полная голова седых волос и подозрительная худоба, которая ассоциируется с хроническим ВИЧ или с токсичным гипеотиреозом… или с пожилыми бегунами. Бег — наиболее вероятное объяснение. Похоже, мужик в отличной форме. Не из тех, улыбнувшись про себя, подумал Эмилио, кто рано ложится спать.

Энн находилась в большой, ярко освещенной кухне, продолжая готовить ужин. Эмилио узнал запах мгновенно, но прошла секунда, прежде чем он вспомнил название. А вспомнив, упал в кресло и простонал:

— Dios mio, bacalaitos![11] — Энн рассмеялась.

— И асопао. С тостонес[12]. А для десерта…

— Милая леди, забудьте про домашнее задание. Сбегите со мной, — взмолился Эмилио.

— Tembleque! — объявила она, торжествуя, очень довольная тем, что угодила гостю. — С меню мне помог мой пуэрториканский друг. На западной стороне есть чудесный colmado. Там можно купить batatas, yuca, amarillos[13], — что угодно.

— Возможно, вы не знаете, — сказал Эмилио — лицо искреннее, глаза пылают. — В семнадцатом веке был пуэрториканский еретик, который утверждал, что Иисус поднял Лазаря из мертвых с помощью бакалау. Епископ сжег беднягу на костре, но сперва его накормили обедом, и он умер счастливым человеком.

Смеясь, Джордж вручил Сандосу и Энн заиндевевшие широкие бокалы с кремовой жидкостью, покрытой пеной.

— Бакардинское anejo[14], — благоговейно выдохнул Сандос. Джордж поднял свой бокал, и они выпили за Пуэрто-Рико.

— Итак, — сказала Энн серьезным тоном, с вежливым интересом приподняв изящные брови, — воплощенное приличие, если бы не очевидное намерение приложиться к напитку. — Что представляет из себя целибат?

— Это такая подлянка! — со всей искренностью живо ответил Эмилио, и Энн поперхнулась.

Он вручил ей платок, чтобы вытерла нос, затем, не дожидаясь, пока она придет в себя, встал и, сделав серьезное лицо, обратился к призрачной толпе на собрании Двенадцатого Шага прежних времен:

— Привет. Меня зовут Эмилио, и хотя я не могу этого помнить, мой нереализованный внутренний ребенок является, по-видимому, косвенным сексуальным наркоманом. Поэтому я полагаюсь на воздержание и вверяю себя Высшей Силе… У вас капает.

— Я весьма искусный анатом, — с чопорным достоинством объявила Энн, промокая платком свою блузку, — и могу в точности обрисовать механизм, благодаря которому напиток изливается из носа.

— Не просите ее это доказать, — предупредил Джордж. — Она вполне может это сделать. Вы никогда не думали о программе Двенадцатого Шага для тех, кто слишком много болтает? Ее можно назвать «Еще, еще — и поскорей».

— О боже, — простонала Энн. — Старые — лучшие.

— Шутки или мужья? — невинно спросил Эмилио. И вот так продолжалось весь вечер.

Когда он заявился к ним на ужин в следующий раз, Энн встретила Эмилио у двери, взяла его лицо в ладони и, приподнявшись на носки, впечатала ему в лоб целомудренный поцелуй.

— Первый раз вы были здесь гостем, — сообщила она, глядя в его глаза. — А теперь, мой дорогой, ты член семьи. Получи свое чертово пиво.

После этого Эмилио затевал дальние и приятные прогулки к дому Эдвардсов по крайней мере раз в неделю. Иногда он был единственным гостем. Чаще там были и другие: студенты, друзья, соседи, интересные незнакомцы, которых Энн или Джордж встречали и приводили к себе. Разговоры о политике, религии, бейсболе, войнах в Кении и Средней Азии, а также на любую иную тему, вызывавшую у Энн интерес, велись весело и до хрипоты, а вечеринки заканчивались тем, что свои последние шутки люди выкрикивали, уходя в ночь. Их жилище стало его пещерой — домом, где иезуиту были всегда рады, где он мог расслабиться и забыть о делах, где он мог впитывать энергию, вместо того чтобы ее терять. Это был первый настоящий дом, который когда-либо имел Эмилио Сандос.

Сидя в сумерках на их крытой веранде, устроенной позади дома, и потягивая напитки, он узнал, что Джордж был инженером, чья последняя работа имела отношение к системам жизнеобеспечения для подводной добычи полезных ископаемых, но чья карьера охватывала технологический интервал от деревянных логарифмических линеек до Илиака IV и Фортрана, нейронных вычислительных сетей, фотоники и наномашин. Выйдя на пенсию совсем недавно, Джордж наслаждался первыми неделями свободы, наводя лоск на старый дом, хватаясь за каждую небольшую починку, испытывая гордость за гладко выструганные деревянные рамы, кладку с выпуклыми швами, опрятную мастерскую. Он прочел множество книг, глотая их, точно попкорн. Он расширил сад, выстроил беседку, переделал гараж. Он погрузился в сытое довольство. И отчаянно скучал.

— Ты не бегаешь? — с надеждой спросил он у Сандоса.

— В школе я бегал кросс.

— Осторожнее, милый, он пытается тебя спровоцировать. Подготовка старых пердунов к марафону, — сказала Энн, восхищение в глазах которой опровергало ее сарказм. — Если Джордж продолжит заниматься этой чепухой, нам придется чинить его колени. С другой стороны, если он загнется на бегу, я сделаюсь аппетитной богатой вдовой. Я искренне верю в большую страховку.

Как выяснил Сандос, Энн посещала его курс потому, что много лет применяла медицинскую латынь и заинтересовалась исходным языком. Сначала она хотела стать врачом, но струсила, убоявшись биохимии, и поэтому начала карьеру в качестве биоантрополога. Защитив докторскую степень, Энн стала работать в Кливленде, преподавая общую анатомию в Университете Западного резервного района. Годы работы со студентами-медиками излечили ее от страха перед медицинской программой, поэтому на пятом десятке она вернулась к учебе и освоила экстренную медицину — специальность, для которой требовались терпимость к хаосу и практическое знание всех дисциплин, от нейрохирургии до дерматологии.

— Я люблю насилие, — чопорно заявила Энн, вручая Эмилио носовой платок. — Хотите, объясню, как происходит этот фокус с носом? Анатомия тут и впрямь любопытная. Надгортанник похож на сиденье маленького унитаза, который накрывает гортань…

— Энн! — завопил Джордж. Она показала ему язык.

— Как бы то ни было, экстренная медицина — потрясающая штука. Иной раз в течение часа на тебя сваливается раздавленная грудь, голова с огнестрельной раной и ребенок с сыпью.

— У вас нет детей? — спросил у них Эмилио в один из вечеров, сам удивившись вопросу.

— Не-а. Оказалось, мы не размножаемся в неволе, — сказал Джордж, нисколько не смущенный.

Энн засмеялась.

— О боже, Эмилио. Тебе это понравится. Мы применяли метод естественного цикла много лет! — Она недоверчиво выпучила глаза. — Мы думали, что это работает!

И оба застонали.

Эмилио любил Энн, доверял ей с самого начала. По мере того как проходили недели, а его чувства делались путаней, ему все сильнее хотелось с ней посоветоваться, причем он ощущал уверенность, что это ему поможет. Но открытость никогда не давалась Эмилио легко; осенний семестр уже наполовину завершился, когда однажды вечером, закончив помогать Джорджу прибираться после ужина, он решился наконец предложить Энн прогуляться.

— Ведите себя прилично, — наказал Джордж. — Я хоть и старый, зато умею стрелять.

— Расслабься, Джордж, — откликнулась Энн через плечо. — Наверное, я провалила экзамен, и он позвал меня на воздух, чтобы деликатно об этом сообщить.

Первый квартал или два они дружески болтали — рука Энн на его предплечье, ее серебряная голова почти вровень с его темной. Дважды Эмилио начинал говорить, но останавливался, неспособный найти слова. Улыбнувшись, она вздохнула и сказала:

— Ладно, расскажи мне о ней.

Сандос коротко рассмеялся и провел рукой по волосам.

— Что, это настолько очевидно?

— Нет, — мягко заверила она. — Просто я несколько раз видела тебя в университетском кафе с эффектной молодой женщиной и сложила два и два. Итак, расскажи мне!

Эмилио рассказал о непреклонной целеустремленности Мендес; ее акценте, который он мог безупречно имитировать, но не мог определить; высказывании насчет идальго, совершенно несоизмеримом с его робкой попыткой наладить отношения; враждебности, которую он ощущал, но не мог понять. И наконец, вернувшись к началу, — о почти физическом потрясении от встречи с ней. Не только оценка ее красоты или простая реакция желез, но ощущение… что он уже знает откуда-то Софию.

Когда он закончил, Энн сказала:

— Ну, это лишь догадка, но мне пришло в голову, что она сефардка.

Эмилио круто затормозил и замер, закрыв глаза.

— Конечно. Еврейка, испанская ветвь. — Он посмотрел на Энн. — Она думает, что мои предки вышвырнули ее предков из Испании в тысяча четыреста девяносто втором.

— Это многое объясняет, — пожала Энн плечами, и они продолжили прогулку. — Лично мне нравится твоя борода, милый, но она делает тебя похожим на Великого Инквизитора, каким его изображают киношники. Возможно, многое в тебе ее раздражает.

Архетипы Юнга работают в обе стороны, сообразил Эмилио.

— Балканы, — сказал он после паузы. — Ее акцент может быть балканским.

Энн кивнула.

— Возможно. Множество сефардов после высылки оказались на Балканах. Она могла приехать из Румынии или Турции. Или Болгарии. Откуда-то оттуда. — Энн присвистнула, вспомнив Боснию. — Я скажу тебе кое-что о Балканах. Если люди там считают, что могут забыть обиды, они пишут эпическую поэму и заставляют детей читать ее перед сном. Ты противостоишь пяти векам тщательно сохраняемых и очень дурных воспоминаний о католической Испанской империи.

Молчание длилось слишком долго, чтобы его следующее высказывание могло вызвать доверие.

— Я лишь хочу лучше ее понять.

Энн сделала лицо, говорившее: «О, ну конечно». Эмилио продолжил упрямо:

— Работа, которой мы заняты, достаточно трудна. Враждебность только делает ее еще тяжелей.

Мысленно Энн выдала циничный комментарий. Произносить это она не стала, но Эмилио, прочитав по ее лицу, фыркнул:

— Ой, не будь ребенком!

И Энн хихикнула, словно двенадцатилетняя девчонка, впервые услышавшая непристойный анекдот. Затем взяла его под руку, и они направились обратно, прислушиваясь к звукам района, отходящего ко сну. Собаки лаяли на них, листья шелестели и шептали. Какая-то мать звала: «Хизер, пора спать! Я не собираюсь повторять!»

— Хизер. Несколько лет не слышала этого имени. Вероятно, назвали в честь бабушки.

Внезапно Энн остановилась, и Эмилио обернулся, посмотрев на нее.

— Черт возьми, Эмилио, я не знаю — возможно, Бог столь же реален для тебя, как Джордж и я друг для друга… Нам едва исполнилось двадцать, когда мы поженились, — еще раньше, чем остыла земная кора. И поверь, никто не проживет вместе сорок лет, не заметив на пути нескольких привлекательных альтернатив.

Он попытался что-то сказать, но Энн вскинула руку.

— Погоди. Я намерена, мой дорогой, одарить тебя непрошеным советом. Знаю: это будет звучать несерьезно, — но не притворяйся, что ты не чувствуешь того, что ты чувствуешь. Именно так попадают в ад. Чувства — это факты, — сказала она, снова двигаясь с места. — Гляди прямо на них, занимайся ими. Проработай их настолько честно, насколько сможешь. Если Бог нечто вроде белой цыпочки из средних слоев, проживающей в пригороде, — что, признаю, довольно смелое предположение, — имеет значение лишь то, что ты делаешь со своими ощущениями.

Они уже могли видеть Джорджа, ожидавшего их в круге света на передней веранде. Ее голос был очень нежен.

— Может, Бог полюбит тебя сильней, если затем ты вернешься к нему с открытым сердцем.

Поцеловав Энн на прощание, Эмилио помахал Джорджу и отправился обратно в университет, получив немало пищи для размышлений. Энн присоединилась к Джорджу, но прежде чем Эмилио удалился за пределы слышимости, она прокричала:

— Эй! А что я получила за экзамен?

— Восемьдесят шесть. Ты облажалась с творительным падежом.

— Дерьмо! — завопила Энн, и сквозь темноту к нему донесся ее смех.

К понедельнику Эмилио сделал определенные выводы. Бороду он сбривать не стал, чувствуя, что это будет слишком заметно, зато подправил свое поведение, сделавшись таким же усредненным англо-американцем, как Щеголь Бриджес. София Мендес несколько расслабилась. Эмилио не позволял себе светской болтовни и вошел в ритм вопросов и ответов, который ее устраивал. Работа пошла спокойней.

Он начал встречать Джорджа Эдвардса на его тренировочной трассе и часть дистанции преодолевать вместе с ним. Эмилио решил бежать десять километров на большой весенней гонке. Джордж, собиравшийся бежать полный марафон, был рад компании. «В десяти километрах нет ничего постыдного», — уверял старший более молодого, ухмыляясь.

И он нашел для себя работу в средней школе бедного района Восточного Кливленда. Он нес свою энергию Господу.

В конце проекта Эмилио был вознагражден чем-то вроде минуты дружбы. На несколько недель София Мендес прекратила их встречи, а затем дала ему знать, что хочет кое-что показать. Эмилио встретился с ней в своем кабинете, и Мендес, обратившись к его системе, вызвала из сети файл. Жестом направив Сандоса в кресло, она села рядом с ним и сказала:

— Просто начинайте. Притворитесь, что готовитесь к назначению в миссию, где будете использовать язык, которого никогда не учили и для которого нет официальной программы обучения.

Он сделал, как ему велели. Через несколько минут Эмилио начал скакать туда и сюда, задавать наугад вопросы, гонять программу на разных уровнях. Тут было все: опыт многих лет, даже его песни. Все, чего он достиг, упорядоченное и систематизированное, увиденное сквозь призму ее потрясающего интеллекта. Спустя несколько часов Эмилио отодвинулся от стола и взглядом встретился с ее сияющими глазами.

— Прекрасно, — двусмысленно сказал он. — Просто прекрасно.

И впервые увидел, как София улыбается. Через секунду на ее лицо вернулось выражение яростной гордости, и Мендес встала.

— Спасибо. — Она помедлила, но затем твердо продолжила: — Это был хороший проект. Мне было приятно с вами работать.

Эмилио тоже поднялся, поскольку было ясно, что она намеревается уйти — вот так просто.

— Чем вы теперь займетесь? Наверное, возьмете свой гонорар и расслабитесь на бережку?

С минуту София вглядывалась в него.

— Да вы и вправду не знаете, — сказала она. — Очень уединенная жизнь, я полагаю.

Настала его очередь смотреть на нее, не понимая.

— Знаете, что это значит? — спросила София, указывая на металлический браслет, который всегда носила.

Конечно, Сандос заметил его — довольно незамысловатый предмет бижутерии, гармонировавший с предпочитаемой ею простой одеждой.

— Я получаю лишь прожиточный минимум. Гонорар выплачивают моему брокеру. Он получил контракт на мои услуги, когда мне было пятнадцать. Меня учили за его счет, и пока я не оплачу расходы, никто не имеет права нанимать меня напрямую. Я не могу снять идентификационный браслет. Он здесь, чтобы защищать интересы брокера. Я думала, такие соглашения общеизвестны.

— Это не может быть законным, — возмутился Эмилио, когда наконец смог говорить. — Это же рабство!

— Возможно, точнее будет сказать: интеллектуальная проституция. Юридически такое соглашение ближе к временному закабалению, доктор Сандос, нежели к рабству. Я не повязана на всю жизнь. Когда выплачу долг, освобожусь. — Пока говорила, Мендес собрала свои вещи, готовясь покинуть его. — И я нахожу, что этот договор предпочтительней, чем физическая проституция.

Все это было для Эмилио чересчур.

— Куда вы отправитесь дальше? — спросил он, все еще ошеломленный.

— Военный колледж армии Соединенных Штатов. Профессор военной истории уходит в отставку. Прощайте, доктор Сандос.

Пожав ее руку, Эмилио смотрел, как София уходит. Голова вскинута, царственная осанка.

6

Рим и Неаполь: март — апрель, 2060

В марте человек с украденным иезуитским удостоверением ухитрился пробраться мимо охраны резиденции в комнату Эмилио Сандоса. По счастью, Эдвард Бер как раз направлялся туда, и когда он услышал, как репортер изводит Сандоса вопросами, то со всех ног ринулся в дверь. Инерция его атаки швырнула незваного гостя в стену, где брат Эдвард держал его пришпиленным, пока звал на помощь, сопя и задыхаясь.

К несчастью, весь инцидент передавался по ТВ, транслируясь персональной видеооснасткой репортера. Пусть даже так, думал потом Эдвард, все равно приятно считать, что у мира прибавится уважения к спортивным возможностям низеньких тучных астматиков.

Это вторжение привело к ухудшению в состоянии Сандоса, для которого инцидент стал прямо-таки кошмаром. Впрочем, и перед незаконным проникновением было ясно, что в его психике не происходит существенных улучшений, при том что физическое состояние стабилизировалось. Худшие из проявлений цинги были взяты под контроль, хотя утомляемость и синяки сохранялись. Врачи подозревали, что его способность поглощать аскорбиновую кислоту ослаблена длительным воздействием космической радиации. В космосе какие-либо физиологические или генетические повреждения — обычное дело; у шахтеров особых проблем нет, поскольку их защищают скалы, но в экипажах шаттлов и персоналах космических станций многие страдают от раковых опухолей и авитаминозов.

Во всяком случае Сандос поправлялся плохо. Зубные имплантанты были сейчас невозможны; ему приладили пару мостов, так что он мог есть нормально, но аппетит у него отсутствовал, и Сандос оставался крайне худым. А его руки хирурги не решались трогать. «В нынешней ситуации нет смысла пытаться, — сказал один из них. — Его соединительная ткань точно паутина. Если ее не тревожить, она будет держать. Возможно, через год…»

Поэтому Орден обратился к отцу Сингху, индийскому умельцу, известному своими замысловатыми протезами, и тот изготовил пару приспособлений, усиливавших мускулы и помогавших Сандосу управлять пальцами. Выглядевшие хрупкими, словно сахарные нити, скрепы были прилажены над его кистями и простирались до локтей. Как всегда вежливый, Сандос похвалил искусную работу и поблагодарил отца Сингха за помощь. А затем стал практиковаться ежедневно с упрямой настойчивостью, которая сперва беспокоила, а затем стала пугать брата Эдварда.

Со временем, как их заверили, Сандос научится использовать лишь сгибатели запястий, чтобы активировать сервомоторы, работающие от разности электрического потенциала, генерируемого в мышцах предплечий. Но даже спустя месяц он, похоже, не мог обособить нужное движение, а усилия по контролю над руками забирали всю его силу. Поэтому брат Эдвард всячески старался сделать эти занятия более короткими, балансируя между прогрессом Эмилио и ценой, которую оба платили в слезах.


Через два дня после того, как схватили другого репортера, по наружной стене подбиравшегося к спальне Сандоса, отец Генерал, завершив обычную утреннюю встречу с секретарем, вызвал Эдварда Бера и Джона Кандотти в свой кабинет. К смятению Джона, Фолькер остался на месте.

— Господа, отец Фолькер полагает, что Эмилио, возможно, лучше переехать в приют, — начал Винченцо Джулиани, бросив на Кандотти взгляд, вполне ясно говоривший: заткнись и подыгрывай. — И он любезно изъявил готовность проводить духовные ритуалы. Я хотел бы узнать ваши соображения.

Сдвинувшись в кресле, брат Эдвард наклонился вперед, не решаясь высказаться первым, хотя явно имел свое мнение. Прежде чем он сумел составить предложение, заговорил Иоханнес Фолькер:

— Нас учили не принимать решений в периоды скорби. Совершенно очевидно, что Сандос переживает ныне помрачение души, и неудивительно. Он духовно парализован, неспособен двигаться вперед. Я рекомендую приют с духовником, который поможет ему сосредоточиться на задаче, стоящей перед ним.

— Возможно, парень справится лучше, если никто не будет дышать ему в затылок, — сказал Джон, сердечно улыбаясь и думая: «Ну ты, самодовольный педант!»

— Простите, отец Генерал, — поспешно вмешался брат Эдвард. Враждебность между Кандотти и Фолькером уже стала притчей во языцех, — При всем уважении, ритуалы — очень эмоциональная процедура. Не думаю, что Эмилио сейчас готов для нее.

— Должен согласиться с этим, — произнес Джон приятным голосом.

И Иоханнес Фолькер — последний человек на Земле, которого я выбрал бы в духовники для Сандоса, подумал он. Или делай то, зачем уселся, сынок, или сваливай с горшка.

— Тем не менее, если говорить только о безопасности, — продолжил Эдвард Бер, — я бы предпочел, чтобы Сандос находился где-нибудь в ином месте. Здесь, в Риме, он ощущает себя, как при осаде.

— Ну, образно говоря, так оно и есть, — сказал отец Генерал. — Я согласен с отцом Фолькером: Эмилио должен осознать, в какую ситуацию он попал. Но сейчас не время для этого, а Рим — неподходящее место. Итак, все мы согласились, что убрать Эмилио из резиденции — хорошая идея, даже если для его переезда у нас разные мотивы, правильно?

Джулиани встал из-за стола и подошел к окну, откуда он мог видеть мрачную толпу, стоявшую под зонтиками вокруг дома. Им повезло с холодной, сырой погодой, которая обескуражила этой зимой всех, кроме самых настойчивых репортеров.

— Приют к северу от Неаполя обеспечит большую уединенность, нежели мы можем гарантировать здесь, — заключил отец Генерал.

— Проблема, мне думается, в том, как вывезти Сандоса отсюда, чтобы этого не обнаружили, — сказал Эдвард Бер. — Во второй раз хлебный фургон не сработает.

— Репортеры следуют за каждой машиной, — подтвердил Фолькер.

Джулиани отвернулся от окна.

— Тоннели, — сказал он.

Кандотти озадаченно посмотрел на него:

— Простите?

— Мы связаны с Ватиканом системой тоннелей, — уведомил его Фолькер. — Можно вывести его через собор Святого Петра.

— А у нас еще есть к ним доступ? — нахмурясь, спросил Бер.

— Да, если знаешь, кого спросить, — невозмутимо сказал Джулиани и направился к двери кабинета, возвещая окончание совещания. — Господа, пока наши планы не начнут выполняться, лучше, наверное, ничего не говорить Эмилио. И кому-либо другому.


Закончив с делами в доме номер пять, Джон Кандотти стоял у передней двери, приготовив зонтик и неразумно раздражаясь оттого, что столь плохая погода длится так долго. Солнечная Италия! — подумал он, фыркнув.

Протолкавшись сквозь толпу репортеров, которые ринулись на него, как только он открыл дверь, Джон получил извращенное удовольствие, на все выкрикиваемые вопросы отвечая бессмысленными цитатами из Библии, делая шоу из набожности. Но как только журналисты остались за спиной, он вернулся мыслями к недавней встрече. Джулиани явно согласен с тем, что подвергать Сандоса ритуалам в нынешнем его состоянии было бы безумием, размышлял Джон, шагая к своему приюту. Тогда в чем смысл этого маленького спектакля с Фолькером?

По натуре Джон Кандотти не был подозрительным человеком. Есть люди, которым нравится играть в административные шахматы, натравливать одного на другого, маневрировать, плести интриги, просчитывать все на три следующих хода, но у Джона не было таланта к такой игре, и поэтому он нашел объяснение, когда уже подходил к своему дому — в тот самый миг, когда умудрился ступить в свежую кучку, оставленную собакой.

Дерьмо, подумал он, разом наблюдая и комментируя. Джон стоял под дождем, созерцая свою туфлю, ее новое украшение и собственное бесхитростное благодушие. Эта встреча, понял он, была частью некоего балансирования, чем-то вроде игры в «хорошего и плохого копов», а подстрекал к ней Джулиани. Черт возьми, Шерлок, отличное рассуждение! — язвительно сказал Джон себе.

Послушание — одно дело. Быть использованным, даже отцом Генералом, — совсем другое. Джон был оскорблен, но еще и смущен тем, что сообразил с таким опозданием. И теперь он сделался подозрительным, потому что Джулиани согласился слишком легко и даже сам придумал, как вывезти Сандоса из города. Но, соскоблив дерьмо с туфли и рассмотрев факты, Джон почувствовал себя также польщенным: в конце концов его вызвали сюда аж из Чикаго, поскольку его иезуитское начальство знало, что он почти на генетическом уровне запрограммирован презирать вонючек вроде его возлюбленного брата во Христе Йоханнеса Фолькера.

Джону самому так не терпелось убраться из Рима, что ему не хотелось глубже вникать в разрешение отца Генерала покинуть Рим. Просто играй, как легли карты, сказал он себе, и надейся, что Господь на стороне Эмилио.


В пасхальные выходные Ватикан был переполнен верующими: двести пятьдесят тысяч людей прибыло сюда, чтобы получить благословение папы, молиться, глазеть на достопримечательности, покупать сувениры или стать жертвами карманников. Джихад грозил взрывами, и органы безопасности были начеку, но никто не обратил внимания на больного мужчину, склонившегося над своими коленями и закутанного от апрельского холода, которого выкатил с площади крупный парень в популярной у туристов куртке, на которой было написано: ВЕЗУВИЙ 2, ПОМПЕИ 0. А если бы за ними кто-то и наблюдал, то удивился бы лишь тому, как легко они остановили городское такси.

— Шофер? — спросил Сандос, когда Джон пристегнул его к заднему сиденью.

Он уже едва сдерживал слезы. Толпа, подумал Джон, и шум. А также страх, что его узнают и набросятся.

— Брат Эдвард, — ответил Джон.

Эдвард Бер, облаченный в униформу таксиста, приветственно вскинул пухлую руку, а затем вновь сосредоточился на вождении. Запрет на частный транспорт уменьшил в городе интенсивность движения, но на самых агрессивных шоферов действовал, как дарвиновское давление отбора. Однако Эдвард Бер был, и по веской причине, исключительно осторожным водителем. Сев рядом с Сандосом, Джон Кандотти с комфортом развалился, довольный собой, этим днем и всем миром.

— Ловко слиняли, — громко произнес он, когда Эдвард вырулил на забитую машинами автостраду, ведущую в Неаполь.

Джон повернулся к Сандосу, надеясь, что и тот заразился мальчишеским азартом побега, когда прогуливаешь уроки ради дня украденной свободы… Но вместо этого увидел отчаянно уставшего человека, сгорбившегося на соседнем сиденье и закрывшего глаза из-за нервирующего, изматывающего путешествия через город, из-за новой боли, добавившейся к непреходящей цинготной геморрагической боли и отвратительному, пронизывающему до костей изнеможению, которого не мог исцелить покой.

В молчании Джон встретился глазами с братом Эдвардом, который лицезрел в зеркальце того же человека, и увидел, что улыбка Эда увяла так же, как и его. После этого оба вели очень тихо, так что брат Эдвард мог сосредоточиться на поворотах и плавной езде, в то же время разгоняя машину настолько быстро, насколько осмеливался.


И без того отвратительное, движение через римско-неаполитанские пригороды сделалось еще хуже из-за добавочных контрольных постов, но Джулиани принял меры, и они проезжали через посты сравнительно быстро, останавливаясь лишь затем, чтобы позволить солдатам заглянуть под днище и бегло оглядеть багаж. Еще только смеркалось, когда они прибыли в неаполитанский дом, построенный в начале шестидесятых годов XVI века по проекту Тристано — без вдохновения, но прочно и практично. У двери их встретил сочувственно помалкивающий священник, без лишней суеты проводивший гостей в отведенные им покои.

Вместе с Сандосом брат Эдвард вошел в его комнату и остановился, глядя, как Эмилио опускается на кровать и, вялый, заваливается на спину, руками прикрывая глаза от верхнего света.

— Я распакую ваши вещи, хорошо, сэр? — спросил Эдвард, ставя чемодан на пол.

Послышался слабый звук согласия, поэтому он стал укладывать одежду в комод. Вынув из чемодана скрепы, Эдвард помедлил: это не Эмилио, а он начал искать предлоги, чтобы избегать упражнений.

— Может, сегодня не будете упражняться, сэр? — предложил он. — Давайте я принесу вам чего-нибудь поесть, а затем вы вздремнете.

Сандос издал короткий жесткий смешок:

— «Спать и видеть сны…» Нет, Эдвард, сон — не то, что мне сейчас нужно. — Он свесил ноги с кровати и сел, выставив руку. — Давай тренироваться.

Вот этого Эдвард уже стал бояться: момента, когда он должен помогать Эмилио вставлять эти ужасные пальцы в их проволочные футляры, а затем стягивать ремни вокруг его локтей, добиваясь, чтобы электроды плотно прилегали к атрофированным мышцам, вынужденным теперь выполнять двойную работу.

С рук Сандоса не сходили синяки. Часто, как и сегодня, неловкий из-за желания быть осторожным, Эдвард слишком затягивал дело, и Эмилио шипел от боли, а на его лице проступало напряжение, в то время как Эдвард шептал бесполезные извинения. Затем обычно наступало молчание, после чего Сандос открывал влажные глаза и начинал методичный процесс активизации сервомеханизмов, которые приводили большой палец к остальным, от наименьшего к самому большему, сперва правая рука, затем левая, раз за разом — под судорожный стрекот микрошестеренок.

Ненавижу это, мысленно повторял брат Эдвард снова и снова, пока длилось его дежурство. Ненавижу. И следил за часами, чтобы остановить пытку как можно раньше.

Сандос никогда не произносил ни слова.


Распаковав свои вещи, Джон Кандотти отыскал трапезную. Убедившись, что брат Эдвард уже позаботился как о питании Эмилио, так и о своем, Джон перехватил на кухне легкий ужин, болтая с поваром об истории этого приюта и о том, каково было здесь, когда извергался вулкан.

— В общей комнате зажжен настоящий огонь — из дров, — сказал брат Косимо Джону, пока тот приканчивал тарелку пасты с мидиями. — Незаконно, но на побережье это вряд ли заметят. Все улики развеет ветер. Бренди, святой отец? — предложил Косимо, вручая Кандотти стакан.

И поскольку Джон не смог придумать вразумительного возражения этой замечательно привлекательной идее, он проследовал в указанном поваром направлении к камину, где вознамерился бесстыдно насладиться теплом.

В общей комнате было темно, если не считать света, мерцающего в очаге. По краю комнаты смутно проступала скудная мебель, но Джон сразу направился к паре стульев с высокими спинками, повернутых к огню, и опустился на ближний, погружаясь в бездумную кошачью негу. Это была прекрасная комната: обшивка из орехового дерева, роскошная облицовка камина, покрытая резьбой несколько веков назад, но ныне запылившаяся и стершаяся, — и Джон легко мог вообразить время, когда деревьев было столь много, что древесину можно было расходовать вот так, запросто: для оформления, для тепла.

Он как раз протянул ноги к огню и лениво прикидывал, будет ли следующее избрание папы знаменоваться появлением белого дыма над Сикстинской капеллой, когда его привыкшие к темноте глаза вдруг заметили Сандоса, стоявшего возле высоких окон и глядевшего на береговую линию, расположенную далеко внизу, где мерцали в лунном свете скалы, а пляж окаймлял прибой.

— Я думал, вы уже спите, — тихо сказал Джон. — Трудная поездка, да?

Сандос не ответил. Он начал прохаживаться — беспокойный, несмотря на усталость, — ненадолго присел в дальнее от Кандотти кресло, затем опять встал. Он близок, подумал Джон. Он очень близок.

Но когда Сандос заговорил, это оказалось не то, на что Джон надеялся или чего ждал: очищающий надлом, признание, которое помогло бы Эмилио простить себя, выплеск рассказа о тех событиях, дополненный мольбой о понимании… Какой-либо вид эмоциональной разрядки.

— Вы ощущаете Бога? — без преамбулы спросил Сандос.

Странно, насколько смутил Джона этот вопрос. Орден Иисуса редко привлекал мистиков — обычно они тяготели к кармелитам, траппистам или в конце концов оказывались просто харизматиками. Как правило, иезуитами становились люди, которые нашли Бога в своей работе, научной или более утилитарной, связанной с социальными службами. Независимо от рода занятий, они посвящали себя этому и поступали так во имя Господа.

— Не напрямую. Не как друга либо личность, я полагаю. — Джон прислушался к себе. — Думаю, даже не как «слабый шепчущий звук». — Некоторое время он следил за пламенем. — Я бы сказал, что нашел Бога в служении Его детям. «Ибо алкал я, и вы дали мне есть; жаждал, и вы напоили меня; был наг, и вы одели меня; был болен, и вы посетили меня; в темнице был, и вы пришли ко мне».

Слова медленно затухали в воздухе, огонь мягко потрескивал и шипел. Прекратив вышагивать, Сандос стоял неподвижно в дальнем углу комнаты — лицо скрывает тень, на металлических экзоскелетах рук отблескивает пламя.

— Не уповайте на большее, Джон, — сказал он. — Иначе Бог разобьет ваше сердце.

А затем он удалился.


И один пошел в комнату, которую ему выделили, и резко остановился, увидев, что дверь закрыли. Пока справлялся с руками, почувствовал, как вскипает вулканический гнев, но вынудил себя смирить ярость, чтобы сосредоточиться на том, чтобы открыть дверь, а затем оставить ее открытой на ширину ладони, — хотя ужас оказаться взаперти был сейчас едва ли сильнее желания захлопнуть дверь пинком. Он действительно очень хотел ударить или подбросить что-то и старался унять порыв, сгорбившись в деревянном кресле и раскачиваясь над своими руками. Верхний свет оставили зажженным, что усиливало головную боль. Он боялся встать и пройти к выключателю.

Тошнота прошла, а когда Сандос открыл глаза, то увидел на ночном столике, рядом с узкой кроватью, старый ПЗУ-журнал с запиской-окном, перекрывавшей текст. Он встал, чтобы прочесть ее. «Доктор Сандос, — гласила записка, — за годы Вашего отсутствия произошла переоценка личности Марии Магдалины. Возможно, Вас заинтересует новая трактовка. Ф.».

Рвота продолжалась еще долго после того, как блевать стало нечем. Когда тошнота отступила, Сандос встал, потея и дрожа. Затем вынудил свои руки ухватить и разбить о стену ПЗУ-блокнот, после чего вытер рукавом рот и повернулся к двери.

7

Кливленд и Сан-Хуан: 2015–2019

Закончив дела в университете Джона Кэролла, Эмилио Сандос попросил, чтобы его направили обратно в Ла Перла, на Пуэрто-Рико. Просьбу должны были рассматривать в епархии Антильских островов, но Эмилио не удивился, когда ему позвонил Далтон Уэсли Ярбро, архиепископ Нового Орлеана.

— Служба, ты уверен? Теперь, закончив морочить тебе голову, мы получили для тебя профессорство в Ле Мойне. Рей всем плеши проел, проталкивая тебя на эту лингвистическую должность, — сказал Д. У.

Если не знать Д. У. хорошо, его техасский говор почти невозможно понять. Он мог говорить на стандартном английском, когда этого хотел, но, как однажды сказал он Эмилио: «Сынок, при обетах, которые мы приняли, возможность пооригинальничать выпадает нечасто. Поэтому я нахожу поводы для смеха где только можно».

— Я знаю, — сказал Эмилио. — В Ле Мойне замечательный факультет, но…

— В Сиракузах не такая плохая погода, — весело солгал Д. У. — А Ла Перла, сынок, ничего не забывает. Там не будет вечеринок «Добро пожаловать домой».

— Знаю, Д. У. — произнес Эмилио серьезно. — Вот для того мне и нужно вернуться: чтобы успокоить кое-каких призраков.

Ярбро обдумал это. Почему ему хотелось согласиться: из-за привязанности к Эмилио или из чувства вины? Д. У. всегда ощущал, что на нем лежит половина ответственности за то, как складываются дела, — хорошо ли, плохо ли. Это было нахальством; Эмилио сам принимал решения. Но Д. У. видел в парнишке потенциал и не колебался ни минуты, когда подвернулся шанс вытащить мальца из Ла Перла. Эмилио способен на большее, чем просто следовать своим ожиданиям; тем не менее за все приходится платить.

— Что ж, ладно, — сказал Д. У. наконец. — Я посмотрю, что тут можно сделать.

Двумя неделями позже, вступив в свой кабинет, Эмилио заметил свечение пришедшего сообщения. Когда открывал файл, руки слегка дрожали, и винить за это ему хотелось турецкий кофе, к которому успел пристраститься, но он понимал, что причина в нервах. А признав это, смог успокоиться. Non mea voluntas sed Tua fiat[15], подумал Эмилио, приготовившись вести себя так, будто ему отказали.

Архиепископы, от которых это зависело, удовлетворили его просьбу без комментариев.


В декабре он позвонил из Сан-Хуана Энн и Джорджу Эдвардсам, дополнительно потратившись на видеосвязь, поскольку хотел видеть их лица и чтобы они видели его. «Приезжайте работать со мной», — сказал он. Из клиники уходил врач, служивший по трудовой повинности, и заменить его не было желающих. Может быть, Энн возьмется? А Джордж, с его разносторонним опытом инженера и домовладельца, мог бы подновить здания, учить детей всяким практичным ремеслам, восстановить сеть, которая связала бы Энн с крупными больницами, а детей — с преподавателями на стороне.

Прежде чем они собрались ответить, Эмилио рассказал им о Ла Перла — в сухих статистических деталях. На сей счет он не питал иллюзий и не собирался внушать их Эдвардсам. Все, на что они могли надеяться, это спасти несколько жизней — из многих тысяч, наводнявших трущобы.

— Ну, не знаю, — с сомнением сказала Энн, но он видел ее глаза, а поэтому знал ответ. — Обещаешь, что там будет множество драк на ножах?

Подняв руку, Эмилио поклялся:

— Каждый уикенд. А также огнестрельные раны. И автомобильные катастрофы.

Все трое знали, что это лишь черный юмор. Там будут дети, рожденные от тринадцатилеток, явившихся в клинику с «болями в животе». Сдвинутые позвонки, вывихнутые плечи, поврежденные запястья, колени, изношенные на капоковой фабрике. Руки, желтые от инфицированных порезов, полученных на рыбообрабатывающем заводе. Сепсисы, диабеты, меланомы, неудачные аборты, туберкулез, астма, недоедание, венерические болезни. Спиртное и наркотики, отчаяние и злоба, глубоко въевшиеся в нутро. «Нищих всегда имеете с собою», — сказал Иисус. Это было предупреждение, спрашивал себя Эмилио, или приговор?

Он увидел, что Энн смотрит на Джорджа, сидевшего в задумчивости.

— Среди пенсионеров прямо-таки демографический взрыв. Шестьдесят девять миллионов старых пердунов, играющих в гольф и жалующихся на геморрой! — фыркнул Джордж. — Когда кто-то из них сыграет в ящик — только вопрос времени.

— Не представляю ни тебя, ни себя играющими в гольф, — сказала Энн. — Уж лучше ехать, тебе не кажется?

— Правильно. Мы отправляемся, — объявил Джордж.

И вот так в мае 2016 года Энн и Джордж Эдвардсы перебрались в арендуемый дом, расположенный в Старом Сан-Хуане, всего в восьми пролетах лестницы от клиники, где Энн заступила на должность. Эмилио взял короткий отпуск, чтобы помочь им устроиться. После того как Эдвардсы разжились кроватью, главной их заботой стало приобретение большого деревянного стола с набором стульев, которые можно было бы вокруг него расставить.


Свою работу Эмилио начал просто: привел в порядок оборудование миссии, систематизировал и изучил имущество, заново и без спешки ознакомился с районом. Он работал в рамках существующих программ: сперва — бейсбольная лига, затем — школьные дела.

Но Эмилио всегда был готов к тому, что тот или иной ребенок может выбраться и сбежать, если захочет. Он купил кучу лотерейных шаров, раздавая номера, но не теряя из виду детей с талантом к статистике, заманивая таких к Джорджу, который давал им играться с интернетом и даже стал опекать пару ребят, неплохо справлявшихся с математикой. Встретив девочку, плачущую над сбитым машиной псом, Эмилио привел к Энн первую помощницу, одиннадцатилетнюю Марию Лопез, — малышку с добрым сердцем и желанием учиться.

А еще был там маленький кошмар по имени Фелипе Рейес, торговавший краденым возле клиники, мальчик с самым непотребным лексиконом, который когда-либо встречала многоопытная Энн Эдвардс. Послушав малыша, на двух языках поносившего прохожих, которые у него ничего не купили, Эмилио сказал: «Ты худший торговец из всех, кого я видел, но, mano[16], говорить ты умеешь!» Он научил Фелипе ругаться на латыни, а со временем приохотил его служить мессы и помогать в иезуитском центре.

Первые месяцы в клинике Энн провела, читая записи и приобретая мрачное представление о практикуемой здесь медицине. Она занималась инвентаризациями и инспекциями, модернизировала оборудование, пополняла припасы, а заодно оказывала неотложную помощь: оторванный палец, инфекции, опасные беременности и преждевременные роды, огнестрельные раны. И постепенно узнавала, кто среди ее коллег на этом острове захочет принять больных, направляемых ею.

Джордж тоже обживал новое место, составляя бесконечные списки, меняя в клинике замки на каждой двери, окне и кладовке, обновляя программы, связывавшие иезуитский центр с веб-сайтами и библиотеками, налаживая подержанное, но исправное медицинское оборудование, которое заказывала Энн. Ради собственного удовольствия, ублажая свой давний интерес к астрономии, Джордж устроился работать гидом на аресибский радиотелескоп.

Здесь он и встретил Джимми Квинна, который привел их всех к Ракхату.


— Джордж, — спросила Энн однажды за завтраком, через несколько месяцев после того, как они переехали в Пуэрто-Рико, — Эмилио когда-нибудь рассказывал тебе о своей семье?

— Нет, насколько я помню.

— По-видимому, мы должны были их уже встретить. Не знаю. В этом районе есть подводные течения, которых я не понимаю, — призналась Энн. — Дети обожают Эмилио, но те, кто постарше, относятся к нему весьма сдержанно.

На самом деле более чем сдержанно, подумала она. Враждебно.

— Ну, в Ла Перла ведь полно мелких евангелических церквей. Возможно, причина в религиозном соперничестве. Трудно сказать.

— А что, если устроить вечеринку? В клинике, я имею в виду. Может, растопит лед…

— Конечно, — пожал плечами Джордж. — Бесплатная еда всегда была отличной приманкой.

Таким образом Энн взяла на себя заботу об угощении — при поддержке нескольких женщин из района, с которыми успела подружиться. К ее удивлению, лишенный отцовских инстинктов Джордж с энтузиазмом включился в приготовления, а затем и в само празднество, раздавая сласти и мелкие игрушки, запуская самодельные ракеты, надувая шары и вообще всячески дурачась с детьми. Эмилио тоже изумил ее, показывая всевозможные фокусы, управляясь с толпой детей, словно профессионал, вызывая вопли и взрывы смеха, вовлекая матерей и бабушек, а также теток и старших братьев с сестрами.

— Черт возьми, где ты выучился фокусам? — прошептала ему Энн позже, когда стайки детей окружили взрослых, раздававших мороженое.

Эмилио выкатил глаза:

— Ты хоть представляешь, какие длинные ночи у Полярного круга? Я нашел книгу. И у меня было полно времени, чтобы практиковаться.

Когда все закончилось, Энн проводила последних детей до дверей и вернулась в кабинет, где застала двух своих любимых мужчин в самый разгар спора.

— Он поверил тебе! — кричал Эмилио, подметая пол, усыпанный цветной бумагой и конфетти.

— Да ничего подобного! Он знал, что я шучу, — сказал Джордж, запихивая мусор в мешок.

— Что? Кто поверил чему? — спросила Энн, принявшись убирать остатки мороженого. — Дорогой, под этим столом тарелка. Не достанешь ее для меня?

Эмилио выудил миску и положил к остальным.

— Один из малышей спросил Джорджа, насколько он старый…

— А я сказал, что мне сто шестьдесят. Он знал, что это шутка.

— Джордж, ему только пять лет! Он поверил тебе.

— О, замечательно. Милый способ знакомиться с соседями, Джордж, обманывая их детей, — сказала Энн.

Но когда мужчины затеяли добродушный диспут о моральном различии между ложью детям и шуточками в стиле разговорного жанра, она лишь ухмылялась и посмеивалась. Обоим этим парням следовало бы стать отцами, подумала Энн, видя, как они сияют лишь оттого, что доставили радость детям. Такая мысль ее слегка опечалила, но задерживаться на ней Энн не стала.

Первая вечеринка имела такой успех, что за ней последовали другие, более масштабные и даже более веселые. А к ним всегда пристегивались какие-нибудь оздоровительные акции. Энн раздавала презервативы и делилась сведениями о предохранении с каждым, кому было больше одиннадцати, или делала вакцинацию малышам младше шести лет, или проверяла на отсутствие головных вшей, или измеряла кровяное давление. Неделя после фиесты всегда оказывалась более обычного загруженной пациентами, людьми с «маленькими вопросами», часто оказывавшимися серьезными медицинскими проблемами, из-за которых они страдали годами. Джордж стал проводить в иезуитском центре больше времени, и там к нему прибилась пара новых ребят. Небольшое достижение, но достаточное для ощущения, что они на верном пути. И, похоже, люди были рады их приезду.

Пока шли недели, до Энн доносились отрывки из биографии Эмилио, в которой вроде бы фигурировали родичи с серьезными сдвигами, а также весьма скверная коммерция. Не слишком неожиданно, если вдуматься. Как представитель поколения, в котором было нормой с непотребным хныканьем выставлять напоказ свое нутро, Энн относилась к молчанию Эмилио со смешанными чувствами. Необработанная рана могла загноиться и отравить существование; с другой стороны, ее восхищала способность замкнуться наглухо и продолжать жить. Эмилио, разумеется, имел право не открывать постыдные детали своего детства даже друзьям. Или, возможно, особенно друзьям, чье доброе мнение о нем, как он мог думать, не выдержит этих откровений. Поэтому, хотя ей и было любопытно, Энн чувствовала, что ее интерес нескромен, и никогда не спрашивала Эмилио о его семье.

Конечно, это не мешало Энн выискивать в округе людей, которые были похожи на него. Ее глаз антрополога отмечал редкую изменчивость лица Эмилио. То он выглядел, как голливудский испанец: черная борода и величавый взгляд, пылкое лицо светится умом; а в следующий миг все, что она могла видеть, — это загадочную жесткость и врожденную стойкость индейца. Те же черты Энн видела в горделивой женщине на цветочном рынке, которая могла быть его старшей сестрой. Но Эмилио никогда даже не намекал, что у него есть сестры или братья, а Энн догадывалась, что если человек настолько скрытен, то для этого должны быть серьезные причины. Поэтому она не была совсем уж не готова к тому, что, как обнаружилось, у Эмилио и вправду есть брат. Но что застигло ее врасплох, так это ее собственные чувства.

Той ночью Энн находилась в доме одна, выискивая для одного из своих пациентов информацию по косолапости, когда позвонил Эмилио и попросил встретиться с ним в клинике. Его речь звучала невнятно, но Энн не могла поверить, что он напился.

— Эмилио, что стряслось? Что с тобой? — спросила она, не столько изумленная, сколько перепуганная.

— Объясню, когда придешь. Трудно говорить.

Джордж дежурил на аресибском телескопе ради какого-то ночного снимка, интересующего его. Энн связалась с ним, чтобы сообщить о происходящем, хотя сама знала немного, и попросила немедленно приехать домой. Затем поспешила к клинике, сбегая по восьмидесяти ступеням. Когда Энн подошла к кабинету, тот выглядел пустым, и она было усомнилась, что правильно поняла Эмилио. Но затем, к своему облегчению, обнаружила, что дверь не заперта, а Эмилио ждет внутри, сидя в темноте.

Включив свет, Энн ахнула, увидев, как он выглядит, но тут же надела маску врачебной отстраненности — так же тщательно, как проделала это с халатом и перчатками.

— Что ж, святой отец, — сухо произнесла она, берясь рукой за его подбородок и поворачивая лицо из стороны в сторону, чтобы лучше рассмотреть, — с мягкостью, которая противоречила ее тону. — Вижу, ты подставил другую щеку. Причем неоднократно. Не смейся. Иначе у тебя опять треснет губа.

Энн видела достаточно подобных повреждений, чтобы наклониться и проверить его пальцы — на предмет ссадин и сломанных костей. На его кистях не было отметин. Она нахмурилась, все еще держа Эмилио за руки, но он отвел глаза. Вздохнув, Энн встала и отворила кладовку, где открыла стеклянный шкаф, достав оттуда все, что ей сейчас требовалось. Зрачки у Эмилио реагировали нормально, и он смог ей позвонить; невнятная речь не имела отношения к невралгии; контузии не было, но лицо ему попортили основательно. Пока она собирала инструменты, он тихо произнес из соседней комнаты:

— Думаю, сломано ребро. Я слышал, как что-то треснуло.

Секунду помедлив, Энн зарядила инъектор дозой активатора иммунной системы.

— Из-за порезов, — сказала она, подняв инъектор, чтобы Эмилио видел. — Сможешь снять рубашку или требуется помощь?

С пуговицами он справился, но не смог вытащить окровавленную рубаху из джинсов. Возможно, тот, кто его бил, не знал, что Эмилио священник, подумала она, гадая, изменило ли бы это хоть что-нибудь. Энн помогла ему с рубахой, стянув ее с его рук и стараясь без необходимости не дотрагиваться до Эмилио. Он цвета кленового сиропа, ужаснулась Энн, но сказала просто:

— Ты прав насчет ребра.

Она видела синяк в том месте на спине, куда пришелся удар, сломавший кость. Кто бы это ни был, он пнул Эмилио, когда тот упал. Целил по почке, однако попал чуть выше. Судя по звуку, легкие были чистыми, но Энн помогла Эмилио подойти к портативному визуализатору и просканировала торс, проверяя внутренние органы. Пока ждала сканограмму, пустила в ход инъектор, затем опрыскала анестетиком порез над его глазом.

— Этот нужно зашить, а остальное я смогу сделать биоклеем.

Сканограмма выглядела неплохо. Надлом правого шестого ребра, тонкая трещинка на седьмом. Болезненно, но неопасно. Анестетик подействовал быстро. Эмилио сидел молча, позволив Энн вымыть его лицо и стянуть края пореза.

— Ладно, сейчас самое неприятное. Подними руки и дай мне забинтовать ребра. Да, я знаю, — мягко сказала Энн, когда он задохнулся. — Будет болеть с неделю или чуть больше. Советую пока воздерживаться от чихания.

Ее искренне удивило, как трудно оказалось для нее находиться к нему настолько близко. До этой минуты она могла бы поклясться, что давно свыклась со своим старением и отсутствием детей. Этот красавец заставил ее пересмотреть оба допущения. Он то входил в фокус, то выходил из него: сын, любовник. Это было абсолютно неуместно. Но Энн Эдвардс не была склонна к самообману и знала, что она чувствует.

Закончив бинтовать, Энн дала ему перевести дух, пока перезаряжала инъектор. Не спрашивая разрешения, прижала наконечник к его руке во второй раз и сказала:

— Свои страдания ты сможешь принести на алтарь завтра. А сейчас ты заснешь. У нас есть примерно двадцать минут, чтобы доставить тебя в кровать.

Эмилио не возражал; и в любом случае спорить было поздно. Энн убрала инъектор и помогла ему надеть рубаху, позволив самому застегивать пуговицы, пока относила инструменты.

— Не хочешь мне рассказать об этом? — спросила она наконец, присев на край стола.

Эмилио глянул на нее сквозь упавшие на лоб волосы, чернеющие на фоне бинтов. Похоже, синяк на скуле будет эффектным, подумала Энн.

— Нет. Пожалуй, не стоит.

— Что ж, — негромко сказала она, поддержав Эмилио, когда он поднялся на ноги, — я не стану считать, будто ты ввязался в кабацкую драку из-за девицы, но могу придумать и более зловещее объяснение, если ты не желаешь потакать моему праздному любопытству.

— Я ходил повидаться с братом, — сказал Эмилио, взглянув в ее глаза.

Итак, у него есть брат, отметила Энн.

— И он сказал «Добро пожаловать домой, Эмилио», а потом тебя отметелил?

— Что-то вроде этого. — Он помолчал. — Я пытался, Энн. Я честно пытался.

— Не сомневаюсь, милый. Ладно, пошли домой.

Покинув клинику, они направились вверх по ступеням. Священник был уже слишком сонным, чтобы реагировать на взгляды и вопросы Энн. Джордж встретил их примерно на полпути. Хотя Эмилио весил немного, потребовались усилия обоих Эдвардсов, чтобы поднять его по последнему пролету и доставить в дом. Он стоял, покачиваясь, пока Джордж раздевал его, а Энн стелила постель.

— Простыни? — невнятно спросил Эмилио, по-видимому, беспокоясь, что запачкает белье кровью.

— Плевать на простыни, — сказал Джордж. — Просто ложись в кровать.

Эмилио заснул раньше, чем его накрыли одеялом.


Закрыв дверь комнаты для гостей, Энн в темноте коридора потянулась к знакомым рукам мужа. Ни он, ни она не удивились ее плачу. Джордж обнимал ее долго, а затем они пошли на кухню. Разогревая ужин, Энн рассказала ему кое-что, но Джордж догадался о большем, чем она решилась ему доверить.

Перебравшись в столовую, они освободили часть стола, сдвинув на край разбросанные по нему вещи, и некоторое время ели в молчании.

— Знаешь, почему я в тебя влюбился? — неожиданно спросил Джордж.

Энн покачала головой, озадаченная тем, что он спросил об этом сейчас.

— Я услышал, что ты смеешься в вестибюле, — как раз перед тем, как вошел в класс испанского в тот первый день. Я еще тебя не видел. Лишь слышал твой потрясающий смех: полная октава, от верха до низа. И я должен был услышать его снова.

Она осторожно положила вилку и, обогнув стол, подошла к его креслу. Его руки обхватили ее бедра, и Энн притянула голову Джорджа к своему животу, ласково обняв.

— Давай жить вечно, муженек, — сказала Энн, убирая серебряные волосы с его лица и наклоняясь, чтобы поцеловать.

Джордж усмехнулся, глядя на нее снизу.

— Идет, — охотно согласился он. — Но лишь потому, что это сильно взбесит парня из страховой компании, у которого ты купила пожизненные ренты.

И она рассмеялась — полная октава, от верхнего «си», будто звенящие колокольчики.


На следующее утро Энн поднялась рано, хотя ночь была трудной, и, натянув белый махровый халат, пошла взглянуть на Эмилио. Он еще крепко спал — почти в той же позе, в какой его оставили. Энн слышала Джорджа, готовившего на кухне кофе, но встретиться с ним была еще не готова. Вместо этого она вошла в ванную и закрыла дверь. Уронив халат с плеч, повернулась к большому зеркалу.

Там Энн внимательно осмотрела результаты полувека дисциплинированной диеты и нескольких десятилетий суровых балетных занятий. Ее тело никогда не набирало вес, вынашивая детей. После наступления менопаузы Энн начала принимать гормоны, якобы потому, что ей грозили болезни сердца и остеопороз, — тонкокостная голубоглазая блондинка, курившая в течение двадцати лет, пока не бросила в медицинской школе. На самом деле, не имея такой компенсации, как дети, она цеплялась за иллюзию относительной молодости, искусственно продлевая средний возраст. Не страшно быть старой — пока не выглядишь, как старуха. В целом Энн была довольна тем, что видела.

И поэтому она заставила себя представить, как на нее мог бы смотреть Эмилио, проработать в сознании любой мыслимый сценарий, по которому он мог прийти к ней — нынешней Энн. Она не отвела взгляда от зеркала: акт воли.

Закончив с этим упражнением, Энн отвернулась от своего отражения и пустила душ. Приемный сын, думала она, пока по ее плечам колотили струи. Сагадиский приемный сын, с которым старуха может флиртовать и неприлично шутить — через отчетливую границу разных поколений. Это было близко к тому, в чем Энн нуждалась. Антропология во спасение — после всех этих лет.

И тут она замерла, спрашивая себя: а что нужно Эмилио? Сын, стало быть, подумала она. Или вроде сына.

Выключив воду, Энн ступила на коврик, вытерлась и надела джинсы с тенниской. Занятая утренним ритуалом, она почти забыла о ночном несчастье. Но прежде чем покинуть ванную, Энн бросила последний взгляд на свое отражение. Неплохо для старой вешалки, весело подумала она и, минуя в коридоре Джорджа, изумила его, ухватив за поджарый зад.


Когда Эмилио проснулся, в доме никого не было. Довольно долго он лежал неподвижно, вспоминая, как попал в эту кровать. В конце концов тупой стук в голове убедил его, что в вертикальном положении он будет чувствовать себя лучше. Используя руки и мышцы живота, а грудь стараясь не тревожить, Эмилио сел. Затем встал, держась за спинку кровати.

На стуле возле его постели висел купальный халат, из кармана которого торчала зубная щетка — так, чтобы он наверняка заметил. На ночном столике стоял флакон с таблетками, рядом лежала записка от Энн: «Две, когда проснешься. Две перед сном. От них тебе не станет groggy. На кухне — кофе». Пару секунд Эмилио гадал, что означает groggy. Тошнить, предположил из контекста, но сделал мысленную пометку, что нужно проверить в словаре.

Стоя в ванной, он решил воздержаться от душа, опасаясь за бинты, стягивавшие ребра. Насколько смог, Эмилио вымылся и безучастно уставился на свое отражение, отметив яркие цвета и отеки. Внезапно нахлынула паника, когда он подумал, какой сейчас день и который час, страшась, что сегодня воскресенье и что он подвел свою небольшую паству, не удосужившись явиться. Нет, вспомнил он. Сегодня, должно быть, суббота. А в церкви лишь юный Фелипе Рейес, готовый отправлять службу. Эмилио засмеялся, предвкушая фантастическую головомойку на латыни, которую ему задаст Фелипе, но боль в грудной клетке заставила его оцепенеть, и он осознал, что ему впрямь придется выложиться, проводя завтрашнюю мессу. Эмилио вспомнил слова Энн, сказанные прошлой ночью: «Свои страдания ты сможешь принести на алтарь завтра». Говорила она с сарказмом, но понимала, что его ждет.

Эмилио медленно оделся. На кухне Энн и Джордж оставили для него свежий хлеб и апельсины. Но его еще слегка подташнивало, поэтому он ограничился черным кофе, умерившим головную боль.

Когда он вышел из дома, было около двух часов дня. Эмилио позволил себе явную непристойность и, собравшись с духом, на виду у всех направился к своей квартирке, расположенной возле берега.

Каждому, кто его останавливал, Эмилио выдавал новую историю, и, по мере того как он продвигался к дому, эти объяснения делались все смешнее и все невероятнее. Люди, которые раньше никогда с ним не говорили, теперь смеялись и застенчиво предлагали помощь. Дети сбивались в стайки и бежали за ним, передавая приглашения к обеду от своих матерей. Фелипе ревновал.

Эмилио мог пользоваться лишь левой рукой, поднимая освященные хлеб и вино, но месса следующего утра оказалась самой посещаемой с тех пор, как он вернулся в Пуэрто-Рико. Пришла даже Энн.

8

Аресибо: май, 2019

Этой же весной предложение Джимми Квинна, написанное для доктора Яногучи, пропустили через каналы ИКА, обсудили и одобрили. По договоренности с ее брокером, согласившимся на состязательный аспект предложения, была нанята София Мендес, которая выставила вполне прозрачный критерий того, как следует судить об успехе или провале проекта. После непродолжительных переговоров ИКА принял ее условия. Если она победит, брокер должен получить втрое против обычного гонорара — достаточно, чтобы погасить ее долг. Если проиграет, ИКА может принять программу с учетом выявленных ограничений, но не платить ничего. Ее брокер мог затем продлить контракт с тройной оплатой на время, которое займет у нее выполнение проекта ИКА. Джимми был очень доволен.

Но София Мендес, в конце апреля завершив свой сингапурский проект и приготовившись работать с ИКА, не радовалась. Она сохраняла холодную нейтральность, сосредоточившись на том, что есть, и игнорируя то, что может быть. Она выжила благодаря наследственности и опыту, помогавшим ей видеть реальность, не затуманенную эмоциями. Это был талант, который хорошо послужил ее семье на протяжении веков.

До выдворения евреев из Испании в 1492 году древние Мендесы были банкирами, финансировавшими королевскую семью. Изгнанные из Иберии, они были радушно приняты Оттоманской империей, охотно пускавшей на свои земли сефардских торговцев и астрономов, ученых и поэтов, архивариусов, математиков, переводчиков и дипломатов, философов и банкиров вроде Мендесов, которых их католические величества, Фердинанд и Изабелла, выжили из Испании. Сефарды быстро вошли в число самых полезных и деятельных людей империи, их община была представлена на самом верху выдающимися личностями, служившими череде султанов, как их предки служили при испанских дворах. Культура, подарившая миру Талмуд и непревзойденного ученого-философа Маймонида, вновь стала влиятельной и уважаемой.

Но все меняется. Оттоманская империя стала просто Турцией. В XX веке фамилия Мендесов состояла из скромных, образованных людей, которые не рассказывали чужакам о своем славном прошлом, но собственным детям не позволяли его забыть. Они не тратили время, оплакивая былое; они делали лучшее, что позволяли обстоятельства, а их лучшее было, как правило, превосходным. И это унаследовала София. Деньги и влияние ушли; гордость и ясный ум — нет.

Когда Стамбул принялся кромсать себя на обломки в безумии второй курдской войны, Софии Мендес было тринадцать. Прежде чем ей исполнилось четырнадцать, ее мать погибла от взрыва случайного минометного снаряда. Через несколько недель ее отец, экономист, отправился на поиски еды и больше не вернулся к развалинам, оставшимся от их дома, — вероятно, тоже погиб. Детство Софии, в котором были книги и музыка, любовь и учеба, закончилось. Из города, блокированного войсками ООН и оставленного пожирать себя, нельзя было уйти. Одинокая и беспомощная, она оказалась в мире бессмысленной бойни. Согласно восьмисотлетней сефардской традиции, после двенадцати с половиной лет она стала «богерет аль ришут нафша[17]» — взрослой с правом распоряжаться своей душой. Тора учит: «Выбирай жизнь». И поэтому, вместо того чтобы гордо умереть, София Мендес продала, что у нее было продать, и выжила.

Ее клиентами были в основном подростки, осатаневшие от насилия, и мужчины, которые, возможно, были когда-то порядочными мужьями и хорошими отцами, но ныне сделались ополченцами нескольких десятков ожесточенных группировок — все, что осталось от замечательного космополитического общества, некогда славившегося многообразием, как славились Сан-Франциско, Сараево, Бейрут. София училась получать плату вперед и уноситься сознанием подальше, пока использовали ее тело. Она узнала, что смертельный страх оборачивается смертоносным гневом и что мужчины, которые плачут в ее объятиях, вполне могут попытаться ее убить перед тем, как уйти, и училась пользоваться ножом. Она училась тому, чему учится каждый во время войны. Пережить этот кошмар — единственное, что имеет значение.

Из шеренги девчонок на углу француз выбрал Софию потому, что даже после полутора лет, проведенных на улице, она все еще была красива. Жана-Клода Жобера всегда влекли контрасты. В этом случае — бледная кожа и черные волосы вкупе с четко очерченными бровями; аристократическая осанка и грязная школьная униформа; юность и опыт. У него имелись деньги, а в Стамбуле еще можно было разжиться кое-чем, если способен платить. Он настоял, чтобы Софию одели должным образом, обеспечили гостиничной комнатой с проточной водой, где она могла мыться, и едой, которую она не стала бы глотать, не разжевывая, — несмотря на явное недоедание. София приняла и это, и то, что последовало дальше, — без благодарности или стыда. Жобер отыскал ее во второй раз, и после, за обедом, они обсудили войну, внешний мир и его бизнес.

— Я фьючерсный брокер, — сообщил он, отвалившись от стола и поправляя живот над ремнем. — Представляю группу инвесторов, которые спонсируют перспективных молодых людей, попавших в сложные обстоятельства.

Свое состояние Жобер сделал в Западном полушарии, разыскивая в трущобах и сиротских приютах способных и настойчивых детей, чьи безответственные или умершие родители не могли обеспечить ни окружения, ни образования, достаточных, чтобы развить их потенциал. «Бразилия, конечно же, первая приватизировала свои сиротские приюты», — сказал он ей. Обремененное сотнями тысяч детей, брошенных, осиротевших вследствие СПИДа, туберкулеза, холеры или просто растущих без присмотра, тамошнее правительство в конце концов перестало притворяться, что оно может как-то помочь этим малышам. У спонсоров Жобера имелся иной путь.

— Все выигрывают, — объяснил Жан-Клод Жобер. — Бремя налогоплательщиков сокращается, дети растут в приличных условиях, их кормят и обучают. В обмен инвесторы получают процент от денег, заработанных этими детьми в течение жизни.

Возник оживленный вторичный рынок, биржа, где можно вложить деньги в восьмилетнего ребенка, чьи способности к математике оказались экстраординарно высокими, где права на заработки студента-медика можно обменять на право распоряжаться гонорарами талантливого юного биоинженера. Либералы были в ужасе, но люди вроде Жобера знали, что такая практика придает детям денежную ценность, а это уменьшает их шансы быть застреленными при уличных облавах.

— И все же, — сказал Жобер, — я считаю, что многих перспективных и энергичных молодых людей угнетают пожизненные контракты. Они перегорают, отказываются работать. Наверное, ты понимаешь, какое это расточительство.

Жобер предложил заключать более справедливые контракты, возможно, на двадцать лет, что включало бы годы обучения, обеспечиваемого инвесторами.

— Брокеры — такие, как я, — будут подыскивать работу для дарования, которому станут выплачивать приличное жалование. А когда, мадмуазель, твои обязательства по контракту завершатся, ты будешь иметь репутацию, опыт, связи — твердый фундамент, на котором можно строить карьеру.

Конечно, было необходимо, чтобы Софию проверили на различные болезни и дисфункции, способные повлиять на ее работу.

— При обнаружении какой-либо хвори, — пояснил Жобер, — тебя будут лечить, если это возможно и, естественно, с твоего согласия, ma cherie[18]. Медицинские расходы добавляются к контрактному долгу.

Именно София предложила включить в договор пункт, позволявший ей выкупить Жобера, если ее заработки смогут покрыть инвестиции его спонсоров плюс четыре процента на прогнозируемую инфляцию, начисляемые ежегодно в течение срока контракта, но не более двадцати лет. Жобер был восхищен:

— Мадмуазель, я аплодирую твоему деловому чутью. Как приятно работать с девушкой, столь же практичной, сколь и прекрасной!

Такой пункт позволял получать высокие доходы с максимальной быстротой, что было выгодно им обоим.

С этого момента их отношения стали самыми теплыми. После пожатия рук, скрепившего их соглашение, Жобер больше никогда не притрагивался к Софии — у него был свой кодекс чести. Ее преподаватели и инструкторы обнаружили, что она впитывает знания, как губка. Полиглот с детства, София говорила на ладино, классическом иврите, литературном французском, коммерческом английском, а также на турецком своих соседей и одноклассников. К этим языкам, решили инвесторы, нужно добавить японский и польский, чтобы расширить сферу ее полезности. У Софии была природная склонность к разработке интеллектуальных компьютерных систем, которую инвесторы не замедлили развить. Следуя в русле великих сефардских традиций, ее программы отличались строгой логической четкостью, а переходы от одной темы к другой были изящными и плавными.

Жобера поздравили с приобретением, и ныне он преуспевал — как и его спонсоры. Сам же он чувствовал, что спас нечто потрясающее, когда нашел Софию Мендес. Под грязью и лохмотьями Жобер разглядел самообладание и ум, и его проницательность принесла изрядную прибыль.

А что София Мендес видела ныне — зрением, незамутненным эмоциями, — это окончание ее неволи. Ей нужно было лишь изучить работу астронома, а затем научиться выполнять ее быстрее, дешевле и точнее, чем он. София сопротивлялась как надежде, так и страху, ибо и то, и другое делает тебя слабее.


В первый же день пребывания Софии на радиотелескопе доктор Яногучи познакомил ее с Джорджем Эдвардсом.

— Доктор Эдвардс — наш самый компетентный гид, — сказал Яногучи, и она пожала руку худощавому седому мужчине возраста ее отца, доживи он до этого дня. — Нас посещает довольно много туристических и школьных групп. Он проведет с вами стандартную экскурсию, но не стесняйтесь задавать вопросы. Джордж знает все! А когда закончите, можете приступать к работе с Джимми Квинном.

Ее изумил размер аресибского телескопа: триста метров в диаметре, огромная алюминиевая чаша, помещенная в естественную впадину между горами. Над чашей нависала громада управляемой антенны в сотню тонн, которую поддерживали тросы, протянутые к опорным башням, надежно закрепленным в ближних холмах.

— Она работает, как допотопная спутниковая тарелка, — сказал Джордж, на миг задумавшись, не слишком ли София юная, чтобы помнить ТВ. Вообще, трудно сказать — ей могло быть как двадцать четыре, так и тридцать четыре. — Каждая радиоволна, поступающая сюда, фокусируется радиотелескопом в центральной точке сбора. Сигналы отражаются от тарелки, попадая в систему усилителей и частотных преобразователей, подвешенных над чашей.

Ведя девушку вдоль края тарелки, он указывал на детали.

— Отсюда сигналы направляются в здание, где размещено оборудование для обработки данных. — Ветер заглушал голос, и Джорджу приходилось кричать. — Для анализа поляризации, интенсивности и длины радиоволн астрономы применяют прибор, являющийся, по сути, сильно усложненным спектрометром. Джимми Квинн объяснит вам, как все это работает, или, если хотите, можете спросить меня.

Прежде чем они вошли внутрь, Джордж повернулся к ней:

— А прежде вы разрабатывали что-то, похожее на эту систему?

— Нет, — призналась она, дрожа.

Ей следовало сообразить, что в горах будет холодно. К тому же в начале проекта чувствуешь какую-то подавленность. София всегда стартовала с нуля, и всегда имелся шанс, что на сей раз задача окажется ей просто не по силам. София расправила плечи. Я Мендес, подумала она. Я справлюсь.

— Я справлюсь, — сказала она громко.

Джордж покосился на нее, затем потянулся мимо Софии, чтобы открыть дверь в главное здание.

— Не сомневаюсь. Слушайте, если у вас ничего не запланировано на ближайшие выходные, почему бы вам не заехать в Сан-Хуан пообедать…

И они вошли внутрь.


Впервые увидев мистера Квинна, София Мендес мысленно отметила, что сегодня ей, очевидно, предопределено изумляться размерам вещей. Она привыкла быть самой маленькой почти в любой компании, но никогда раньше не стояла рядом с таким высоким человеком, как Джимми Квинн. Ей пришлось потянуться вверх, чтобы пожать его руку, и на мгновение она ощутила себя десятилетней девочкой, встретившей друга своего отца.

Пока София шла за ним к его рабочему месту, следуя по коридору между кабинками, сооруженными из старых подвижных панелей, Квинн нырял под притолоки и трубы, по пути показывая ей, где находятся кофейные автоматы и туалеты. При этом он, похоже, не замечал, что девушка не может видеть над перегородками, которые были ему по грудь. Когда они прибыли в его кабинку, София обратила внимание, что Джимми убрал из своего стола средний ящик — вероятно, для того, решила она, чтобы не набивать синяки на коленях.

Что касается Джимми, то он почти влюбился в Софию Мендес еще раньше, чем они уселись. Прежде всего она была самой красивой девушкой, которую он когда-либо встречал. И София сразу понравилась ему тем, что ничего не сказала про его рост. Если она ухитрится продержаться еще минуту без этих дурацких вопросов о баскетболе или одиозного «Как там, наверху, погода?», поклялся Джимми, то он женится на ней. Но, прежде чем Джимми смог сделать предложение, София открыла ноутбук и попросила его вкратце рассказать о своей работе.

Эмилио предупреждал, что она не жалует светскую болтовню, поэтому Джимми начал с того, что познакомил Софию с процессом сбора данных из яркой области, носившей название 12–75.

— Возле центра системы есть стабильная конфигурация с двумя очень мощными струями, расположенными перпендикулярно к ней и извергающими вещество со скоростью в половину световой.

Рассказывая, Джимми рисовал на экране, используя открытый дисплей, чтобы София могла делать записи, пока он говорит.

— Элизабет Кингери, астроном-теоретик, разработала новый метод, позволяющий выяснить, существуют ли там две галактики, которые окружают две черные дыры, вращающиеся вокруг друг друга, — вот так, видите? И она хочет сравнить эти данные с наблюдениями за квазарами, которые, как принято считать, являются сдвоенными галактиками, также как 12–75. Пока все понятно?

Мендес вскинула глаза и пронизала Джимми острым взглядом. Очень умна, сказал ему Эмилио. Не надо недооценивать ее. Он прокашлялся.

— Итак, смысл идеи в том, чтобы начертить карту этого участка неба, синхронно изучая его световые спектры и данные радиоастрономии. Астрономам, которые подают запрос, предоставляются обсерватории по меньшей мере два или три раза, и тогда синхронно с ними мы можем заниматься этой работой. Нам приходится работать, несмотря на состояние неба и погодные условия.

— А почему не использовать орбитальные обсерватории?

— Для доступа туда у Лиз недостаточно субсидий или влияния. Но и с наземными данными можно сделать многое. Итак, каким-то образом ты достигаешь консенсуса по графику работ, а затем надеешься, что не будет дождя или чего-нибудь еще, потому что это испортит дело. Иногда, если в облаках есть просвет, мы даже при плохой погоде ухитряемся выполнить работу. Рассказать подробнее?

— Пожалуйста, позже. Пока только обзор.

— Хорошо. Порядок такой: прежде всего я должен проверить уровень собственных шумов.

София вопрошающе взглянула на него, Джимми пояснил:

— Это означает, что я смотрю, достаточно ли мощен сигнал, исходящий из целевого района, чтобы его можно было засечь на фоне помех. Электрическое оборудование генерирует электрический шум — электроны барабанят по металлу самого оборудования. Чтобы приемники были по-настоящему холодными, мы остужаем их в жидком гелии, потому что холод замедляет движение электронов и уменьшает уровень шу…

Строгий взгляд, и Джимми подкорректировал рассказ:

— Верно. Это вы знаете. Хорошо. Если сигнал мишени очень слабый, мы слоняемся тут, выключая что только можно. Компьютеры, которые не используются для снимка, лампы, кондиционеры и все такое. Затем я выбираю калибровочный сигнал — знакомый радиоисточник — и пользуюсь им, чтобы настроить систему.

— Как вы выбираете калибровочную мишень? Вкратце, пожалуйста.

— В интернете есть обширный каталог, и мы ищем то, что больше похоже на сигнал цели. Обычно я лишь смотрю на сигнал, используя виртуальный осциллоскоп. Мы знаем, как должен выглядеть сигнал из эталонного источника.

— А если сигнал отличатся от ожидаемого?

Только о деле, сказал Эмилио. Ну должна же она когда-нибудь есть…

— Мистер Квинн, а если сигнал отличается от ожидаемого? — повторила она, приподняв темные брови. Стило зависло в воздухе.

— Вот тут начинается искусство. Каждая из этих антенн сделана, по сути, вручную. У всех есть капризы: проблемы с кабелем, сложности с заземлением. На них влияет погода, время дня, посторонние шумы. Ты должен изучить эту штуковину досконально. А затем, когда устранишь все лишнее, нужно пустить в ход интуицию, чтобы понять, откуда взялись искажения или помехи или блуждающие сигналы. Однажды, — оживился Джимми, — мы подумали, что принимаем ВЗ-сигнал… внеземной. Мы засекали его каждые несколько месяцев, но, кроме нас, никто не мог подтвердить. Оказалось, это было зажигание старого школьного автобуса, и мы слышали его всякий раз, когда дети приезжали сюда на экскурсию.

Снова Взгляд. В его сознании он уже обрел прописную букву.

— Послушайте, — сказал Джимми серьезно. — Я не просто отнимаю у вас время, рассказывая смешные истории. Вы должны знать все это, иначе ваша программа заявит, что обнаружила разумную жизнь на Марсе. А ведь каждый знает, что там живут только австралийцы, верно?

Против воли она улыбнулась.

— А-а, — проницательно заметил Джимми. — Вижу, вы работали с австралийцами!

С минуту София боролась с собой, пытаясь сохранить серьезность, но в конце концов рассмеялась.

— Пиво не бывает настолько теплым, чтобы его не пить, — сказала она с очень похожим австралийским акцентом.

Тогда Джимми тоже засмеялся, но не стал испытывать судьбу, пытаясь развить успех.


— Как продвигаются дела? — спросил у нее Джордж Эдвардс примерно через месяц после того, как София приступила к работе.

Они часто встречались за ленчем, и София копила вопросы, чтобы задавать их Джорджу, когда он приезжал на телескоп.

— Медленно. Мистер Квинн очень дружелюбен, — признала София, поднимая взгляд от толстой кофейной чашки, которую сжимала обеими руками, — но легко отвлекается.

— На вас, — рискнул сказать Джордж, желая увидеть ее реакцию.

Он знал, что Джимми прискорбно увлечен женщиной, чей единственный интерес заключался, похоже, в безжалостном исследовании его мозга — клетка за клеткой. София просто кивнула. Ни смущения, заметил Джордж, ни сочувствия. Она не романтик.

— Это осложняет ситуацию. С враждебностью иметь дело легче, — сказала она, посмотрев через кафетерий на Пегги Сунг. Джордж состроил гримасу: Пегги умела быть занозой в заднице. — С другой стороны, влюбленность проще воспринимать снисходительно. Я ценю, что вы относитесь ко мне как к компетентному профессионалу, мистер Эдвардс. Приятно работать, когда не покровительствуют. Или заигрывают.

— Ну, я надеюсь, это не будет считаться заигрыванием, — сухо сказал Джордж, — но приглашение к обеду еще в силе. Что скажете?

После некоторых раздумий София уже решила принять приглашение, коль скоро Эдвардс его повторит. Люди часто относились враждебно к ее работе, а заодно и к ней; ее с детства не звали в гости.

— Я с радостью приду, мистер Эдвардс.

— Отлично. Энн хочет встретиться с вами. Днем в воскресенье? Около двух?

— Вполне устраивает. Спасибо. У меня есть несколько вопросов насчет влияния погоды на радиоприем, если не возражаете, — сказала София, отставляя тарелку и вытаскивая ноутбук.

И они продолжили заниматься делами.


В воскресенье София поехала в Сан-Хуан, сделав поправку на интенсивное движение. Припарковаться было сложно, зато цветочный ларек она нашла быстро и купила букет для доктора Эдвардс. Как ни странно, Пуэрто-Рико Софии нравился, и она была приятно удивлена, обнаружив, насколько близки испанский и ладино. Имелись различия в произношении и расхождения в словарях, но базисные слова и грамматика были во многом идентичны. Узнав у торговца цветами, как пройти к дому Эдвардсов, она по улице-лестнице поднялась к розовому оштукатуренному зданию, на которое ей показали. Двери на железный балкон, выходивший на улицу, были открыты, и она ясно услышала женский голос:

— Джордж? Ты починил в клинике насос?

— Черт, совершенно забыл про него! — София узнала голос мистера Эдвардса. — Я займусь им. Он в моем списке.

Зазвенел смех:

— Как и мир во всем мире. Мне нужно, чтобы завтра насос работал.

София постучала. Дверь открыла Энн Эдвардс — белые волосы собраны в небрежный узел, руки по локти в муке.

— О, нет! — воскликнула она. — Не только умные мозги, но и отличный костяк. Надеюсь, у вас ужасный характер, — объявила Энн Эдвардс. — Иначе я потеряю веру в справедливого Бога.

София едва ли знала, что ответить на это, но Джордж Эдвардс крикнул из кухни:

— Не позволяйте ей дурачить себя. В справедливого Бога она перестала верить, когда Кливленд продул чемпионат мира в прошлом году. Единственный раз, когда Энн молилась, — это при девятой подаче.

— И в ночь перед президентскими выборами, хотя от этого было мало проку. Бог — республиканец из Техаса, — объявила Энн, проводя Софию в гостиную. — Идите на кухню и составьте нам компанию. Обед почти готов. Цветы чудесны, дорогая, и вы тоже.

Они миновали гостиную — симпатичный кавардак из книг, акварелей, эстампов, с разномастной, но удобной на вид мебелью и очень недурным турецким ковром. Заметив, что София озирается, Энн удрученно махнула на комнату руками, испачканными мукой.

— Мы здесь всего год. Я продолжаю считать, что в этом доме нужно навести порядок, но постоянно не хватает времени. Ну, может, когда-нибудь.

— Мне очень нравится, как сейчас, — честно сказала София. — Это такое место, где можно заснуть на диване.

— Ну разве вы не великолепны! — в восторге вскричала Энн — в точности, как это нередко делал Эмилио. — Боже, София, ведь так куда приятней, чем считать это обычным бедламом!

Они вошли в кухню, присоединившись к Джорджу. Тот направил Софию к тому, что Энн назвала Стулом Надоеды, и вручил стакан вина, которое она пила маленькими глотками, пока Джордж резал овощи для салата, а Энн занималась мучным блюдом.

— Джордж выполняет всю работу, связанную с ножами, — пояснила она. — Я не могу позволить себе порезаться. Слишком велик риск инфекции. В пункте скорой помощи или в клинике я одеваюсь, точно астронавт, но кисти лучше сохранять невредимыми… Это печенье не кажется вам знакомым?

— Ну да. Моя мать часто такое делала, — сказала София, слегка ошеломленная воспоминанием о сластях с запеченной корочкой из взбитых белков с сахаром.

— Значит, я угадала, — промурлыкала Энн.

Меню состояло из легких блюд, и, подбирая их, Энн получила удовольствие. Сефардская кухня была в своей основе средиземноморской — изощренная, с упором на овощи и соусы. Энн нашла рецепт для pandericas, «хлеба богатой госпожи», которым сефарды лакомились на еврейский Новый год и по другим праздникам. А на десерт — персиковые тосты и печенье.

— Потом скажете, хорош ли этот рецепт. Я взяла его из книги.


После обеда они перебрались в гостиную, прихватив чашки с турецким кофе, и разговор переключился на музыку. Джордж заметил, что София поглядывает на старое пианино у стены.

— Им редко пользуются, — сказал он. — Оно осталось тут от прежнего жильца. Мы собирались его отдать, но затем выяснилось, что Джимми умеет играть, поэтому на прошлой неделе мы настроили эту штуковину.

— София, а вы играете? — спросила Энн. Вопрос был простой. Но девушка ответила не сразу.

— Моя мать была учителем музыки, поэтому я, конечно, получала уроки, когда была маленькой, — наконец сказала София. — Не помню, когда сидела за пианино в последний раз.

Но она помнила. Был день, и комнату освещали косые солнечные лучи, врываясь в окно, а ее мать кивала, комментировала и садилась к инструменту, чтобы показать какую-нибудь фразу; кот, прыгнувший на клавиатуру и тут же без церемоний сброшенный на ковер; обычное занятие, перемежаемое случайной пальбой и взрывом минометного снаряда, упавшего где-то неподалеку. Она могла бы вспомнить все, если бы позволила себе.

— Я очень давно не практиковалась.

— Что ж, попробуйте, — предложил Джордж.

— Любой, кто может стучать по клавишам, в моих глазах уже маэстро. Все, на чем я умею играть, это радиоприемник. Садитесь, София, — убеждала Энн, обрадовавшись хоть какой-то активности, способной заменить конвульсии и пробуксовки разговора. София была восприимчивым, но молчаливым гостем, и обед прошел вовсе не с тем подъемом, к которому Энн привыкла, хотя и был достаточно приятным. — Поработал ли настройщик на совесть или мы попросту внесли посильный вклад в общий разгул пуэрториканской коррупции?

— Нет, правда, я не могу вспомнить ни одного отрывка, — взмолилась София.

Ее возражение было отклонено — добродушно, однако твердо, — и хотя пальцы слушались плохо, кое-какие музыкальные фразы она вспомнила. На несколько минут София увлеклась, наново знакомясь с инструментом, но лишь на несколько минут. Она встала, придумывая предлог, чтобы уйти, но Джордж напомнил о персиковых гренках, и София решила задержаться еще немного.

Пока ели десерт, Энн убеждала ее приходить сюда в любое время, чтобы поиграть на пианино. Но, зная позицию Софии в этом вопросе, прибавила:

— Должна предупредить. Время от времени к нам на ужин заходит Джимми Квинн, так что вы можете столкнуться с ним вне работы. — А затем, словно и не помнила об этом весь день: — Кстати, у нас есть еще один общий знакомый. Вы помните Эмилио Сандоса?

— Лингвист. Да, конечно.

— Следовало бы воскликнуть: «Как тесен мир!» На самом деле мы здесь из-за него, — сказал Джордж и вкратце обрисовал историю их переезда в Пуэрто-Рико.

— Значит, вы миссионеры, — сказала София, стараясь не показать своего потрясения.

— О боже, нет! Просто старые сердобольные либеральные благодетели человечества с занозами в задницах, — сказала Энн. — Меня растили как католичку, но я очень давно отошла от Церкви.

— Энн еще может возродить в себе католицизм, если примет пару кружек пива, но я абсолютный атеист. Тем не менее, — признал Джордж, — иезуиты делают много хорошего…

Какое-то время они говорили о клинике и иезуитском центре. Но затем разговор вернулся к работе, которой София занималась на антенне, и, пока Джордж объяснял ей серию технических процедур, Энн впала в нетипичное для нее молчание. Когда девушка работала, в ней проступала стремительная живость, что составляло занятный контраст с ее трогательной неуклюжестью в вопросах общения.

Да, подумала Энн, наблюдая за ними, вот оно. Теперь я вижу это притяжение.


Ночью, уже лежа в постели, Энн прильнула к Джорджу, отчего у него перехватило дыхание. Проклятье, подумал он. Нужно опять начинать бегать.

— О, сладостная тайна жизни, наконец я нашла тебя! — пропела Энн.

Джордж рассмеялся.

— Красивая девушка, — заметила Энн, чьи мысли внезапно переключились на Софию, одну из немногих когда-либо встреченных ею женщин, заслуживающих эпитета «изысканная»: крошечная и совершенная. Но при этом такая замкнутая. Такая настороженная. Энн ожидала обнаружить больше тепла в девушке, пленившей и Эмилио, и Джимми. Наверное, и Джорджа тоже, насколько Энн могла судить, а уж она-то могла. — Очень неглупая. Могу понять, почему она осадила Эмилио. И Джимми тоже, — добавила она, подумав.

— Хм. — Джордж уже почти спал.

— Я могла бы стать еврейской матерью, если бы вовремя спохватилась. Подлинное несчастье Иисуса в том, — решила Энн, — что он не встретил милой еврейской девушки, на которой смог бы жениться и с которой создал бы семью. Наверное, это богохульство, да?

Приподнявшись на локте, Джордж посмотрел на нее в темноте:

— Не лезь в это, Энн.

— Ладно, ладно. Я пошутила. Спи.

Но какое-то время оба не спали, думая каждый о своем.

9

Неаполь: апрель, 2060

Услышав сразу после рассвета стук, Джон Кандотти проснулся и оделся.

— Отец Кандотти? — Это был брат Эдвард, тихо, но настойчиво звавший из коридора. — Святой отец, вы не видели Эмилио Сандоса?

Джон открыл дверь.

— Вчера вечером. А что?

Бер, приземистый и взъерошенный, выглядел почти сердитым.

— Я только что был в его комнате. Постель не тронута, похоже, что Сандоса тошнило, но самого его нигде нет.

Натянув свитер, Джон протиснулся мимо брата Эдварда и направился в комнату Сандоса, желая убедиться, что он исчез.

— Я убрал за ним. Вышло все, что он вчера съел, — хрипел сзади Эдвард, пока они спешили по коридору. — Хотя съел совсем мало. Я уже проверил в туалетах. Его там нет, говорю вам.

Тем не менее Джон сунул голову в комнату, ощутив стойкий запах рвоты и мыла.

— Черт, — яростно прошептал он. — Черт, черт, черт… Этого следовало ожидать! Я должен был быть рядом. Я бы его услышал.

— Это моя обязанность, святой отец. Не знаю, почему я не настоял на соседней комнате. Но обычно он уже не нуждается во мне по ночам, — сказал Эдвард, пытаясь объяснить свой промах не столько Кандотти, сколько себе. — Я бы заглянул к нему этой ночью, но не хотел вмешиваться, если он… Он сказал, что хочет поговорить с вами. Я думал, он может…

— Я тоже так думал. Ладно, послушайте. Он не мог уйти далеко. Вы проверили трапезную?

Стараясь не паниковать, они обыскали здание — что касается Джона, то за каждым поворотом он ожидал наткнуться на тело Сандоса. Джон уже подумывал связаться с отцом Генералом или с полицией, когда ему пришло в голову, что, поскольку Сандос вырос на острове, то может находиться сейчас внизу, у воды.

— Давайте посмотрим снаружи, — предложил Джон, и они покинули главный корпус, выйдя через западную дверь.

Солнце лишь начало восходить, и каменный балкон был еще в тени, как и береговая линия далеко внизу. Чахлые деревья, искривленные преобладающими ветрами Средиземноморья, накрывала золотисто-зеленая дымка, а крестьяне уже пахали, но весна была пасмурной и промозглой — все винили в этом Везувий. К холоду добавилась тревога, и Джона начала пробирать дрожь, когда он перегнулся через стену, озирая берег.

Затем, к своему громадному облегчению, он заметил Сандоса и крикнул против ветра:

— Брат Эдвард? Брат Эдвард!

Съежившись от холода и обхватив полными руками бочкообразную грудь, Эдвард направлялся к гаражу, чтобы сосчитать велосипеды. С трудом расслышав голос Кандотти, он повернул обратно.

— Я вижу его! — орал Джон, указывая вниз. — Он на берегу.

— Мне спуститься и привести его? — прокричал Эдвард, топая к балкону.

— Нет! — крикнул Джон. — Пойду я. Принесите куртку, ладно? Он, должно быть, закоченел.

Брат Эдвард поспешил в дом. Вернувшись через минуту с тремя куртками, он помог Джону надеть самую большую, отдал ему вторую, для Сандоса, а третью натянул на себя, когда Джон уже отправился по длинной лестнице, зигзагами спускавшейся к морю. Прежде чем тот ушел далеко, брат Эдвард остановил его, крикнув:

— Святой отец! Будьте осторожны.

Что за странное пожелание, удивился Джон, в первый момент подумав, не опасается ли брат Эдвард, что он поскользнется на влажных ступенях. Затем Джон вспомнил, как Сандос надвинулся на него в тот первый день, в Риме.

— Постараюсь, — ответил он. — Все будет отлично. — На лице брата Эдварда проступило сомнение. — Нет, правда. Если он ничего не сделал себе, не думаю, что станет вредить кому-то еще.

Но сам Джон был в этом не особенно уверен.


Ветер относил звук его шагов в сторону от Сандоса. Не желая его напугать, Джон кашлял и шумел как только мог, шаркая по грубому песку, больше похожему на гравий. Сандос не повернулся, но прекратил двигаться и ждал возле большой скалы, являвшейся частью геологического пласта и собственным материалом платившей десятину древним зданиям, видневшимся на холме позади них.

Поравнявшись с Сандосом, Джон остановился и тоже посмотрел на море, следя за прибрежными птицами, описывающими круги над серой водой, ныряющими, плавающими.

— Мне очень не хватало горизонта, — словоохотливо объявил он. — Хорошо, когда можно сфокусировать глаза на чем-то далеком. — Лицо и кисти Джона ныли от холода. Он весь дрожал и не понимал, как Сандос может оставаться таким неподвижным. — Вы напугали нас, старина. В следующий раз, когда захотите выйти, сообщите кому-нибудь, ладно? — Он шагнул ближе к Сандосу, небрежно держа куртку в протянутой руке. — Не замерзли? Я принес одежду.

— Подойдете ко мне, — сказал Сандос, — умоетесь кровью.

Джон опустил руку, уронив на песок ненужную куртку. Теперь, вблизи, стало видно: то, что он принял за неподвижность, было напряжением пружины, сжатой до отказа. Отвернувшись, Сандос потянулся к камням размером с кулак, выложенным в ряд на краю естественной каменной полки. В свете солнца, наконец взошедшего над утесом, внезапно блеснула скрепа. Содрогаясь от сочувствия, Джон следил за мускулами на спине Сандоса, проступавшими под мокрой от пота одеждой и конвульсивно вздувавшимися, пока тот пытался обхватить пальцами камень.

Сандос снова повернулся к Средиземному морю, искрящемуся в утреннем свете, затем с грацией опытного бейсболиста размахнулся и бросил. Пальцы не разжались вовремя, и камень бухнулся в песок. Методично вернувшись к полке, Сандос ухватил следующий камень. Повернулся, принял позу, бросил. Когда запас камней иссяк, Сандос снова их собрал, сгибаясь пополам, хватая левой рукой, иногда с видимым усилием, но опуская аккуратно, один за другим, в ряд на каменной полке.

Большинство камней, как ни прискорбно, лежали всего в нескольких шагах от места, с которого он бросал.


К тому времени, когда солнце поднялось над головой, Кандотти сбросил куртку и теперь сидел на песке, молча наблюдая. Присоединившийся к нему брат Эдвард тоже смотрел на Сандоса. По его пухлым щекам катились слезы, быстро высыхая на морском ветру.

Около десяти часов, когда, помимо явного кровотечения, проступили синяки, Эдвард попытался заговорить с Сандосом:

— Пожалуйста, Эмилио, остановитесь. Довольно уже.

Сандос повернулся и темными непроницаемыми глазами посмотрел сквозь него, словно бы один из них не существовал. Джон понял тогда, что делать тут нечего, кроме как оставаться свидетелем, и мягко придержал Эда.

Еще через два часа он и брат Эдвард отметили мучительный прогресс, достигнутый Сандосом: его пальцы стали действовать более согласованно, камни начали падать в море чаще, чем на песок, а их места на каменной полке занимали новые. В конце концов он смог запустить двенадцать подряд, и каждый погружался в воду на изрядном расстоянии от берега. Трясущийся, с серым лицом, Сандос смотрел на море еще с минуту, затем прошел мимо двух человек, разделивших с ним это утро. Он не задержался, даже не взглянул на них, когда надвинулся вплотную, но, минуя их, бросил три слова.

— Не Магдалина, — сказал он. — Лазарь.


Если Винченцо Джулиани и был взволнован тем, что наблюдал этим утром с балкона, это никак не отразилось на его лице, пока он следил, как трое мужчин взбираются по каменным ступеням, ведущим с берега. По пути наверх Эмилио дважды тяжело оступился. Белое пламя гнева, полыхавшее в нем на рассвете, выгорело до ворчливого негодования, и Джулиани видел, как Эмилио отмел помощь, предложенную Джоном Кандотти и братом Эдвардом, когда он все же упал.

Эти трое понятия не имели, что отец Генерал был не в Риме. На самом деле он приехал в неаполитанский дом раньше них, обосновавшись в комнате рядом с той, которую выделили Сандосу, — где Джулиани терпеливо ждал срыва, подстроенного им самим, дабы переломить ситуацию. В конце XIII века доминиканцы предположили, что цель оправдывает средства, размышлял Джулиани. Иезуиты подхватили эту философию, но умножили средства, выполняя то, что казалось необходимым при служении Господу и шло на благо душам. А в нынешней ситуации Винченцо Джулиани счел оправданной и более уместной хитрость, нежели лобовое решение. Поэтому он подписался буквой «Ф», зная, что лишь Фолькер адресуется к Сандосу как к «доктору». Реакция Эмилио вроде бы подтверждала заявления Консорциума насчет того, что случилось на Ракхате. И, как Джулиани и рассчитывал, одного лишь подозрения, будто Фолькер знает правду, хватило, чтобы сломать хрупкий самоконтроль Эмилио.

На подъем к вершине обрыва маленькому отряду потребовалось почти полчаса. Отец Генерал отступил в тень, выжидая, пока они окажутся достаточно близко, чтобы их ошеломили тихие неожиданные слова.

— В самом деле, Эмилио, — сухим, скучающим голосом произнес Винченцо Джулиани, — почему бы не споткнуться еще раз — на случай, если кто-то не заметил символичности? Я уверен, что брат Эдвард по пути наверх размышлял о Голгофе, но отец Кандотти практичный человек и мог отвлечься мыслями о пропущенном завтраке.

Без мелочного удовлетворения он увидел новый гнев, спровоцированный им, и продолжил тем же легким, ироничным тоном:

— Жду тебя в моем кабинете через пятнадцать минут. И приведи себя в порядок. Ковры в этой комнате весьма дорогие. Жаль будет их забрызгать кровью.


Человека, которого привели в кабинет Джулиани спустя двадцать минут, действительно отмыли, заметил отец Генерал, но он не ел с тех пор, как его вырвало прошлой ночью, и совсем не спал после изнурительной поездки. Казалось, будто Сандос сделан из воска, а кожа под его глазами приобрела пурпурный оттенок. И этим утром он подверг себя адскому испытанию. Отлично, подумал Джулиани.

Он не пригласил Сандоса сесть, оставив стоять в центре комнаты. Сам Джулиани неподвижно восседал за своим просторным письменным столом, обрисованный светом из окна за его спиной, с затененным лицом. Тишину нарушало только тиканье старинных часов. Когда отец Генерал наконец заговорил, его голос был негромким и спокойным.

— Нет ни одной формы смерти или насилия, с которыми не сталкивались иезуитские миссионеры. В Лондоне иезуитов вешали, четвертовали, волокли за лошадьми, — сказал он. — В Эфиопии потрошили. Их живьем сжигали ирокезы. Травили в Германии, распинали в Таиланде. Морили голодом в Аргентине, обезглавливали в Японии, топили на Мадагаскаре, расстреливали в Сальвадоре.

Он поднялся и начал медленно кружить по комнате — старая привычка, сохранившаяся с тех времен, когда он был профессором истории, — но на минуту задержался у книжного шкафа, чтобы вынуть старинный том, который стал рассеянно крутить в руках, продолжая вышагивать и говорить с той же размеренностью, не делая особых акцентов ни на одном из слов.

— Нас терроризировали и запугивали. Нас осыпали бранью, ложно обвиняли, приговаривали к пожизненному заключению. Нас избивали. Калечили. Подвергали содомии. Пытали. И ломали.

Он остановился перед Сандосом — достаточно близко, чтобы видеть блеск его глаз. В лице Эмилио ничего не изменилось, но было заметно, как его трясет.

— И мы — те, кто принес обед целомудрия и послушания, — сказал Джулиани очень мягко, перехватив взгляд Эмилио, — оставаясь одни и без поддержки, принимали решения, которые приводили к скандалам и заканчивались трагедиями. В одиночестве мы совершали ужасные ошибки, которых никогда не допустили бы сообща.

Он ожидал потрясения, вызванного осознанием, взгляда, который появляется, когда говорят правду. На минуту Джулиани задумался: не ошибся ли он в оценках? Но он был уверен, что видел стыд. И отчаяние.

— Ты думал, что был единственным? Неужто ты настолько самонадеян? — спросил он, придав голосу удивление.

Сандос казался растерянным.

— Ты думал, что был единственным, кто когда-либо спрашивал себя, стоит ли то, что мы делаем, цены, которую мы платим? Искренне полагал, что ты один утратил Бога? Думаешь, у нас было бы имя для греха отчаяния, если б его испытал лишь ты?

Надо отдать должное мужеству Сандоса: он не отвел взгляд. Джулиани изменил тактику. Он снова сел за стол и поднял экран-блокнот.

— Судя по последнему отчету о твоем здоровье, который я получил, ты не так уж и болен. Что там написал врач? «Психогенная соматическая ретракция». Ненавижу лекарский жаргон. Полагаю, он имеет в виду, что ты подавлен. Я бы сформулировал это более резко. Думаю, ты купаешься в жалости к себе.

Голова Эмилио вскинулась — лицо будто высечено из мокрого камня.

На какой-то миг Сандос стал похож на ошеломленного ребенка, которого отшлепали за хныканье. Впечатление было кратким, неожиданным и почти неуловимым. Месяцы спустя, да и всю оставшуюся жизнь Винченцо Джулиани будет помнить этот миг.

— Что до меня, то я устал от этого, — сухо продолжил отец Генерал, откидываясь в кресле и созерцая Сандоса, точно послушника.

Как странно быть одновременно на год младше и на десятилетия старше этого человека. Джулиани отложил экран-блокнот в сторону и выпрямился, упершись руками в стол, — судья перед вынесением приговора.

— Если бы ты с кем-то поступил так, как обращался с собой в течение последних шести часов, то был бы обвинен в насилии, — сказал он решительно. — Этому пора положить конец. Отныне ты будешь оказывать своему телу уважение, которого оно заслуживает как творение Господа. Ты позволишь лечить свои руки, а затем приступишь к разумному и умеренному курсу физической терапии. Ты будешь регулярно есть. Будешь как следует отдыхать. Ты будешь заботиться о своем теле, как заботился бы о друге, которому обязан. Через два месяца ты предстанешь передо мной, и мы исследуем в деталях историю миссии, с которой вас послали, — сказал Джулиани, и его голос внезапно сделался жестким, когда он произнес каждое слово раздельно, — ваши старшие.

А затем Винченцо Джулиани, Генерал Ордена иезуитов, милосердно забрал назад страшный груз, который по праву принадлежал ему и его предшественникам.

— Раз и навсегда, — сказал он Сандосу, — ты прекратишь взваливать на себя всю ответственность. Это понятно?

После долгой паузы Эмилио чуть заметно кивнул.

— Хорошо.

Неслышно поднявшись, Джулиани подошел к двери. Он открыл ее и не удивился, увидев в коридоре брата Эдварда, ожидавшего с тревогой на лице. Кандотти сидел чуть дальше, в холле, ссутулившись, сжав кисти коленями, напряженный и усталый.

— Брат Эдвард, — любезно сказал отец Генерал, — отец Сандос будет завтракать. Возможно, вы и отец Кандотти захотите присоединиться к нему в трапезной.

10

Сан-Хуан, Пуэрто-Рико: 2–3 августа, 2019

Оглядываясь на события, случившиеся в ту теплую августовскую ночь, Энн Эдвардс всякий раз жалела, что не раскопала гороскопы для каждого, кто присутствовал за ужином. Для астрологии это было бы превосходной проверкой, думала она. Где-нибудь, под чьим-нибудь знаком должно было обнаружиться предупреждение: «Крепись. Сегодня ночью все изменится. Все!»

Когда она пригласила Эмилио на субботний ужин, он с почти естественной небрежностью предложил, чтобы она позвала также Джимми Квинна и Софию Мендес. Энн, отбросив опасения, согласилась. Чем больше гостей, тем веселее.

После Кливленда Эмилио не виделся с Софией, казалось, будто он ее сознательно избегает, — и, вероятно, это было близко к правде. Что ж, Энн знала, как превратить влечение в прочную дружбу, и полагала, что Эмилио на такое способен; она же была готова обеспечить для решения этой задачи нейтральную почву. А София? Эмоциональная анорексия — поставила Энн диагноз. Возможно, как раз это, вкупе с ее красотой, и притягивает мужчин. Джимми давно уже признался в своей влюбленности, не зная, что похожее воздействие София оказывает на Эмилио. И на Джорджа, раз уж зашла речь. И я не в том положении, чтобы жаловаться, подумала Энн. Боже, весь этот неуместный сексуальный пыл! Похоже, нынешним вечером наш дом будет затоплен феромонами.

Итак, решила Энн, запирая клинику в субботу днем, моя задача — постараться, чтобы вечеринка походила на семейную встречу, чтобы ребята ощутили себя кем-то вроде кузенов. Прежде всего, понимала она, нужно избегать обращаться с Эмилио и Софией или с Джимми и Софией как с парочкой. Помоги им, твердо сказала Энн себе, а затем держись в стороне.


В пятницу на этой неделе Джимми Квинн демонстрировал Софии ту часть своих обязанностей, которая включала Поиски Внеземного Разума.

— Эта ПВЗР-работа похожа на прочие наблюдения, но не относится к первостепенным, — сказал Джимми.

Надев шлемофоны и перчатки, они словно бы сидели перед старинным осциллоскопом — одна из странных шуточек инженеров виртуальной реальности.

— Когда антенна не используется для чего-то иного, ПВЗР проводит систематическое сканирование радиосигналов с других планет. Программа отмечает все, что смахивает на возможный ВЗ-сигнал, то есть сигнал с постоянной частотой, не относящийся к известным источникам вроде зарегистрированных радиостанций или военных передач.

— Насколько я понимаю, тут уже используются довольно сложные программы распознавания образов, — сказала София.

— Угу. ПВЗР-программы довольно старые, но добротные, а ИКА, заполучив аресибский телескоп, модернизировал оборудование, обрабатывающее сигналы. Поэтому система уже знает, как отсекать всякий хлам, исходящий от источников, которые не связаны с разумной деятельностью, — типа вибраций водородных атомов или звездных помех. — Джимми вывел на осциллоскоп пример. — Видите, как хаотично это выглядит? Это сигнал звездного радио. Он совершенно иррегулярный, а звучит вот так, — не разжимая зубов, Джимми издал хриплый трескучий звук, а затем вывел на дисплей новую картинку. — О'кей. Радио, используемое для связи, применяет постоянную несущую частоту с какой-нибудь разновидностью амплитудной модуляции. Замечаете разницу?

София кивнула, он продолжил:

— ПВЗР сканирует свыше четырнадцати миллионов отдельных каналов, миллиарды сигналов, выискивая в этом шуме образцы. Когда система выбирает что-то, то заносит в журнал время, дату, местоположение источника, частоту и длительность сигнала. Проблема в том, что журнал передач, создаваемый ПВЗР-технологией, нужно регулярно просматривать.

— Выходит, ваша задача — опровергнуть предположение, что передача является осмысленным сообщением.

— Именно.

— Значит…

Стило поднялось; вскинув один окуляр, София приготовилась принять следующую порцию информации. Джимми снял свой шлемофон и смотрел на нее, пока она прокашливалась.

— Можно мне сперва спросить кое-что? Это не займет много времени, — заверил Джимми, когда она вздохнула. — Почему свои заметки вы делаете от руки? Не легче ли ставить это на запись? Или печатать прямо в файл?

Он впервые спросил Софию о ее методах.

— Я не просто записываю то, что вы говорите. Слушая, я упорядочиваю информацию. Если бы я ставила сессию на запись, мне пришлось бы затем тратить на это столько же времени, сколько заняла сама беседа. И за годы я разработала собственную стенографию. Я пишу быстрее, чем могу печатать.

— О, — сказал Джимми. Это было самое длинное высказывание, которое он когда-либо слышал от нее. Не то чтобы светский треп, но уже как бы разговор. — Вы пойдете завтра вечером к Джорджу и Энн?

— Да. Мистер Квинн, пожалуйста, давайте продолжим.

Снова надев шлемофон, Джимми заставил себя вернуться к дисплею.

— Итак, я начинаю с того, что проглядываю отмеченные сигналы. В наши дни многие из них оказываются закодированными передачами от наркофабрик, до которых отсюда не больше пятисот километров. Они все время перемещаются и постоянно меняют частоты. Обычно программы отсекают их, поскольку они слишком близки к Земле, но иногда происходит случайный рикошет передачи от астероида или чего-нибудь похожего, и сигнал выглядит так, будто пришел издалека.

Джимми стал пробираться сквозь журнальные записи, поневоле втягиваясь в процесс, разговаривая уже больше с собой, чем с Софией. Следя за ним одним глазом, она спрашивала себя, понимают ли мужчины, что они более привлекательны, когда увлечены работой, чем когда домогаются женщины. Стремление поработить едва ли может привлечь. И все же, с удивлением признала София, Джимми Квинн начинал ей нравиться, причем сильно. Она прогнала эту мысль. В ее жизни не было места сантиментам и не было желания поощрять чьи-то иллюзии. София Мендес никогда не обещала того, чего не могла выполнить.

— Занятно, — произнес Джимми. Сосредоточившись на картинке в окулярах, София увидела сигнал в форме стола.

— Видите? Сигнал, который возник из фоновых помех, держался примерно… дайте-ка взглянуть. Вот. Он длился примерно четыре минуты, а затем пропал. — Джимми хохотнул. — Как же, внеземной разум! Видите эту часть?

Он указал на плоскую вершину сигнала.

— Постоянная несущая частота с амплитудной модуляцией, — сказала София.

— Точно, — засмеялся Джимми. — Скорее всего, это местное. Вероятно, мы перехватили какую-то религиозную передачу с Огненной Земли, отраженную от нового отеля, который строит Шиматзу… Там, где стадион с невесомостью, — знаете?

Она кивнула.

— Что ж, в любом случае это позволяет показать, как я играю с предполагаемым ВЗ. Смотрите, когда сигнал изображается вот так, он напоминает пульс, — сказал Джимми, обводя верхушку «стола» электронным пальцем. — Далее. Я могу выделить лишь этот участок вершины пульса, вот так, и изменить масштаб амплитуды.

Он произвел изменения. Горизонтальная линия, до этого казавшаяся прямой, сделалась зубчатой.

— Видите? Амплитуда изменилась… совсем чуть-чуть, на самом деле. — Его голос упал до шепота. Это что-то напоминало. — Должно быть местный, — пробормотал он.

София подождала несколько минут, пока Джимми крутил сигнал. Утроенный срок, подумала она.

— Мистер Квинн?

Он сдвинул окуляр на лоб, чтобы посмотреть на нее.

— Мистер Квинн, если вы не против, я хотела бы начать с деталей софта по распознаванию образцов. Возможно, есть документация, из которой можно получить сведения.

— Конечно, — сказал Джимми.

Выключив дисплей, он снял виртуальную оснастку и поднялся.

— Мы не стали переправлять сюда все это старье. Рабочие программы здесь, но к документации обращаются редко, поэтому она по-прежнему хранится на Крее. Пойдемте, я покажу, как получить к ней доступ.


Когда в субботу вечером София Мендес прибыла к Эдвардсам — точно в назначенное время и принеся с собой бутылку израильского каберне, — Джимми Квинн был уже там, взбудораженный и слишком шумный, в стильных просторных брюках, дополненных яркой рубахой, которая могла бы заменить Софии купальный халат. Он так обрадовался ее приходу, что она невольно улыбнулась, затем поблагодарила Джимми за комплименты по поводу ее одежды, а потом и ее волос, после чего, не дав ему времени зайти дальше, вручила мистеру Эдвардсу вино и укрылась на кухне.

— Эмилио, возможно, немного опоздает, — сказала доктор Эдвардс, целуя ее в щеку. — Бейсбольный матч. Не пугайтесь, милая, если он заявится в полном облачении. Его команда на втором месте, а когда шансы настолько равные, Эмилио играет всерьез.

Но всего через десять минут София услышала его радостный голос, объявляющий счет. Наскоро поприветствовав Джорджа и Джимми, Сандос прошел прямо в кухню — волосы, еще влажные после душа, полы рубахи развеваются, в руках цветы для доктора Эдвардс, которую он удостоил коротким нежным поцелуем. Явно чувствуя себя здесь, как дома, он потянулся мимо Энн к вазе, снял ее с полки, наполнил водой и поставил в нее цветы, слегка их расправив, прежде чем отвернуться от раковины и поставить вазу на стол. Затем он увидел Софию, сидевшую на стуле в углу, и его глаза потеплели, хотя лицо осталось серьезным и торжественным.

Вытащив один цветок из букета, Эмилио стряхнул с него влагу и склонил голову в коротком официальном поклоне.

— Senorita, mucho gusto! A su servicio[19], — сказал он с преувеличенной учтивостью — пародия на испанского аристократа, которая так раздражала Софию раньше.

Зная теперь про его нищее детство, она на сей раз оценила шутку и, смеясь, приняла цветок.

Улыбнувшись, Эмилио медленно отвел от нее взгляд и повернулся к Джимми, который только что вошел на кухню, где сразу сделалось тесно. Энн велела всем убираться отсюда и не мешать ей, и Эмилио вытолкал Джимми в комнату, с ходу возобновляя непонятный для Софии спор, — очевидно, они схватывались на эту тему часто и без толку. Энн вручила ей тарелку с banderillas, и они стали переносить снедь на стол. Разговор вскоре сделался общим и оживленным. Еда была отличной, а вино имело вишневый привкус. И все способствовало тому, что случилось затем.

После ужина перебрались в гостиную, и София Мендес ощутила умиротворенность, какой не испытывала с тех пор, как стала взрослой. Это была некая защищенность, показавшаяся Софии экзотичной, как цветок кизила, и столь же прекрасной. Она чувствовала, что ей тут действительно рады, что люди в этом доме готовы любить ее — независимо от того, кем она была и что делала. Она чувствовала, что может рассказать Энн или даже Джорджу о жизни до появления Жобера, и что Джордж простил бы ее, а Энн сказала бы, что София проявила отвагу и здравомыслие, поступив так, как ей пришлось поступить.

Когда сумерки сгустились в ночь, разговор иссяк, и Энн предложила, чтобы Джимми сыграл что-нибудь, — идея, встреченная общим одобрением. Он выглядит, точно ребенок, пристроившийся за игрушечным пианино, подумала София. Его колени торчали по сторонам, почти вровень с клавиатурой, а ступни скосолапились, чтобы попасть на педали. Но музыкантом Джимми был искушенным и уверенным, его большие руки легко летали по клавишам, и София постаралась не смутиться, когда он исполнил довольно откровенную любовную песню.

— Джимми, я знаю, что ты меня обожаешь, но старайся сохранять конспирацию, — театральным шепотом сказала Энн, бросив взгляд на Софию и надеясь изменить ситуацию, прежде чем мальчик зароет себя слишком глубоко. — Здесь же Джордж!.. И в любом случае эта бодяга слишком сентиментальна.

— Давай, панк, выметайся, — со смехом велел Джордж и помахал рукой, выгоняя Джимми из-за пианино. — София, ваша очередь.

— Вы играете? — спросил Джимми, спеша уступить ей место и опрокинув табурет.

— Немного, — сказала она и добавила честно: — Не так хорошо, как вы.

София начала с маленькой пьесы Штрауса, не слишком трудной, но милой. Обретя уверенность, она попробовала кое-что из Моцарта, но запуталась в одном из сложных пассажей и сдалась, несмотря на подбадривание, смешанное с добродушным поддразниванием.

— Это мне пока не по зубам, — с грустной улыбкой сказала София, оборачиваясь к слушателям.

Она уже собиралась извиниться за свою неумелость после чудесной игры Джимми и уступить ему инструмент, но тут ее взгляд упал на Сандоса, сидевшего в углу, чуть в стороне от остальных, одинокого — то ли по собственному желанию, то ли в силу обстоятельств. Побуждаемая безотчетным чувством, согретая вином и здешней атмосферой, София начала играть то, что могло быть ему знакомо, — очень старую испанскую мелодию. К удивлению всех, возможно, даже и к своему, Эмилио покинул угол, подошел к пианино и запел ясным негромким тенором.

Прислушавшись, София сменила тональность, а затем и темп. Его глаза слегка сузились, но второй куплет он, подражая ей, тоже начал в миноре. Довольная, что Эмилио понял ее намерение, сцепившись с ним взглядами, София запела другую песню, в контрапункте.

У нее было грубоватое контральто, и вместе их голоса звучали превосходно, несмотря на то или, возможно, благодаря тому, что мужчина брал более высокие ноты; и какое-то время в мире не было иных звуков, кроме песни, которую пели Эмилио Сандос и София Мендес.

Джимми выглядел больным от зависти. Подойдя к нему сзади, Энн наклонилась над диваном, тонкими сильными руками обхватив его плечи, а свою голову прижав к его голове. Когда Энн почувствовала, что напряженность проходит, на миг стиснула Джима крепче и, отпустив, распрямилась. Так и стояла, не шевелясь, пока длилась песня. Ладино, подумала она, узнав элементы испанского и иврита. Песня Софии была, по-видимому, сефардской версией испанской мелодии.

Посмотрев на Джорджа, Энн поняла, что он пришел к собственному заключению, предполагая итог, — но не от музыки, а лишь от ощущения какой-то неизбежности, которое вызывали эти двое. Затем она прекратила анализировать и слушала, стараясь унять дрожь, как две песни расходятся и сплетаются, пока в самом финале стихи, мелодии и голоса не слились через века в одном слове и одной ноте.

Оторвав взгляд от лица Эмилио, Энн рассыпалась в похвалах, спеша восстановить шаткое равновесие. Джимми старался изо всех сил, но через десять минут сослался на срочную работу и, громко прощаясь, направился к двери. Это стало сигналом для остальных гостей, словно каждому из них нужно было отдалиться от интимности, которой никто не предвидел. Энн колебалась, чувствуя, что ей, как хозяйке, следует дождаться, пока уйдут Эмилио и София. Но на сборы им требовалось несколько минут, поэтому она воспользовалась каким-то благовидным предлогом и последовала за Джимми.

Когда Энн догнала его, он уже подходил к площади. Вокруг было тихо, хотя из Ла Перла, засыпавшего намного позже, морской бриз доносил обрывки музыки. Услышав ее шаги, Джимми обернулся, и она остановилась на пару ступенек выше него, чтобы можно было смотреть ему в глаза. Ночь была теплой, но Джимми дрожал — гигантский «Тряпичный Энди» с волосами, похожими на пряжу, и ртом, растянутым в глупую улыбку.

— Как, по-твоему: самоубийство игрока спасет игру? — нескладно пошутил он.

Энн не ответила, но ее глаза лучились сочувствием.

— Ну почему ты не придержала меня раньше — когда я играл? Не знаю, смогу ли после сегодняшнего вечера находиться с ней в одной временной зоне. — Джимми застонал. — Боже, она, наверное, считает меня полным кретином. Но, черт возьми, Энн, — тихо воскликнул Джимми, — он же священник! Ну да, да, он дьявольски привлекательный священник, а не большой уродливый Мик с дерьмом вместо мозгов…

Энн остановила его, прижав палец к его губам. Она могла придумать десятки доводов: что никто не может заставить другого любить себя; что половина мировых бед случается оттого, что желают тех, кто не желает тебя; что Джимми добрый, умный, милый парень… Ничего не помогло бы. Она спустилась на его ступеньку, положив голову ему на грудь, и обхватила Джимми руками, который раз изумляясь габаритам парня.

— Господи, Энн, — прошептал Джимми над ней. — Он священник. Это нечестно.

— Нет, мой дорогой, и никогда не было, — заверила она. — Это никогда, никогда не было честным.


Чтобы доехать до Аресибо в это время ночи, требовалось менее часа. К тому моменту, когда Джимми прибыл на стоянку возле своей квартиры, он уже перестал плакать и почти не ощущал желания напиться, которое отверг как слишком театральную реакцию на ситуацию. София никогда не поощряла его заигрывания. А все это было лишь фантазией — так-то вот. И впрямь, что он знает про Эмилио? Священники — это лишь люди, всегда напоминала сыну Эйлен Квинн, когда он возвращался из школы, полный благоговения и трепета. Духовный сан еще не делает тебя святым. И, между прочим, в других религиях священники женятся и заводят детей.

Ч-черт, подумал он. Это была лишь песня. А я уже вообразил их супругами и с детьми! И вообще, это не мое дело.

Но Джимми не мог забыть, как они звучали вдвоем. Это походило на подглядывание… О сне не могло быть и речи. Он попытался читать, но кончилось тем, что швырнул книгу через всю комнату, не в силах сосредоточиться. Порывшись в буфете, Джимми пожалел, что не послушался Энн, когда она предлагала захватить с собой что-нибудь из остатков ужина. В конце концов он решил исполнить то, чем воспользовался как отговоркой, чтобы уйти пораньше, и подключился к компьютеру телескопа. Открыв ПВЗР-журнал, Джимми начал с того места, где закончил в пятницу днем, решив прорваться сквозь смущающую перспективу предстоящей встречи с Софией, сразу перейдя к теме, которую они запланировали на понедельник.


В 3.57 ночи, в воскресенье, 3 августа 2019 года, Джеймс Коннор Квинн стянул с головы шлемофон и откинулся в кресле, обливаясь потом и хватая ртом воздух, теперь вполне уверенный, но едва способный поверить в то, что во всем мире знал лишь он один.

— Иисус Христос, — выдохнул Джимми, встречая будущее обращением к далекому прошлому. — Святая Дева Мария.

Он потер глаза, пальцами расчесал свои спутанные волосы и посидел еще несколько минут, безучастно глядя перед собой. Затем позвонил Энн.

11

Аресибо, Пуэрто-Рико: август 3, 2019

— Ты шутишь, — прошептала Энн. — Цветик мой, если ты позвонил мне в четыре часа чертового утра и это не всерьез…

— Я серьезен.

— Ты говорил еще кому-то?

— Нет. Ты первая. Моя мать меня убьет, но я хотел, чтобы ты узнала первая. — Энн, стоявшая обнаженной в темноте, улыбнулась и послала миссис Квинн мысленное извинение. Затем опять услышала настойчивый голос Джимми: — Буди Джорджа, пусть он войдет в виртуальную сеть. Я собираюсь звонить также Эмилио и Софии.

Энн ничего не сказала, но Джимми понял ее молчание:

— Это произошло из-за той песни. Я не мог перестать думать про нее, и когда посмотрел на сигнал, он как раз и напомнил мне музыку. Я подумал: если это музыка, то я узнаю ее и тогда смогу выяснить, откуда ее транслировали. Поэтому пропустил ее через программу цифрового звука. Энн, я никогда раньше не слышал ничего похожего.

— Джимми, а ты уверен, что это не просто какая-то музыка, с которой ты незнаком: южноосетинская, норвежская или еще что-то? Я хочу сказать, мир ведь большой.

— Энн, я проверял целых три часа и теперь абсолютно уверен, что это, несомненно, не местная передача. Это не пиратская станция, не судно с наркотиками, не военные. Это ВЗ, и я получил подтверждение из файлов Голдстоуна, хотя там еще никто на это не смотрел. Это музыка, Энн, и это ВЗ. И знаешь, что еще?

— Боже, Джимми, не дразни!.. Что?

— Они совсем близко. Мы подслушали очень громкую вечеринку возле Альфы Центавра. До них всего лишь года четыре. Это практически соседняя дверь.

— Срань господня. Ну и ну!.. Джимми, а тебе не следует сообщить об этом какому-нибудь чиновнику?

— Нет еще. В данную минуту это мое. Я хочу, чтобы мои друзья узнали первыми. Поэтому вместо того, чтобы поднимать крик, буди, блин, Джорджа и отправляй его в сеть.

— Нет, послушай. Если это правда, виртуальная реальность меня не устроит. Я хочу реальную реальность. Скажи Эмилио, чтобы шел сюда. Мы заскочим за Софией, затем помчим к антенне. Выедем, скажем, через двадцать пять минут. А заявимся туда…

Энн обнаружила, что не может это осознать. Боже. Музыка. С расстояния в четыре световых года.

— Примерно в шесть часов, — подсказал Джимми. — О'кей, я буду там. И, Энн…

— Да, знаю: привезти еду. По дороге мы купим пончики.

— Нет… Ну, это тоже. Но — спасибо. Вот что я хотел сказать. За прошлый вечер.

— Эй, если это благодарность за то, что я тебя обняла, то всегда готова удружить, милый мальчик. Увидимся через пару часов. Кстати, Джимми, мои поздравления. Это фантастика!


Когда Эдвардсы и их пассажиры прибыли на стоянку возле антенны, было ясное прохладное утро. Если не считать машины охранника, маленький форд, принадлежавший Джимми, оказался тут единственным автомобилем.

— Частная экскурсия, мистер Эдвардс? — спросил охранник, когда они зарегистрировались.

— Нет. Джимми Квинн хотел показать нам кое-что, и мы решили заскочить, пока никого нет, — сказал Джордж.

Проходя мимо, Энн с невинной улыбкой вручила охраннику пару пончиков.

Не спавший всю ночь Джимми моргал воспаленными глазами, но был слишком взволнован, чтобы заметить, насколько устал. Когда они втиснулись в его кабинку, он схватил пончик, протянутый ему Энн, и проглотил в два приема, а пока жевал, настроил воспроизведение.

В основном это был вокал. Присутствовали звуки ударных; возможно, использовались и духовые инструменты, но о последнем было трудно судить — там еще хватало помех, хотя некоторые Джимми устранил фильтрами. И, безусловно, это было чужое. Тембр голосов, гармоники были просто иными — в том смысле, который Джимми не умел описать словами.

— Я могу вывести на экран звуковые сигнатуры, которые графически покажут отличие их голосов от наших, — сказал он. — Так же, как различают звуки скрипки и трубы. Я не знаю, как это сформулировать.

— Знаю, это не научно, но ты можешь сказать просто, — согласилась Энн, пожимая плечами. — Это сродни тому, как по единственной ноте отличаешь голос Арефы Франклин от всех остальных. Он просто другой.

Сперва они лишь слушали фрагмент мелодии снова и снова, каждый раз издавая стон, когда сигнал обрывался, сменяясь помехами, — именно в тот момент, когда музыка начинала превращаться в нечто чудесное. Затем, после третьего прослушивания, Энн сказала:

— Хорошо. Что мы можем о них сказать? Они поют группами, и там есть солист. Значит, у них имеется общественная структура. Можем мы предположить, что они дышат воздухом, раз их музыку можно слышать вот так?

— Можно допустить, что у них есть атмосфера, в которой распространяются звуковые волны, — сказал Джордж, — но не обязательно такая, какой мы сможем дышать.

— Стало быть, у них есть легкие и рты, и они могут контролировать выдыхаемый воздух или то, что его заменяет, — внесла в список Энн.

— И они способны слышать, иначе в пении не было бы смысла, верно? — заметил Джимми.

— Этот язык мне не кажется тоновым, — сказал Эмилио. — Но когда поют, об этом трудно судить. Там есть структура предложения. А также согласные и гласные звуки. И еще что-то в гортани, позволяющее прерывать выдыхаемую струю. — Ему не пришло в голову задаться вопросом: а есть ли у них гортани? — Джимми, пожалуйста, можно прослушать еще раз?

Джимми повторил запись. Сидя с краю, почти в коридоре, на самом выходе из крохотного помещения Джимми, София наблюдала за Сандосом, занятым тем процессом, который она перевела в программу, работая в Кливленде для иезуитов. Он уже начал произносить что-то, подбирая фразы, которые пел хор, пробуя фонемы. Молча София вручила ему свои ноутбук и стило.

— Думаю, я смогу этому научиться, — пробормотал Эмилио, увлеченный, уже наполовину уверенный, и стал записывать. — Джимми, ты позволишь?

Вместе с креслом Джимми откатился в сторону, пропуская его к пульту.

— Джим, ты не сильно менял частоту? — спросил Джордж. — Так и звучит на самом деле или это вроде того, как чирикают насекомые и поют киты в реальном масштабе времени?

— Нет, именно так это и звучит, насколько могу судить. Конечно, тут может влиять плотность их атмосферы, — ответил Джимми. Он подумал с минуту. — Ладно. У них есть радио. По меньшей мере это предполагает вакуумные трубки, правильно?

— Нет, — возразил Джордж. — На самом деле вакуумные трубки были чем-то вроде счастливой случайности. С той же легкостью можно было начать прямо с полупроводников. Но они должны смыслить в электричестве.

Наступила короткая пауза, каждый обдумывал высказанные мысли. Звучала лишь музыка, когда Эмилио замедлял ее и повторял кусочки, внося исправления в свои записи.

— И в химии, само собой, — продолжил Джордж. — Они должны знать что-то о металлах и неметаллах, о проводниках. Для микрофонов нужен уголь или какой-нибудь переменный резистор. Для батарей — цинк и свинец.

— Теория распространения волн, — сказал Джимми. — Радио включает в себя много всего.

— Массовые коммуникации, — предположила Энн. — И доля населения, у которой хватает свободного времени рассиживаться без дела, придумывая волновые теории. Итак, расслоенное общество с экономическими отраслями.

— Металлургия, — сказал Джимми. — Нельзя же начать прямо с радио, верно? Сперва нужно научиться обрабатывать металл для вещей попроще: украшений, оружия, инструментов.

— Все возможно, — сказал Джордж, он рассмеялся и покачал головой, еще не оправившись от потрясения. — Ну, мальчики и девочки, запишите очко в пользу Принципа Заурядности.

София вопросительно вскинула брови, поэтому Джордж пояснил:

— Это точка зрения, что Земля вовсе не исключение, что ДНК образуется без особых сложностей и что жизнь весьма распространена во Вселенной.

— Боже, — вздохнула Энн, — какой облом. Мы-то считали себя центром Вселенной, а оказалось — вовсе нет! Всего лишь еще одна ветвь разумных. Кошмар. — Ее лицо изменилось, и, наклонившись вперед, она с озорным весельем обняла Эмилио. — Кого, по-твоему, Бог любит сильнее, святой отец? Ух, какая мерзкая мыслишка. Соперничество разумных! Подумай о теологии, Эмилио!

Эмилио, который снова и снова проигрывал музыку, каждый раз выхватывая еще что-то, вычленяя одну-две фразы, вдруг застыл. Но прежде чем он смог что-то сказать, Энн заговорила опять:

— Джимм, ты сказал, что это Альфа Центавра. Как эта система выглядит?

— Довольно сложная. Три солнца. Одно желтое, очень похожее на наше, и два других, красное и оранжевое. Люди много лет считали, что у этой системы вполне могут иметься планеты, но это непросто выяснить, когда имеешь дело с тремя звездами, поэтому, наверное, никто не захотел тратить силы. Боже, теперь на нее накинутся!

Некоторое время дискуссия продолжалась — Джордж, Энн и Джимми экстраполировали, выводили заключения, спорили. Погруженный в свои мысли, Эмилио вновь вернулся к музыке, тихо проиграв ее еще раз, но затем выключил воспроизведение.

Лишь у Софии не было ни замечаний по самой музыке, ни каких-либо рассуждений насчет певцов, но когда разговор наконец прервался, она спросила:

— Мистер Квинн, почему вы решили прогнать этот сигнал через аудиовыход?

В нынешнем возбуждении Джимми забыл о неловкостях предыдущего вечера, а сейчас он чувствовал себя слишком хорошо, чтобы из-за этого переживать.

— Ну, вся эта музыка прошлой ночью, — спокойно сказал он. — И когда я ходил в школу, то подрабатывал, подчищая для цифрового кодирования старые записи из советского архива. Просто этот сигнал показался мне похожим на музыку. Поэтому я решил попробовать.

— Было бы справедливо сказать, что вы применили вашу интуицию.

— Полагаю, так. Это было чутье.

— А другой астроном знал бы, как выглядит музыкальный сигнал, и пришел бы к такому же заключению?

— Трудно сказать. Вероятно. Конечно, со временем кто-нибудь об этом подумал бы.

— Как, по-вашему, вам пришло бы в голову предложить, чтобы ИИ-система пропускала все сигналы через аудиовыход, проверяя на наличие передач вроде этой?

— Только чтобы исключить их из рассмотрения, как ВЗ, — признался Джимми. — Понимаете, мы всегда ждали цепочку простых чисел, какой-либо вид математической последовательности. Думаю, я бы предположил, что все, похожее на музыку, наверняка не ВЗ. Помните? Вчера? — Он зевнул во весь рот и потянулся, из-за чего Энн пришлось быстро наклониться, освобождая ему пространство, а Джорджу — сдвинуться в угол. — Вернее, уже позавчера. Я тогда вроде бы понял, что сигнал — музыка, поэтому счел его местным. Если бы я был уверен, что это ВЗ, то не воспринял бы его как музыку. Не знаю почему, но я всегда считал, что сигнал может быть или музыкой, или ВЗ, но не тем и другим сразу.

— Да. Странно, не так ли? Это было бы и моей посылкой тоже, — бесстрастно сказала София, крутя вокруг запястья металлический браслет. Утроенный срок. Ей будет, наверное, тридцать семь или тридцать восемь. Не навечно. Было высокомерием заключить такое пари. — Мистер Квинн, вашей работе ничто не грозит. Моя система этого бы не обнаружила. Я буду рекомендовать, чтобы проект ужали. Я могу автоматизировать работы, связанные с запросом и возвратом. И координацию планирования. Это можно будет закончить за месяц или два.

— Мы могли бы полететь, разве нет… если бы захотели? — в тишине, наступившей после ее слов, произнес Эмилио. — Я имею в виду, есть же способ попасть туда, если бы мы решили попытаться.

Остальные безучастно посмотрели на него, еще размышляя над незавидным положением Софии.

— Мы могли бы использовать метеорит… нет, астероид, да? — поправился Эмилио, глядя прямо на нее. — Вряд ли это будет хуже, чем маленькие деревянные корабли, на которых люди пересекли Атлантический океан в XVI веке.

Поначалу лишь София поняла, куда он клонит.

— Да, — сказала она, на сей раз радуясь тому, что Эмилио ее отвлекает. — Астероиды — это неплохо, в самом деле. Жилища шахтеров бывают довольно комфортабельными…

— Ага, конечно, — сказал Джордж. — Вы уже внедрили туда масс-водителей и разместили жилую гондолу. Обзавелись достаточно крупным астероидом, и теперь нужно лишь подпитывать двигатели шлаком. Сейчас это делают, чтобы из пояса астероидов доставить скалы на земную орбиту. Я давно считал, что можно улететь, куда захочешь, если разживешься достаточно большой скалой. Просто не было причин покидать Солнечную систему.

— До сих пор, — сказал Эмилио.

— До сих пор, — согласился Джордж.

— Я что-то пропустила? — спросила Энн. — Астероиды?

Но Джордж уже начал хохотать, а Эмилио расплылся в блаженной улыбке.

— София, — сказал Джордж, — поведайте Энн про контракт, который был у вас…

— … с Обаяши, — закончила София за него. Она посмотрела на Энн, затем на остальных и, издав негромкий изумленный смех, произнесла: — Это было как раз перед моим проектом с доктором Сандосом в Кливленде. Я делала экспертную систему для отдела по разработке астероидов корпорации Обаяши. Они заказали ИИ-систему, которая могла бы учесть стоимость дистанционного определения металла в руде, расходы на захват астероида, его разработку, очистку минералов в космосе и сопоставить это с предполагаемой рыночной стоимостью продукта после доставки на Землю. Если не считать прогнозирования будущих цен на металл, тут почти не требуется интуиция, — сказала она с кривоватой улыбкой. — Вы правы, доктор Сандос. Частично выпотрошенный астероид можно использовать как транспортное средство.

Эмилио, наклонившийся вперед и внимательно следивший за Софией, пока она говорила, хлопнул в ладоши и откинулся в кресле, широко улыбаясь.

— Но это займет года четыре, разве нет? — возразила Энн.

— Четыре года не так уж много, — сказал Эмилио.

— Тпру! — сказал Джимми, поглядев на Софию и Сандоса. — Ну хорошо, начнем с того, что не четыре, а почти четыре с половиной, и это световые годы, а не простые солнечные. Даже треть светового года — нехилая дистанция. И в любом случае, это время, которое нужно, чтобы такое расстояние преодолели световые и радиоволны, а не корабль. У корабля это займет намного дольше… но даже так… — пробормотал он, пытаясь сосчитать в уме.

Жестом Джордж попросил у Софии разрешения воспользоваться ее ноутбуком и стилом. Сохранив свой файл, Эмилио протянул ему прибор.

— Итак, решаем задачу, — сказал Джордж, затемняя экран, чтобы на нем можно было писать, как в блокноте. — При тридцати двух футах в секунду за секунду у вас будет одно G гравитации. Скажем, вы ускоряетесь половину путешествия, затем разворачиваете скалу на сто восемьдесят градусов и тормозите в течение второй половины…

Некоторое время слышно было лишь его бормотание и легкий стук по клавиатуре — Джимми затеял вычисления в он-лайне, пока Джордж выполнял их вручную. К досаде Джимми, Джордж закончил расчеты первым:

— Потребуется около семнадцати лет, чтобы туда попасть, — не четыре. — Эмилио выглядел одновременно удрученным и потрясенным такой разницей. — Черт возьми, — сказал ему Джордж, — это не дольше срока, который Энн проучилась в магистратуре. — Энн фыркнула, но Джордж продолжил: — Что, если бы ты, поддерживая нормальный режим сна и бодрствования, раскочегарил моторы до двух G, пока команда отлеживается в постелях? Это уменьшит время и приблизит вас к скорости света, так вы кое-что выиграете благодаря принципу относительности. Для людей на борту путешествие станет короче.

Джимми продолжал работать над своей линейкой вычислений:

— Нет, постойте. Похоже, что для команды перелет займет месяцев шесть или семь.

— Шесть или семь месяцев! — воскликнул Эмилио.

— Бог мой, — сказал Джимми, глядя на числа. — Если разгоняться все время, то даже при одном G можно подойти совсем близко к скорости света меньше чем за год. Возможно, что-то около девяноста трех процентов. Никто не хочет бросить вызов Эйнштейну? Я вот думаю: а если скалы не хватит… Насколько большим должен быть астероид? — спросил он себя и вернулся к вычислениям.

— Подождите минуту. Я не поняла насчет сна, — сказала Энн. — Разве не должен кто-то все время бодрствовать, чтобы направлять скалу?

— Нет… навигация почти полностью автоматизирована, по крайней мере пока не приблизишься к Солнечной системе, — ответил Джордж. — Нужно лишь запустить себя в правильном направлении…

— И молиться, — прибавил Эмилио, нервно смеясь. Они умолкли, но через минуту заговорили опять.

— И что мы делаем теперь? — спросил Джимми.

Было уже почти восемь, и он начинал прикидывать, какие неприятности могут грозить за то, что он не известил в первую очередь Масао Яногучи.

Ответил ему Эмилио Сандос — лицо торжественное, глаза сияют:

— Начинаем планировать миссию.

После короткой паузы Энн неуверенно рассмеялась.

— Эмилио, иногда я не понимаю, шутишь ты или говоришь всерьез. Какую миссию ты имеешь в виду? Мы говорим о науке или о религии?

— Да, — просто ответил он — с той веселой серьезностью, которая постоянно застигала врасплох остальных. — София, Джордж, Джимми. До этого я только размышлял вслух… но это серьезная возможность, да? Оснащение астероида для такого полета?

— Да, — подтвердила София. — Как сказал мистер Эдвардс, эта идея одно время была популярна.

— Понадобится куча денег, — заметил Джордж.

— Не думаю, — возразила София. — Я знаю обанкротившихся биржевых спекулянтов, которые были бы рады продать уже оснащенные двигателями глыбы, не оправдавшие их надежд. Это будет не дешево, но и не запредельно дорого — для какой-нибудь корпорации…

Она умолкла и, вместе с остальными, посмотрела на Сандоса. Почему-то ему показалось очень забавным то, что сейчас сказала София.

Никто из них не мог знать, что Эмилио думал о том, насколько сильно все это напоминает вечер в Судане, когда он читал приказ архиепископа, направлявший его в университет Кэролла, где он встретил Софию. И Энн, и Джорджа, которые затем нашли Джимми, ныне приведшего их всех сюда. Эмилио провел ладонями по темным прямым волосам, упавшим ему на глаза, и увидел, что все на него смотрят. Они решили, что я сбрендил, подумал он.

— Я слушал не вполне внимательно, — сказал он, беря себя в руки. — Расскажите еще раз, каким образом это можно осуществить.

В течение следующего часа Джордж, Джимми и София вкратце обрисовали основные идеи: как биржевые спекулянты выбирают и приобретают подходящие астероиды и оборудуют их всем необходимым для жизни; как двигатели размельчают силикаты, чтобы использовать в качестве топлива для доставки астероидов к очистительным заводам, расположенным на земной орбите; как двадцатитонные грузы очищенного металла нацеливают, словно капсулы старых «Джемини», в места для подбора вблизи японского побережья. И как можно перестроить эту систему для дальнего путешествия. Получивший образование лингвиста и священника, Эмилио с трудом понимал физику Эйнштейна, утверждавшую, что перелет, в течение которого на Земле пройдет примерно семнадцать лет, благодаря эффекту околосветовой скорости займет у команды, летящей на борту астероида, всего лишь месяцев шесть.

— С первого раза никто не понимает, — заверил Джордж. — А большинство тех, кто об этом думает, не понимают никогда, — исключая математиков, работающих в этой сфере. Но предположим, что ты долетишь до Альфы Центавра и сразу отправишься назад. Когда вернешься домой, люди, которых ты оставил тут, постареют на тридцать четыре года, но ты станешь старше всего лишь на год, потому что время замедляется, когда ты мчишься с околосветовой скоростью.

Джимми объяснил, как они могут рассчитать курс, и Эмилио счел это еще менее вразумительным. А ведь оставалась также проблема приземления. Джордж, Джимми и София признали, что тут множество слабых мест. И все-таки, считали они, все это может быть исполнено.

Энн слушала столь же внимательно, как Эмилио, но с таким скепсисом, что почти готова было отвергнуть эту затею как явную глупость.

— Ладно, допустим, — наконец сказала она. — Лично я до сих пор с трудом понимаю, почему не падают поезда на магнитной подвеске. Но представьте, если хоть что-то пойдет наперекосяк. Вы израсходуете весь астероид, прежде чем доберетесь, — топливо кончится. Астероид расколется на части, если, потроша его, допустите ошибку. Вы столкнетесь с каким-нибудь блуждающим куском межзвездного дерьма и разлетитесь на атомы. Рухнете на одно из солнц. Разобьетесь, пытаясь высадиться на планету. Не сможете дышать, когда попадете туда. Не найдете там ничего, пригодного для еды. Эти певцы вас слопают!.. Эмилио, прекрати. Я серьезно.

— Знаю, — сказал он, смеясь. — Я тоже.

Энн оглядела комнату в поисках союзников и не нашла ни одного.

— Неужто я одна вижу, какое это безумие?

— «Бог не требует, чтоб мы преуспели. Он лишь требует, чтоб мы старались», — тихо процитировал Эмилио.

Он сидел в дальнем углу кабинки совершенно неподвижно — локти на коленях, пальцы переплетены — и веселыми глазами смотрел на нее.

— Ну конечно. Потычь мне в глаза матерью Терезой, — фыркнула Энн, начиная сердиться. — Это глупо. Парни, вы свихнулись.

— Нет, — настойчиво сказал Джордж. — Это осуществимо, по крайней мере в теории.

— Энн, у нас — сообща — достаточно квалификации, чтобы преуспеть или хотя бы попытаться, — сказал Эмилио. — Джимми, ты сможешь управлять таким астероидом, используя те же навыки, что и для нахождения астрономических целей?

— Сейчас — вряд ли. Но я мог бы начать над этим работать и к сроку, когда все будет готово для старта, я тоже смог бы подготовиться. Есть очень неплохие астрономические программы, которые можно применить. Ты же не просто нацеливаешься в то место, где Альфа Центавра сейчас. Нужно метить туда, где система будет через годы, которые потребуются на перелет. Но это всего лишь механика небесных тел. Нужно только взяться за эту проблему. И нужно найти планету, когда попадешь в звездную систему. Вот это и в самом деле трудно.

Эмилио повернулся к Софии.

— Будь у вас свобода выбора, сочли бы вы желательным вновь поработать для Ордена иезуитов? Возможно, в качестве генерального подрядчика, чтобы приобрести и систематизировать материальные компоненты, необходимые для подготовки такой миссии. У вас же были контракты в горной промышленности, да?

— Да. Такой проект отличался бы от ИИ-разработок, которые я обычно выполняю, но он не сложнее. Я определенно смогла бы собрать нужные компоненты, если бы мне это поручили.

— Даже если бы миссия была религиозной по своей сути?

— У моего брокера не было бы возражений. Как вам известно, Жобер уже имел дело с иезуитами.

— Я не могу говорить за мое начальство, — с непроницаемым видом сказал Эмилио, — но предложу, чтобы они перекупили ваш контракт, аннулировали его и работали с вами напрямую, как со свободным агентом. Речь о вашем выборе, а не о брокере.

— Мой выбор. — У нее столько лет не было выбора. — Возражений нет. То есть я не против.

— Отлично… Джордж, насколько система жизнеобеспечения, используемая на астероидах, отличается от подводной системы, с которой ты знаком?

Джордж ответил не сразу. Вся технология, которую освоил, думал он. Все мили, которые одолел. Все… вся его жизнь была подготовкой к этому. Он посмотрел на Сандоса и сказал ровным голосом:

— То же самое. Только вместо извлечения кислорода из воды они используют камень. Кислород — побочный продукт горных работ и производства топлива для двигателей. И, как сказал Джимми, к тому времени, когда мы будем готовы отчалить, я смогу включиться на полную.

— Ох, ладно, пора тормозить, — решительно сказала Энн и посмотрела прямо на Эмилио. — Вы зашли достаточно далеко. Ты что, всерьез предлагаешь Джорджу в этом участвовать?

— Я всерьез предлагаю каждому в этой комнате участвовать в этом. Включая тебя. У тебя квалификация антрополога, ей цены не будет, когда мы осуществим контакт…

— Эй, прекрати! — завопила Энн.

— … к тому же ты врач и умеешь готовить, — со смехом сказал он, проигнорировав крик. — Что является идеальной комбинацией навыков, ибо мы не можем позволить себе брать в полет доктора, который слонялся бы в ожидании, пока кто-то сломает ногу.

— Питер Пен. Вы, ребята, собрались в Небыляндию, а я стану Уэнди. Потрясающе! У меня нет слов, кроме грубых, — раздраженно бросила Энн. — Эмилио, ты же самый здравомыслящий, рациональный священник из всех, кого я знаю. И сейчас говоришь мне, что, по твоему мнению, Господь хочет, дабы мы отправились на эту планету. Именно мы, персонально. Люди в этой комнате. Я правильно поняла?

— Да. Боюсь, я действительно в это верю, — сказал он, моргая. — Прости.

Энн смотрела на него, беспомощная от гнева:

— Ты свихнулся.

— Послушай, Энн. Возможно, ты права. Вся идея безумна. — Из своего угла Эмилио переместился к ней, сидевшей на столе, позади пульта Джимми, взял ее за руки и опустился на колено — не в позу просителя, а со странной игривостью. — Но, Энн! Это необычный момент, разве нет? Эйнштейн, помянутый ради этого необычного момента понимания, что мы все здесь, в этой комнате, именно сейчас, находимся по какой-то причине… Нет, дай мне закончить! Джордж не прав. У жизни на Земле было мало шансов, — сказал он настойчиво. — Наше собственное существование, как вида и как особей, невероятно. Тот факт, что мы знакомы друг с другом, кажется результатом случая. И все же мы здесь. И сейчас у нас есть свидетельство, что неподалеку существует иной вид разумных и что они поют. Они поют, Энн. — Она ощутила, как его руки сжали ее. — Мы должны узнать о них. У нас просто нет выбора. Мы должны их знать. Ты сказала это сама, Энн. Подумай о теологии.

Энн не ответила. Она могла лишь смотреть на него, а затем на других, по очереди. На Софию, которая была отлично осведомлена, умна и которая вроде бы считала, что в отправке миссии нет непреодолимых экономических или технических сложностей. На Джимми, который уже вовсю трудился над астрономическими проблемами. На Джорджа, которого любила, которому доверяла, в которого верила и который считал, что они могут стать частью миссии. На Эмилио, который говорил от имени Бога.

— Энн, ну почему, по крайней мере не попробовать? — умоляюще произнес Эмилио.

Он походил сейчас на тинэйджера, пытающегося убедить свою мать, что пересечь страну на мотоцикле вовсе не опасно. Но он не был подростком, а она не была его матерью. Он был священником, приближающимся к среднему возрасту, и был воодушевлен чем-то, что Энн едва ли могла представить.

— Позволь мне предложить эту идею моему начальству, — сказал Эмилио. Он встал, но продолжал держать ее руки в своих. — Есть сотни, тысячи, способов, которыми можно угробить затею. Я хочу позволить Господу решать. Мы можем назвать это судьбой, если так тебе кажется более рациональным.

Все-таки Энн не ответила, но он видел, что ее взгляд изменился. Не капитуляция, но что-то вроде тревожного, неохотного согласия. Или, возможно, желание отсрочить решение.

— Кто-нибудь туда все равно полетит — не сейчас, так позже, — заверил Эмилио. — Они слишком близко, чтобы не лететь. А эта музыка слишком красива.

Одна часть Энн Эдвардс была взволнована открытием и гордилась, что оказалась настолько близко к событию действительно историческому. А глубже, в месте, которое Энн редко инспектировала, таилась еще одна ее частица, которой хотелось верить в то, во что, кажется, верил Эмилио: во Вселенной пребывает Господь, привнося во все смысл.

Однажды, довольно давно, Энн позволила себе всерьез подумать о том, как повели бы себя человеческие существа, столкнувшись с признаком Божьего присутствия в их жизни. Библия, это хранилище западной мудрости, вполне поучительна как сборник мифов или как исторический документ, решила она. Господь являлся на горе Синай, а недели спустя люди танцевали перед золотым тельцом. Бог пришел в Иерусалим, и через несколько дней люди распяли Его, после чего вернулись к работе. Оказавшись лицом к лицу с Божественным, люди находят убежище в банальном, словно бы на космический вопрос выбирают один из готовых ответов: «Если вы увидите горящий куст, то а) позвоните по 911, б) пожарите на нем „хот-доги“ или с) признаете Господа?» Исчезающе малый процент людей признал бы Бога, решила Энн много лет назад, причем большинство из них попросту забыли принять торазин.

Энн вынула свои холодные кисти из теплых ладоней Эмилио и скрестила руки на груди.

— Я хочу кофе, — пробормотала она и покинула кабинку.

12

Земля: август 3–4, 2019

В 9.13 утра, в воскресенье 3 августа 2019 года, охранник аресибского радиотелескопа зафиксировал уход посетителей Джимми Квинна. Оставив свою конторку, чтобы слегка размяться, он прогулялся к парадному входу и помахал рукой, отвечая Джорджу и его гостям. Масао Яногучи приехал в Аресибо спустя полчаса. Когда он отметился в журнале, охранник заметил:

— По дороге сюда вы, наверное, видели Джорджа.

Яногучи любезно кивнул, но направился прямиком к кабинке Джимми Квинна.

К 10.00, когда Джордж Эдвардс выруливал со стоянки многоквартирного дома Софии Мендес в Пуэрто-Рико, доктора Хидео Кукучи оторвали от его утренней игры в гольф, происходившей неподалеку от Барстоу, штат Калифорния, чтобы он принял звонок от Масао Яногучи. Не более чем через сорок четыре минуты был вызван персонал станции Голдстоун, подтвердивший аресибскую находку. Кое-кто в Голдстоуне задумался о сеппуку. Начальник смены, который должен был заметить передачу раньше Джимми, немедленно подал в отставку, и, хотя в действительности не покончил с собой, его похмелье на следующее утро было почти летальным.

К 10.20 этого воскресного утра София Мендес заварила чашку турецкого кофе, после чего дешевыми уродливыми шторами прикрыла окно своей однокомнатной, с минимальными удобствами квартирки, заслоняясь от внешних помех, и села кодировать программу ИИ, которая должна будет автоматизировать график заявок для аресибского радиотелескопа. Фантазии доктора Сандоса она выбросила из головы. Arbeit macht frei[20], думала она угрюмо. Работа может купить ее свободу, раньше или позже. И чтобы это произошло раньше, София работала.

Вернувшись в Ла Перла в 11.03, Эмилио Сандос позвонил Д. У. Ярбро в Новый Орлеан и говорил с ним какое-то время. Затем он поспешил в церковь, где набросил на себя скромное облачение и в 11.35 отслужил мессу для своей малочисленной паствы. Проповедь была о природе веры. Энн Эдвардс отсутствовала.

В 5.53 вечера по римскому времени послеобеденную дремоту Томаса да Силва, тридцать первого Генерала Ордена иезуитов, прервало видеосообщение от Д. У. Ярбро, архиепископа Нового Орлеана. Отец Генерал не вернулся в свою комнату и не вышел для вечерней трапезы. В девять вечера брат Сальватор Ривера убрал нетронутые тарелки, неодобрительно бормоча что-то о напрасном расходовании продуктов.

Японский посол в США вылетел на зафрахтованном самолете из Вашингтона в 11.45 утра по местному времени и спустя три с половиной часа прибыл в Сан-Хуан. Пока он находился в полете, новости об открытии разнеслись по всему астрономическому миру, от компьютера к компьютеру. Практически все радиоастрономы забросили свои проекты и нацелили телескопы на Альфу Центавра.

Ожидая, пока в Аресибо соберутся представители мировой прессы, архивариус от ИКА заснял аресибский персонал вместе с различными высокими чинами, прибывшими на радиотелескоп, чтобы удостоить историческое событие своим присутствием. Джимми Квинн, немало ошеломленный происходящим, все же смог оценить юмор ситуации, очередной раз обнаружив, что стоит в самом центре заднего ряда. Самый высокий парень каждого класса, начиная с подготовительной школы, он собрал большую коллекцию групповых снимков, на которых стоит в центре заднего ряда. После того как фото были сделаны, Джимми попросил разрешения позвонить своей матери. Лучше поздно, чем никогда.

Пресс-конференцию начали транслировать в прямом эфире на весь мир в 21.30 по Гринвичу. В Бостоне, штат Массачусетс, миссис Эйлин Квинн смотрела ее в одиночестве, поскольку недавно развелась. Она плакала, смеялась, радовалась и очень хотела, чтобы кто-то заставил Джимми постричься или хотя бы причесаться. Когда конференция завершилась, она обзвонила всех, кого знала, — за исключением Кевина Квинна, эдакого ублюдка.

К 5.56 вечера, еще до того, как закончилась пресс-конференция в Аресибо, два предприимчивых пятнадцатилетних парня взломали домашний компьютер Джимми Квинна, воспользовавшись его публичным веб-адресом, и украли код, необходимый для электронного воспроизведения ВЗ-музыки. Аресибская компьютерная система была защищена надежно, но Джимми, честному человеку, и в голову не пришло поставить прочный замок на свою собственную. Прошли недели, прежде чем он осознал, что его неспособность предвидеть кражу привела к значительному обогащению нелегальных оффшорных медиакомпаний, купивших у подростков этот код.

Когда конференция закончилась, в Токио было 8.30 утра, понедельник. Почти сразу Институт Космоса и Астронавтики захлестнул вал легальных заявок на проигрывание и продажу ВЗ-музыки. Директору ИКА пришлось уступить Генеральному Секретарю ООН, указавшему, что существует долгосрочное соглашение, по которому любые сигналы, полученные по программе ПВЗР, являются собственностью человечества.

Энн Эдвардс, которая услышала об этом по радио, готовя вместе с Джорджем завтрак, была возмущена:

— Мы оплатили чертову программу, вложили в нее живые деньги. Вся идея ПВЗР была американской. Если кто и должен на этом заработать, то США, а не ООН, и уж точно не Япония!

Джордж фыркнул:

— Ну да, у нас столько же шансов обогатиться, как у Карла Сагана, а он давно мертв. Конечно, — прибавил он вкрадчиво, — вот почему было бы здорово, если б мы…

— Не начинай снова, Джордж.

— Да ты просто трусишь.

Очень медленно Энн отвернулась от раковины и, прищурившись, посмотрела на любимого мужа, с которым прожила более сорока лет. Вытерев руки полотенцем, она аккуратно сложила его и положила на стойку.

— Нажрись дерьма, — предложила Энн, мило улыбаясь, — и сдохни.

Джордж расхохотался, что разозлило ее еще больше.

— Ох, Джордж, будь же серьезным! Ведь придется оставить тут всех, кого знаешь и любишь…

— Точно. И даже если вернемся, все, кого мы знали, будут мертвы! — воинственно признал он. — И что? Они умрут в любом случае. Ты хочешь непременно быть рядом и наблюдать?

Энн моргнула.

— Послушай. Когда наши предки плыли из Европы, они все равно что летели на другую планету. Они тоже оставили все!.. Ну, Энн, кого мы бросим? Наши родители умерли. Детей у нас нет. Да у нас даже кота нет.

— У меня есть ты, а у тебя — я, — сказала Энн слегка обиженно.

— Именно. И вот почему было бы так здорово…

— О боже. Остановись. Хорошо? Просто остановись. — Она опять повернулась к раковине. — В любом случае они не станут предлагать работу парочке старперов.

— Спорим? — спросил Джордж, и она расслышала в его голосе самодовольную улыбку. — Священники ведь тоже не дети. К тому же шестьдесят — не так много.

— Черт возьми, Джордж! С меня довольно! — сказала Энн, гневно разворачиваясь. — Раз уж ты говоришь, что я прекрасна, когда сержусь, то помоги мне, когда буду тебя потрошить, — пригрозила она, потрясая десертной вилкой. Джордж рассмеялся, и она тут же остыла. — Ладно. Тешь себя фантазией. Забавляйся. Но, Джордж, — сказала Энн серьезно, — а если они предложат? Что касается меня, ответ — нет. Закрыли тему.

Ужин в доме Эдвардсов был непривычно тихим.


В конце этого долгого воскресенья Джимми вызвали в кабинет Масао Яногучи, который обратил внимание на помятую несуразную одежду, покрасневшие белки глаз и прикинул, что парень бодрствует почти тридцать шесть часов. Указав Квинну на стул, он наблюдал за комически затянутой процедурой, пока тот складывал себя в сидячее положение. На письменном столе Яногучи лежал журнал охраны, открытый на нужной странице.

— Мистер Квинн, имена мисс Мендес и мистера Эдвардса я знаю. Предполагаю, что доктор Эдвардс — жена мистера Эдвардса. А кто такой Э. Д. Сандос, не подскажете?

— Мой друг, сэр, священник. Они все — мои друзья. Простите. Мне следовало позвонить вам первому, но было четыре утра, и я не был уверен по-настоящему… не на сто процентов…

Яногучи позволил молчанию заполнить комнату. Джимми крутил вокруг запястья свои часы, неосознанно подражая недавнему жесту Софии. Пару минут он смотрел в пол, затем глянул на Яногучи, но почти тут же отвел взгляд.

— Я боялся, что ошибаюсь, и хотел, чтобы послушал еще кто-то… — Джимми умолк и на этот раз, вскинув глаза, не стал отворачиваться. — Это неправда. Я знал. Я был уверен. Просто я хотел сначала разделить это с моими друзьями. Они для меня как семья, доктор Яногучи. Конечно, это не оправдание моей недальновидности. Я подам заявление об уходе, сэр. Мне очень жаль.

— Я принимаю ваши извинения, мистер Квинн. — Яногучи закрыл журнал и поднял со стола единственный листок бумаги. — Госпожа Мендес оставила для меня эту докладную записку. Она рекомендует, чтобы ИИ-проект ограничился выполнением заявок. Полагаю, я соглашусь. Это принесет ИКА значительную экономию — благодаря вашему предложению, чтобы проект выполнялся на условиях пари. — Яногучи отложил записку. — Я бы хотел, чтоб вы продолжали сотрудничать с госпожой Мендес, хотя на прежней должности вы больше не нужны.

Он посмотрел, как Квинн справляется со своими чувствами, и, оставшись довольным самодисциплиной молодого человека, продолжил:

— Начиная с завтрашнего утра вы станете руководить непрерывным слежением за источником этих передач. В вашем распоряжении будет штат из пяти человек. Круглосуточный график, по двое на смену. Я бы хотел, чтоб вы координировали свою работу с аналогичными командами на Барстоу и других телескопах.

Он встал, и Джимми тоже поднялся на ноги.

— Поздравляю, мистер Квинн, это историческое событие.

Прижав руки к бокам, Масао Яногучи коротко поклонился; позже Джимми поймет, что был удивлен его жестом даже больше, чем прочими событиями того дня.

— Разрешите отвезти вас домой, — предложил Яногучи. — Не думаю, что вам следует садиться за руль. Я скажу своему шоферу, чтобы завтра утром он заехал за вами. Вы можете оставить здесь на ночь свою машину.

Джимми был слишком изумлен, чтобы что-то сказать. Масао Яногучи засмеялся и повел парня к стоянке.


Этой ночью, всего второй раз за многие ночи, у Эмилио Сандоса была бессонница.

Он пользовался этой квартирой бесплатно, потому что дом располагался слишком близко к наступавшему океану; никто больше не решался в нем жить, и домовладелец оставил попытки сдать его в аренду. Нынешней ночью, как всегда, один в маленькой спальне, Эмилио глядел на потрескавшийся залатанный потолок, выглядевший весьма живописно в свете луны, отраженном от моря, и слушал гипнотический шум волн, звучавший совсем рядом. Он знал, что заснуть будет трудно, но не закрывал глаза в попытке приблизить сон.

В какой-то мере Эмилио был готов к тому, что произошло вчера вечером. «В этом мире уйма народу, — как-то предупредил его Д. У. Ярбро. — Когда-то, где-то одна или две женщины смогут разбудить в тебе мужчину. Имей это в виду, сынок». Поэтому Эмилио еще до встречи с Софией Мендес сознавал, что ему предстоит встретиться с кем-то наподобие нее. Он больше не отрицал смятения, которое вызывала в нем София; он просто признал, что ему нужно время, чтобы отклик своего естества привести в согласие со своими обетами.

Эмилио никогда не оспаривал непреложность обетов всерьез. Он считал их необходимой составляющей апостолата, делавшей его пригодным для душеспасительной деятельности, и, когда пришел срок, принял их всем сердцем. Но в пятнадцать лет, когда все это начиналось? Эмилио смеялся бы до колик от одной только мысли, что может стать священником. О, конечно, Д. У. сделал так, чтобы с Эмилио сняли обвинение, и вытащил с острова раньше, чем за него взялся кто-то еще, и Эмилио был ему благодарен, хотя не очень умел это выразить. Но вначале он намеревался быть послушным только до восемнадцати, а там уже поступать как ему заблагорассудится. Уехать в Нью-Йорк. Прорваться в низшую лигу. Возможно, бокс. Легкий вес. Или полулегкий, если наберет больше. Опять торговать, если придется.

Первые месяцы в иезуитской средней школе стали для Эмилио шоком. Он настолько же отставал от других учеников по предметам, насколько превосходил в жизненном опыте. Мало кто из мальчиков заговаривал с ним — разве для того, чтобы подразнить, — и он отвечал тем же. Д. У. заставил Эмилио пообещать одно: никого не бить. «Только не распускай кулаки, mano. Больше никаких драк. Сынок, держи себя в руках».

Из семьи никто ему не писал и не звонил, тем более не навещал. Его брат избежал наказания, сообщил Д. У. незадолго до окончания первого семестра, но все еще винит Эмилио за то, что случилось. Ну и черт с ним, кого это волнует? — со злостью подумал он и поклялся, что никогда больше не будет плакать. В ту ночь Эмилио перелез через стену. Нашел себе шлюху, напился. Вернулся обратно, сознательно нарываясь на скандал. Если кто и заметил, как он уходил, то не стал ничего говорить.

Отлив начал сменяться в Эмилио приливом примерно на восьмом месяце второго курса. Спокойная методичность жизни в школе-интернате стала его привлекать. Ни кризисов, ни страха, ни выстрелов и криков в ночи. Ни избиений. Каждый день протекал по плану, без сюрпризов. Почти не желая того, Эмилио преуспел в латыни. Даже выиграл приз «За превосходство». Ему нравилось звучание этого слова. В мыслях Эмилио прокручивал его раз за разом.

Третий курс он закончил лучше, несмотря на то, что почти весь год потратил на споры со священниками. Все, что Эмилио знал о религии, казалось ему полной чушью; он был обезоружен, когда святые отцы с готовностью признали, что некоторые истории на самом деле являются благочестивыми домыслами. Но, оценив его характер, они подзадоривали Эмилио продраться сквозь то, что он считал вздором: найти ядро истины, тщательно сохраненной и предназначенной тем, кто явится за ней.

Месяц проходил за месяцем, и Эмилио ощущал себя так, словно что-то в его груди высвобождалось, как будто то, что сжимало его сердце, ослабило хватку. А затем однажды ночью, в коротком безмолвном сне, ему явился образ розы, распускавшей лепесток за лепестком из плотно свернутого бутона, и он проснулся потрясенным, с лицом, мокрым от слез.

Эмилио никому не рассказал о своем сне, и сам усердно старался его забыть. Но когда ему исполнилось семнадцать, он поступил в послушники.

Многие этому удивились, но, как заметил Д. У. Ярбро, у Эмилио много общего с баскским солдатом, основавшим в XVII веке Общество Иисуса. Как и Игнатий Лойола, Эмилио Сандос познал жестокость, смерть, липкий страх, а когда миновали дни молчания, во время Долгого Уединения, у него осталось прошлое, о котором стоило говорить — чтобы пересмотреть его и отвернуться.

То, что других молодых людей отвращало от священства, было для Эмилио бальзамом: ordo regularis[21], литургические каденции, спокойствие, целеустремленность. Даже целибат. Ибо, оглядываясь на свою беспорядочную юность, Эмилио сознавал, что весь его сексуальный опыт замешан на власти, гордыни или похоти, не разбавленных любовью. Было легко поверить, что жизнь в безбрачии является харизмой — особой разновидностью благодати. И вот так это началось: после послушничества — классическое и гуманитарное образование, затем философское. Регентство, когда юного схоласта послали учительствовать в одну из средних школ Ордена. Затем годы, отданные теологии, завершившиеся наконец посвящением в духовный сан, а потом — получение третьей монашеской категории и завершающие обеты. Из десяти начавших подготовку в иезуиты выдерживали весь курс, наверное, лишь трое. К изумлению многих, кто знал его в детстве, в их числе оказался Эмилио Сандос.

Однако на протяжении всех лет подготовки молитвой, сильнее других отзывавшейся в его душе, был крик: «Господи, я верую. Помоги мне в моем неверии».

Жизнь Иисуса он находил глубоко трогательной; с другой стороны, чудеса казались преградой на пути к вере, и Эмилио пытался объяснить их себе в рациональных терминах. Допустим, там и впрямь было только семь буханок хлеба и семь рыб, думал он в темноте. Возможно, чудо заключалось в том, что люди поделились своим добром с незнакомцами.

Эмилио сознавал свой агностицизм и был терпелив. Вместо того чтобы отрицать существование вещей, которые не мог постичь, он признал подлинность своих сомнений и следовал по избранному пути, молясь вопреки им. В конце концов Игнатий Лойола, солдат, который убивал, распутничал и сильно подпортил свою душу, говорил, что молитву можно считать действенной, если потом ты способен поступать более порядочно и думать более ясно. Как однажды сказал ему Д. У.: «Сынок, иногда достаточно и того, что не ведешь себя, как придурок». И по этому щедрому, хотя неизящному критерию Эмилио Сандос мог считать себя человеком Бога.

И хотя Эмилио надеялся когда-нибудь отыскать тропку к тому уголку в своей душе, который был сейчас для него закрыт, он был рад пребывать там, где находится. Он никогда не просил Господа доказать Свое существование маленькому Эмилио Сандосу — просто потому, что тот не ведет себя, как придурок. На самом деле Эмилио не просил ни о чем. Он и без того получил более чем достаточно, чтобы быть признательным, и не важно, существует ли Бог, дабы принимать его благодарности или ждать их.

Лежа в кровати этой теплой августовской ночью, Эмилио не ощущал Присутствия, не слышал Голоса. Он чувствовал себя таким же одиноким во Вселенной, как и всегда. Но было трудно удержаться от мысли, что из всех людей, желавших получить от Бога знак, именно он нынешним утром, в Аресибо, узрел его воочию.

После этого Эмилио заснул. Перед самым рассветом ему приснился сон. Он сидел в темноте в каком-то тесном месте. Он был один, было очень тихо, и он мог слышать свое дыхание и шум крови в ушах. Потом дверь, о наличии которой Эмилио не подозревал, стала открываться, и он увидел за ней вспышку света.

Этот сон запомнился, а затем посещал его в течение многих лет.

13

Земля: август — сентябрь, 2019

Энн Эдвардс уже завершала утренний прием больных, когда увидела Эмилио, слонявшегося невдалеке от открытой двери клиники. Она застыла на полушаге, но все-таки вышла из кабинета в крошечную приемную.

— Сердишься на меня? — негромко спросил он, оставаясь снаружи.

— Я сержусь на кого-то, — раздраженно признала Энн. Вытерев руки, она шагнула к двери. — Только вот не уверена, на кого.

— Возможно, на Бога?

— Ты нравился мне больше, когда не приплетал Бога к каждому чертову разговору, — пробормотала Энн. — Не хочешь перекусить? Я собираюсь на полчаса заскочить домой. Могу предложить недоеденные макароны.

Пожав плечами, Эмилио кивнул и держался в стороне от нее, пока она запирала клинику. По восьмидесяти ступенькам они поднялись к дому. Энн нарушала молчание лишь затем, чтобы откликнуться на приветствия людей, встречавшихся по пути. Войдя в дом, они направились на кухню, и Эмилио уселся на стул в углу, внимательно наблюдая, как Энн роется в припасах, собирая легкий ленч на двоих.

— По тому, как люди себя ведут, редко можно понять, верят ли они в Бога, — заметил он. — А ты веришь, Энн?

Энн включила древнюю микроволновку, затем повернулась к нему, привалившись к стойке, и посмотрела в глаза — впервые с тех пор, как увидела его у дверей клиники.

— Я верю в Бога так же, как верю в кварки, — спокойно сказала она. — Люди, которые занимаются квантовой физикой или религией, говорят мне, что у них есть серьезные основания полагать, что кварки или Бог существуют. И они говорят, что, если я захочу посвятить жизнь познанию того, что известно им, то обнаружу кварки и Бога точно также, как это сделали они.

— Думаешь, они говорят правду?

— Для меня все это — рок-н-ролл.

Пожав плечами, Энн отвернулась, чтобы вынуть из печи тарелки, и понесла их на стол. Поднявшись со стула, Эмилио последовал за ней в столовую. Они уселись и начали есть, а сквозь открытые окна вместе с бризом сюда доносились окрестные звуки.

— И все же, — сказал Эмилио, — ты ведешь себя как добродетельная и нравственная личность.

Он ожидал вспышки и получил ее. Со стуком швырнув вилку на тарелку, Энн откинулась назад.

— Знаешь что? Меня оскорбляет тезис, что единственной причиной, по которой человек может быть добрым и порядочным, является его религиозность. Я делаю то, что делаю, — сказала она, выделяя каждое слово, — не рассчитывая на награду и не из страха наказания. Мне не требуется, чтобы небеса или преисподняя сулили взятку или запугивали, добиваясь от меня приличного поведения, — спасибо огромное!..

Эмилио подождал, пока она остынет настолько, чтобы поднять вилку и вернуться к еде.

— Женщина чести, — заметил он, с уважением склонив голову.

— Чертовски верно, — с набитым ртом пробормотала Энн, глядя в свою тарелку и накалывая на вилку порцию макарон.

— У нас больше общего, чем ты думаешь, — мягко сказал Эмилио, но, когда она вскинула голову, не стал уточнять. Пока Энн силилась проглотить, он отодвинул тарелку и принял деловой вид. — За последние несколько недель была проделана огромная работа. Наши физики подтвердили возможность использования оснащенного астероида в качестве транспорта, а к Альфе Центавра действительно можно добраться меньше чем за восемнадцать лет. Мне сказали, что, если бы Юпитер и Сатурн были достаточно велики для того, чтобы поддерживать длительное горение, наша Солнечная система, возможно, походила бы на три солнца Альфы Центавра. Поэтому план такой: подняться над плоскостью системы и поискать твердые планеты на той же относительной орбите, что у Земли или Марса, между солнцем и газовыми гигантами.

Энн проворчала:

— Звучит здраво.

Внимательно следя за ее реакцией, он продолжал:

— Джордж уже предложил метод формирования изображений который поможет обнаружить планетарное движение и который, когда мы достигнем системы, он будет координировать с радионаблюдением.

Он ждал удивления или гнева, но увидел смирение. Внезапно ему подумалось, что Джордж может покинуть Энн и что она, возможно, готова его отпустить. От такой перспективы Эмилио бросило в холод. Помимо многих полезных профессиональных навыков, Энн и Джордж владели изрядной мудростью и более чем ста двадцатью годами жизненного опыта, соединенного с телесной крепостью и эмоциональной стабильностью. Ему никогда не приходило в голову, что один из них может остаться на Земле.

С момента, когда Эмилио предложил эту миссию, он был ошеломлен стремительностью процесса. То, что начиналось со смехом, почти как шутка, разрасталось, будто снежная лавина, изменяя жизни многих людей. Время и деньги были уже потрачены в количествах, изумлявших его. И если скорость событий пугала Эмилио, то точность, с которой части замысла вставали на свои места, обескураживала еще сильней. Он потерял сон, утратив способность решить, с чем труднее жить: с мыслью, что все это начал он, или с гипотезой, что это затея Господа. А утешаться Эмилио мог лишь тем, что решают тут более мудрые головы, нежели его. Если он не мог напрямую верить в Бога, остававшегося непостижимым, то мог поместить это в структуру Ордена и в своих начальников: в Д. У. Ярбро и отца Генерала да Силву.

Сейчас Эмилио ощутил, как его опять одолевают сомнения. Что если вся затея ошибка, а Эдвардсам она будет стоить супружества? И так же быстро, как мелькнула эта мысль, он ухватил другой проблеск ясности, иногда посещавшей его в последнее время. Энн и Джордж, понял он, предназначены быть частью этой миссии — если она и вправду предопределена. И когда Эмилио заговорил вновь, Энн услышала в его голосе лишь спокойствие и рассудительность:

— Энн, Орден никогда не разрешит самоубийственную миссию. Если полет нельзя осуществить сейчас с приемлемыми шансами на успех, то мы просто подождем, пока попытка покажется целесообразной. Уже нынешние планы требуют количества провизии, которого хватит на десять лет, — просто на случай, если субъективное полетное время не ужмется так, как предсказывают физики. И по спецификациям нужен астероид достаточно крупный, чтоб обеспечить топливо на обратный перелет плюс стопроцентный запас надежности, — сказал он. — Кто знает? Атмосфера может оказаться непригодной для дыхания или не удастся опуститься на планету. Тогда мы соберем как можно больше информации и вернемся на Землю.

— Кто это «мы»? С этим уже определились? Ты летишь?

— Насчет команды пока не решили. Но отец Генерал действительно набожный человек, — с иронией сказал Эмилио, — и, похоже, верит, что в этом открытии замешан Господь.

Он увидел, что опять «завел» Энн, и рассмеялся.

— В любом случае было бы логично отправить с миссией кого-то вроде меня. Если контакт с Певцами возможен, то, по-видимому, лингвист будет там полезен.

Эмилио хотел сказать Энн, как много для него значит, что она станет частью этого, но подозревал, что и так зашел далеко. Отодвинув стул от стола и поднявшись, он собрал тарелки и унес на кухню. Очутившись вне поля ее зрения, Эмилио окликнул:

— Энн, могу я просить об одолжении?

— Каком? — с подозрением спросила она.

— Меня собирается навестить старый друг. Можно его пригласить к вам?

— Черт возьми, Эмилио! Разве в Пуэрто-Рико нет каких-нибудь ресторанов? Между нами: я прекращаю кормить каждого бродячего кота на этом острове.

Выйдя из кухни, он прислонился к дверному косяку и с усмешкой сложил руки на груди, не поверив ей ни на секунду.

— Ладно, кто придет? — нелюбезно потребовала ответа Энн, отказываясь очаровываться.

— Далтон Уэсли Ярбро, новоорлеанский архиепископ Ордена иезуитов из Уэйко, штат Техас, из Ватикана южных баптистов, — церемонно объявил он, встав по стойке «смирно», точно дворецкий, который представляет очередного гостя, вступающего в парадный зал.

Побежденная Энн подперла голову руками.

— Барбекю. Кукурузные лепешки. Листовая капуста, красная фасоль и арбуз. Похоже, я не могу удержаться, — сказала она удивленным тоном. — У меня просто мания готовить для посторонних.

— Что ж, мэм, — с техасским выговором произнес Эмилио, — в более постороннего, чем этот чертов Д. У. Ярбро, вы еще не вляпывались.

Засмеявшись, Энн потянулась к книжной полке и запустила в него томиком в твердом переплете. Одной рукой поймав книгу, Эмилио швырнул ее обратно в Энн. О миссии они больше не говорили, но перемирие было достигнуто.


— Доктор Квинн, Элейн Стефански утверждает, что ВЗ-передача — мистификация. Что вы можете об этом сказать?

Джимми больше не пугался, натыкаясь на репортеров, дежуривших в восемь утра у его дверей, и не находил забавным, что они регулярно производят его в доктора. Бормоча «без комментариев», он протолкался сквозь толпу к своему «форду», сел в кабину, и толпа сомкнулась вокруг машины, выкрикивая вопросы, нацеливая на него камеры. Неохотно Джимми опустил стекло:

— Послушайте, я не хочу наехать на чью-то ногу. Не могли бы вы слегка сдать назад? Мне нужно работать.

— Почему не было других сигналов? — выкрикнул кто-то.

— Это оттого, что они не посылают или мы не слушаем? — спросил другой.

— О, мы слушаем, — заверил Джимми.

Вся научная общественность и немалая доля прочего населения Земли заглядывала через плечо Джимми Квинна, пока он координировал напряженные усилия радиоастрономов, пытавшихся выловить новые передачи. Но их просто не было.

— Мы даже посылаем свои, но потребуется минимум девять лет, прежде чем станет ясно, заметили ли они, как мы тут вопим и размахиваем руками, — сказал Джимми, начиная поднимать стекло. — Послушайте, мне нужно ехать. На самом деле.

— Доктор Квинн, вы слышали монгольских певцов хуми? Стефански говорит, что их музыку, возможно, изменили и вложили в файл ПВЗР. Это правда?

— Как насчет суфиев, доктор Квинн?

Скептики стали затоплять интернет альтернативными объяснениями этой музыки, экспериментируя с малоизвестными фольклорными традициями, пуская мелодии задом наперед или играя с частотой, чтобы показать, насколько чужой может звучать человеческая музыка, особенно если изменить ее с помощью электроники.

— Что ж, конечно, вся эта лабуда звучит странно. — Джимми пока было трудно жестко оборвать расспросы, чтобы уехать сразу, однако он постепенно учился этому. — Но ничего похожего на то, что мы выловили. И я не доктор, окей?

Извинившись, он выкатил автомобиль из толпы и поспешил к аресибскому телескопу, где его дожидалась еще одна орава.


В конце концов средства массовой информации переключились на другие темы. Радиотелескопы возвращались к проектам, которыми занимались до третьего августа. Но в Риме зашифрованные послания продолжали двигаться по четкой управленческой цепочке иезуитов: от отца Генерала через архиепископа, а затем ректора к священнику, которому поручалось задание. Нужно было решать практические вопросы и организовывать множество научных групп.

Томас да Силва, тридцать первый Генерал Ордена иезуитов, сохранял убежденность в подлинности сигнала. Теологические обоснования для этой миссии были разработаны за много десятилетий до обнаружения каких-либо свидетельств присутствия во Вселенной иных разумных видов — один лишь ее масштаб наводит на мысль, что человеческие существа не были единственной целью сотворения. Итак, ныне появилось подтверждение. У Бога есть и другие дети. И когда для Томаса да Силвы пришло время решать, что делать с этим знанием, он процитировал прямые и безыскусные слова Эмилио Сандоса, с которым разговаривал в вечер знаменательной находки: «Здесь просто нет альтернативы. Мы должны их узнать».

Тридцатого августа 2019 года Питер Линам, его личный секретарь, усомнился в этом, но отец Генерал да Силва, улыбнувшись, отверг предположение, что их продуманные и сложные планы по осуществлению контакта с Певцами выстроены на тревожаще хрупкой основе.

— Вы заметили, Питер, что вся музыка, которая напоминает инопланетную более всего, священна по своей сути? — спросил отец Генерал. Он был очень одухотворенным человеком, но не отличался деловой хваткой. — Суфийская, тантрическая, хуми. Я нахожу это интригующим.

Питер Линам не спорил, но было ясно, что он считает, будто отец Генерал погнался за недостижимым. На самом деле Линама пугала эта дорогостоящая затея.

Видя плохо скрываемые опасения своего секретаря, Томас да Силва рассмеялся и, подняв палец, объявил:

— Nos stulti propter Christum[22].

Ну да, молча подумал Линам, истинное смирение может потребовать, чтобы ты стал безумцем во имя Христа, но это вовсе не исключает возможности стать просто безумцем.

Четырьмя часами позднее, к изумлению и досаде Питера Линама и полному восторгу Томаса да Силва, была зафиксирована вторая передача.

Несмотря на наблюдавшийся в последние дни спад интереса, когда сигнал наконец пришел, его приняли сразу на нескольких радиотелескопах. Слово «мистификация» было надолго изгнано из обсуждения этих песен. А те немногие, кто имел представление о масштабе планов по отправке иезуитской миссии к источнику музыки, испытали громадное облегчение. И действительно воспрянули духом.


В конечном итоге примкнуть к миссии Энн Эдвардс убедили не Джордж или Эмилио, а автокатастрофа.

Грузовик, направлявшийся по прибрежному шоссе на восток, вывернул на обочину, избегая обломка скалы, но, возвращаясь на проезжую часть, перестарался и выскочил на встречную полосу, врезавшись в ехавший навстречу автобус, который как раз появился из-за поворота. Водитель грузовика погиб на месте. Среди пассажиров двенадцать человек скончались по пути в больницу, пятьдесят три пострадали более или менее серьезно, а еще несколько впали в истерику. Ко времени, когда получившая вызов Энн добралась до больницы, тамошний вестибюль был заполнен родственниками, обезумевшими от горя, и адвокатами.

Сперва она помогала сортировать пациентов по степени тяжести, затем перебралась в операционную, где часть бригады пыталась спасти женщину лет шестидесяти с обширными повреждениями головы. В вестибюле Энн переговорила с ее мужем. Они были туристами из Мичигана.

— Я посадил ее у окна, чтобы было лучше видно. А сам сидел рядом. — Он все прикладывал руку к тому месту на своем лице, где была повреждена голова его жены. — Эта поездка была моей идеей. Она хотела ехать в Финикс повидать внуков. Нет, сказал я, давай куда-нибудь еще. Мы всегда ездим в Финикс.

Энн пробормотала, что для его жены делается все возможное, и перешла к следующему больному.

К рассвету кризис завершился, пациентов, которым оказали первую помощь, передали ожидавшим родственникам, кого-то отправили в палаты, в реанимацию, а кого-то в морг. Уходя из больницы, Энн случайно заглянула в открытую дверь и увидела мужчину из Мичигана, сидевшего возле кровати жены, — с лицом, испещренным светом дисплеев, исходящим от окружавших больную приборов. Энн хотела сказать что-нибудь утешительное, но после стольких часов, проведенных на ногах, уже плохо соображала, и в голову пришло лишь «В следующий раз езжайте в Финикс», что было явно не к месту. Затем, как ни странно, ей вспомнилась финальная сцена «Богемы» и, наученная либреттистом Пуччини, она положила руку на плечо мужчины и прошептала:

— Мужайтесь.

Когда она пришла домой, Джордж не спал. Он предложил ей кофе, но Энн решила помыться и поспать хоть несколько часов. Стоя в душе, намыливаясь, она глянула вниз, на свою наготу, и опять вспомнила женщину с травмой головы. Та была в хорошей форме, и ее тело могло продержаться еще не одно десятилетие, но она никогда не узнает, что ее внуки выросли. Только что она находилась в штате Пуэрто-Рико, а в следующую минуту очутилась в штате Вечных Растений. Господи, подумала Энн, содрогнувшись.

Она ополоснулась и выбралась из-под душа. Обернув влажные волосы полотенцем и укутав свое крепкое тело танцовщицы в махровый халат, Энн прошлепала в столовую и села за стол напротив Джорджа.

— Ладно, — сказала она. — Я в игре.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, на что она согласилась.

— Какого дьявола, — прибавила Энн, увидев, что он понял. — Это будет лучше, чем погибнуть в автобусной аварии, отправившись в отпуск.


Тринадцатого сентября Жан-Клод Жобер получил письмо, где его просили о видеосвидании, дабы обсудить выкуп оставшегося времени по контракту Софии Мендес. Человек, сделавший запрос, не сообщил своего имени, и, не увидев обратного адреса, Жобер отказал в видеодоступе, но согласился на электронную встречу, которую он смог бы зашифровать и направить через несколько сетей. Жобер не был преступником, но его бизнес вызывал зависть, обиды, утомительные дебаты — будет не лишним перестраховаться.

Установив контакт на своих условиях, он указал, что недавно понес убытки по вине госпожи Мендес. Чтоб их компенсировать, ее сотрудничество с Жобером несколько продлевается. Готов ли переговорщик купить права на семь с половиной лет? Тот был готов. Жобер назвал сумму и процентную ставку — с учетом того, что покупатель будет погашать стоимость в течение десяти лет. В ответ предложили более низкую цену, но выплачиваемую сразу. Была определена сумма, которая устраивала обоих. Жобер упомянул, что предпочитает, конечно же, сингапурские доллары. После короткой заминки были предложены злотые. Теперь настала очередь Жобера колебаться. Польский рынок не был устойчивым, но там имелась заманчивая возможность получить быструю прибыль на валютном аспекте сделки.

Идет, согласился он. И, наблюдая за нарастающим потоком чисел, бегущих по экрану, Жан-Клод Жобер сделался несколько богаче. Bonne chance, ma cherie![23] — подумал он.


Третью передачу с Альфы Центавра приняли четырнадцатого сентября, через пятнадцать дней после второй. На радостях сотрудники аресибского телескопа забыли о своей первоначальной реакции на маленькую бесстрастную женщину, чья профессия угрожала их работе, и частью общего празднования стала небольшая прощальная вечеринка, устроенная в честь Софии Мендес. Джордж Эдвардс организовал закуски из продуктов, завезенных в кафетерий, и многие заскакивали угоститься куском пиццы или пирожным и пожелать ей удачи. Где-нибудь в другом месте. Подальше от Аресибо, выражали они надежду, добродушно посмеиваясь, но в то же время всерьез. Эти двойственные пожелания София принимала с холодной учтивостью, но, похоже, и сама хотела побыстрей уехать. Ее договорные отношения с доктором Яногучи завершились, она попрощалась с Джимми Квинном и поблагодарила Джорджа Эдвардса, попросив того передать наилучшие пожелания супруге и доктору Сандосу. Загадочно улыбаясь, Джордж предположил, что все они будут время от времени видеться друг с другом — так или иначе.

Вернувшись в тот день в свою квартиру, измотанная напряженным трудом предыдущих недель, София упала на постель, борясь со слезами. Ерунда, сказала она себе, просто продолжай работать. Но пришлось признать, что ей нужно отдохнуть хотя бы день, прежде чем информировать Жобера, что она готова к следующему назначению. В августе он связывался с ней по поводу астероидного проекта иезуитов. Наверное, это будет интересная работа. К тому же очень своевременная, учитывая ситуацию, напомнила себе София.

К смятению Сандоса, иезуиты согласились лишь на то, чтобы нанять ее по контракту, заключенному с Жобером. София была удивлена, насколько это его потрясло. Бизнес есть бизнес, сказала она Сандосу и напомнила, что он ничего ей не обещал, поскольку не имел на это никаких прав. Она не питала надежд, заверила София, и поэтому ей нечего терять. Похоже, от этого Сандос стал чувствовать себя еще хуже. Странный человек, подумала она. Умный, но наивный. И медленно реагирует на изменение обстоятельств. Впрочем, как и большинство людей.

Высвободив волосы, София пустила в ванну воду, рассчитывая полежать в ней, пока она не станет прохладной. Ожидая, пока ванна наполнится, нехотя проверила электронную почту — на случай, если там есть что-то, стоящее внимания.

Копию переговоров она прочла дважды и все-таки не могла в это поверить. Ее ошеломила явная злость продуманной шутки Пегги Сунг. С трясущимися руками, пораженная неистовством своего гнева, София выключила воду, снова увязала волосы в узел и принялась взламывать кодировку файла, надеясь отследить его путь до Сунг и пытаясь представить, чем она досадила этой женщине настолько, что та решила отплатить ей так бессмысленно и бессердечно…

Потребовалось несколько минут, чтобы понять: Пегги тут ни при чем. Это и вправду шифр Жобера. София сама его составила в начале их сотрудничества. За годы шифр изменился, но, несомненно, это ее стиль.

Ознакомившись с копией, она убедилась, что сделка состоялась. Затем София наведалась на сайт международного валютного рынка и увидела, что, согласившись на злотые, Жобер за одну ночь получил прибыль в 2,3 процента; ему продолжало везти. Но происхождения денег она не смогла выяснить. Кто же, черт возьми, мог это сделать? — гадала она почти в панике. Жобер разумный человек, и работать на него было не так плохо — он никогда не просил сделать что-то незаконное или мерзкое. Но такая возможность всегда существовала.

Должна была существовать легальная передача прав на нее. София рыскала по гражданским записям, покрывавшим ее зарегистрированный в Монако контракт, думая снова и снова: «Кто завладел мною? Какой вампир-кровосос владеет мною сейчас?» Отыскав нужный файл, прочитала заключительную запись и откинулась назад, вскинув ладонь ко рту, — горло стиснуло так, что она чуть не задохнулась.

Контракт прекращен. Свободный агент. Запросы: контактирует с заказчиком напрямую.

Словно бы со стороны София услышала плач. Деревянной походкой она подошла к окну и, отдернув занавеску, взглядом поискала ребенка, всхлипывающего где-то неподалеку. Никого там, конечно, не было, а звук раздавался вовсе не снаружи. Спустя какое-то время София направилась в ванную — высморкаться, умыть лицо и подумать над тем, что делать дальше.


Когда спустя два дня прозвучал звонок, Энн Эдвардс подошла к двери и увидела Эмилио, вновь выглядевшего, точно мальчик, и стоящего позади высокого худого священника лет шестидесяти. Уже ночью, когда супруги остались наконец одни в спальне, Энн, тараща глаза, призналась Джорджу тихим сдавленным голосом:

— Это самый уродливый мужик, какого я когда-либо встречала. Не знаю, чего я ожидала, но… вот это да!

— Ну, черт, техасский иезуит! Я представлял себе эдакого «человека из страны Мальборо», одетого как отец Гвидо Сардучи, — шепотом откликнулся Джордж. — Боже мой. На какой его глаз ты старалась смотреть?

— На тот, что глядел на меня, — решительно сказала Энн.

— Мне нравится Д. У., честное слово, но в течение всего ужина меня интересовало, обидится ли он, если я надену мешок ему на голову, — сказал Джордж, внезапно прыснув.

Это рассмешило Энн, и они продолжили обмен впечатлениями, испуганные и пристыженные, неудержимо смеясь, но стараясь вести себя как можно тише, поскольку объект их веселья находился в комнате для гостей, прямо за стеной.

— О боже, какие мы мерзавцы! — выдохнула Энн, силясь сдержать смех, но проигрывая схватку. — Это ужасно. Но, черт!.. Этот глаз, блуждающий, как хочет!

— Бедняга, — тихо сказал Джордж, на минуту взяв себя в руки и стараясь, чтобы это звучало сочувственно.

Наступило короткое молчание, пока каждый из них мысленно рисовал Д. У.: его длинный сломанный нос, почти столь же косой, как и глаз, расхлябанную ухмылку, демонстрирующую торчащие вразнобой зубы.

— Я не жестокая женщина, — прошептала Энн. — Но, знаешь, мне все время хотелось его как-нибудь упорядочить.

— Возможно, это нам следует носить мешки? — спросил Джордж.

Повизгивая, держась за живот, Энн упала на кровать и зарылась лицом в подушку. Совершенно обессиленный, Джордж последовал ее примеру.

Это и в самом деле был вечер смеха, причем вовсе не по поводу Д. У. — пока, уже после полуночи, Эдвардсы не добрались до своей спальни.

— Доктор Энн Эдвардс и мистер Джордж Эдвардс, — произнес Эмилио, официально представляя гостя, — хочу познакомить вас с Далтоном Уэсли Ярбро, новоорлеанским архиепископом Ордена иезуитов.

— Из Уэйко, штат Техас, мэм, — прибавил Д. У. Ярбро.

— Да, знаю: Ватикан южных баптистов, — сказала Энн. Если она и была поражена его обликом, то ничем себя не выдала. Зная, что грядет, но готовая к этому, Энн пожала протянутую ей руку.

— Рад встретиться с вами, мэм. Эмилио много о вас рассказывал, — произнес Д. У., улыбаясь, а в его по-разному настроенных глазах плясала явная угроза. — И сразу хочу выразить глубокие соболезнования всего штата Техас по поводу унизительного поражения, нанесенного Далласом Кливленду в прошлогоднем чемпионате по бейсболу.

— Что ж, каждому приходится нести свой крест, святой отец, — отважно сказала Энн. — Для техасца нелегко служить мессу, пока вся паства молится. О Боже, дай нам еще один нефтяной бум — и на этот раз, обещаем, мы его не профукаем.

Д. У. зарычал от смеха, и дальше все покатилось как по маслу. Эмилио, очень хотевший, чтобы люди, значившие для него так много, понравились друг другу, расцвел улыбкой, прошел к своему стулу в углу и уселся, наблюдая оттуда за шоу. Застольный разговор, столь же горячий и острый, как соус для барбекю, вскоре стал вращаться вокруг политики — как раз набирала обороты кампания по избранию президента, в которой, по обыкновению, значительную роль играл техасец.

— Страна уже пробовала техасцев, — воспротивился Джордж.

— И вы, трусы, после единственного срока продолжаете от них шарахаться! — заорал Д. У.

— Линдон Джонсон, Джордж Буш, — не сдавался Джордж.

— Нет-нет-нет. Вы не можете винить Техас за Буша, — настаивал Д. У. — Настоящие техасцы никогда не используют слово «лето» как глагол.

Эмилио молча протянул платок Энн, вытиравшей нос.

— Гибсон Уитмор, — продолжил Джордж.

— Ладно. Ладно. Признаю: это была ошибка. Он не мог вылить воду из бутылки, если на ней не было инструкции. Но Салли — классная тетка. Вы все полюбите ее, ручаюсь.

— И если вы верите в это, — сообщил Эмилио, — то у Д. У. имеется очень славный кусок Истинного Креста, на который вы, может, захотите потратиться.

Через три часа после начала ужина Ярбро нехотя отодвинулся от стола и объявил, что налопался до бесчувствия. А затем рассказал три новые байки, из-за чего остальные чуть не надорвали животы. И прошел еще один час, прежде чем все четверо поднялись и стали относить на кухню стаканы и тарелки. Наконец в жестком и ярком свете этой комнаты открылась истинная причина визита Д. У. Ярбро.

— Что ж, люди, там, откуда я вышел, на дороге лишь желтые полоски и мертвые броненосцы, — объявил Д. У., зацепившись руками за верх дверной рамы и подтягиваясь, точно горилла. — Потому скажу прямо: я намерен предложить отцу Генералу, благослови Бог его старую тощую португальскую задницу, чтобы Эмилио взялся за эту астероидную затею и чтобы вы оба участвовали в ней, если захотите. Сегодня утром я говорил с малышом Квинном, и он тоже в деле.

Джордж перестал складывать тарелки в раковину:

— Вот так просто? Ни тестов, ни собеседований? Вы серьезно?

— Серьезно, как укус змеи, сэр. Вы уже изучены, будьте уверены. Общественные архивы и все такое.

На самом деле на оценку их квалификации и ожесточенные внутренние дебаты по поводу включения не-иезуитов в эту группу были потрачены сотни человеко-часов. Имелось множество исторических прецедентов смешанных команд, а в выборе людей с широким диапазоном опыта была веская логика, но отец Генерал да Сильва в конечном счете просто решил вопрос в пользу того, что считал волей Господа.

— А собеседование прошло сегодня вечером, — проницательно заметила Энн.

— Да, мэм. Можно и так сказать.

Акцент Д. У. стал заметен меньше, когда он продолжил:

— Эмилио подразумевал это с самого начала. Почти все нужные навыки в наличии. Отношения сложились. Наверное, мы еще помучаемся тут, вылавливая блох и пытаясь все предусмотреть, но, думаю, эта штуковина полетит. При условии, что все вы сможете выносить мою физиономию несколько месяцев кряду.

Энн резко отвернулась, вдруг обнаружив, что посуда в раковине требует ее пристального внимания. Она старалась не позволять своим плечам трястись.

— Вы тоже летите? — с восхитительным самообладанием спросил Джордж.

— Да, сэр. Это одна из причин, почему отец Генерал так уверен, что дело, можно сказать, решено. Видите ли, кто-то должен поднять и опустить группу раза два-три. Вы же помните, что проблема спуска на планету еще не решена. Если мы ее отыщем.

— Мы могли бы попросить шотландца направить нас вниз по лучу, — предложила Энн, наконец обретя способность смотреть гостю в лицо; тем временем Эмилио, неся на кухню груду тарелок, нырнул Д. У. под руку.

— По-моему, это должно быть чем-то вроде стандартного воздушно-космического аппарата, — сказал Джордж. — Конечно, только потому, что Певцы имеют радио, нет оснований полагать, что у них есть аэропорты…

— Выходит, раз уж взлетную полосу нам не гарантируют, для приземления придется искать какую-нибудь равнину или пустыню. И тогда шасси могут сломаться при посадке на мягкий грунт, а вся команда окажется на мели. — Д. У. сделал паузу. — Поэтому лучше использовать вертикальный посадочный модуль, разве нет?

— Д. У. служил в морской пехоте, — сообщил Эмилио, беря полотенце, чтобы вытирать бокалы, которые мыла Энн. Старый трюк сохранять непроницаемый вид подводил его в последние дни. Все чаще лицо Эмилио выражало то же, что и его глаза. — Кажется, я об этом не упомянул.

Искоса Энн посмотрела на Д. У:

— У меня ужасное чувство, будто вы сейчас скажете, что были там не капелланом.

— А я им и не был. Понимаете, это происходило в конце восьмидесятых, начале девяностых, до того как я записался пожизненно в подразделение Лойолы. Я летал на «Харриерах». Вообразите только.

Не вполне уловив смысл, Энн тем не менее попыталась это вообразить и задумалась над тем, как Д. У. ухитрялся своим косым глазом воспринимать глубину. Затем она вспомнила Лероя Джонсона, бейсболиста высшей лиги с похожим дефектом зрения, систематически отбивавшего мяч за двести девяносто, и предположила, что их мозг как-то компенсирует проблему.

— Тут не годится серийный самолет, — сказал Джордж. — Потребуется сделанный по спецзаказу, с двухфазовым покрытием, как на космических кораблях, — чтобы оно могло выдержать нагревание при вхождении в атмосферу.

— Да, над этим работают, — усмехнулся Д. У. — Как бы то ни было, поскольку на космических скалах тоже нет посадочных полос, приземление самолета с вертикальной тягой чем-то сильно напоминает порхание астероидного докера. Поэтому, я думаю, старый пилот «Харриера» может вполне сгодиться для предстоящей работы.

На сей раз даже Энн уловила скрытый смысл.

— Бросает в дрожь, а? Чертова куча совпадений. Как у нас говорят: если находишь черепаху, сидящую на столбе, можешь быть уверен, что она не сама туда забралась. — Д. У. проследил, как Энн и Джордж обмениваются взглядами, затем продолжил: — Томас да Силва, сам себе Генерал, считает, что это, может быть, Господь шляется по окрестностям, укладывая черепах на столбы. Я в этом не убежден, но, должен признать, думал над задачкой не одну ночь. — Д. У. вновь потянулся и криво им улыбнулся. — Я все еще в резерве, и мои летные часы при мне. А в ближайшее время начну осваивать профессию докера. Наверное, это будет очень занятно… Как пройти в комнату для гостей, которую вы столь любезно мне предложили, доктор Эдвардс?


— Ха, чтоб я сдох! — вскричал Ян Секизава, вице-президент отдела астероидных разработок корпорации Обаяши, штаб-квартира которой размещалась в Сиднее. — Да это же Софи! Какое удовольствие видеть тебя снова, девочка! Сколько прошло? Три года?

— Четыре, — сказала София, чуть отстраняясь от экрана, будто опасалась медвежьих объятий Яна даже при видеообщении. — Я тоже рада тебя видеть. Вы все еще довольны моей системой? Она вам подходит?

— Как палец к заду малышки, — сказал Ян, усмехнувшись, когда ее глаза расширились. Его деды и бабки были из Окинавы, но сам он и его речь были вполне австралийскими. — Наши парни могут ужраться в дрезину и все равно доставить груз. С тех пор как ты сделала эту работу, наши доходы выросли почти на двенадцать пунктов.

— Приятно это слышать, — сказала она, искренне довольная. — Хочу попросить тебя об услуге, Ян.

— Все что угодно, моя красотка.

— Это конфиденциально, Ян. У меня есть зашифрованное деловое предложение для твоего рассмотрения.

— Жобера потянуло на грязные делишки? — спросил он, задумчиво сузив глаза.

— Нет, теперь я независима, — сказала София, улыбаясь.

— Правда? Софи! Здорово! Это твой собственный маленький проект или ты темнишь?

— Я представляю клиентов, которые хотят сохранить анонимность. И, Ян, — прибавила она, — если заказ тебя заинтересует, надеюсь, ты сможешь выполнить его, не согласовывая еще с кем-то.

— Отправляй предложение, я разберусь, — сказал он прямо. — Если дело не покатит, выкину шифровку и никто не узнает — верно, милая?

— Спасибо, Ян. Я ценю твою помощь, — сказала София. Завершив видеовстречу, она послала шифровку.


Ознакомившись с ее заказом, Ян Секизава впал в задумчивость. Софии требовалась скала изрядных размеров со льдом и значительным количеством силиката, более или менее цилиндрической формы; с жилыми отсеками на восьмерых, двигателями и горнодобывающими роботами — подержанными, если возможно, и установленными, если необходимо. Он пытался сообразить, кому и зачем могла понадобиться такая штука. Фабрика наркотиков? Но тогда зачем заказывать горное оборудование? Лед — понятно, но к чему так много силиката? Некоторое время Ян крутил это в голове, но не додумался ни до чего правдоподобного.

С его точки зрения, предложение было выгодным. До того как София наколдовала здесь ИИ-систему, австралийские «дикие» рудоразведчики летали от скалы к скале, надеясь на одну большую удачу, позволившую бы выкупить у Обаяши оборудование и обеспечить себя на всю жизнь. Девяносто девять из ста разорялись или сходили с ума и бросали последний свой астероид с уже вмонтированной в него оснасткой. Права переходили к корпорации, которая возвращала ее себе, если считала это рентабельным. У Яна имелась дюжина, а то и больше, скал, которые должны были устроить клиента Софии.

— О черт, о мать твою, о боже, вскричала прекрасная принцесса, размахивая своей деревянной ногой, — тихо процитировал он.

София предложила справедливую цену. Он сможет, наверное, схоронить сделку в «Продажах устаревшего оборудования». При нынешнем положении вещей эти глыбы не стоят ни хрена. Почему бы не продать одну? — подумал Ян. И кого колышет, как ее станут использовать?


Дожидаясь в маленькой арендованной комнате, пока Ян Секизава ответит на ее предложение, София Мендес глядела из окна на иерусалимский Старый Город и спрашивала себя, зачем она приехала сюда.

В первые часы свободы София решила просто продолжать жить, как жила раньше. Она известила иезуитов в Риме о своем новом статусе, заверила их в готовности работать в качестве генерального подрядчика на оговоренных ранее условиях и подготовила все необходимое, чтобы переписать соглашение на свое имя. Ей выплатили тридцатипроцентный аванс, и подумав что она может выполнять работу в любой точке мира, София использовала эти деньги, чтобы оплатить дорогу в Израиль. Зачем?

Без матери, зажигающей субботние свечи, без отца, напевающего древние благословения над хлебом и вином, она потеряла контакт с религией ее короткого детства. Но после стольких лет скитаний София ощутила потребность хоть каким-то образом вернуться домой, хотела понять, способна ли она привязаться к какому-либо месту. В Стамбуле, теперь уже мирном, уставшем от самоуничтожения, для нее не осталось ничего. А нити, связывавшие ее с Испанией, были слишком тонкими, слишком слабыми и умозрительными. Итак, Израиль. Дом по умолчанию, решила София.

В первый свой день в Иерусалиме она застенчиво, ибо никогда не делала этого прежде, отыскала микве, место ритуального очищения. София выбрала его наугад, не зная, что тут обслуживают израильских невест, готовившихся к венчанию. Здешняя дама, занявшаяся ею, сперва решила, что она тоже собирается замуж, и очень огорчилась, узнав, что у Софии даже нет возлюбленного.

— Такая красивая девушка! Такое чудесное тело! Какое расточительство! — воскликнула женщина, рассмеявшись, когда София залилась румянцем. — Что ж, вы останетесь здесь! Сделаетесь алией, найдете славного еврейского парня и заведете кучу красивых деток, как и следует!

Возражать добродушному совету было бессмысленно, и София задумалась над тем, почему ей этого хотелось, — пока ее отмывали и вычищали: волосы, ногти, все прополоскали, разгладили, довели до блеска; ее тело освободили от косметики, от пыли, от прошлого. Почему бы не остаться? — спрашивала она себя.

Завернув в простыню, Софию проводили в собственно микве и предоставили одной спускаться по кафельным ступеням, покрытым замысловатым мозаичным узором, — в теплую чистую воду. Все та же дама, укрывшись за полузакрытой дверью, помогла ей вспомнить еврейские молитвы и настояла:

— Три раза. Погружаться целиком, чтобы окунулась каждая ваша частица. Спешить некуда, дорогая. Теперь я вас оставлю.

Разорвав поверхность воды в третий раз, откинув со лба волосы и отжав влагу из глаз, София почувствовала себя невесомой и затерявшейся во времени, пока через ее сознание плыли слова древних молитв. Есть блаженство во вкушении первого фрукта после зимней скудости, вспомнила она, когда наступает перелом. Благословен будь, о Господь, Властитель Вселенной, — за то, что одарил нас жизнью, что поддерживаешь нас, что помог пережить это время года…

Слова здешней дамы о замужестве и детях напомнили ей об Эмилио Сандосе. После той последней ночи, с Жобером, София Мендес держала мужчин на приличной дистанции — слишком их было много и слишком рано. Но, даже несмотря на это, идею священнического безбрачия она находила варварской. Все, что София знала о католицизме, вызывало отвращение: гонение чужаков, сосредоточенность на смерти, на мученичестве и главный их символ — орудие римского судопроизводства, страшное в своей жестокости. Поначалу работа с Сандосом была актом героического самоконтроля — облаченный в траур испанец, наследник традиций инквизиции, представитель пиратской религии, превратившей хлеб и вино еврейского шабата в каннибальский ритуал плоти и крови.

Как-то вечером в гостях у Энн и Джорджа, несколько расслабившись из-за выпитого рома, София потребовала у Сандоса:

— Объясните мне эту вашу мессу!

Некоторое время он сидел неподвижно, глядя вроде бы на тарелки и цыплячьи кости.

— Представьте Звезду Давида, — тихо сказал он затем. — Два треугольника, один острием вниз, другой — вверх. По-моему, это мощный образ: божество простирается вниз, человечество тянется кверху. А в центре — пересечение, где встречаются божество и человек. Месса происходит именно в этом пространстве. — Его взгляд поднялся и встретился с глазами Софии — взгляд прозрачной искренности. — Я понимаю это как место, где смыкаются божество и человек. И, возможно, как обещание. Что Господь придет к нам, если мы потянемся к Нему, что мы и наши самые простые человеческие действия — вроде поедания хлеба и пития вина — могут преобразиться и стать священными. — Затем засияла солнечная улыбка, преобразив его смуглое лицо. — И это, сеньора Мендес, лучшее объяснение, на которое я способен после трех бокалов рома и долгого дня.

Возможно, признала София мысленно, этот иезуит заблуждается. Из-за невежества. Или из предубеждения. Сандос не пытался обратить ее в христианство. Он был человеком впечатляющего ума и казался ей прямодушным и цельным. София понятия не имела, как относиться к его мнению, будто это Господь зовет их вступить в контакт с Певцами. Есть евреи, которые верят, что в мире существует Бог — деятельный, целеустремленный. После Холокоста такой точки зрения стало трудно придерживаться. Да и собственная жизнь научила Софию, что молитвы о спасении остаются неуслышанными, — если не считать Жан-Клода Жобера агентом Бога.

И все же из пепла шести миллионов поднялся Израиль. А Жобер вытащил ее из Стамбула. Она жива. А теперь еще и свободна.

В тот день София покинула микве с обостренным ощущением цели, а когда вернулась в свою комнату, сразу позвонила в Сан-Хуан, Сандосу, и высказалась прямо, без ложной скромности или бравады.

— Я хотела бы стать частью вашего проекта. Я готова не только заниматься подготовкой полета, но и быть членом команды, — сказала она ему. — Мой бывший брокер, которому есть с чем сравнивать, может дать рекомендации, которые подтвердят мою интеллектуальную пригодность к проекту. Я быстро реагирую на новые ситуации и имею исключительно широкий опыт — как технический, так и культурный. И я бы привнесла в команду несколько отличный взгляд на проблемы, с которыми, возможно, она столкнется, — что может оказаться полезным.

Похоже, Сандос совсем не удивился. Держась корректно и почтительно, он ответил, что ее предложение записаться добровольцем передаст своему начальству.

Затем произошла встреча с эксцентричным Ярбро. Он рассказывал всякие истории, задавал хитрые провокационные вопросы, дважды вызвал у нее смех, а в завершение изрек на своем непостижимом диалекте:

— Что ж, милая, фирма нанимала вас прежде, потому как вы умней черта и быстро кумекаете, и мы уже знаем, что пашете вы, как шесть мулов, и что отлично сошлись с прочими ребятами, которые летят, и я надеюсь, сможете просечь все, к чему приложите мозги, а это очень пригодится, если мы когда-нибудь встретим Певцов. Но что окончательно убедило меня, столь же уродливого, как две африканские свиньи в персональных лужах, — это уверенность, что ваше присутствие внутри скалы, где нам предстоит прожить шесть или восемь месяцев, возможно, удержит остальных от того, чтобы с корнем выдрать свои глаза. Нужно согласовать решение с боссом, но для меня вы уже член команды.

София уставилась на него:

— Это означает «да»?

Он усмехнулся: — Да.

Стоя у окна, София видела Котел и Западную Стену. С такого расстояния она не слышала шепота молитв, зато могла следить за чередующимися отливами и приливами туристов и пилигримов, показывающих на что-то, молящихся, плачущих, засовывающих в щели между древними камнями маленькие записки с просьбами или благодарностью. Теперь София знала, зачем она здесь. Она приехала в Израиль, чтобы попрощаться с прошлым.

Услышав, что ей пришло письмо, София открыла файл, прочитала ответ Яна Секизавы, уместившийся в одно слово, и улыбнулась.

На экране светилось: «Идет».


В этот год несколько превосходных работ эпохи Ренессанса были без лишней огласки проданы частным инвесторам. На аукционе в Лондоне наконец определили цену для считавшейся до этого бесценной коллекции восточного фарфора XVII века. Долго хранимые предметы собственности и пакеты акций неприметно появлялись на рынке в рассчитанное время и в тщательно выбранных местах, где их можно было продать с максимальной выгодой.

Это был вопрос получения доходов, ликвидации некоторых активов, перераспределения капитала. Как и прогнозировала София Мендес, необходимая сумма оказалась не такой уж малой, но это ни в коей мере не разоряло Орден, даже не затрагивало интересов земных миссий и благотворительных проектов иезуитов, которые проводились за счет текущих наличных средств, обеспечиваемых образовательными и исследовательскими работами, лизинговыми соглашениями и патентными лицензиями. Собираемая таким способом сумма помещалась в венский банк, гарантировавший секретность. По всему миру иезуиты обязаны были следить за общественными службами новостей и частными сетями данных, вылавливая любое упоминание о финансовой активности Ордена, и пересылать информацию в кабинет отца Генерала, находившийся в доме номер пять. За весь год не было выявлено ни одного такого случая.

14

Неаполь: май, 2060

Даже Везувий не мог задерживать весну вечно. Когда потеплело, Эмилио Сандос обнаружил, что ему лучше спится под открытым небом, где убаюкивают волны и крики птиц, а спину подпирает скала, прогретая солнцем. Эмилио полагал, что именно солнечный свет в его закрытых глазах разгоняет темноту даже во время сна; он уже не так часто просыпался, потея и чувствуя тошноту. Иногда сны были всего лишь озадачивающими, а не пугающими. Или отвратительными.

Он был на берегу, с ребенком из Ла Перла. Эмилио извинялся, потому что, хотя во сне его руки были невредимыми, он не мог больше показывать фокусы. Дитя смотрело на него необыкновенными и прекрасными глазами Ва Ракхати с двумя радужными оболочками. «Что ж, — сказала она с уверенной практичностью подростка, — выучи какие-нибудь новые трюки».

— Padre, ce qualcuno che vuol vedervi[24].

Эмилио вскинулся, тяжело дыша, сбитый с толку. В ушах еще звучали слова ребенка из сна, и ему казалось важным не забыть, что они значат, прежде чем появится время их обдумать. Он потер глаза тыльной стороной предплечья, сопротивляясь порыву накричать на мальчика за то, что тот его разбудил.

— … un uomo che vuol vedervi[25].

«Человек, который хочет вас видеть», — говорил малец. Как его имя? Джанкарло. Ему десять лет, а его мать — местная крестьянка, поставлявшая продукты в рестораны Неаполя. Время от времени, когда в трапезной кормилось больше народу, в здешнем приюте не хватало еды и Джанкарло приносил на кухню овощи. Он часто слонялся тут, надеясь, что его пошлют с поручением, что потребуется передать сообщение недужному священнику или, возможно, помочь Сандосу подняться по лестнице.

— Grazie, — сказал Эмилио, надеясь, что слово означает на итальянском «спасибо», но вовсе в этом не уверенный.

Он хотел сказать мальчику, что теперь способен сам одолеть ступени, но не мог найти слов. Это было так давно и столько языков назад.

Собравшись с силами, Эмилио осторожно встал на ноги и стал медленно спускаться с огромной выветрившейся скалы, служившей ему убежищем, нащупывая голыми ступнями опору. И вздрогнул, когда Джанкарло вдруг разразился потоком звонкой итальянской речи. Она была слишком быстрой, слишком сложной, и Эмилио словно бы стиснули между яростью, вызванной тем, что от него требуют понять то, чего он понять не может, и отчаянием из-за осознания того, сколь многого он не понимает.

Сбавь обороты, сказал он себе. Это не его вина. Он хороший паренек, но его одолевает любопытство, почему человек носит перчатки и не носит обуви.

— Извини, я не понимаю, — в конце концов сказал Эмилио и возобновил спуск, надеясь, что мальчик уловит интонацию.

Тот кивнул, пожал плечами и, чтобы поддержать Сандоса при последнем прыжке на землю, протянул ему руку, которую Эмилио не посмел принять, гадая, знает ли Джанкарло о его кистях и напугают ли они его. Должна пройти еще неделя, прежде чем он снова сможет попытаться надеть скрепы. А пока он носил беспальцевые перчатки Кандотти, которые, как Джон и предсказывал, оказались подходящим и простым решением некоторых проблем — например, маскировки.

На секунду Эмилио привалился к скале, затем улыбнулся и, вскинув голову, посмотрел на длинную каменную лестницу. Джанкарло улыбнулся в ответ, и они зашагали рядом в дружелюбном молчании. Пока взбирались на обрыв, мальчик держался поблизости, в ожидании спутника прыгая со ступеньки на ступеньку, расходуя энергию с расточительностью здоровой юности и ощущая стесненность в присутствии немощи. Продвижение было медленным, но они поднялись до самого верха, не останавливаясь дольше, чем на несколько секунд, — время от времени.

— Ессо fatto, padre! Molto bene![26]. — ободряюще произнес Джанкарло тем слегка покровительственным тоном, которым доброжелательные взрослые обычно адресуются к малым детям, преуспевшим в чем-то очень простом.

Распознав как слова, так и отношение, Эмилио вовремя сообразил, что малец собирается похлопать его по спине; ожидая прикосновения, он смог его вытерпеть и вновь серьезно поблагодарил мальчика, теперь уверенный, что grazie — итальянское слово. И еще раз изменил мнение, согретый добросердечием этого ребенка и поколебленный скорбью по другому. Жестом и улыбкой, потребовавшими от него изрядных усилий, он отпустил мальчика. Затем отдохнул на каменной скамье, установленной на верху лестницы, давая себе время опомниться перед тем, как ступить внутрь.

Привычка к послушанию еще не угасла в Эмилио; когда его позвали, он явился, хотя сердце колотилось от страха. Чтобы справиться с чувствами, ему потребовалось больше времени, чем на подъем с берега. Размеренная жизнь, регулярное питание, систематические упражнения. Получив крохотный шанс, его тело излечивалось, восстанавливая себя. Стойкость гибрида, сказала бы Энн полусерьезно. Сила двух континентов.

Временами Эмилио вспоминал ту особую умиротворенность, которую испытывал ближе к концу обратного перелета, наблюдая, как из кистей сочится кровь, и думая: «Это меня убьет, и тогда я прекращу попытки понять».

Он спрашивал себя тогда, ждал ли Иисус благодарности, когда из склепа возник Лазарь, источая зловоние. Возможно, Лазарь тоже всех разочаровал.


Дожидавшийся Сандоса низенький плотный мужчина уже почти перевалил за средний возраст, носил черную шапочку, плотно облегавшую череп, и темный простой костюм. Рабби, подумал Эмилио, падая духом. Родственник Софии — возможно, троюродный брат. Пришел, чтобы потребовать отчета.

При звуке шагов мужчина повернулся. Чуть печально улыбнувшись сквозь густую курчавую бороду, поседевшую больше чем наполовину, он сказал:

— No me conoces[27]..

Сефардский рабби мог воспользоваться испанским, но не стал бы с такой фамильярностью обращаться к незнакомцу. Эмилио почувствовал, что соскальзывает в беспомощную растерянность, и отвел взгляд.

Но гость увидел его замешательство и, похоже, уловил болезненное состояние его души.

— Простите, святой отец, — сказал он. — Конечно, вы меня не узнали. Я был юнцом, когда вы улетели, даже еще не брился. — Он засмеялся, указывая на свою бороду: — И, как видите, не бреюсь до сих пор.

Смущенный Эмилио начал оправдываться, и тогда незнакомец вдруг выдал поток латинских оскорблений и насмешек, грамматически безупречный, но ужасающий по смыслу.

— Фелипе Рейес! — выдохнул Эмилио, открыв от изумления рот. Он даже отступил, настолько сильным оказалось удивление. — Не могу поверить. Фелипе, ты — старик!

— Такое бывает, если ждешь достаточно долго, — усмехаясь, сказал Фелипе. — И мне всего пятьдесят один! Не такой уж старый. Зрелый — так мы говорим.

Несколько минут они зачарованно разглядывали друг друга, подмечая перемены, очевидные и подразумеваемые. Затем Фелипе разрушил чары. Ожидая прихода Эмилио, он установил пару стульев по сторонам столика, стоявшего возле окна в большой открытой комнате. Снова засмеявшись, он жестом предложил Эмилио перейти туда и выдвинул для него стул.

— Садитесь, садитесь. Вы слишком худой, святой отец! У меня такое чувство, будто я должен заказать вам сэндвич или еще что-нибудь. Вас что, не кормят здесь? — Фелипе чуть было не упомянул Джимми Квинна, но подумал, что не стоит.

Он умолк и, пока они рассаживались, широко улыбался Сандосу, давая ему время справиться с шоком. Наконец Эмилио воскликнул:

— Я решил, что ты рабби!

— Спасибо, — сказал Фелипе удовлетворенно. — На самом деле вы сделали из меня священника. Я иезуит, дружище, но преподаю в еврейской теологической семинарии, в Лос-Анджелесе. Я! Профессор сравнительной религии!

И, в восторге от изумления Эмилио, он захохотал.

В течение следующего часа они на языке своего детства предавались воспоминаниям о Ла Перла. Для Эмилио все это происходило лишь пять или шесть лет назад, и, к его удивлению, оказалось, что он способен вспомнить больше имен, нежели Фелипе. Зато Рейес знал, что случилось с каждым, и мог поведать сотни историй — как смешных, так и печальных. Конечно, ведь с момента, когда Эмилио улетел, прошло почти сорок лет; ему не следовало бы так удивляться, когда повествование подошло к перечню смертей, и все же…

Его родители скончались давно, но следовало узнать о брате.

— Антонио Луис умер спустя пару лет после вашего отлета, святой отец, — сказал Фелипе.

— Как? — заставил себя спросить Эмилио.

— Именно так, как и следовало ожидать. — Пожав плечами, Фелипе покачал головой. — Он потреблял товар, представляете? Постоянно пакостил им в конце. Совсем потерял голову. Недоплачивал наличку, и гаитяне его прикончили.

Левая рука Эмилио чертовски болела, а головная боль мешала сконцентрироваться. Так много умерших, подумал он. Так много умерших…

— … поэтому Клаудио продал ресторан Розе, но она вышла замуж за этого pendejo[28], который погубил заведение. Они потеряли его через несколько лет. Роза развелась с ним. В общем-то, она больше не встала на ноги. Но помните Марию Лопес? Которая работала у доктора Эдвардс? Святой отец! Вы помните Марию Лопес?

— Да. Конечно. — Прищурившись из-за света, Эмилио спросил: — Мария доучилась до медицинской школы?

— Никоим образом.

Фелипе прервался, чтобы улыбкой поблагодарить монаха, принесшего им обоим чаю, хотя они не просили. И пить не собирались. Уложив руки на колени, Фелипе продолжил:

— Но она выбилась в люди. Доктор Эдвардс оставила ей кучу денег — вы знали об этом? Мария поступила в университет краковской бизнес-школы и сумела заработать еще большую кучу денег. Вышла замуж за польского парня. Детей у них не было, но Мария основала фонд стипендий для мальцов Ла Перла. Ваша работа все еще приносит плоды, святой отец.

— Я тут ни при чем, Фелипе. Это заслуга Энн.

Ему вдруг пришло в голову, что это, наверное, Энн и Джордж выкупили контракт Софии. Он вспомнил, как Энн смеялась над тем, насколько весело раздавать деньги, которые они копили на старость. Он вспомнил, как смеялась Энн, и захотел, чтобы Фелипе ушел.

Фелипе видел его горе, но продолжал говорить, настойчиво подчеркивая то хорошее, что сделал Сандос. Деревья, посаженные на острове Трук, уже разрослись, человек, который, будучи подростком, выучился читать и писать благодаря иезуитской программе ликвидации безграмотности, стал почитаемым поэтом, чьи творения вдохновлены красотой Арктики.

— А помните Джулио Мондрагона? Малыша, которого вы вынудили перестать уродовать дома и позвали расписать церковь? Он теперь фигура! Его картины раскупаются по умопомрачительным ценам и столь красивы, что иногда даже мне кажется, будто они стоят этих денег. Люди приходят в ту церковь поглядеть на его ранние работы, представляете?

Эмилио сидел с закрытыми глазами, не в силах смотреть на человека, которого он побудил взвалить на себя бремя священства. Вот за это Эмилио меньше всего хотелось отвечать. Ему на ум пришли слова Иеремии: «Я не буду больше поминать Бога или говорить от Его имени». А затем Рейес встал перед ним на колени, и сквозь гул в голове Эмилио услышал, как Фелипе говорит:

— Святой отец, позвольте мне увидеть, что с вами сделали.

Позволь мне увидеть — позволь мне понять. Эмилио выставил свои кисти, потому что, какими бы безобразными они ему ни казались, гораздо легче было показать их, чем то, что таилось внутри. Осторожно Фелипе стянул перчатки, и когда увечье Эмилио оказалось на виду, стали слышны знакомое жужжание сервомоторов и металлический шелест механических суставов, странно приглушенные слоем искусственной кожи, удивительно похожей на живую.

Фелипе взял пальцы Эмилио в собственные прохладные механические кисти.

— Отец Сингх замечательный мастер, не правда ли? Сейчас трудно поверить, но какое-то время я и впрямь обходился крюками! Даже после того, как он сделал эти протезы, я был сильно подавлен, — признался Фелипе. — Мы так и не выяснили, кто послал бомбу в том письме и почему. Но странно: потом я был даже благодарен, что это случилось. Понимаете, я счастлив там, где пребываю ныне, и признателен за каждый шаг, который меня туда привел.

Повисла пауза. Бедра Фелипе Рейеса уже побаливали из-за артрита, и он вдруг ощутил себя стариком, когда, поднявшись на ноги, увидел ожесточение, исказившее лицо Эмилио.

— Этот ублюдок!.. Ведь это Фолькер послал за тобой? — Он тоже встал и теперь двигался прочь от Фелипе, удаляясь с каждым шагом. — А я-то удивлялся, почему он не оставил рядом с моей кроватью биографию Исаака Жога. Но у него было кое-что получше, верно? Мой старый приятель, которому досталось еще сильней. Этот-сукин-сын! — сказал Сандос, не в силах поверить и в ярости не разделяя слова. Внезапно он остановился и повернулся к гостю. — Ты пришел сюда, Фелипе, чтобы предложить мне сосчитать мои добрые дела? Предполагается, это должно меня воодушевить?

Фелипе Рейес распрямился во весь свой, пусть и небольшой, рост и посмотрел прямо на Эмилио, которого боготворил в юности и которого все еще хотел любить — несмотря ни на что.

— Не Фолькер, святой отец. Меня попросил приехать отец Генерал.

Сандос замер. Когда он заговорил, голос звучал тихо, почти спокойно, выдавая сдерживаемую ярость:

— А! В таком случае, его цель — пристыдить меня, что поднимаю такой шум. Что барахтаюсь в жалости к себе.

Не найдя, что сказать, Фелипе беспомощно молчал. Сандос следил за ним, точно змея. Внезапно его глаза опасно вспыхнули. Он явно что-то понял.

— И слушания тоже? — спросил Сандос вкрадчивым тоном и, вскинув брови, чуть приоткрыл рот, ожидая подтверждения. Фелипе кивнул. К горечи Сандоса добавилось веселое презрение. — И слушания. Конечно! Боже! — воскликнул он, обращаясь по прямому адресу. — Это гениально. Как раз то прикосновение творца, которого я ожидал. И ты, Фелипе, здесь как адвокат дьявола?

— Это не суд, святой отец. Вам это известно. Я приехал лишь затем, чтобы помочь…

— Да, — мягко сказал Эмилио, улыбаясь одними губами. — Помочь найти правду. Заставить меня говорить.

Фелипе Рейес выдерживал взгляд Эмилио сколько мог. Наконец он отвел глаза, но не мог отключить вкрадчивый гневный голос:

— Ты и представить не можешь правду. Я пережил это, Фелипе. Я должен жить с этим сейчас. Скажи им: мои руки — ничто. Скажи им: жалость к себе вовсе не самое плохое. Не важно, что я говорю. Не важно, что я сказал тебе. Никто из вас никогда не узнает, что произошло. И уверяю тебя: ты не захочешь знать.

Когда Фелипе поднял глаза, Сандос уже ушел.


Винченцо Джулиани, вернувшегося в свой римский кабинет, оповестили о фиаско уже через час.

Отец Генерал и в самом деле вызвал Фелипе Рейеса вовсе не в качестве прокурора для Эмилио Сандоса. Не было бы ни суда, ни адвоката дьявола — даже в той вольной трактовке, которую использовал Эмилио. Целью предстоящего расследования было помочь Ордену спланировать его будущие действия, связанные с Ракхатом. Рейес являлся признанным специалистом в области сравнительной религии, и Джулиани полагал, что он пригодится, пока Сандос будет продираться сквозь детали ракхатской миссии. Но кроме того — нет смысла это отрицать — отец Генерал также надеялся, что Фелипе Рейес, знавший Сандоса в лучшие его дни и сам покалеченный во время обучения в пакистанском университете, мог наделить Эмилио более здравым взглядом на очевидную уникальность его опыта. Поэтому Джулиани был сильно разочарован, узнав, как сильно он промахнулся, оценивая Сандоса.

Вздохнув, Джулиани встал из-за письменного стола и подошел к окну, чтобы сквозь дождь поглядеть на Ватикан. Какое бремя несут люди вроде Сандоса, оказываясь на переднем крае. Потребовалось более четырех сотен Нас, чтобы выработать стандарт, подумал он и вспомнил дни, когда послушником штудировал жизнеописания канонизированных и почитаемых иезуитов. Как звучала та замечательная строка? «Мужи, мудро воспитанные в учености и стойкости». С отвагой и находчивостью выносившие тяготы, одиночество, истощение, болезни. А пытки и смерть встречавшие с радостью, которую трудно понять даже тем, кто разделяет их религию, если не веру. Так много гомеровских историй! Так много мучеников, подобных Исааку Жогу. Забравшийся на восемьсот миль в глубь Нового Света — страну, в 1637 году столь же чужую для европейцев, каким ныне кажется нам Ракхат. Принимаемый за колдуна, высмеиваемый и поносимый индейцами, которых он надеялся обратить ко Христу. Его избивали, а пальцы, сустав за суставом, отрезали лезвиями, сделанными из ракушек, — неудивительно, что Сандосу вспомнился именно Жог, после долгих лет унижений и лишений спасенный голландскими торговцами, которые привезли его во Францию, где он поправился — против всех ожиданий.

А самое поразительное — Жог вновь отправился в Америку. Должно быть, он знал, что произойдет, но, как только смог, поплыл через океан, чтобы продолжить работу среди могавков. И в конечном итоге они его убили. Причем ужасным способом.

Как нам понять этих людей? — однажды задумался Джулиани. Как может здравый человек вернуться к такой жизни, зная, что его ждет? Был ли Жог психопатом, направляемым голосами? Или мазохистом, ищущим деградации и боли? Таких вопросов не избежать современному историку, даже историку-иезуиту. Жог был лишь одним из многих. Являлись ли люди, подобные Жогу, безумцами?

Нет, наконец решил Джулиани. Их направляло не безумие, а математика вечности. Чтобы спасти души от нескончаемых мук и разобщения с Господом, чтобы привести их к непреходящей радости и Богу, никакой груз не будет слишком тяжелым и никакая цена — слишком высокой. Жог написал своей матери: «Разве не оправданы труды миллионов людей, если они добудут для Иисуса Христа единственную душу?»

Да, подумал он, иезуиты хорошо подготовлены к мученичеству. Но, с другой стороны, выживание может оказаться трудной проблемой. Иногда, подозревал Винченцо Джулиани, легче умереть, нежели жить.


— Я начинаю ненавидеть эти ступени! — крикнул Джон Кандотти, пересекая берег. Как обычно, Сандос сидел на скале, привалившись спиной к валуну, расслабленно свесив кисти с согнутых коленей. — Почему бы вам не размышлять в саду? Там есть очень милое местечко, прямо возле дома.

— Оставьте меня в покое, Джон.

Глаза Эмилио были закрыты, а по лицу было видно, что у него жутко болит голова. Джон начинал узнавать это выражение.

— Я просто выполняю поручение. Меня послал отец Рейес.

Он ожидал оскорбительного эпитета, но Сандос уже восстановил самообладание или решил не отвечать. Остановившись в нескольких футах от него, Джон некоторое время озирал море. Вдали виднелись паруса, сверкавшие в косых солнечных лучах, и всегдашние рыбацкие лодки.

— В такие вот моменты, — философски произнес Джон, — я вспоминаю, что любил говаривать мой старик.

Подняв голову, Эмилио устало посмотрел на него, смиряясь перед новой атакой.

— Какого дьявола ты торчишь в ванной день и ночь? — внезапно заорал Джон. — Почему бы тебе не выйти оттуда и не дать шанс еще кому-нибудь?

Эмилио опустил голову на скалу и рассмеялся.

— Ну вот, совсем другое дело, — усмехаясь, сказал Джон, довольный достигнутым эффектом. — Знаете что? А ведь я никогда не слышал, как вы смеетесь.

— «Юный Франкенштейн»! Это из «Юного Франкенштейна»! — выдохнул Эмилио. — Мы с братом знали этот фильм наизусть. Наверное, смотрели его сотню раз, когда были детьми. Я любил Мела Брукса.

— Один из великих, — согласился Джон. — «Одиссей». «Гамлет». «Юный Франкенштейн». Некоторые вещи не умирают.

Эмилио засмеялся опять, вытирая глаза руками и хватая ртом воздух:

— Я думал, вы собираетесь сказать: утро вечера мудреней или что-то в этом духе. Приготовился вас убить.

Джон задумался, но решил, что это лишь оборот речи.

— О Небо! В таком случае я полагаю, сын мой, что мое присутствие едва не стало причиной прегрешения, — чопорно сказал он, пародируя Йоханнеса Фолькера. — Могу я присоединиться к вам на вашей скале, сэр?

— Будьте моим гостем.

Эмилио подвинулся, освобождая ему пространство и пытаясь избавиться от затянувшегося нежелания видеть Фелипе.

Предваряемый выдающимся носом, Джон вскарабкался наверх — со всеми своими локтями, коленями, большими ступнями, — завидуя компактной подтянутости Эмилио и его спортивной грации, заметной даже сейчас. Вскоре Джон вполне комфортно устроился на неподатливой поверхности скалы, и некоторое время они любовались закатом. По лестнице им предстояло взбираться в темноте, но оба знали тут каждую ступеньку.

— Насколько я вижу, — нарушив молчание, произнес Джон, когда свет сгустился до голубого, — у вас три варианта. Первый: вы можете уйти — как сами сказали вначале. Оставить Орден и сложить с себя сан.

— И куда отправиться? Чем заняться? — требовательно спросил Сандос. Его профиль был так же тверд, как камень, на котором они сидели. О том, чтобы уйти, он не говорил с того дня, когда в его комнату ворвался репортер, когда реальность жизни прокричала ему в лицо. — Я в ловушке. И вы знаете это.

— Вы могли бы стать богатым человеком. Ордену предлагали огромные деньги за разрешение взять у вас интервью.

Эмилио повернулся к нему, и в сумерках Джон почти ощутил вкус желчи, поднявшейся к горлу другого. Он подождал, давая Сандосу возможность сказать что-нибудь, но Эмилио снова отвернулся к пасмурному морю.

— Второй: вы можете довести расследование до конца. Объяснить, что случилось. Помочь нам решить, как поступать дальше, Эмилио, а мы поможем вам.

Уперев локти в колени, Эмилио поднял кисти к голове и обхватил ее длинными костистыми пальцами, бледными на фоне его волос.

— Если я начну говорить, вам не понравится то, что вы услышите.

Он считает, что правда слишком уродлива для нас, подумалось Джону, когда он спускался по ступеням после торопливого обмена мнениями с братом Эдвардом и отцом Рейесом. Эд полагал, что Сандос, возможно, не сознает, как много из его истории уже известно публике.

— Эмилио, мы знаем о ребенке, — тихо произнес Джон. — И знаем про бордель.

— Никто не знает, — сказал Сандос сдавленным голосом.

— Все знают, Эмилио. Не только Эд Бер и больничный персонал. Консорциум по контактам опубликовал всю эту историю…

Внезапно поднявшись, Сандос спустился со скалы. Обхватив грудь руками, чтобы спрятать кисти под мышками, он зашагал прочь вдоль темневшего берега, направляясь на юг. Джон спрыгнул за ним и побежал следом. Догнав Сандоса, он схватил его за плечо, развернул к себе и закричал:

— Сколько еще, по-вашему, вы сможете держать это в себе? Как долго вы собираетесь нести все один?

— Столько, сколько смогу, Джон, — угрюмо сказал Сандос, высвобождая плечо из хватки Кандотти и отступая от него. — Столько, сколько смогу.

— И что затем? — заорал Джон, когда Эмилио отвернулся от него.

Сандос развернулся, чтобы посмотреть ему в лицо.

— А затем, — произнес он с тихой угрозой, — я выберу третий вариант. Вы это хотели услышать, Джон?

Он стоял, мелко дрожа, глаза его сделались тусклыми, а кожа туго обтянула скулы. Гнев Джона улетучился так же быстро, как и вспыхнул. Он открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но Сандос заговорил снова.

— Я бы сделал это месяцы назад, но, боюсь, во мне еще достаточно гордости, чтобы противиться Божьему замыслу, какую бы садистскую шутку ни доигрывал я сейчас, — сказал он небрежно, хотя глаза его были страшными. — Вот что держит меня среди живых, Джон. Крупица гордости — все, что у меня осталось.

Гордость, да. Но также и страх. Ибо в этом сне смерти может присниться такое!..

15

Солнечная система: 2021

«Стелла Марис»: 2021–2022, земное время

— Энн, она такая классная! Подожди, скоро сама увидишь. Эта скала смахивает на гигантскую картофелину. И когда я ее увидел, то все, о чем мог думать, было «Маппет Шоу». Картошка в ко-о-осмосе!

Энн засмеялась, изумленная такой картинкой и радуясь, что Джордж снова дома, пусть всего на несколько дней, пока он и Д. У. собирают дополнительное оборудование. Минувшие четыре недели были тревожными для женщины, чья вера в технику зиждилась больше на невежестве практика, чем на убежденности знатока, но Джордж вернулся к ней восторженным и уверенным, похоронив ее опасения под лавиной энтузиазма, пока она везла его домой из аэропорта Сан-Хуана.

— Двигатели находятся на одной стороне, а дистанционные камеры и все такое — на другой, но углублены в камень, причем несколько сбоку, то есть нацелены не прямо по линии полета…

— А почему так?

— Чтобы уберечь их от «межзвездного дерьма», как ты деликатно выразилась, моя дорогая. Камеры сфокусированы на комплексе зеркал. Зеркала установлены снаружи, но когда изображение будет ухудшаться, мы сможем снимать слои — как это делают с многослойным лицевым щитком мотоциклетного шлема при гонках по грязи… Боже, ты выглядишь потрясающе!

Энн не отвела взгляд от дороги, но тонкая сеть морщин вокруг ее глаз сделалась глубже от удовольствия. Ее волосы были уложены в прическу, которую Джордж мог охарактеризовать лишь словом «вверх», а оделась она в кремовый шелк, довершив наряд ниткой жемчуга.

— В общем, — продолжил он, — если представить ее в виде картофелины, то мы причаливаем к длинной стороне, куда кладут масло…

— Или основанную на сое маслоподобную нежирную субстанцию со вкусом настоящего маргарина, — пробормотала Энн, следя за движением.

— Ты влетаешь в эту трубу, а затем сюда, в воздушный шлюз, но чтобы перебраться из катера в воздушный шлюз, нужно надеть скафандр. Затем идешь по вырубленному в скале коридорчику, все дыры в котором тщательно заделаны, и тут имеется другой воздушный шлюз, просто на случай…

— Просто на случай чего? — Энн хотелось это знать, но он едва ли ее слышал.

— Затем попадаешь в жилые помещения, расположенные прямо в центре, где самое безопасное место, и, Энн, там внутри чудесно. Смахивает на японский дом. Большая часть стен в действительности световые панели, так что из-за темноты мы не свихнемся. Они вроде бумажных ширм.

Она кивнула.

— Итак, внутри есть четыре концентрических цилиндра, понятно? Спальни и туалеты находятся во внешнем цилиндре. Комнаты напоминают по форме пирожки…

— Ты оставил одну для тренажерного и медицинского оборудования?

— Да, доктор. Я сложил там необходимое барахло, но тебе придется самой устанавливать все по своему вкусу, когда туда попадешь.

Джордж закрыл глаза, дорисовывая картинку, затем устремил взгляд вперед, но видел не транспорт и не Сан-Хуан, а уникальный чудо-корабль, который скоро станет им домом, уютным и привычным: все на своих местах — аккуратно, упорядоченно, удобно.

— В следующем внутреннем цилиндре есть общая комната со встроенными столами и скамьями, а также отличная кухня — она тебе понравится. Кстати, ты знала, что Марк Робичокс умеет готовить? Французские блюда. Множество соусов…

— Я знаю. Марк милый. Мы с ним постоянно общаемся в Сети.

— … но пока не будет гравитации, мы будем есть из трубок. О! И я велел роботам выдолбить дополнительную комнату, вроде японской ванной, с каменным корытом, где можно намыливаться и ополаскиваться в мелкой воде, а после отмокать.

— О-о, звучит заманчиво, — промурлыкала Энн. — Насколько она вместительная?

Наклонившись, Джордж поцеловал ее в шею.

— Достаточно вместительная. Далее. В центре есть еще два концентрических цилиндра, предназначенных для трубы Уолвертона. Колонна с растениями, торчащими из отверстий по всей поверхности внешнего цилиндра. С листьями, пребывающими в жилом пространстве, и корнями, сходящимися к центру, понятно? Весь воздух и почти все отходы фильтруются через цилиндр с растениями. Я видел такие раньше, но, клянусь богом, этот — великолепен! Марк работал над растительной смесью несколько месяцев…

Джордж поговорил еще о растениях, затем стал рассказывать о командном мостике и о том, как роботы снабжают двигатели топливом. Энн уяснила, что он, София и Джимми станут работать над программой ИИ, которая сможет управлять астероидом на обратном пути, ориентируясь на земные радиопередачи и на радиочастоту Солнца, то есть бортовой компьютер должен уметь производить вычисления, которые будет делать Джимми по дороге туда, — на случай, если тот погибнет. А еще там имелся виртуальный авиасимулятор для посадочной шлюпки, на котором все они будут тренироваться — на случай, если Д. У…

Осторожно вкатив машину на стоянку, Энн выключила мотор. Оба долго молчали, отрезвленные пониманием, что несчастья вполне возможны. Всех их готовили к тому, чтобы они могли подменять друг друга, то есть чтобы создать излишек рабочей силы при ограниченной численности команды в восемь человек.

— На обратном пути корабль будет лететь почти самостоятельно, — наконец сказал Джордж.

— Вот эта часть мне особенно нравится, — твердо сказала Энн. — «На обратном пути».


Хотя Энн до сих пор изображала из себя Официального Скептика, последние восемнадцать месяцев произвели в ней удивительные перемены. Порой казалось, что миссию придется отменить, и всякий раз Энн изумлялась тому, как иезуитские старания или иезуитские молитвы помогают решать проблемы.

У первого астероида обнаружилась трещина, которая могла раздаться при ускорении в один g. Второй выглядел безупречным, пока косвенный анализ не показал слишком высокое содержание железа, что при длительной эксплуатации могло привести к порче двигателей. Несколько позже вечерние молитвы физика-иезуита прервало внезапное осознание того, что его вычисления несущих конструкций были некорректно ограничены характеристиками скалы, имеющей приблизительную цилиндрическую форму. Он дочитал молитвы, быстро пересмотрел свои допуски, а затем разбудил коллег-иезуитов в нескольких временных поясах. Через двенадцать часов Софию Мендес уполномочили связаться с Яном Секизавой и предложить ему расширить поиски, включив в них астероиды почти любой формы, лишь бы они были примерно симметричны вдоль длинной оси. Втечение нескольких дней от Яна пришел ответ: он нашел скалу более или менее яйцевидную, — подойдет? Она подошла идеально.

С покрытием поверхности катера Д. У. случился похожий кризис. Материал, используемый для обшивки космических самолетов, должен выдерживать невообразимый холод космоса и доменный жар при вхождении в атмосферу. Военные заказы как более выгодные имели преимущество перед гражданскими проектами. Решению этой проблемы были посвящены усердные молитвы — в дополнение к хитроумной технической и дипломатической умелости. Неожиданно военное правительство в Индонезии пало, и заказ индонезийских воздушных сил на космический самолет был отменен, что высвободило материалы для частного заказа, который несколькими месяцами ранее подала София Мендес, представлявшая анонимную группу инвесторов.

Спустя какое-то время стало трудно игнорировать тот факт, что, нарушая все законы вероятности, миссии продолжала сопутствовать удача. Члены группы проводили подготовку, на их работу никак не влияли приливы и отливы уверенности, но все они пребывали в изумлении, хотя переживали это по-разному. Марк Робичокс и Эмилио Сандос улыбались и говорили: «Видите? Deus vult»[29], — в то время как Д. У. Ярбро и Андрей Желачич просто качали головами. Джордж Эдвардс, Джимми Квинн и София Мендес в вопросе, являются ли все эти события маленькими чудесами или большими совпадениями, оставались агностиками.

Энн не говорила ничего, но с каждым проходившим месяцем ей становилось все труднее противиться красоте веры.


Что бы ни было тому причиной: судьба, случайность или воля Господа, — через девятнадцать месяцев и двенадцать дней после того, как Энн начала составлять свой список: «1. Захватить ножницы для ногтей», — она смогла наконец зачеркнуть корявую финальную запись: «Блюю при нулевой гравитации».

Неспособная в детстве выносить даже обычные качели, она смирилась с мыслью, что, когда содержимое ее желудка поднимется к легким, этого скорее всего хватит, чтобы вызвать космическую болезнь, которой по сию пору, несмотря на медицинские достижения, страдали пятнадцать процентов всех путешественников. Впрочем, питая крохотную надежду избежать этого, она носила пластырь против тошноты, который ей настоятельно рекомендовал Д. У. Ярбро и который он страшно бранил, едва Энн вновь обретала способность дышать.

Однако в целом она могла себя поздравить. Все ждали, что Энн будет напугана, поэтому она, разумеется, решила расстроить их ожидания и наслаждаться полетом. Так Энн и поступила. Вертикальный старт был чрезвычайно громким, но движения почти не ощущалось. Затем была дрожь восхождения к четырем g, и пока они с ревом разгонялись до скорости звука, ее расплющило по креслу. Внезапно шум остался за спиной. Небо стремительно чернело, а затем Д. У. выключил форсажную камеру, и Энн с такой силой бросило на ремни, что она подумала: сердце разорвется. Потом прямо перед собой, через остекление кабины, она увидела Луну и бирюзовый край Земли на фоне густой тьмы. Пока под ними в закат величественной и незабываемой красоты вкатывалась Азия, Энн почувствовала, что всплывает из кресла.

И вот тогда она испытала миг небывалой ясности, момент неожиданной уверенности, что Бог реален. Ощущение схлынуло столь же быстро, как и возникло, но оставило после себя убежденность, что Эмилио прав, что всем им предопределено находиться тут, осуществляя непостижимый замысел. Потрясенная, Энн в изумлении посмотрела на него и, увидев, что Эмилио спит, непонятно с чего рассердилась.

Они находились в полете около двух с половиной часов, когда мимо нее проплыла София, чтобы провести навигационное нацеливание. Возможно, из-за того, что Энн повернула голову, следя за ее движением, это и произошло. Внутреннее ухо Энн, а вовсе не ее дух, предало хозяйку. Без предупреждения тело Энн восстало против неестественной ситуации, и следующие несколько часов она провела, блюя и сморкаясь. Когда все закончилось, Энн почувствовала, что умирает от голода, и, расстегнув ремни, оттолкнулась в сторону кокпита, чувствуя себя, будто Мэри Мартин на проволоке, — пока не врезалась в переборку с такой силой, что невольно вскрикнула «Ой!», а затем «Черт!». И оглянулась на Эмилио, надеясь, что не потревожила его. Но он открыл глаза, вымученно ей улыбнувшись, и Энн поняла, что все это время Эмилио не спал, но с трудом сдерживался, чтобы не выплеснуть завтрак.

Д. У. выбрал этот момент, чтобы проорать: «Эй, кто-нибудь хочет есть»? Эффект от этого вопроса был немедленным и впечатляющим.

Уступая его твердому, хотя невнятному требованию, Энн предоставила Эмилио самому, без участливой аудитории, справляться с теми же мерзкими ощущениями, которые были у нее, и примкнула к Д. У. и Софии, дабы разделить с ними ленч, состоявший из превосходного французского лукового супа, упакованного в мешочки вроде тюбиков с зубной пастой. Теперь, когда желудок Энн пришел в норму и она заправилась на удивление приличной едой, настроение у нее круто поднялось. Этих улучшений ей хватило, чтобы с сожалением признать: даже страдая от синдрома Жирное Лицо и Куриные Ноги, воздействовавшего в невесомости на всех, София в тридцать два выглядит лучше, чем Энн на своем венчании, двадцатилетняя и со свежим лицом. Даже радикальное перераспределение кровяной плазмы и лимфы не смогло исказить прелести Софии; лицо выровнялось в овал из слоновой кости, темные брови изогнулись дугами над выпуклыми веками, губы поджаты в спокойной сдержанности — бесстрастный византийский портрет.

С другой стороны, Д. У. стал даже уродливее обычного.

Красавица и Чудовище, думала Энн, наблюдая, как они, голова к голове, трудятся над какой-то навигационной задачей. Эту дружбу Энн находила странной, чистой и трогательной, но не вполне ее понимала. В присутствии Софии Д. У. вовсе не так старался играть роль Хорошего Парня и словно бы поглощал в комнате меньше кислорода; что касается Софии, то в обществе Д. У. она казалась менее настороженной, а вела себя более естественно. Поразительно, удивлялась Энн. Кто бы мог подумать?


Участию Софии в миссии активно противились — не члены команды, а в офисе отца Генерала, где были не прочь нанять Мендес в качестве подрядчика, но уперлись, когда речь зашла о включении в группу. Чтобы отстоять ее кандидатуру, потребовалось прямое вмешательство Д. У. Ярбро, и техасец был чертовски доволен собой, когда сумел этого добиться.

Между прочим, выяснилось, что София — прирожденный пилот. Спокойная и педантичная, с логическим подходом к сложным системам, она перенимала навыки у своих инструкторов с невозмутимой компетентностью, которая прежде приносила прибыль Жану-Клоду Жоберу, а ныне восхищала Д. У. Ярбро.

— Кривая роста ее профессионализма смахивает на полетную траекторию самолета с вертикальным взлетом — почти прямо вверх, — объявил Д. У. отцу Генералу и весело продолжил: — Я могу теперь загнуться в любой момент, и она без проблем приземлит всех и поднимет на орбиту — гарантирую.

Но было тут и кое-что еще. Д. У. не претендовал на святость, но обладал талантом приводить людей к Богу, помогая найти Бога в самих себе. Будучи и сам мастером маскировки, Ярбро знал, как разглядеть сущность за видимым фасадом. Если нашей безумной миссии не удастся добиться иного, сказал Д. У. сперва себе, а затем и отцу Генералу, то он намерен приложить все усилия, чтобы помочь этой единственной душе вылечиться и стать цельной. Много лет назад Джон Ф. Кеннеди предположил, что Америка дотянется до Луны, но не потому, что это легко, а потому, что будет трудно, и именно такой подарок Д. У. Ярбро преподнес Софии Мендес: шанс сделать нечто настолько трудное, что это потребует от нее предельного напряжения сил, но позволит узнать свои возможности и найти в себе что-то, чем можно обогатиться.

Уязвленный догадкой, что София понимает его не хуже, чем он — ее, Д. У. все же счел, что это к лучшему. Несмотря на развязные ковбойские остроты, Ярбро в свои пятьдесят девять был осторожным и компетентным лидером, чей небрежный стиль руководства маскировал непреклонное, придирчивое внимание к деталям. В прошлом командир воздушной эскадрильи, он знал, что во время сражения многое не поддается контролю, и это знание диктовало железную убежденность: все, что можно контролировать, должно быть доведено до совершенства. И тут София была полностью с ним солидарна.

Как два универсала команды, Д. У. Ярбро и София Мендес столкнулись с трудностями координирования и контроля величайшего похода в неведомое с тех пор, как Магеллан покинул Испанию в 1519 году. Вместе они проработали каждую деталь миссии, собирая и усваивая результаты трудов нескольких сотен независимых групп специалистов, устраняя разногласия, отдавая распоряжения, настаивая на дополнительных расчетах, оптимальных решениях, более взвешенных планах. Нужно было учесть каждую мыслимую возможность: жар пустыни, тропический дождь, арктическую стужу, равнины, горы, реки — и, чтобы минимизировать груз, подобрать оборудование, пригодное для любых условий. Они изучали системы хранения продуктов, рассматривали средства наземного транспорта, яростно спорили над тем, брать ли с собой кофе или привыкать обходиться без него, обсуждали экологическое воздействие доставки на планету семян — в надежде развести там сады, — затевали «мозговые штурмы» по поводу товаров для обмена, кричали, ссорились, мирились, много смеялись и, нарушив логику развития событий, привязались друг к другу.

Наконец настал день, когда они смогли начать загрузку астероида, готовя его к полету. Сначала Д. У. и София доставили на скалу Джорджа Эдвардса и Марка Робичокса, чтобы они проверили и настроили жизнеобеспечивающие системы корабля, а также уложили первую партию припасов.

Марк Робичокс, член Ордена иезуитов, был биологом и акварелистом из Монреаля. Хотя его светлые волосы поседели к сорока трем годам, он относился к людям, которые вечно выглядят юными, — с тихой речью и кроткими глазами. «Типичный Застенчивый Умница», — дала ему определение Энн; из тех пареньков, что бывают одновременно школьными сердцеедами и любимцами учителей, — очаровательные, но с несносной манерой сдавать свои контрольные раньше других и получать за них высший балл. Марк нес ответственность за растения трубы Уолвертона и резервуар с тилапией, который будет поставлять свежую пищу — что станет неплохой добавкой к взятым ими с собой продуктам. Джордж Эдвардс заведовал компьютерным контролем трубы Уолвертона, а также программным обеспечением и автоматикой вспомогательных систем по извлечению воздуха и воды. В течение последнего года эти двое обучались профессиям друг друга, причем спокойная обстоятельность Марка отлично уравновешивала избыточную всеохватность Джорджа.

Следующими на борт подняли Джеймса Коннора Квинна, двадцати восьми лет, специалиста миссии по навигации и средствам связи, и музыковеда Алана Пейса. Отец Пейс был сухощавым гибким англичанином тридцати девяти лет, на все смотрел с прищуром и производил впечатление субъекта, который все повидал, а вдобавок, вполне возможно, и познал. Эта его особенность беспокоила Д. У.; в последний момент Пейс заменил Андрея Желачича, с которым во время теста на выносливость случился сердечный приступ. Андрея, до сих пор горюющего из-за неудачи, было трудно заместить. Но Алан был высококлассным спецом, хотя и слегка занудным. Как многие музыканты, он обладал умом аккуратным и методичным, и второй его профессией была математика. К походу он готовился в паре с Джимми Квинном, пианистом-любителем, и на протяжении всех этих месяцев они изучали растущую коллекцию фрагментов инопланетных песен, а также технические навыки, необходимые, чтобы направлять астероид к Альфе Центавра.

Сорокалетний Эмилио Сандос и Энн Эдвардс, которой, как и ее мужу, было шестьдесят четыре, должны были лететь к астероиду последними. Пока остальные разъехались для обучения кто куда, эти двое оставались в Пуэрто-Рико. В Ла Перла был назначен новый священник, дабы сменить Эмилио, а он перенацелил свои усилия на дела клиники, где Энн приглядывала за тем, как он осваивает курс фельдшера — с упором на медицинскую помощь, которая могла потребоваться вне Земли, где не будет больниц, аптек и сложного оборудования. Со своей стороны Эмилио вновь стал для Энн преподавателем языка, на сей раз используя разработанную Софией программу ИИ, чтобы помочь Энн подготовиться к усвоению языка Певцов. Вдвоем, вечер за вечером, они воспроизводили и изучали перехваченные передачи. Мешало полное отсутствие ссылок, но они выбирали повторяющиеся фразы, приучая себя к ритму этого языка.

А материала для работы им хватало, как и Алану Пейсу. Будучи однажды установленным, принцип приема сделался безотказным. К июню 2021 года большинство радиоастрономов вернулись к своим проектам, а операторы телескопов просто поворачивали их к Альфе Центавра, следуя циклу из пятнадцати и двадцати семи дней, настраивая аппаратуру на передачи, уже напоминавшие регулярные концерты. Музыка никогда не длилась долго, после нескольких минут сигналы растворялись в помехах. Песни всегда отличались друг от друга, хотя одна тема как-то раз повторилась. Иногда, как в первой песне, голоса сплетались. Иногда пел солист. Иногда музыка была хоровой.

Наиболее волнующим было то, что со временем стали узнавать отдельных Певцов. Самый искусный из них имел голос умопомрачительной силы и сладости, оперный по диапазону, но так явно используемый в гипнотическом изысканном напеве, что слушатель едва ли замечал его великолепие, погружаясь в раздумья об истине и красоте.

Это был голос Хлавина Китери, Рештара Галатны, который однажды уничтожит Эмилио Сандоса.


Хотя противотошнотные пластыри не вполне устранили космическую болезнь, они, похоже, ограничили ее длительность. Как Энн, так и Эмилио чувствовали себя превосходно, когда примерно через двенадцать часов после старта Д. У. позвал:

— Вон его несет!

Осторожно подплыв к иллюминаторам, они впервые увидели астероид. Эмилио, тоже наслушавшийся восторженных описаний Джорджа, сделал разочарованное лицо:

— Что? А где сметана? Где лук?

Хихикнув, Энн оттолкнулась, чтобы вернуться на свое место в грузовом отсеке.

— И нет гравитации, — бросила она через плечо, усмехаясь.

— А это важно? — понизив голос, спросил Эмилио, присоединяясь к ней.

— Вы, двое, пристегнитесь, — велел Д. У. — Масса-то у нас прежняя, и если я угроблю стыковку, вы можете сломать шеи.

— Дьявольщина. Что он подразумевает под этим «угроблю стыковку»? Раньше он про это ничего не говорил, — пробормотала Энн, занимая свое место и защелкивая ремни, прижимавшие ее к креслу.

Эмилио, тоже пристегивающийся, не забыл недавнее выражение ее лица.

— Ну, что означало твое «нет гравитации»? — настаивал он. — Выкладывай. Что?

— Как бы это сформулировать.

Она зарумянилась, но продолжила очень спокойно, как будто говорила о чем-то вполне пристойном:

— Джордж и я женаты почти сорок пять лет, и мы занимались этим всеми возможными способами, исключая утехи в невесомости.

Эмилио закрыл ладонями рот.

— Конечно. Я и не подумал…

— И не думай, — строго сказала Энн. — А вот я, после того как меня перестало рвать, почти ни о чем другом и не думаю.


Процедура стыковки прошла гладко. Д. У. и София, во время полета работавшие без перерывов, почти сразу ушли в свои комнаты. Даже Эмилио и Энн устали просто от того, что были пассажирами, и хотя испытывали волнение, впервые увидев жилые помещения, не стали протестовать, когда их отправили в «кровати» — спальные мешки, подвешенные в воздухе.

Пока новоприбывшие спали, Джордж, Марк, Алан и Джимми выгружали из катера оставшуюся кладь. Как устроить складские помещения, размышляли долго; предвидеть, как под воздействием ускорения может сдвинуться груз, было непросто. Действительно, все аспекты жилых помещений продумывались для использования сперва в условиях невесомости, а после — при определившемся низе, который будет находиться на корме, со стороны двигателей, когда их запустят. Поэтому все следовало тщательно закрепить перед первым из двух пробных включений, запланированных Д. У. на следующий день.

Эта работа заняла несколько часов, что стало одной из причин, почему Джимми Квинн проснулся на следующее утро так поздно, — но лишь одной из причин. Эйлин Квинн как-то заметила, что разбудить Джимми — почти то же, что воскресить мертвого; Джимми никогда не любил подниматься рано и даже в космосе ненавидел утро. Поэтому когда он, справившись с раздражающими трудностями гигиены в невесомости, вплыл в общую комнату, то был готов извиняться за то, что задержал пробный запуск. К его удивлению, Энн и Джордж еще не вышли к завтраку, так что в итоге Джимми оказался не последним. Как всегда молчаливый в это время суток, он принялся за еду, высосав тюбики кофе и омарового супа, обнаруженные им в контейнерах с едой. И только после того, как кофеин начал действовать, Джимми осознал, что все вроде бы чего-то ждут.

Он уже собирался спросить у Д. У., на какое время запланирован запуск двигателя, когда из комнаты Энн и Джорджа донесся смех. Повернувшись, Джимми сказал:

— Чем они там занимаются?

Он счел этот вопрос вполне невинным, но Эмилио прыснул, а Д. У. закрыл лицо руками. Алан Пейс явно очень старался ничего не замечать, но Марк смеялся, и плечи Софии тряслись, хотя ее лица Джимми не видел, поскольку она удалилась в угол кухни.

— Что… — начал он снова, но тут Энн всхлипнула, а затем из их каюты раздался голос Джорджа:

— Ну, болельщики, мы переживаем большое разочарование в Стране Фантазий.

У Д. У. это вызвало хохот, но Алан сохранил невозмутимость и произнес:

— Полагаю, эта трудность как-то связана с третьим законом Ньютона.

Все еще пребывая в своем утреннем отупении, Джимми с минуту подумал над его фразой, после чего рассеянно обронил:

— Каждое действие вызывает равное противодействие…

И тут до него стало доходить.

— Похоже, у старины Джорджа проблема с точкой опоры, — прокомментировал Д. У., что даже у Алана Пейса вызвало смех.

Марк Робичокс оттолкнулся, направившись к шкафу с инструментами, и через пару минут поплыл обратно, улыбаясь, точно серафим, эдакий архангел Гавриил средних лет, и неся рулон серебристой клейкой ленты двухдюймовой ширины. Чуть приоткрыв дверь в комнату Энн и Джорджа, он одной рукой просунул рулон внутрь, как туалетную бумагу гостю, испытывающему затруднения. Одновременно к ним воззвал звучный телевизионный голос Карла Майдена, подпорченный легким испанским акцентом:

— Лента для труб. Не выходите без нее из дому.

Энн завизжала от смеха, но Джордж завопил:

— Мы не могли бы получить здесь хоть чуточку гравитации? А Д. У. заорал в ответ:

— Не-а. Все, что у нас есть, — это левитация.

Вот так началось первое утро иезуитской миссии на Ракхат.


— Что ж, дамы и господа, «Стелла Марис» находится на пути из Солнечной системы, — объявил Джимми с командного мостика спустя замечательно короткое время после того, как они легли на курс.

Раздались нестройные аплодисменты. Обхватив узловатыми пальцами чашку с кофе, Д. У. перегнулся через стол и лукаво произнес:

— Мисс Мендес, полагаю, теперь вас можно квалифицировать как чемпиона среди странствующих евреев всех времен.

София улыбнулась.

— Он ждал несколько месяцев, чтобы ввернуть эту фразу, — фыркнул Джордж, следя за часами и видя, как появляются первые расхождения.

— Мы уже прилетели? — радостно спросила Энн.

В ответ прозвучали неодобрительные восклицания и стоны.

— Пожалуй, это смешно, — серьезно сказал Эмилио, накрывая на стол, — по крайней мере на мой невзыскательный вкус.

С момента включения двигателей они обзавелись привычной силой тяжести, и пребывание внутри астероида, летящего к Альфе Центавра, весьма скоро стало казаться им обычным делом — неважно, насколько безумной была эта затея объективно. На то, что они заняты чем-то экстраординарным, указывали только два дисплея с часами-календарями, установленные в общей комнате, за которыми Джордж сейчас зачарованно наблюдал, приоткрыв рот. Корабельные часы, на которых от руки было начертано «МЫ», выглядели нормально. Часы земного времени, помеченные надписью «ОНИ», были откалиброваны с поправкой на расчетную скорость астероида.

— Смотрите, — сказал Джордж. — Уже началось. На земных часах секунды бежали заметно быстрей.

— Меня это до сих пор ставит в тупик, — бросив взгляд на часы, сказал Эмилио, раскладывая салфетки, из-за которых Энн и Д. У. крупно поспорили несколько месяцев назад. Аргумент Энн был таким: «Я отказываюсь проводить полгода, любуясь, как вы, парни, вытираете рты рукавами. Не вижу причин превращать полет в тест на способность выносить мерзких мачо. Доберемся до места — вволю натерпимся тягот и лишений». «Салфетки и скатерти — дурацкая трата грузовместимости», — возражал Д. У. В конце концов София заметила, что матерчатые салфетки весят восемьсот граммов и нечего из-за них поднимать крик. «Кофе, — сказала София, — вот о чем стоит кричать». Слава Богу, подумал Эмилио, что женщины выиграли и этот спор.

— Чем быстрее мы движемся, тем ближе подходим к скорости света, — объяснил Джордж, — и тем быстрей будет бежать время на земных часах. На пике нашей скорости, когда пролетим половину пути, нам будет казаться, что за каждые три дня, проведенные на корабле, на Земле проходит один год. А тем, кто на Земле, будет казаться, что время на корабле замедлилось и каждый здешний день длится четыре земных месяца. Вот такой релятивизм. Все зависит от точки зрения.

— О'кей, это я понял. Но почему? Почему так получается? — настаивал Эмилио.

— Deus vult, mes amis[30], — весело прокричал с кухни Марк Робичокс. — Богу нравится, что именно так получается.

— По-моему, ответ не хуже других, — сказал Джордж.

— Восхвалений! Мы требуем щедрых похвал! — объявила Энн, вместе с Марком внося блюда, которые они впервые смогли нормально приготовить в космосе: спагетти с красным соусом, салат из овощей, выращенных в трубе Уолвертона, и кьянти, восстановленное из концентрата. — О, я так рада, что мы избавились от невесомости!

— В самом деле? А я, пожалуй, получала удовольствие от нулевой тяжести, — сказала София, усаживаясь за стол.

Наклонившись к Энн, Джордж тихонько прошептал что-то. Когда она ударила его, все заулыбались.

— Это потому, что вас от нее не тошнит, — парировал Эмилио, не обращая внимания на Эдвардсов, хотя Энн услышала и поддержала его заявление.

— Может, и так, — признала София, — но мне очень понравилось быть выше, чем обычно.

В этот момент с командного мостика вернулся Джимми Квинн и с комической внезапностью упал в кресло. Даже сидя, он возвышался над девушкой.

— У нас с Софией договор, — произнес Джимми. — Она ничего не говорит о баскетболе, а я никогда не упоминаю мини-гольф.

— Что ж, мисс Мендес, если вам это нравится, то спешу обрадовать: нам предстоит довольно долго болтаться при нулевом G, — сказал Д. У. — Вы получите еще один шанс побыть высокой, когда мы доберемся до места назначения и должны будем зависнуть и осмотреться.

— И когда на середине пути переключим двигатели на торможение, — прибавил Джордж. — Во время разворота мы будем пребывать в состоянии свободного падения.

— А вы с Энн собираетесь опять попробовать? — спросил Джимми. Проходя позади него, чтобы принести перец с кухни, Энн шлепнула его по затылку. — Знаете, Джордж, если вы не намерены делиться, это нечестно по отношению к нам.

Алан сделал страдальческое лицо, но остальные хором заулюлюкали, рассаживаясь вокруг стола. Из приличия немного помедлив, они принялись за еду, передавая блюда, смеясь и поддразнивая друг друга. Легко было понять, что все они на стороне Джорджа и Энн. В целом довольный тем, как сплачивается группа, Д. У. слушал, позволяя разговору некоторое время дрейфовать, прежде чем поднял руку:

— О'кей, а теперь послушайте, бродяги и бродяжки. С завтрашнего дня мы будем жить по распорядку.

Дни были четко распланированы. Четырем штатским, как Д. У. их назвал, предоставлялось свободное время, пока четыре иезуита будут собираться к мессе, хотя примкнуть к ним мог любой желающий. Три часа в день, исключая номинальные выходные, выделялись для занятий, призванных улучшить их подготовку и поддержать интеллектуальную дисциплину, а заодно снабдить каждого члена команды хотя бы поверхностным знанием специальностей остальных. Вдобавок, всем им был предписан час ежедневной физической нагрузки. «Нужно быть готовым ко всему, — сказал бывший командир эскадрильи. — Никто не сачкует».

В распорядке предусматривались рутинное обслуживание техники и посменные дежурства. Даже в космосе необходимо чистить одежду и мыть посуду. Даже когда летишь Бог знает куда на скорости, близкой к скорости света, нужно менять фильтры, заботиться о растениях и рыбе, собирать пылесосом волосы, крошки и всякий мусор. Но им оставляли время и на то, чтобы заниматься частными проектами. Бортовые компьютеры хранили в памяти едва ли не все знания Запада, а также немало прочих данных, так что работать тут было с чем. И Д. У. предложил, чтобы каждый день, после ленча, они трудились над общим делом.

— На сей счет я проконсультировался с мисс Мендес, — сообщил он, нацеливая глаз в ее сторону. — Отец Пейс собирается выучить нас петь всего «Мессию» Генделя.

— Это неплохая музыка, — сказала София, пожимая плечами в ответ на удивленное бормотание, поднявшееся вокруг стола. — И я не против того, чтобы учить ее в ожидании Мессии. Просто я считаю, что Гендель несколько преждевременен.

Раздался новый взрыв улюлюканья и свиста, перемежаемый выкриком Джорджа: «Задай им, София!» — и счастливым воплем Энн: «За нашим столом есть еще один дуэлянт!» А Д. У. Ярбро ухмылялся, взирая на Софию с таким удовольствием, будто она была его личным достижением. В какой-то мере так и есть, подумала Энн.

— Тем не менее, если говорить всерьез, сюда нас привела музыка. Наверняка мы знаем о Певцах только одно — то, что они поют, — указал Алан Пейс, аккуратно, хотя и с некоторым педантизмом пытаясь направить разговор в русло серьезной дискуссии. — Весьма возможно, что музыка окажется нашим единственным средством общения.

В наступившей тишине стало слышно звяканье вилок о тарелки, и Энн уже собиралась сказать что-нибудь язвительное, когда заговорила София Мендес.

— О, я так не думаю. Доктор Сандос одолел тринадцать языков, причем на шесть из них ему потребовалось менее трех лет, — спокойно сказала она, передавая салат Джимми, тоже открывшему рот при замечании Пейса. — Хотите пари? Если контакт пройдет успешно, я готова поставить на то, что Сандос освоит их базовую грамматику менее чем за два месяца.

София мило улыбнулась Пейсу и, выжидательно подняв брови, уставилась на него, снова принявшись за спагетти.

— Давай поспорим, Алан, — небрежно произнес Д. У., глядя вроде бы в направлении Алана Пейса, но, вполне возможно, на Софию или Эмилио. — Если продуешь, мы в течение месяца будем звать тебя искусственным интеллектом.

— Ох! Ставки слишком высоки для меня, — сказал Пейс, уступая. — Сандос, я внесу коррективы.

— Забудьте об этом, — сухо ответил Эмилио и, встав из-за стола, понес на кухню тарелку с недоеденной пищей, по всей видимости, закончив ужин.


С облегчением услышав, что после его ухода Энн подхватила разговор, он принялся мыть кастрюли. Сосредоточившись на том, чтобы совладать со своими эмоциями, он вздрогнул, когда вошла София Мендес, и это разозлило его еще больше.

— Ну и что хуже, — ровным голосом спросила она, потянувшись мимо Эмилио, чтобы взять вымытую им посуду, — когда тебя оскорбляют или когда защищают?

Не привыкший к тому, что его видят насквозь, Эмилио перестал скрести кастрюлю и уперся руками в раковину. Но через минуту решительно возобновил работу.

— Забудьте об этом, — снова сказал он, не глядя на нее.

— Говорят, сефарды учили испанцев гордости, — заметила София. — Извините меня. Это было неуместно. Больше такое не повторится.

Когда Эмилио обернулся, она уже ушла. Он шепотом выругался и спросил себя, причем уже не в первый раз: с какой стати он решил, будто наделен самообладанием священника? Наконец Эмилио расправил плечи, пригладил мокрыми ладонями волосы и вернулся в общую комнату.

— Я не полный болван, — официально заявил он сидящим за столом и, завладев их вниманием, заверил: — Но могу им стать, если как следует постараюсь.

Игнорируя удивленный смех, Эмилио попросил у отца Пейса прощения за то, что обиделся на него, а Алан еще раз выразил свои сожаления.

Эмилио занял свое место за столом и, дождавшись, пока другие увлекутся послеобеденной беседой, наклонился к Софии, сидевшей слева от него.

— Derech agav, — тихо произнес он, — yeish arba-esrei achshav.

— Вношу коррективы, — откликнулась София, вторя Алану Пейсу. Ее глаза искрились, хотя она не смотрела прямо на него. — Вы чуть грассируете, но в остальном произношение неплохое.

Сообщив ей на сефардском иврите, что однажды его чуть не приняли за уроженца Израиля, Эмилио дал понять Софии, что владеет четырнадцатью языками.

И хотя Джимми Квинн, Энн Эдвардс и Д. У. Ярбро не пропустили выражения на ее лице, поскольку все они, по разным причинам, были внимательны к таким вещам, они лишь позже осознают, что это был первый раз, когда Эмилио Сандос сидел рядом с молодой женщиной за почти целый год.

16

«Стелла Марис»: 2031, земное время

Минуло пять месяцев полета, когда однажды вечером, после ужина, в дверь Эмилио постучали.

— Да? — тихо откликнулся он.

В комнату просунулась голова Джимми Квинна.

— Есть минутка?

— Загляну в расписание. — Эмилио сел на кровати, скрестив ноги, и сверился с дневником деловых встреч, сотворенным из воздуха. — Как насчет вторника? В одиннадцать пятнадцать?

Ухмыляясь, Джимми протиснулся внутрь целиком, прикрыв за собой дверь, и оглядел маленькую комнату, поскольку раньше не был в ней ни разу.

— Такая же, как у меня, — прокомментировал он.

Узкая койка, письменный стол и кресло, терминал, подключенный к резервной компьютерной системе корабля. Единственное отличие: распятие на стене.

— Господи, ну у тебя и светло! И жарко вдобавок. Чувствую себя, будто на пляже.

Лукаво прищурив глаза, священник пожал плечами.

— Что я могу сказать? Латиноамериканцы любят, когда солнечно и тепло.

Но он убавил свет, чтобы Джимми стало комфортней, и выключил дисплей на ПЗУ-блокноте, отложив его в сторону.

— Присаживайся.

Отодвинув кресло от стола, Джимми уселся, еще какое-то время продолжая озираться.

— Эмилио, — произнес он, — могу я спросить кое о чем? О личном?

— Конечно, можешь, — сказал Сандос, слегка насторожившись. — Но не обещаю, что отвечу.

— Как ты выдерживаешь это? — вдруг выпалил Джимми сдавленным шепотом. — В смысле, я с ума схожу!.. Надеюсь, мои слова тебя не смутят, хотя, черт подери, мне самому неловко, но даже Д. У. начинает казаться мне милашкой! София вполне ясно дала понять, что она не заинтересована и…

Эмилио вскинул ладонь, не желая слушать дальнейших подробностей.

— Джим, когда ты вызвался лететь, то знал, кто входит в команду. И я уверен, ты не думал, будто госпожу Мендес включили в состав ради твоего удобства…

— Конечно, нет! — сказал Джимми, негодуя на то, что его заподозрили в низменных расчетах. — Просто я не знал, что будет так тяжко.

— Мягко говоря, — пробормотал Сандос, отводя глаза в сторону.

На его губах мелькнула улыбка.

— Мягко говоря. Господи, как это ужасно!

Засмеявшись, Джимми обхватил длинными руками голову и сжался в угловатый комок, всем своим видом выражая отчаяние. Затем он развернул конечности, посмотрел на священника и прямо спросил:

— Нет, серьезно — что ты делаешь? То есть я имею в виду: что, по-твоему, делать мне?

Джимми ожидал услышать что-нибудь насчет владения собой, проповедуемого религией «дзен», или про чтение молитв по четкам, и поэтому не сразу понял, когда Эмилио посмотрел ему в глаза и сказал:

— Позаботься о себе сам, Джим.

Сперва — по тому, как это было сказано: с интонацией, которая обычно предваряет прощание, — Джимми подумал, что его выставляют. И лишь через минуту до него дошло.

— О, ну, да. Я так и делаю, но…

— Тогда заботься о себе чаще. До тех пор, пока не поможет.

— А тебе помогает? Я имею в виду, может, спустя какое-то время больше не хочется, а?

Лицо Эмилио стало непроницаемым.

— Джим, даже у священника есть частная жизнь.

Впервые за время их знакомства Джимми почувствовал, что переступил некую черту, и со всей возможной быстротой сдал назад:

— Извини. Правда. Конечно, мне не следовало об этом спрашивать. Господи…

Явно ощущая себя неловко, Сандос вздохнул:

— Полагаю, учитывая обстоятельства… Ладно, отвечая на твой первый вопрос, могу сообщить, что при опросе пятисот человек, давших обет безбрачия, четыреста девяносто восемь из них признались, что мастурбируют.

— А как насчет оставшихся двух?

— Элементарно, Ватсон. Из их ответа можно сделать вывод, что у них не было рук.

Прежде чем Джимми перестал смеяться, Эмилио сухо продолжил:

— Что до твоего второго вопроса, могу лишь сказать, что после двадцати пяти лет воздержания потребность сохраняется.

— Боже! Двадцать пять лет…

— Первая часть твоего восклицания объясняет вторую часть.

Эмилио расчесал пальцами волосы — нервная привычка, от которой никак не мог избавиться. Уронив руки, он положил ладони на колени.

— На самом деле ты в более трудном положении, чем священник или монахиня. Целибат — не то же самое, что воздержание. Это активный выбор, а не просто отсутствие подходящего случая.

Джимми не сказал ничего, поэтому Эмилио продолжал тихим голосом, с серьезностью во взгляде:

— Послушай, я буду с тобой честен. Священники отличаются от всех других своей способностью хранить обет. Это общеизвестно, да? Если священник один раз в месяц тайно посещает женщину, он может растянуть свой самоконтроль до этих пределов, занимаясь сексом даже чаще, чем иные женатые мужчины. И однако для него все еще существует идеал целибата. И с течением времени священник может подходить все ближе и ближе к тому, чтобы слиться со своим целибатом. Это не значит, что мы не чувствуем желания. Это означает, что мы надеемся достичь точки — в духовном смысле, — которая придаст смысл нашим усилиям.

Джимми сидел молча, глядя на серьезное и необычное лицо мужчины напротив него, а когда заговорил, его голос словно бы стал глуше:

— А ты достиг этой точки?

Неожиданно лицо Эмилио оживилось, и он как будто уже собрался что-то сказать. Но затем его пальцы опять расчесали темные волосы, а глаза скользнули в сторону.

— Даже у священников есть частная жизнь, — вот и все, что он произнес.


Этой ночью, уже лежа в своей койке, Джимми вспомнил разговор с Энн, состоявшийся как-то вечером, еще в Пуэрто-Рико.

Он пришел к Эдвардсам на ужин, а Джордж, который, похоже, всегда знает, когда кому-то нужно поговорить с Энн наедине, рано ушел спать. После первого радиосигнала инопланетян прошло три недели, и Джимми был подавлен, потому что все думали, будто он тут напортачил или что Элейн Стефански права и Джимми стал жертвой мистификации или, что еще хуже, он сам все это подстроил. Он до сих пор часто виделся с Софией по работе, а в общении с Эмилио ощущал неловкость, гадая, не любовники ли эти двое. Джимми испытывал муки ревности, но осознавал, что судит поспешно, и был очень обеспокоен этой мешаниной чувств.

Некоторое время он говорил обиняками, но Энн поняла, куда Джимми клонит.

— Нет, не думаю, что между ними что-то есть, — сказала она прямо. — Понимаешь, не то чтобы я этого не одобряла. Если хочешь знать мое мнение, то ему совсем не повредило бы любить ее, а ей — быть любимой.

— Но он священник! — запротестовал Джимми, будто это что-то решало. — Он дал обет!

— О боже, Джимми! Ну почему мы так чертовски суровы к священникам, когда они влюбляются? Разве это преступление? — требовательно спросила она. — Что плохого в любви к женщине? Или даже в простой потребности трахаться время от времени — из-за чего тут поднимать крик?

Джимми онемел. Прямота Энн иной раз шокировала его. Она потянулась за своим бокалом, но лишь покрутила его в пальцах, любуясь отблесками бургундского в слабом свете.

— Джимми, мы все даем клятвы. В желании, чтобы благие порывы всегда оставались неизменными и правдивыми, есть нечто очень красивое, трогательное, благородное, — сказала Энн. — Мы клянемся любить, уважать и лелеять друг друга. И в самом деле верим, что так и будет. Но проходит два года или двадцать лет, и адвокаты начинают переговоры о разделе имущества.

— Ты и Джордж не отказались от своих обещаний.

Энн рассмеялась.

— Позволь сказать тебе кое-что, мой сладкий. Я была замужем по меньшей мере четыре раза, за четырьмя разными мужчинами.

С минуту она наблюдала, как Джимми переваривает это сообщение, затем продолжила:

— У них одно имя — Джордж Эдвардс, но поверь мне: мужчина, который ждет меня внизу, сильно отличается от чистенького мальчика, за которого я выходила замуж. О да, кое в чем Джордж не изменился. Он всегда был забавным, не умел планировать свое время и… ну, остальное не твоего ума дело.

— Но люди меняются, — сказал Джимми тихо.

— Именно. Люди меняются. Культуры меняются. Империи поднимаются и рушатся. Черт. Геология меняется! Каждые десять лет или около того Джордж и я сталкиваемся с фактом, что мы изменились, и нам приходится решать, имеет ли смысл заключать новый брак меж этими двумя новыми людьми. — Энн откинулась в кресле. — Вот почему клятвы — такое мудреное дело. Ничто не остается неизменным навечно. Ладно. Ладно! Попробую сказать иначе.

Она выпрямилась, устремив взгляд на что-то, находящееся вне комнаты, а Джимми осознал, что даже у Энн нет ответов на все вопросы, и это было самое утешительное, но и самое обескураживающее открытие.

— Может, именно из-за того, что лишь немногие из нас способны отказаться от земных радостей во имя абстрактной чистоты, мы высокомерно рассуждаем о безбрачии, высмеивая священника, когда ему не удается следовать своим клятвам неизменно и вечно. — Вздрогнув, Энн откинулась на спинку. — Но, Джимми! Какие неестественные слова. Неизменно и вечно! Джим, это не для людей. Даже камни не бывают неизменными и вечными.

Ее горячность застала Джимми врасплох. Он-то полагал, что, поскольку Энн и Джордж женаты так долго, она и к остальным относится со всей строгостью. Джимми хотел услышать от нее: «Обещание есть обещание», — чтобы можно было сердиться на Эмилио и ненавидеть отца за то, что тот бросил его мать, и считать, что уж с ним-то все будет иначе, что он никогда не станет лгать или изменять, не сбежит от жены и не заведет интрижку. Джимми хотел верить, что любовь, когда она к нему придет, будет неизменной и вечной.

— Пока не узнаешь пределов своей души, Джим, не стоит презирать согрешившего священника. Я не ругаю тебя, милый, — сказала Энн поспешно. — Но пока сам не испробуешь, не поймешь, что это такое: держать обещание, которое ты искренне дал много лет назад. Продолжать упираться или все бросить? Упорствовать, или признать поражение, или искать выход? — Затем она с некоторой застенчивостью призналась: — Знаешь, когда-то и я была максималисткой. Не отступать, не сдаваться!.. Но как? Джимми, я вправду не знаю, станет мир лучше или хуже, если все мы будем придерживаться клятв нашей юности.

Лежа на своей койке, Джимми пытался обдумать это. Развод был отвратителен, но потом мать встретила Ника, страстно влюбившегося в нее, и теперь у них общие дети, которые тоже любят ее. Ситуация разрешилась ко всеобщему счастью.

Он подумал об Эмилио и Софии. О Софии Джимми знал очень мало: что она потеряла в Стамбуле семью во время карантина, введенного ООН, и что выбралась оттуда, заключив контракт с брокером. И, конечно, что она еврейка — чему сильно удивился, когда впервые об этом услышал. Похоже, Софию не беспокоило, что в их группе только она не католичка; к воззрениям священников она относилась уважительно, хотя переняла у Энн изрядную долю скептицизма. Тут Джимми осознал, что за эти долгие месяцы София словно бы сделалась ученицей Энн, перенимая ее женственные повадки: быстрые объятия при встрече, манеру подпирать подбородок рукой или отбрасывать назад волосы и щурить глаза, делая какое-нибудь язвительное, колкое замечание. И хотя София все еще держалась довольно официально, было заметно, что она пытается вернуть себе нечто, принадлежащее ей по праву, сложись ее жизнь по-иному. В ней ощущалось пробуждающееся тепло, которое Джимми ошибочно истолковал как приглашение. А сейчас понял, что это просто предложение дружбы.

Что ж, Джимми упустил и эту возможность, надеясь на большее, чем София желала дать. Поэтому он подправил свои устремления. Если София когда-нибудь ощутит себя в достаточной безопасности, чтобы снова предложить дружбу, решил Джимми, то он удовольствуется дружбой. А такое вполне может произойти. Когда месяцами живешь в тесных помещениях, неизбежна некая степень фамильярности. А еще Джимми интересовало, насколько трудно приходится Эмилио.

После того первого настоящего ужина на борту «Стеллы Марис» Эмилио стал называть всех, кроме Энн и Д. У., по фамилиям. «Мендес, — окликал он, — вы уже позаботились о фильтре? Я думал, мне придется заняться им на этой неделе». София упорно именовала всех докторами и мистерами, но вскоре после того, как Эмилио изменил свой стиль общения, она подхватила его и теперь говорила так: «Вы должны удалить какие-то файлы, Сандос. У нас перегружена оперативная память». Это позволяло общаться друг с другом, не используя имен, но без излишнего формализма. Возможно, таким способом Эмилио пытался снять напряженность, чтобы сделать отношения более товарищескими.

Но даже так, был убежден Джимми, сексуальное напряжение оставалось. Там, где двое, работая вместе, могли невзначай коснуться друг друга, Эмилио очень старался избегать этого — неловко вывернув запястье, чуть сдвинувшись в сторону. Случайно оставшись одни, они могли бы иногда посидеть вдвоем, а потому заслуживало внимания то, что они никогда так не поступали. И несмотря на всю музыку и пение, звучавшие на борту «Стеллы Марис», ни та памятная песня, ни ошеломляющая близость того августовского вечера больше не повторялись.

Эмилио мог быть таким несерьезным и забавным, что порой окружающие забывали о его сане, и тогда было странно видеть лицо Эмилио во время мессы или наблюдать, как он выполняет что-то обычное с необычной тщательностью — в той иезуитской манере, которая каждодневный труд превращает в разновидность молитвы. Но даже Джимми понимал, что Эмилио и София были бы отличной парой и что их дети были бы красивыми, умными, любимыми. Следуя по стопам многих поколений сострадательных католиков, Джимми теперь недоумевал, почему парни вроде Эмилио должны выбирать между любовью к Богу и любовью к женщине, такой, как София Мендес.

Джимми спрашивал себя, что он будет чувствовать, если когда-нибудь узнает, что Эмилио верен своему обету — неизменно и вечно. И, к своему удивлению, понял, что скорее всего ощутит грусть. Но он знал, что Энн, которая «когда-то была максималисткой», его бы одобрила.


Эмилио Сандоса бы не удивило, что его друзья с такой откровенностью и участием обсуждают его сексуальную жизнь. Главным, если не единственным, безумием в существовании священника было, как он понял, то, что целибат является одновременно самым личным и самым публичным аспектом его жизни.

Один из его наставников в лингвистике, человек по имени Сэмюэл Голдстейн, помог ему понять значение этого простого факта. По рождению Сэм был корейцем, поэтому, зная его имя, можно было догадаться, что его усыновили. «Еще ребенком я понял, что это не является тайной ни для кого, кто хоть раз видел наше семейство, — сказал ему Сэм. — Не то чтобы мне было стыдно, что меня усыновили. Но я хотел разглашать этот секрет по своей воле. Наверное, у вас, парни, приблизительно то же самое».

И Эмилио осознал, что Сэм прав. Расхаживая в церковном облачении, он ощущал себя так, будто над его головой полыхает вывеска: «Никакого легального секса». Миряне считали, что знают о нем нечто важное. У них было свое мнение о его жизни. Совершенно не понимая, чему служит целибат, они находили его смехотворным или ненормальным.

Странно, но красноречивей всего отстаивали целибат люди, оставившие активное священство, чтобы жениться. Словно бы, проиграв в этой борьбе, они смогли свободней признать его ценность. И в словах одного такого священника Эмилио обнаружил наиболее ясное описание Бесценной Жемчужины: гуманность без сексуальности, любовь без одиночества, половая идентичность, основанная на преданности, бесстрашии, благородстве. И в конечном счете исключительная осведомленность о создании и Создателе…

Существовало столько же способов потерять цель и чувство меры, сколько было людей, участвовавших в этой борьбе. Эмилио сам прошел через время, когда отсутствие секса стало настолько всепоглощающим, что он не мог думать ни о чем ином, — точно голодный, мечтающий о еде. В конце концов он просто прибег к мастурбации как временному средству, поскольку уже тогда знал мужчин, которые пошли на компромисс, принеся только горе женщинам, любившим их, или топили одиночество в вине, или, что самое худшее, отрицали, что испытывают желание, и раскололи надвое свои жизни: праведники при свете, хищники в темноте.

Чтобы выстоять и пробраться через ригидность, ловушки, смятение, Эмилио с мучительной скрупулезностью выработал в себе жесткую самооценку и честность. Он нашел способ жить со своим одиночеством и отвечать «Да», когда спрашивал себя, стоит ли Жемчужина цены, которую он платит, — день за днем. Ночь за ночью. Год за годом.

Кто мог говорить о таких вещах? Во всяком случае не Эмилио Сандос, который, несмотря на свободное владение многими языками, оставался косноязычным и невразумительным, когда речь заходила о глубинах его души.

Ибо он не мог чувствовать Бога или обращаться к Богу как к другу, или говорить с Богом с непринужденной фамильярностью фанатика, или восхвалять Бога в поэзии. И все же, когда Эмилио сделался старше, стезя, на которую он ступил почти по неведению, показалась ему понятней. Для него стало более очевидным, что он и вправду призван идти этой странной и трудной, этой неестественной и неописуемой тропой к Богу, который требовал не поэзии или набожности, а простой выносливости и терпения.

Никто не мог знать, что это значило для него.

17

Неаполь: июнь, 2060

Увидев Сандоса, входившего в кабинет отца Генерала в первый день расследования по делу ракхатской миссии, Йоханнес Фолькер моргнул и возблагодарил Господа, что все это происходит в уединенном месте, вдали от Рима и подальше от надоедливых СМИ, паразитирующих на подвигах и пороках. Скольких несчастных развратил этот дурной человек, прежде чем они умерли? — с горечью вопрошал Фолькер. Убил ли он их, как убил ребенка?

Кандотти и Бер вошли вместе с Сандосом — Бер открыл дверь, Кандотти выдвинул для него стул. Сторонники, несомненно, уже околдованные им. Даже Джулиани, похоже, к нему снисходителен, нянчится с Сандосом, который нанес неисчислимый ущерб репутации и финансам Общества Иисуса, — Фолькер поднял глаза и увидел, что Джулиани смотрит на него.

— Добрый день, господа, — любезно произнес Винченцо Джулиани, взглядом требуя от Фолькера сдержанности. — Эмилио, я рад отметить, что ты выглядишь намного лучше.

— Спасибо, сэр, — пробормотал Сандос.

Одетый в черное, стройный и элегантный, с отросшими темными волосами, припорошенными сединой, Эмилио не казался таким болезненным, как два месяца назад. На ногах он держался уверенней, на лице появился румянец. Но вот в каком состоянии его психика, Джулиани не имел понятия. Сандос почти не говорил с тех пор, как прибыл Фелипе Рейес, — если не считать вежливых фраз и весьма поверхностных бесед за обеденным столом; даже Джону Кандотти не удавалось его разговорить. Жаль, подумал Джулиани. Было бы полезно знать, что творится в его голове.

Отец Генерал занял свое место во главе роскошного стола, сработанного в XVIII веке, который они обычно использовали для слушаний. Высокие окна кабинета были распахнуты, тонкие шторы красиво колыхались на июньском ветру. После сырой, пасмурной весны лето обещает быть более прохладным и дождливым, чем обычно, но вполне приятным, думал Джулиани, следя, как другие рассаживаются по своим местам. Фелипе Рейес покинул стул в углу кабинета и, перед тем как снова сесть, медлил, словно бы взвешивая, какую позицию занять по отношению к Сандосу. Фолькер встал и выдвинул стул рядом с собой, помещая Рейеса как раз напротив Кандотти, опустившегося рядом с Эмилио. Эдвард Бер уселся возле окна, откуда он мог наблюдать за всеми, оставаясь незамеченным, и где его мог видеть Эмилио.

— Господа, — начал Джулиани, — я бы хотел сразу уточнить, что это не суд и не допрос. Наша цель: установить ясную картину событий, имевших место во время миссии на Ракхат. Отец Сандос владеет уникальным ракурсом и степенью проникновения в эти события — что, мы надеемся, восполнит нашу нехватку знаний. Со своей стороны, мы располагаем информацией, которая, как я полагаю, может оказаться новой для отца Сандоса. — Никогда не умевший говорить сидя, Джулиани поднялся и начал разгуливать по кабинету. — Некоторые из нас еще помнят, что приблизительно через год после того, как «Стелла Марис» покинула Солнечную систему, мистер Ян Секизава из корпорации Обаяши обнародовал свои подозрения, будто Общество отправило корабль на Ракхат. Как и следовало ожидать, Эмилио, поднялся большой шум. Сначала Секизава обратился к своим людям, и те направили в Организацию Объединенных Наций детально разработанную программу, которая позволила бы другому кораблю следовать за «Стеллой Марис», используя почти такую же технологию. Поставленная перед фактом ООН уполномочила Консорциум по контактам установить с Певцами прямой контакт. Чтобы представлять все человечество, к экипажу Консорциума по контактам была добавлена дипломатическая группа. — Джулиани прервал свое неспешное кружение по комнате и посмотрел на Сандоса: — Возможно, Эмилио, ты помнишь By Ксинг-Рена и Тревора Исли.

— Да.

Если Джулиани ожидал какой-нибудь реакции, то был разочарован.

— Корабль Консорциума по контактам, «Магеллан», стартовал к Ракхату примерно через три года после «Стеллы Марис». И, боюсь, с этого момента ситуация становится весьма запутанной. В то время как для людей путешествие между Землей и Ракхатом занимает семнадцать лет земного времени, радиосигналам нужно лишь четыре целых и три десятых года, — поэтому возникает неразбериха и трудно установить последовательность событий. Должен напомнить тебе, Эмилио, что мы потеряли всякую связь с вашей группой приблизительно через три года после вашего приземления на Ракхат.

Снова ничего. Никакой реакции.

— Когда «Магеллан» достиг окрестностей планеты, его экипаж не знал, что все вы уже считаетесь погибшими. Они пытались связаться с вами по радио. Не получив никакого ответа, они пришвартовались к «Стелле Марис» и обнаружили там записи, которые дали им все основания полагать, что ваш контакт с представителями здешнего разумного вида был успешен…

Сандос продолжал отрешенно смотреть в окно. Раздосадованный Джулиани поймал себя на том, что реагирует так, будто Эмилио — замечтавшийся аспирант.

— Простите, отец Сандос, если это неспособно привлечь ваше внимание…

Сандос поднял брови и, повернув голову, посмотрел на отца Генерала.

— Я слушаю, сэр, — сказал он.

Его голос был ровным и твердым, без ноты дерзости. Но глаза снова вернулись к холмам, высившимся позади двора.

— Хорошо. Потому что это важно. Насколько мы понимаем, отряд «Магеллана» приземлился в соответствии с последними координатами, сообщенными вашей группой перед тем, как передачи прекратились. Они определили твое местонахождение примерно через двенадцать недель, и им потребовалось немало усилий, чтобы вытащить тебя из затруднительной ситуации и подлечить твои раны.

Снова — никакой реакции.

— Насколько мы понимаем, затем тебя доставили на «Стеллу Марис», которая была запрограммирована вернуться к солнечной орбите, и отправили домой одного. — Джулиани сделал паузу, и его тон изменился: — Уверен, что перелет был очень трудным.

Впервые Эмилио Сандос выдал комментарий.

— Да, — сказал он словно бы себе, все еще глядя в окно. — Невообразимо.

Слова повисли в воздухе — далекие и тихие, как пение птиц.

— Несомненно, — наконец произнес отец Генерал, на минуту сбитый с мысли. — В любом случае радиопередачи группы «Магеллана» продолжались еще три с половиной месяца. Затем все контакты с ней были утрачены. Мы не имеем понятия, что с ними случилось, и не понимаем, почему передачи наших посланников прекратились через три года. Но мы надеемся, Эмилио, что ты сможешь объяснить некоторые из этих загадок.

Отец Генерал кивнул Фолькеру, и тот поставил перед Сандосом ноутбук. Похоже, подумал Фолькер, зрелище будет весьма занимательным.

— Но, боюсь, первым пунктом повестки станет рассмотрение крайне неприятных заявлений, сделанных By и Исли.

Эмилио вскинул глаза, и Джулиани пришлось сделать паузу, чтобы это обдумать. Недоумение Сандоса выглядело искренним.

— Естественно, мы дождались, пока ты окрепнешь достаточно, чтобы выступить в свою защиту. Ракхат далеко за пределами любой гражданской юрисдикции. Никаких уголовных дел против тебя не возбуждено, но обвинения озадачивают и даже при отсутствии суда или судебного следствия вызвали серьезный резонанс.

Перегнувшись через стол, Фолькер включил дисплей. Джулиани снова заговорил:

— Эти заявления были посланы по радио, поэтому они прибыли и стали общеизвестными более двенадцати лет назад. Пожалуйста, прочитай их тщательно и без спешки. Мы надеемся, что ты их опровергнешь.


Эмилио потребовалось минут десять, чтобы продраться сквозь текст документа. Ближе к концу ему стало трудно воспринимать смысл и приходилось перечитывать отрывки, чтобы быть уверенным, что он все понял правильно, — а это расстраивало.

Версия Консорциума по контактам не застала его врасплох. «Мы знаем о ребенке, — сказал Джон. — И мы знаем про бордель». Но это было так абсурдно, так несправедливо, что Эмилио никак не мог ухватить значение всех этих слов. Наверное, рассудок пытается таким способом защитить себя, предположил он. До сего дня Эмилио не знал того, что остальные в этой комнате, а заодно и весь мир, услышали более двенадцати лет назад, и не мог даже представить себе, насколько убийственно все это звучит.

И все же кое-что прояснялось, и за это Эмилио был признателен. А то он уже стал гадать, болит ли его голова из-за мозговой опухоли или потому, что столь многое для него выглядит бессмысленным. По крайней мере это объясняет враждебность и отвращение: то, как Исли и By смотрели на него, что они должны были думать… Но другие части доклада показались ему одновременно озадачивающими и оскорбительными. Эмилио снова попытался найти во всем этом смысл, спрашивая себя, сказал ли он что-то не то или его неверно поняли. Где-то тут имеется ключ, думал он, надеясь вспомнить это позднее, когда ситуация немного разрядится. Затем его виски опять сдавило болью, и мысли стали разбегаться.

За прошедшие месяцы Эмилио часто обнаруживал, что мечется между истеричными воплями и черным юмором. Крики, как он выяснил при обратном перелете, лишь усиливают головную боль.

— Могло быть хуже, — сказал Эмилио наконец. — Мог пойти дождь.

С другой стороны, черный юмор раздражал остальных. Джулиани и Рейес не улыбнулись. Фолькер вознегодовал. Джон понял шутку, но даже он счел ее неуместной. Замутненным взглядом Эмилио поискал Эдварда Бера, но увидел, что его уже нет возле окна.

— Пора бы кому-нибудь объяснить вам, Сандос, что это не только ваше личное бесчестье, — выкрикнул Фолькер, и его голос молотом застучал в ушах Эмилио. — Когда эти обвинения стали общеизвестны, репутация Общества была почти уничтожена. Сейчас мы располагаем лишь четырнадцатью приютами послушников по всему миру. И новых людей едва хватает, чтобы заполнить даже их…

— Бросьте, Фолькер! Не надо искать козла отпущения! — заорал в ответ Джон. — Вы не можете винить Эмилио в каждой беде, с которой мы столкнулись за эти годы…

Затем к гомону добавился голос Фелипе, и Эмилио почувствовал, что голова у него сейчас расколется, что кости его черепа рассыплются на куски. Он попытался как-то сбежать от криков, уйти от всего этого внутрь себя, но не нашел там места, где можно укрыться. Неделями, сосредоточившись на одном, Эмилио готовился, кирпич за кирпичом возводя стены, решая, на какие вопросы отвечать, а какие обходить и каким образом. Он был уверен, что сможет выдержать слушания, что теперь он достаточно отстранился от всего; но тщательно выстроенные укрепления рушились, и Эмилио ощущал себя таким же ободранным, кровоточащим и беспомощным, как если бы все это случилось вновь.

— Довольно, — прорвались сквозь спор слова Джулиани, и в комнате сразу наступило молчание.

Когда он снова заговорил, его голос был очень мягким:

— Эмилио, в этих обвинениях есть хоть доля правды?

Брат Эдвард был уже на пути к Сандосу, заметив вокруг его глаз бледную синеву, оповещавшую о мигрени, и надеясь вывести его из комнаты раньше, чем начнется рвота. Но он остановился и подождал, пока Эмилио ответит.

— Я полагаю, там все правда, — сказал Эмилио, хотя из-за гула в голове едва слышал собственный голос. И тогда все опять стали кричать, поэтому, возможно, никто не слышал, как он произнес: — Но все неправильно.

Он почувствовал, как Эдвард Бер берет его под руки, помогая встать. В комнате продолжали говорить, возле уха Эмилио слышал голос Эдварда, но ничего не понимал. Ему показалось, что это Джон Кандотти вывел его из кабинета, почти неся на руках, и он пытался протестовать, заверяя, что его ноги в порядке. Прежде чем Эмилио утратил контроль, им удалось доставить его в коридор с каменным полом; он был доволен, что не испортил ковры. Когда это закончилось, Эмилио ощутил укол инъекции, а затем краткое пугающее чувство падения, хотя его несли вверх по ступеням.

Там все правда, подумал он, когда лекарство подействовало. Но все неправильно.


Катер с «Магеллана» опустился возле деревни Кашан, где иезуитская группа прожила больше двух ракхатских лет. Люди были встречены не священниками, но устрашающей толпой особей, которые, как они позже узнали, назывались руна. Эти руна были очень крупными, очень возбужденными, и By опасался, что их убьют на месте. Отряд «Магеллана» уже собирался отступить и вернуться на катер, когда сравнительно небольшая особь, являвшаяся, как показалось людям, совсем юной, пробралась сквозь толпу и направилась прямо к Тревору Исли, к которому она обратилась, как ни поразительно, на английском.

Она представилась как Аскама и спросила Тревора, не пришел ли он «за Мило»? Похоже, Аскама была уверена, что Исли является родственником отца Эмилио Сандоса — или Мило, как она его именовала, — членом семьи, который прибыл, чтобы увезти священника. Когда у нее спросили про других, похожих на Сандоса, Аскама сказала, что другие иноземцы ушли, но повторяла им снова и снова, что «Мило не мертвый», что он сейчас в городе Гайджур. В конце концов члены отряда «Магеллана» поняли, что Аскама предлагает отвести их туда. Решили, что это разумно. Они надеялись, что, когда достигнут Гайджура, Сандос сможет объяснить ситуацию.

К городу они направились на речной барже. Пока плыли, с берегов кричали жители деревень руна, а один раз в них даже бросили камни. Догадавшись, что целью этой атаки был Тревор Исли, одетый в черное, они поняли, что миссионеры каким-то образом отравили здешнюю атмосферу, — именно этого команда «Магеллана» ожидала и боялась.

Население города не проявляло открытой враждебности, но, пока люди шли по улицам, за ними молча следили. Аскама привела их к Супаари Ва Гайджуру, который, как они решили, был кем-то вроде ученого. Они узнали, что Супаари долго занимался с Сандосом, а его английский оказался на удивление неплохим, хотя с более сильным акцентом, чем у Аскамы. Он был также представителем правящих джана'ата, богатым и обходительным хозяином, хотя Аскаму выпроводил довольно грубо. Ей не позволили с ними остаться, но разрешили поселиться где-то в резиденции, и люди потом часто встречали ее. Подтвердив слова Аскамы, что Эмилио Сандос был некогда принят в его семью, Супаари сообщил группе «Магеллана», что Сандос больше не проживает с ним. Почему? — спросили они. Где он сейчас? На это Супаари прямо не ответил. Иноземца Сандоса устроили жить в иное место, которое «больше соответствует его натуре», сказал он и сменил тему.

В течение следующих нескольких недель Супаари радушно принимал группу «Магеллана», демонстрируя знание земного лингва франка и стараясь как можно лучше отвечать на вопросы гостей. По их просьбе он представил их другим джана'ата, имевшим влияние в местном обществе. Все они казались равнодушными и рассеянными, не заинтересованными в торговле или культурном обмене с землянами. Вскоре стало ясно, что назревает нечто скверное. Даже Супаари, обычно учтивый, как-то днем сильно разгорячился, рассказывая, что на речном пути возле города руна атаковали и убили нескольких джана'ата. Прежде ничего похожего не случалось. Супаари заверил людей, что раньше отношения между руна и джана'ата всегда были хорошими. Супаари полагал, что ответственность за это несут иноземцы — как все тут называли иезуитов. Равновесие было утрачено. Традиции нарушились.

Члены группы неоднократно заговаривали о Сандосе, надеясь получить от него более полное разъяснение ситуации, но Супаари не спешил предъявлять иезуита. В итоге не Супаари Ва Гайджур, а юная Аскама обнаружила Сандоса и отвела к нему By и Исли.

Отец Эмилио Сандос был найден в состоянии шокирующей деградации, а находился в месте, которое, несомненно, было борделем, где его использовали как проститутку. И первое, что он сделал, когда его разыскали, это убил Аскаму — ребенка, безусловно преданного ему. Когда священника стали расспрашивать, он впал в истерику, а затем отказался отвечать. Озабоченные более важными делами, джана'ата не напирали с обвинениями и отпустили Сандоса на попечение Консорциума. By и Исли были не в той ситуации, чтобы проводить расследование, поэтому они решили отправить Сандоса на Землю и предоставить разбираться с ним тамошним властям. Вместе с грузом замечательных подарков, преподнесенных Супаари Ва Гайджура, священника доставили на «Стеллу Марис», а отряд «Магеллана» вплотную занялся восстановлением отношений с Ва Ракхати.

В последовавшие затем недели поступали сообщения о новых нападениях руна на безоружных джана'ата вблизи города. Чтобы не попасть в котел неумолимо назревавшей гражданской войны, By и Исли, поблагодарив Супаари за гостеприимство и помощь, приготовились вернуться со своей группой на «Магеллан», где они могли бы переждать беспорядки или попытать счастья в каком-нибудь другом районе планеты. В последнем сообщении By докладывал о намерении своей команды отправиться к посадочному катеру с эскортом, предоставленным Супаари Ва Гайджура. Больше отряд «Магеллана» на связь не выходил. И поэтому единственным человеком, вернувшимся с Ракхата живым, оказался священник, проститутка и убийца Эмилио Сандос, который очень хотел умереть.


Теперь дыхание выровнялось, и Эдвард Бер понял, что лекарство наконец подействовало. Оно было гораздо эффективней, если его принимать при первых подступах головной боли. Эдвард старался не пропускать эти приступы, но многие из них Эмилио скрывал. В этот раз боль накатила с пугающей внезапностью — и неудивительно: сидеть и читать обвинения в свой адрес вот так, под пристальным надзором, когда любое, даже самое крохотное проявление твоих чувств анализируют, пытаясь найти хоть какую-нибудь подсказку.

Эдвард Бер видел такое и раньше: телесные муки облегчают душевные. Иногда это головная боль, как у Эмилио. Иногда адски болит спина или невыносимо ноет в животе. Иногда саморазрушение с помощью алкоголя — тоже попытка притупить чувствительность и приглушить страдание. Столько людей хоронит боль души в своих полумертвых телах, думал Эдвард. Даже священники, которые должны понимать и принимать страдание.

Брат Эдвард провел много часов, наблюдая, как Эмилио спит, и молясь за него. Конечно, он слышал рассказы о Сандосе, прежде чем был назначен заботиться о нем. И, ухаживая за его телом, Эдвард знал о повреждениях, нанесенных не только рукам Эмилио и безмолвно рассказывающих омерзительную повесть. Впервые эти сведения обнародовали, когда Эдвард еще был женат, до того как он мог хотя бы помыслить о нынешней жизни или представить, что встретится с одним из главных действующих лиц, но, естественно, его это заинтересовало. В конце концов это была новость века. Эдвард вспоминал дразнящие намеки, драматичные разоблачения, скандальные отзывы, заслонившие научную и философскую важность миссии на Ракхат. Затем, уже во второй раз, передачи таинственным образом прекратились, и началось долгое ожидание, пока вернется Сандос, принеся с собой единственную надежду на какое-то объяснение.

Само выживание Эмилио было невероятным, чтобы не сказать чудесным. Оставаясь один в течение стольких месяцев, находясь на примитивном судне, управляемом лишь немногим менее примитивными компьютерами, он был обнаружен в секторе астероидного пояса, принадлежащем корпорации Обаяши, когда корабль поддержки отследил автоматический сигнал бедствия. К тому моменту Эмилио был настолько истощен, что поджившие шрамы на его руках вновь открылись. Он бы истек кровью, если бы люди Обаяши не подобрали его вовремя.

Брат Эдвард осознал, что он, возможно, единственный искренне рад тому, что Эмилио нашли живым. Даже Джон Кандотти не был уверен, что это к лучшему, и допускал, что смерть могла оказаться к бедняге добрее жизни, а Бог — милосерднее людей.

Эдвард не знал, что думать об убийстве Аскамы или волне насилия, якобы инициированной иезуитскими миссионерами. Но если Эмилио Сандос — изувеченный, всеми покинутый, совершенно одинокий — обратился к проституции, кто мог его осуждать? Во всяком случае не Эдвард Бер, который имел представление о силе духа этого человека и мог оценить, сколь сложно было довести Сандоса до состояния, в котором его нашли на Ракхате. Йоханнес Фолькер, напротив, был убежден, что Сандос попросту опасный негодяй, при отсутствии внешнего контроля пустившийся во все тяжкие. Мы есть то, чего боимся в других, подумал Эдвард и попытался вообразить, как Фолькер проводит свободное время.

В дверь тихо постучали. Эдвард бесшумно поднялся и вышел в коридор, притворив за собой дверь.

— Спит? — спросил отец Генерал.

— Да. И будет спать еще несколько часов, — тихо сказал брат Эдвард. — Стоит начаться рвоте, как мне приходится впрыскивать програин, а это его отключает.

— Отдых ему не повредит.

Винченцо Джулиани потер лицо обеими ладонями и прерывисто вздохнул. Посмотрев на брата Эдварда, покачал головой:

— Он признал, что все это правда. Но готов поклясться: он был ошеломлен.

— Сэр, могу я говорить откровенно?

— Конечно. Прошу.

— Я ничего не могу сказать об убийстве. Я видел Сандоса в гневе, хотя он всегда обращал его на себя. Сказать по чести, он может быть очень жестоким. Но, святой отец, вы только прочтите медицинские отчеты. Я видел…

Брат Эдвард умолк. Он не говорил об этом никому, даже Эмилио, неизменно молчаливому в первые дни, когда он был слишком слаб, чтобы подниматься с постели. Возможно, отчеты были слишком специальными. Возможно, отец Генерал не понимал, как разрушительна содомия и в каком отчаянии должен находиться Сандос…

— Это было зверство, — сказал брат Эдвард прямо. И смотрел на отца Генерала, пока Джулиани не моргнул. — Эмилио не тешит себя болью. Если он и был шлюхой, это не доставляло ему удовольствия.

— Я не считаю, что работа всегда в радость, Эд, но понял вашу мысль. Эмилио Сандос — не развращенный распутник.

Джулиани подошел к двери и помедлил, прежде чем вступить в комнату. Большинство людей просты по своей сути. Они ищут безопасности или власти, хотят чувствовать себя полезными, или уверенными, или компетентными. Ищут причину, чтобы драться; проблему, чтобы решить; место, чтобы устроиться. Стоит постичь, чего ищет человек, как начинаешь его понимать.

— И кто же он, во имя Иисуса?

Это был вопрос, над которым Джулиани так или иначе размышлял на протяжении шестидесяти лет. Он не ждал ответа, но получил его.

— Душа, — сказал Эдвард Бер, — которая ищет Бога.

Винченцо Джулиани посмотрел на толстого маленького человечка, стоящего в коридоре, затем на Сандоса, спавшего под воздействием лекарств, которые усмиряли страдания его тела, и спросил себя: «А что если так и было — все время?»


Когда Эмилио очнулся, была глубокая ночь. Он осознал, что рядом горит настольная лампа, и произнес тихим, невнятным со сна голосом:

— Я в порядке, Эд. Тебе не нужно тут сидеть. Иди спать.

Не услышав ответа, он развернулся, приподнявшись на локте, и увидел не Эдварда Бера, а Винченцо Джулиани.

Прежде чем Сандос смог вымолвить слова, которые рождались в его сознании, Джулиани заговорил.

— Эмилио, мне очень жаль, — сказал он, спокойной убежденностью своего голоса скрывая обдуманный риск, на который шел. — Ты был заочно приговорен людьми, которые не имели права судить. Я не могу придумать, как мне извиниться. Я не жду, что ты простишь меня. Или кого-то из нас. Мне очень жаль.

Он наблюдал, как Сандос впитывает слова, будто иссохшая почва — капли дождя. Что ж, подумал Джулиани, значит, вот как ему это видится.

— Если ты сможешь выдержать, я хотел бы начать заново. Знаю, это будет нелегко, — но полагаю, ты нуждаешься в том, чтобы рассказать свою историю, и уверен, что нам необходимо ее выслушать.

Лицо Эмилио придвинулось к нему, гордость боролась в нем с изнеможением, которого не излечить сном.

— Убирайтесь, — наконец сказал Сандос. — И закройте дверь.

Отец Генерал вышел и уже хотел идти в свою комнату, когда услышал нечто, заставившее его остановиться. Последний ход был авантюрой, рассчитанной на предполагаемые эмоции и уязвимость Сандоса. И сейчас Винченцо Джулиани замер в коридоре. Прислонив голову к деревянной двери, вцепившись руками в раму, он слушал, пока плач не прекратился, и познал истинное отчаяние.

18

«Стелла Марис»: сентябрь, 2039, земное время

— Мне не надо, спасибо, — отказался Эмилио.

София вздохнула:

— Три.

— Я получил «руку», которая выглядит как нога, — произнес Д. У., с отвращением взирая на свои карты.

— Я опытный хирург, — сообщила Энн. — Могу помочь.

Эмилио рассмеялся.

— Тут ничего не поможет, — буркнул Д. У. — Выхожу.

— Одну для меня, — сказала Энн Алану.

— Дилер берет три. Знаете, Сандос, это ведь «простой» покер. Вы не обязаны каждый раз сохранять карты, — терпеливо пояснил Алан Пейс, сдавая себе три карты. — Вы можете тянуть.

— Это Робичокс художник, — сказал Эмилио безмятежно. — Он тянет. Я сохраняю.

— Не впутывайте меня, — крикнул Марк из маленького спортзала, устроенного рядом с общей комнатой.

— Как мило, парни, что у вас не нашлось занятия лучше, чем игра в карты, — сказал Джимми с командного мостика, где они с Джорджем обрабатывали последовательные снимки обширного пространства между центральным и двумя периферийными солнцами, надеясь обнаружить какое-то красноречивое свидетельство — смазанную линию или смещенную точку, — которое означало бы планету, движущуюся по орбите. На четверти G корабль кружил над плоскостью системы Альфа Центавра уже не одну неделю, и всем это надоело до одурения. — А кто-то, между прочим, работает.

— Если желаешь, Энн и я можем вырезать тебе аппендикс, — слегка повысив голос, предложил Эмилио. Он снова посмотрел в свои карты. — Вам обеим — пока, а вас двоих повышаю.

София и Энн вышли из игры. Алан добавил еще два земляных ореха, взращенных в трубе Уолвертона. Объявив перерыв, Джордж бодрым шагом вошел в общую комнату и перегнулся через плечо Энн, чтобы взглянуть на карты, которые она сбросила.

— Трусиха! — сказал он. — Я бы сыграл.

Она сердито посмотрела на него, но Джордж звучно чмокнул ее в шею. Четверть G позволяла недурно забавляться.

Эмилио добавил четыре ореха, затем еще четыре и откинулся в кресле, прищуренными глазами глядя сквозь воображаемый сигаретный дым:

— Чтобы узнать мой расклад, Алан, вам придется выложить восемь бобовых.

Алан проигнорировал эту пародию на Богарта и принял ставку. Хорошие или плохие карты — Сандос все равно бы играл.

— Пятерки? Ты отказался от прикупа с парой пятерок? — вскричала Энн, когда они положили карты. — Сандос, я никогда тебя не пойму! Почему ты не взял три карты?

Радостно улыбнувшись, Эмилио пожал плечами:

— Пятерок вполне достаточно, чтобы побить четверки, да? Моя раздача. Делайте ставки, дамы и господа, делайте ставки!

Карты снова пошли в дело. Заразительная веселость Эмилио передалась остальным, пока они разглядывали выпавшие им «руки».

— Идеальное лицо игрока, — качая головой, сказал Д. У. — Что бы ни выпало парню, он смеется. Хорошая карта его забавляет, как и паршивая.

— Точно, — охотно согласился Эмилио. — Алан, специально для вас. Выберете карту наугад, а я добавлю.

Алан вытянул карту из середины «руки» Эмилио, и тот сдал себе новую, сняв с вершины колоды. Как и ожидалось, он счел ее забавной, и невозможно было сказать, сложилась ли у него сейчас четверка одинаковых или нарушился флеш. Когда пришла его очередь делать ставку, Эмилио выпихнул в центр всю свою кучу орехов.

— Победитель забирает все. Давайте, Пейс, — подстегнул он. Они снова выложили свои карты, и Алан зарычал от негодования:

— Не могу поверить! Стрит.

Теперь Эмилио чуть не плакал:

— А хуже всего, что это ваших рук дело. У меня не было ничего! — Он отпихнул орехи к Алану и вскинул ладони, на их глазах превратившись в сущего Будду, олицетворение безразличия. — Весь фокус в том, чтобы не переживать. Мне совершенно неважен выигрыш.

Раздались крики «Лжец!» и мрачный ропот о покаянии, исходивший от Энн, Софии и Д. У., не раз видевших, как Эмилио лезет из кожи вон, с упорством маньяка соскальзывая в «дом». Изумленный этим взрывом, Алан выпучил глаза.

— Алан, он врет, как сивый мерин, — сказал Джордж. — Его не заботит покер, потому что он не любит орехи. Но он вырежет вам сердце на втором «доме», если решит, что вы можете завладеть третьим.

— Тоже верно, — миролюбиво признал Эмилио, собирая колоду, пока остальные его поносили. — Если б мы играли на изюм, все было бы иначе. Изюм я люблю.

— От изюма пачкаются карты, — заметила София.

— Вы когда-нибудь устаете от своей практичности? — возмутился Эмилио.

— Бинго, — услышали они негромкий голос Джимми.

— Нет, покер, — поправил его Эмилио. — В бинго играют с такими квадратными картами, и там кладут монеты на числа…

Он умолк, когда Джимми вошел в общую комнату. Один за другим все оборачивались, чтобы посмотреть на него, и замирали в ожидании.

— Планета, — сказал Джимми растерянно. — Мы ее нашли. Мы нашли планету. Может, это не планета Певцов, но мы нашли планету.


С тех пор как на середине пути путешественники развернули астероид, нацелив двигатели в обратную сторону, и начали торможение, они каждые две недели выключали двигатели, выполняя фотографирование в широком спектре и слушая радиосигналы, которые делались сильней, но оставались странно прерывистыми. Когда «Стелла Марис» вышла из плоскости системы Альфа Центавра, поднявшись «над» ней, чтобы можно было отображать ее под прямым углом, появился куда более серьезный повод для волнений, чем интервалы: они вообще перестали принимать радиосигналы. Это обеспокоило всех, хотя реакция разнилась — от убежденности Марка, что в итоге все наладится, до очевидного разочарования Джорджа, не способного понять, в чем тут причина. Но Эмилио, похоже, испытывал странное облегчение, почти эйфорию, радостно предложив развернуться и лететь домой — что вызвало рев несогласия.

Теперь все столпились на командном мостике, вокруг дисплея, пока Джимми прогонял через него снимки, один за другим, демонстрируя светлую точку, менявшую яркость и чуть сдвигавшуюся от картинки к картинке.

— Смотрите, — сказал он. — Можно даже видеть, как различается отраженный солнечный свет.

Марк Робичокс, вышедший на шум из крошечного спортзала, перегнулся через Джимми и указал на пятно, расположенное несколько ближе к центральному солнцу:

— И вот. Еще одна.

— Глаз как у орла, старина, — сказал Джимми. — Действительно. Это тоже планета.

— Джимми, ты можешь увеличить эти участки? — спросил Марк, на шее которого висело полотенце; он тяжело дышал, но уже не от упражнений на бегущей «дорожке».

— В этом нет смысла. Наблюдение-то в реальном времени, люди. Мы можем просто поглядеть на них в телескоп.

Через пару минут они смогли воочию увидеть первую планету, выглядевшую сейчас, как туманный шар, сероватый и подернутый рябью. А затем вторую, замеченную Марком, — гораздо большую и с двумя крупными спутниками.

— Луны, — тихо сказал Джимми, обхватывая рукой Энн и привлекая к себе. — Луны!

— Забудьте про первую. Вот наша планета, — с полной уверенностью заявил Марк. — Крупная луна держит планетную прецессию достаточно ровной, чтобы возникла синоптическая ситуация. Если там есть открытая вода, то луны вызывают приливы, а приливы порождают жизнь.

Вскинув брови, Энн с молчаливым вопросом посмотрела на него. Натуралист улыбнулся:

— Потому что так угодно Господу, мадам.

Все заговорили разом, поздравляя Джимми, Джорджа, Марка, обсуждая, сколько времени займет полет к планете с лунами; возбуждение затопило хандру, в которой они пребывали, пока тянулись бесплодные недели. Гул разговора оборвался, когда Д. У. огляделся, высматривая Эмилио, а затем вдруг окликнул: «Сядь, сынок, пока не упал», — и ринулся мимо маленькой толпы, сгрудившейся вокруг дисплея, огибая скамьи и столы. Но не успел подхватить Эмилио прежде, чем тот грянулся об пол.

Сперва раздался взрыв смеха, поскольку Эмилио выглядел комично, свалившись точно марионетка, у которой обрезали нити, но словно в замедленной съемке — из-за низкой гравитации. Алан Пейс раздраженно подумал, что это очередная шутка, и был, как обычно, раздосадован легкомыслием Сандоса.

Энн подоспела сразу после Ярбро.

— Все в порядке, — бесстрастно сказала она, когда смех умолк, сменившись испугом. — Он просто потерял сознание.

Она сама могла бы поднять Эмилио с пола; при четверти G он весил около тридцати фунтов. Но интеллектуальное равенство — это одно дело, а к мужской щепетильности Энн сохраняла некоторое почтение, поэтому она вскинула глаза на Д. У., намереваясь попросить отнести Эмилио в его каюту. И с изумлением увидела, что Ярбро дрожит. Затем Энн вдруг осенило, и многое ей стало понятней.

— Джимми, пожалуйста, оттащи Эмилио в его комнату, — позвала она чуть скучающим голосом, стараясь поубавить драматизма.

Открыв дверь в каюту Эмилио, Д. У. шагнул в сторону, пропуская Джимми — огромного «Тряпичного Энди», несшего Эмилио, который сам походил на тряпичную куклу, бессильно повисшую на руках гиганта. Секунду поколебавшись, Энн коротко, но крепко обняла Д. У., как бы успокаивая, а затем протиснулась мимо Джимми в комнатку. Джим вышел, и она закрыла за ним дверь.

Эмилио уже приходил в себя. Энн слышала, как Д. У. прямо за дверью в полный голос, как заправский техасец, весело балагурит, стараясь вернуть разговор к найденной планете. Голоса удалились, и Энн посмотрела на Эмилио, который теперь сидел, спустив ноги с кровати, широко открыв глаза и моргая.

— Что произошло? — спросил он.

— Ты отключился. Наверное, из-за сильного потрясения. По-видимому, с тобой сыграла шутку вегетативная нервная система. Ты мог почувствовать, как руки и ноги холодеют, а все вокруг становится белым.

Эмилио кивнул:

— Со мной никогда такого не было. Какое странное ощущение…

Он потряс головой, пытаясь изгнать из нее туман, и его глаза опять расширились.

— Ну-ну. Просто посиди некоторое время. Кровяное давление должно прийти в норму.

Скрестив руки, Энн прислонилась к переборке, наблюдая за ним как медик, размышляя о том, что видела. Он коротко засмеялся, а затем притих, ожидая, когда вернутся силы.

— Я удивлена, — задумчиво сказала Энн, — что ты удивился.

— Насчет планеты?

— Да. Ведь все это было твоей идеей. Я думала, у тебя что-то вроде прямого доступа к Господу.

Она была вовсе не такой саркастичной, какой могла бы быть. На самом деле Энн произнесла это почти бесстрастно, лишь намекнув на неискренность — для самозащиты.

Эмилио долго молчал, дважды начиная говорить что-то, но затем вновь умолкая. Наконец он произнес:

— Энн, можно я скажу тебе кое-что? По секрету?

Она соскользнула по стене, в отличие от Эмилио контролируя свое падение на пол, и уселась со скрещенными ногами, глядя на него.

— Я никогда не говорил этого никому, Энн, но… — Он опять замолк и нервно рассмеялся: — Наверное, это своеобразный рекорд, да? Человек, способный быть совершенно невразумительным на четырнадцати языках.

— Ты не обязан говорить, если не хочешь.

— Нет. Мне нужно сказать кому-то. Не кому-то. Тебе. Мне нужно сказать об этом тебе. Энн, я лишь теперь вхожу туда, где, как все считают, я пребывал все время.

Опять повисла пауза, пока Эмилио решал, сколько можно ей открыть и с чего начать. Наблюдая за ним, Энн ждала, довольная, что на его лицо вернулся румянец, а затем растроганная — когда сообразила, что на самом деле он покраснел. Саморазоблачение похоже на секс, подумала она. Нелегко обнажать душу.

— Энн, ты должна понять. Я не из тех, кто решил стать священником уже в семь лет. Я начал… ну, ты видела Ла Перла, верно? Но ты и представить не можешь, каково это — расти там. — Эмилио снова замолчал, захлестнутый воспоминаниями. — Как бы то ни было, иезуиты, в особенности Д. У., показали мне, что можно жить по-другому. Я не говорю, что сделался священником из благодарности… Ладно, признаю: возможно, это одна из причин. Но я хотел стать похожим на них. Похожим на Д. У.

— Не так уж плохо, — сказала Энн, спокойно взирая на него. Он глубоко вздохнул.

— Нет. Это хорошо. И дело не только в благоговении перед героями. Я хотел этой жизни и не жалею, что ее выбрал. Но… Энн, помнишь, как-то я сказал, что по поведению людей трудно понять, верят они в Бога или нет? — Эмилио внимательно следил за ней, высматривая следы отвращения или разочарования, но она не выглядела шокированной или хотя бы удивленной. — Знаешь, из тебя вышел бы хороший священник.

— Если бы не целибат, — засмеялась Энн. — К тому же церковь до сих пор полагает, что во мне избыток Х-хромосом. Не уходи от темы.

— Верно. Верно. — Эмилио вновь помедлил, но в конце концов пришли нужные слова: — Я был, как те физики, о которых ты говорила. Я был, как физик, который верит в кварки рассудком, но не чувствует их. Я мог привести все доводы святого Фомы насчет Господа, цитировать Спинозу и произносить правильные фразы. Но я не чувствовал Бога. Не верил в него сердцем. Я мог защищать идею Бога, но все это были «показания с чужих слов», как сказал бы юрист. Это не было для меня эмоциональной правдой, как для парней вроде Марка. — Он обхватил плечи руками и наклонился к коленям. — Я был словно дом, пустующий в ожидании Бога. Но я не отчаивался. Терпеливо ждал. Я свысока смотрел на людей, уверенных в своей особой близости к Богу. — Его голос был очень тихим, и он состроил гримасу, говорившую: «Кого они дурят?» — Я всегда думал: ну да, конечно, — наверное, ты видишь и Элвиса в прачечной…

— Эй! А что в этом такого? — возмущенно воскликнула Энн. — Я лично видела Кита Ричардса в бакалейном магазине в Кливленд-Хайтсе.

Засмеявшись, Эмилио сдвинулся обратно на кровать, чтобы она могла сесть возле стены.

— Ладно. Однажды звонят мне в четыре утра. А затем все мы сидим в кабинете Джимми, слушая невероятную музыку, и я говорю: интересно, а можем мы туда полететь? И Джордж, Джимми, София говорят конечно, нет проблем, надо лишь сделать расчеты. А ты думаешь: мы что, сумасшедшие? Ну, я тоже так думал, Энн. То есть сперва это было как бы игрой! В самом деле я забавлялся мыслью, что это — воля Господа.

Энн вспомнила его тогдашнюю шутливость. В то время это казалось очень странным.

— Я все ждал, что игра прекратится, что все от души посмеются надо мной и я вернусь к своим делам, пытаясь заставить Ортегу отдать мне тот дом для детского сада, споря с Ричи Гонзалесом и муниципалитетом о ремонте канализации на восточной окраине и все такое, да? Но она просто продолжалась. Отец Генерал, астероид, самолет и все эти люди, трудившиеся над безумной идеей. Я все ждал, что кто-то скажет: Сандос, идиот, сколько хлопот из-за ерунды! Но это длилось и длилось.

— Как сказал Д. У., чертова уйма черепах, появившаяся на чертовой уйме столбов.

— Да! Итак, я лежу в кровати, ночь за ночью, и больше не могу спать, а ты меня знаешь — обычно я засыпаю на полуслове. Бывало, всю ночь думаю: что тут происходит? И часть меня говорит: ты, тупой ублюдок, — Бог пытается тебе что-то сказать. А другая моя часть возражает: Господь не разговаривает со шпаной из Пуэрто-Рико, разве не знаешь?

— С чего ты взял? Видишь ли, я спрашиваю как один не вполне убежденный агностик у другого.

— Ну, ладно, слова насчет Пуэрто-Рико я беру назад, но Господу не к лицу заводить любимцев. А что во мне такого особенного, чтобы Бог потратил время, стараясь что-то мне сказать?

Он выпустил пар, и Энн дала ему собраться с мыслями. С минуту Эмилио молчал, глядя в пустоту, затем посмотрел на нее, улыбнулся и, спустившись с кровати, сел рядом с Энн на полу — плечом к плечу, подняв, как и она, колени. Разница в возрасте казалась сейчас совсем не важной. Энн на миг вспомнилось, как она вот так же сидела со своей лучшей подругой, когда им обеим было по тринадцать, — делясь секретами, строя планы.

— Все шло так, будто Господь и вправду влиял на события. И я поймал себя на том, что, как и Марк, говорю «Deus vult», — но в то же время не думаю так всерьез. Но однажды ночью я вдруг подумал, что все это происходит, на самом деле. Происходит нечто экстраординарное. Бог уготовил для меня особую судьбу. Помимо сточных труб, я имею в виду… И долгое время я продолжал думать, что я, наверное, сумасшедший, а вся эта затея — безумие. Но иногда… Энн, бывают периоды, когда я верю… И когда я делаю так, — тут голос Эмилио упал до шепота, а руки, покоившиеся на коленях, раскрылись, словно он хотел потянуться к чему-то, — это изумительно. Внутри меня все обретает смысл; все, что я сделал, что случилось со мной — все вело сюда, где мы сейчас находимся. Но, Энн, это пугает, и я не знаю почему…

Она ждала продолжения, но Эмилио молчал, и Энн решила выстрелить наугад.

— Знаешь, что самое ужасное в признании в любви? — спросила она. — Ты попросту голый. Ты поставил себя в опасное положение, снял всю защиту. Ни одежды, ни оружия. Негде прятаться. Полностью уязвимый. Единственное, что позволяет это вытерпеть, — это вера, что другой тоже любит и что он не станет тебе вредить.

Эмилио ошеломленно посмотрел на нее:

— Да. Точно. Как раз это я и чувствую, когда верую. Словно я влюблен и обнажен перед Господом. И это внушает ужас. Но в то же время ощущаешь себя грубым и неблагодарным, понимаешь? Потому что продолжаешь сомневаться. Ведь Бог любит меня. Персонально.

Он фыркнул, недоверчиво и изумленно, и на секунду зажал ладонями рот. Затем убрал их.

— Это звучит самонадеянно? Или просто безумно? Думать, что Господь любит меня.

— Для меня это звучит совершенно здраво, — сказала Энн, пожимая плечами и улыбаясь. — Тебя очень легко любить.

Она осталась довольна тем, как естественно и непринужденно это прозвучало.

Эмилио отодвинулся, чтобы посмотреть на Энн, и его взгляд смягчился, а сомнения уступили место правде, в которой он был уверен.

— Madre de mi corazon[31], — сказал Эмилио тихо.

— Hijo de mi alma[32], — ответила она нежно и убежденно. Прошла минута, а они оставались вместе, открытые друг другу. Затем чары развеялись, и он засмеялся:

— Если мы задержимся здесь, это вызовет скандал.

— Думаешь? — спросила Энн, широко раскрыв глаза. — Как мило!

Поднявшись на ноги, Эмилио протянул ей руку. При низкой гравитации она встала легко, но задержала пальцы в его ладони на секунду дольше, чем требовалось, и они обнялись, опять рассмеявшись, потому что было трудно решить, чьим рукам следует находиться сверху. Затем Энн открыла дверь и устало окликнула:

— Дайте кто-нибудь этому парню сандвич.

Джимми заорал: «Сандос, ну ты и дурень! Когда ты последний раз ел? Я что, должен обо всем думать?» А София сказала: «Может, в следующий раз нам лучше играть на изюм?» Но они с Джимми уже готовили для Эмилио еду. И все опять вернулось к норме, насколько это возможно внутри астероида, над Альфой Центавра, в поисках знаков от Господа.


— У моего папаши был когда-то «бьюик», вот так же слушавшийся руля, — пробормотал Д. У. Ярбро. — Чертова колымага каталась, точно свинья в грязи.

Никто не посмел засмеяться. На протяжении последних двух недель Д. У. Ярбро и София Мендес трудились без отдыха, опуская «Стеллу Марис» все ближе к планете. Процесс был опасным и выматывающим, отчего Д. У. иногда бывал неожиданно груб с людьми.

Все были раздражены, но после того как Д. У. наконец ухитрился вывести корабль на приемлемую орбиту и они перешли в свободное падение, ситуация сделалась еще хуже. Более трех лет люди вкалывали, точно мулы, чтобы оказаться в пределах видимости планеты, которую они прилетели исследовать. Свыше восьми месяцев находясь в тесном пространстве, они отлично ладили; и все же накапливалось напряжение, тревожность, мучительное нетерпение, которые проявлялись не в крикливых спорах, а во внезапном молчании, когда человек проглатывал резкий ответ.

Самым ворчливым оказался Д. У., распекавший остальных за мелкие промахи, невнимание к деталям или неуместные высказывания. И хотя Эмилио был не хуже прочих, ему доставалось чаще всего. Когда Ярбро безапелляционным тоном предложил восстановить распорядок дня, Эмилио отпустил маленькую шутку насчет disordo irregularis[33]. Д. У. пристально смотрел на Сандоса, пока тот не опустил глаза, а затем сказал: «Если не можешь быть серьезным, помалкивай». После чего Эмилио заткнулся на несколько дней. В другой раз, когда отец-настоятель переполошил всех, выдав за завтраком ряд неожиданных распоряжений, а закончив особенно резкой директивой, адресованной Сандосу, Эмилио попытался ее смягчить, спросив: «Вы хотите добить меня этим приказом?» Ярбро вылил ему на голову поток очень быстрого, весьма нелитературного и сильно искаженного испанского, которого никто больше не смог понять, но о смысле можно было догадаться по эффекту.

Энн могла обратиться к Д. У., чтобы выяснить, следует ли ей вкратце обрисовать перспективы на общую тему перекомпенсации, но в результате сама битый час выслушивала лекцию по поводу того, что забыла закрыть солонку, вследствие чего ее содержимое несколько дней вытекало через дырочки. И когда Д. У. открыл шкаф, случился миниатюрный снежный шторм. Завязался неприятный обмен колкостями, в который оказался вовлечен Джордж, и потребовалось вмешательство Софии и Джимми, чтобы всех утихомирить.

Но в конце концов адаптация к невесомости завершилась, тошнота у всех прошла, порядок был восстановлен, и каждый стал работать с приемлемой эффективностью. Для начала они провели тщательный осмотр планеты, запустив вокруг нее несколько спутников, собирая данные об атмосфере и рельефе местности. На таком расстоянии были отчетливо видны контуры океанов и материков. Преобладающими цветами были зеленый и голубой, переходящий в пурпурный; вклинивались участки красного, коричневого, желтого; все это остужалось белизной облаков и очень маленькими ледовыми шапками. Планета не слишком походила на Землю, но была красива и манила к себе почти столь же сильно.

Больше всего удивило, что радиосигналы возобновились. Всякий раз, когда корабль проходил меж лунами и планетой, он принимал вспышки невероятно сильных радиоволн.

— Они целят в луны, — сообразил Джимми, когда набросал схему и разобрался с физикой происходящего. Но на лунах не было никаких признаков разумной жизни или колоний. — Почему они нацеливают радиостанцию на луны?

— Нет ионосферы! — торжествующе объявил Джордж, однажды днем вплывая в общую комнату из своей каюты, где изучал данные по атмосфере. Это поразило его, как гром среди ясного неба, хотя он не думал о радиопроблемах. — Они используют луны для отражения сигнала.

— Точно! — завопил Джимми с командного мостика.

Он ворвался в общую комнату, зацепился рукой за опорный столб и закружился вокруг него, будто гигантский орангутанг, пока трение не затормозило его, спустив по спирали.

— Вот почему на Земле мы принимали сигнал лишь через каждые пятнадцать и двадцать семь дней!

— Тут я не поняла, — крикнула Энн с кухни, где она и София готовили ленч.

— Без ионосферы, удерживающей радиоволны, можно посылать сигналы лишь в пределах прямой видимости, как на наших ультракоротковолновых вышках, — пояснил Джордж. — А если хочешь охватить радиовещанием более широкую территорию, то можно нацелить на луны очень сильный сигнал, и он отразится обратно конусом, который покроет здоровенный кусок планетной поверхности.

— Поэтому то, что мы принимали у себя, было рассеиванием вокруг лун, — каждый раз, когда они выходили на одну линию с Землей, — добавил Джимми, ликуя, что наконец разрешилась эта маленькая тайна.

— А что такое ионосфера? — спросила Энн. В изумлении Джимми уставился на нее.

— Извини. Я слышала слово, но не знаю, что оно означает, — в самом деле. Я врач, Джим, а не астроном!

Джордж прыснул, но Джимми, слишком молодой для первой серии «Звездного пути», не понял шутки.

— Солнечная радиация вышибает электроны из молекул в верхних слоях атмосферы, ясно? Это превращает их в ионы, — начал Джимми.

— Внимание, — вклинился Д. У., вталкивая себя в общий зал из командного отсека. — Завтра в девять будьте готовы выдать резюме по всему, что вы узнали. Я должен принять решение.

Затем он удалился, исчезнув в своей каюте и предоставив народу качать головами и шептаться. Проследив, как он уплывает, Энн повернулась к Софии:

— Что думаешь? Предменструальный синдром?

— Эта форма привязанности, — улыбнулась София. — Командир эскадрильи снова в строю. Он опасается, что его людей погубят энтузиазм и «кабинная лихорадка». Но никому не хочется лететь в такую даль, а после повернуть обратно, не опустившись на планету, — в особенности Д. У. Он под сильным давлением.

— Я поняла твою мысль, — сказала Энн, впечатленная анализом, который она сочла лишь чуть-чуть не дотягивающим до полной точности, и гадая, то ли София не знает, то ли предпочитает помалкивать. Скрытничает, решила Энн. София мало что пропускает и знает Д. У. отлично. — Как он себя, по-твоему, поведет?

— Он советуется лишь с собой. Судя по тому, что мне известно, планета пригодна для жизни. Возможно, Д. У. отправится вниз один или возьмет с собой еще одного-двух, а остальных оставит на корабле.

Закрыв глаза, Энн обмякла, насколько это возможно при невесомости.

— О, София, мне кажется, я готова умереть, лишь бы не оставаться тут на минуту дольше, чем необходимо.

С удивлением София увидела, что Энн впервые выглядит на свой возраст, и на секунду испугалась, что та разрыдается. София обняла ее — как раньше неоднократно ее обнимала Энн. Это не был стихийный порыв, поскольку София Мендес едва ли когда-либо поступала импульсивно. Но теперь наконец она впитала в себя достаточно любви, чтобы вернуть какую-то ее часть.

— София, я люблю вас всех, — сказала Энн, смеясь и поспешно промокая глаза рукавом. — И все вы мне смертельно надоели. Ладно, давай накормим наших парней.


На следующее утро Энн сидела на самом напряженном и изнурительном собрании. Точнее говоря, плавала. Она намеревалась внимательно слушать, но оказалось, что ей трудно сосредоточиться и сохранять неподвижность во время длинных дебатов о том, будет ли топливо спускаемого аппарата должным образом воспламеняться в атмосфере планеты. Здешний воздух был пригодным для дыхания, а климат — отвратительно жарким, но не смертельно. Каждую секунду тут бушевало множество гроз и циклонов, что могло быть связано с сезонностью или с количеством энергии, изливаемой на эту систему тремя солнцами.

Доклад Марка был доскональным и обескураживающим. Он набросал границы между экологическими областями, но кто знает, чем могли оказаться преобладающие лиловые пятна? Это могли быть лиственные леса, летние луга, хвойные заросли или даже огромные сплетения водорослей. «Чем бы оно ни было, — заметил Марк, пожав плечами, — его там очень много». Говорить о топографии ему было проще. Открытые водные пространства выглядели по-земному, но Марк предупредил, что их можно спутать с болотистыми участками. Приливные зоны оказались замечательно широкими — что не удивительно при нескольких лунах. Имелись явные старичные озера и множество речных систем. Марк полагал, что там есть участки возделанной земли, но отметил: «За сельскохозяйственные посадки можно принять и смешанный лес».

Давайте просто слетаем, думала Энн, пока Марк бубнил. К черту этот доклад. Давайте слетаем! Упакуем немного сандвичей, залезем в долбаный катер, сядем на планете, распахнем двери и будем жить — или загнемся.

Напуганная собственным нетерпением, Энн огляделась и увидела, что другие испытывают то же самое. Но затем Марк сказал:

— А вот здесь источник радиопередач.

Вокруг раздались удивленные возгласы. Марк очертил участок возле побережья.

— Похоже, это город, расположенный в долине, которую окружают горы. Я полагаю, это не пересечения дорог, но линии — вот здесь — могут быть каналами, ведущими от двух рек, которые вы видите тут и тут. Возможно, это порт. Я бы предположил, что вон те полукруглые участки могут оказаться удобной гаванью.

Похоже, на континенте были и другие города, но люди прилетели сюда по зову музыки, и приземление возле них всерьез не обсуждалось. Несмотря на это единодушие, разгорелся спор по поводу того, насколько близко следует сесть к городу — источнику радиопередач.

Алан Пейс был изумлен, что этот вопрос вообще подняли. Он хотел установить связь с жителями города немедленно и открыто.

— При всем уважении к Сандосу, музыкальное общение намечалось с самого начала — как в XVIII веке мы использовали музыку, чтобы установить контакт с гуарнари. Кроме того, пример Ксавьера и Ричи, решивших как можно быстрей направиться в города Японии и Китая и работать поначалу с образованными классами.

— Ты не думаешь, что мы перепугаем их до смерти, показавшись во всем нашем инопланетном величии? — спросил Д. У.

— Можем сказать, что мы из Франции, — задумчиво предложил Эмилио.

Даже Алан фыркнул.

— Возможно, мы не окажемся для них таким уж большим сюрпризом. Человеческие существа сотни лет размышляли об инопланетных видах, — сказал Джимми, игнорируя выходку Эмилио, хотя и ухмыляясь. — Со всеми своими лунами и солнцами эти парни должны интересоваться астрономией.

— Ты так думаешь, Джим? — спросила Энн, вступая в дискуссию. — При трех солнцах на этой планете почти не бывает темноты. Они могут вообще не обращать внимания на ночное небо.

— Они нацеливают радио на луны, — одновременно сказали София и Джимми.

Все засмеялись, а Энн пожала плечами, признавая поражение.

— Как бы то ни было, мне кажется, нам лучше направиться туда, где есть высокие технологии. Держу пари, что вот тут, — Джордж указал на озеро в гористой местности возле города, — плотина ГЭС. Видите? Вот это, возможно, водослив. Если они умеют строить подобные сооружения и понимают, как отражать радиоволны от своих лун, то должны быть настолько же технологически развиты, как Земля XIX или XX века. Поэтому они, вероятно, достаточно просвещены. Давайте провернем это. Совершим посадку в центре города.

Обеспокоенный такой прытью, Марк апеллировал к Д. У.:

— Святой отец, по-моему, прежде чем вступить в контакт с разумными видами, нужно узнать о планете побольше — хотя бы затем, чтоб послать на Землю базовые экологические данные для следующей группы… если с нами что-то случится. Сначала мы должны собрать сведения.

Д. У. повернулся к Энн:

— Сколько, по вашим прикидкам, понадобится времени, чтобы мы опять адаптировались к гравитации?

— Джордж говорит, что эта планета немного меньше Земли, поэтому мы ожидаем, что тяготение будет чуть слабее того, к которому мы привыкли. Это плюс. Но у нас убавилась мышечная масса и плотность костей, а ступни стали слишком мягкими для дальних переходов. Если честно, все измотаны, — сказала она. — Алан, я знаю, что вы умираете от желания увидеть их музыкальные инструменты и спеть вместе с Певцами, но контакт может оказаться опасным. Вы уверены, что готовы справиться с любым испытанием?

Пейс состроил гримасу:

— В общем-то, нет.

— Я тоже, — сказала Энн. — Думаю, потребуется две-три недели, чтобы привыкнуть к условиям планеты, набраться сил и адаптироваться к солнечному свету.

— Это также даст нам время для изучения флоры и фауны — по крайней мере на ограниченной территории, — сказал Марк. — И мы сможем выяснить, что нам годится из местной пищи…

Обсуждение продолжалось несколько часов, но в конце концов Д. У. решил, что им следует приземлиться в местности, которая выглядит необитаемой, взяв с собой припасов на месяц, — чтобы оценить ситуацию и спланировать следующий шаг. А позднее они осознали, что это решение опять свелось к словам Эмилио Сандоса.

— Я согласен с Марком и Энн насчет осторожного приближения, но в пользу каждого варианта есть логические доводы и нет эмпирических данных, чтоб выбрать между ними, — сказал он. — Поэтому я предлагаю, чтобы на каком-то этапе мы просто совершили «прыжок веры». — Затем, к собственному удивлению, Эмилио прибавил: — Если Господь привел нас так далеко, не думаю, что Он оставит нас теперь.

То, что его слова прозвучали не слишком уверенно, заметила лишь Энн.

19

Приземление, Ракхат: октябрь 13, 2039, земное время

Последующие дни были едва ли не самыми тяжелыми с начала полета — как в физическом, так и психическом смысле. Из множества запасенных вещей нужно было выбрать оборудование, одежду и еду, которые, по их мнению, вероятнее всего потребуются в ближайшее время, и погрузить в катер. Все системы астероида требовалось законсервировать на период их отсутствия. Радиостанцию необходимо было настроить для получения, кодирования и пересылки на Землю их отчетов. Бортовые компьютеры следовало перевести на дистанционный режим.

Д. У. дважды все проверил, вылавливая оплошности, исправляя ошибки. Негодуя по поводу его высокомерия, Энн начала, однако, пересматривать свое отношение к нему. Д. У. был прав, в надлежащий момент взяв ситуацию под контроль. Даже при его усмиряющем влиянии активность, набранная ими ближе к окончанию сборов, граничила с безумием. Каждый из них втайне боялся, что забудет что-то или совершит ошибку, которая приведет к несчастью или даже чьей-либо смерти. Поэтому, когда Д. У., собрав команду, наконец объявил о завершении сборов, у всех было ощущение, что их удержали на грани истерии.

— Заканчивайте свои дела к пяти часам нынешнего дня, — распорядился он. — И пусть будет, что будет. Прекратите думать о том, что может пойти не так. Сейчас важнее всего успокоиться. Все вы слишком взвинчены, чтобы от ваших стараний был прок. Ложитесь сегодня пораньше. Просто отдыхайте, если не сможете заснуть. Мы отслужим мессу в девять. А потом полетим вниз.

С улыбкой Д. У. посмотрел в глаза каждому из своих усталых людей.

— Вы все сделаете отлично. Я доверяю всем вам, порознь или вместе, свою жизнь и свою душу. И когда вы отправитесь сегодня спать, подумайте о том, что сказал Эмилио: Господь не привел бы нас в такую даль, чтобы теперь бросить.


Этой ночью Энн оставила Джорджа и толчком направила себя через общий зал к двери Д. У., не собираясь будить его, если он спит, но желая поговорить с ним наедине, если это не так.

— Кто там? — окликнул он тихо.

— Энн.

После недолгой паузы дверь открылась.

— Вечер добрый. Входите. Я бы предложил стул, но…

Улыбнувшись, Энн постаралась найти место для парения, расположенное, по ее представлению, должным образом. Диссертация для какого-нибудь аспиранта, подумала она. «Поддержание культурологически обоснованных норм дистанцирования при нулевом G».

— Я на минуту. Вам тоже нужен отдых. Хочу лишь спросить, не думали ли вы над тем, чтобы позволить Эмилио первым выйти завтра из катера.

В наступившей тишине Энн смотрела, как Д. У. размышляет над этим. И дело было вовсе не в престиже и не в исторической значимости события. Здесь не было ни репортеров, ни фотографов, ни видеокамер, подключенных к Сети. Из цивилизации, помешанной на документировании, публичности, широком вещании и узкой рассылке данных, где каждый поступок общественной и личной жизни словно бы делался напоказ, «Стелла Марис» стартовала в условиях секретности, а ее миссия должна была выполняться без лишней помпы. Зная иезуитов, можно было предположить, что о том, кто ступил на планету первым, не будет упоминаться даже во внутреннем докладе, отправленном отцу Генералу, — кто бы им ни был, когда новости доберутся до Земли. И однако Д. У., как лидер по натуре и по приказу Ордена, вполне мог претендовать на этот риск и эту привилегию. Хоть Эмилио Сандос и первым предложил эту затею, она, тем не менее, стала миссией Д. У. Ярбро. Никто не работал тут усердней или тщательней, никто не уделял ей больше мыслей и не корпел над ее деталями более фанатично, чем он. Энн видела и уважала его труд.

Наконец спустя немалое время Д. У. поднял на нее взгляд — настолько напряженный, что его глаза почти не косили. Энн видела, что он принимает решение, и сохраняла строгий нейтралитет, стараясь на него не влиять. Когда Д. У. заговорил, его голос был так же лишен акцента, как лицо — защиты:

— По-вашему, это будет нормально выглядеть? Здесь не будет подозрений, — он помедлил, прежде чем сказать, — в пристрастности?

— Д. У., я не стала бы спрашивать, если бы считала, что есть хотя бы малая вероятность этого.

Она хотела сказать: «Все в порядке. Его легко любить — я понимаю», и продолжила:

— Думаю, другие одобрят, и полагаю, что для Эмилио это будет очень важно. В духовном смысле. — Она прокашлялась, смущенная, что произнесла это слово. — Надеюсь, вы не против, что вторгаюсь в вашу сферу…

Д. У. отмахнулся:

— О дьявольщина, нет. Конечно нет. Я доверяю вашему суждению. Вы, Энн, намного ближе к нему, чем когда-либо был я.

Он посмотрел на Энн, чтоб увидеть, приняла ли она это, затем потер воспаленные, налитые кровью глаза, выделявшиеся на его бледном скособоченном лице, и сказал:

— Ладно. Я не против. Он идет первым. При условии, что выход не покажется опасным! Мы может спуститься туда и решить, что это чертовски опасно для любого.

— Ох, Д. У! Мой дорогой человек! — воскликнула Энн. — Да если вы хотя бы подумаете не выпускать нас из катера, я прогрызу дыру в этом самолете. Только попробуйте меня остановить!

Д. У. рассмеялся, и она решила обойтись без объятий, но протянула ему руку. К полному изумлению Энн, он взял ее кисть, поднес к своим губам и поцеловал, не спуская с нее косого взгляда.

— Спокойной ночи, госпожа Эдвардс, — сказал Д. У., галантный настолько, насколько можно быть, несмотря на свитер и парение в невесомости. — Спите хорошо, слышите?


В эту ночь все они, каждый по-своему, готовились как к смерти, так и к некоему воскрешению. Одни исповедовались, другие занимались любовью, кто-то спал, измотанный, и во сне видел своих детских друзей или давно забытых дедушек и бабушек. Все они, каждый по-своему, пытались прогнать страх и привести себя в согласие со своей жизнью до этой ночи и с тем, что могло случиться завтра.

Для многих настал кульминационный момент, который оправдывал решение, сколь бы мучительным ни был путь к нему. Для Софии Мендес это был способ примириться с тем, о чем даже сейчас она могла думать лишь как о «днях до Жобера». Для Джимми Квинна — окончание переживаний по поводу того, что он был не прав, оставив свою мать, и прав, когда решил жить собственной жизнью.

Для Марка Робичокса и Алана Пейса тут было ощущение, что они прожили свои жизни правильно, и уверенность, что их творчество Господь признает молитвой, коей они всегда считали свою работу, и надежда, что Он позволит им служить Ему сейчас.

Для Энн и Джорджа Эдвардсов, для Д. У. Ярбро и Эмилио Сандоса экспедиция была важной потому, что придала смысл всей их прежней жизни: случайным поступкам, решениям, спонтанным или тщательно продуманным, принятым в самые разные моменты, но в конце концов приведшим их в новый неизвестный мир.

Я совершил бы все это снова, думал каждый.

И когда пришло время, каждый из них ощутил спокойное одобрение этого примирения с собой — даже когда грохот, жар и тряска возросли до ужасающей силы, когда казалось все менее и менее вероятным, что самолет не рассыплется на куски, и все более и более возможным, что они сгорят заживо в атмосфере планеты, имени которой они не знали. Я там, где хотел быть, думал каждый. И благодарен, что я здесь. Каждый по-своему, все они вверяли себя Божьей воле и верили: что бы ни случилось сейчас, это должно произойти. И все они возлюбили Господа — по крайней мере, на эти минуты.

Но Эмилио Сандос возлюбил Его сильнее всех и, избавляясь от страха и сомнений, воздел к Нему руки, пока остальные цеплялись за рычаги, за ремни, за подлокотники или за руки других. И когда отупляющий рев моторов уменьшился, а затем оборвался в тишину, почти столь же оглушающую, казалось лишь естественным, что Эмилио двинулся к воздушному шлюзу и, открыв люк, один шагнул наружу, в солнечный свет звезд, которых он не замечал, пока был на Земле, и наполнил свои легкие ароматами неизвестных растений и упал на колени, плача от радости, после долгого ухаживания ощутив, как заполнилась пустота, и поверив всем сердцем, что его долгий роман с Богом наконец завершился супружеством.

Те, кто видел его лицо, когда Эмилио рывком поднялся на ноги, смеясь и плача, и повернулся к ним, сияя, широко раскинув руки, осознали, что стали свидетелями возвышения души и что этот момент они будут помнить до конца своих жизней. Каждый из них испытал частицу такого же ошеломляющего ликования, когда они выглянули из катера, и вывалившись из технологической утробы, пошатываясь и моргая, ощутили себя заново рожденными в новый мир.

Даже Энн, здравомыслящая Энн, позволила себе насладиться этим чувством и не стала его принижать, рассуждая вслух, что это, вероятно, обычное облегчение из-за того, что обманули смерть, соединенное с резким падением в мозгу кровяного давления, явившимся следствием отмены Жирного Лица и Цыплячьих Ног. Все они, даже Джордж, с его склонностью к атеизму, ощущали себя исполнителями миссии Провидения.


Дни, последовавшие за высадкой, были наполнены восторгом и весельем. Словно дети, угодившие на экскурсию в Эдем, они придумывали названия всему, что видели. Съешь-меня и слоновые птицы, прыгуны и гуляны, сплошь-черные иезуиты и сплошь-коричневые францисканцы, пенистые и ползуны, шлангоносы и белкохвосты. Зеленые карлики, голубоспины, цветолицы и Ричард Никсон, разгуливавший на четвереньках в поисках пищи. Затем черно-белые доминиканцы — дабы завершить их коллекцию монашеских орденов. И черепашьи деревья, чьи наполненные семенами стручки напоминали панцири черепах; арахисовые кусты, коричневые цветы которых состояли из двух лепестков; ступни младенца с листвой нежной, как лепестки роз; и свинские растения, чьи листья смахивали на уши свиней.

Здесь было все. Воздух, чтобы по нему летать; вода, чтобы плавать в ней; почва, чтобы в нее зарываться; растительность, чтобы ею кормиться и в ней прятаться. Принципы были те же, форма вытекала из функции: тянись к солнечному свету, показывай себя во всей красе, дабы привлечь партнера, разбрасывай множество отпрысков или получше заботься о нескольких, предупреждай хищников яркой расцветкой, что ядовит, или сливайся с фоном, чтобы тебя не нашли. Но от красоты и изобретательности здешних животных захватывало дух, а пышность растительной жизни ошеломляла.

Энн и Марк, чьи глаза вооружало знание эволюции и дарвиновского отбора, были вне себя от восторга, видя все это. С разными интонациями оба раз за разом восклицали: «Боже, это потрясающе!» И когда остальным уже хотелось в изнеможении рухнуть на траву, можно было слышать голос Энн или Марка, звавший негромко, но настойчиво: «Вы должны на это посмотреть! Быстрее, а то он убежит!» — пока все они не пресыщались красотой, новизной, изумлением.

Д. У. направлял посадочный катер со стороны океана и, точно контрабандист, вел его над самым лесом. Обнаружив поляну, он сразу принял решение приземлиться на ней, а не дальше — на равнине, которую выбрал Марк. Окруженные высокими, с массивными стеблями растениями, видимо, местными деревьями, люди чувствовали себя защищенными и неприметными. Если погода была спокойной, они спали возле катера, без оружия, слишком несведущие или доверчивые, чтобы опасаться крупных хищников или агрессивных ядовитых тварей. У них имелись палатки, чтобы укрыться во время внезапных гроз, но все равно они часто промокали. Никого это не волновало. Ночи тут были короткими, а дни такими теплыми, что высыхало все быстро, и путешественники досыпали при солнечных лучах, просачивавшихся сквозь листву, млея в тепле, довольные и ленивые, как псы у костра.

Даже пребывая в полусне, люди жадно впитывали впечатления. Разносимый ветром аромат тысяч растений, столь же разных, как виноград, сосна, капуста, лимон, жасмин, но не похожих ни на что земное; густой и влажный запах разложения, вызванного бактериями иного мира; мускусные нотки смятой травы, в которой они лежали, — впечатления превосходили их способность постигать и классифицировать. Прошло три рассвета и три заката; в течение длинного дня один хор поющих, орущих, стрекочущих существ много раз сменялся другим. Иногда звук удавалось соотнести с животным, которое его издало: визг испускали похожие на ящериц твари, которых люди назвали зелеными карликами; поразительно громкий скрежет производило маленькое чешуйчатое двуногое, обитавшее в здешнем подлеске. Чаще всего звуки были полны тайны, как и Бог, которому поклонялись некоторые из гостей.


За пределы поляны земляне выбирались нечасто и ходили парами, всегда держась в поле видимости катера и лагеря. Но проведя вместе столько времени, все они изредка нарушали предписание Д. У. и искали уединения, чтобы совладать со свежими впечатлениями, обдумать и переварить их, а затем шагнуть к новым чудесам. Поэтому София не удивилась, наткнувшись на Эмилио, который сидел один, привалившись спиной к глыбе камня, похожего на песчаник. Его глаза были закрыты. Возможно, он спал.

Бывают моменты, подумала она позже, когда реальность вдруг словно сдвигается, как кусочки цветного стекла в калейдоскопе. Глядя вниз на Сандоса, видя его неподвижным и не ведающим, что на него смотрят, София внезапно поняла, что он уже не молод. И была изумлена волной чувства, охватившего ее.

Эмилио постоянно трудился или учился и благодаря своей активности и чувству юмора казался лишенным возраста. Поработав вместе с ним, София узнала кое-что о его жизни и признала в нем родственную душу: всегда лицом к лицу с неизведанным, стартующий раз за разом — в новом месте, в новых обстоятельствах, с новыми языками, новыми людьми, в новой должности. Это у них было общим: постоянное напряженное противоборство с переменами, ощущение, будто тебя растили в парнике, принудив расцвести слишком рано, изнуряющий азарт от того, что справляешься с непосильной задачей не только с успехом, но и с изяществом.

К тому же Эмилио был гибким, легко приноравливающимся, но не властным. Возможно, он ощущал себя искусным ремесленником, выполняющим заказ. Интересно, подумала София, он хотя бы раз в своей жизни отдал прямой приказ? Если бы она доверила Эмилио Сандосу обучать себя языку, то могла бы даже не заподозрить о существовании повелительного наклонения. Все это, вероятно, развило в нем то, что София всегда воспринимала как некую незрелость, готовность подчиниться авторитету, странную во взрослом, умном и энергичном человеке, но являвшуюся неотъемлемой частью иезуитской натуры. Свойство не то чтобы детское, но, несомненно, присущее в первую очередь детям. Она вдруг отметила, что его веки в складках, а морщины по углам рта резче, чем при их первой встрече. Половина жизни, подумала София, отдана его ревнивому Богу.

Возможно, треть моей жизни отдана Жоберу, вспомнила она, а перед этим… Кто я такая, чтобы судить о растраченной жизни?

Бесшумно ступая по рыхлой земле и траве, София приблизилась к нему, молча опустилась на колени. Прядь волос возле лица Эмилио серебрилась на черном фоне. Она потянулась, чтобы коснуться ее, как трогают бабочку. Почувствовав движение, Эмилио открыл глаза, и София спрятала чувства, совсем как Энн.

— Сандос! — воскликнула она, легонько ухватив волосы Эмилио и подтянув их к его глазам. — Взгляните на это! Вы седеете, старик!

Он засмеялся. Улыбнувшись в ответ, София встала, озираясь, словно в этом мире было что-то (если не все), что интересовало ее сейчас больше мужчины, от которого она только что отвернулась.

— Итак, вы довольны своим выбором?

Не дождавшись ответа, Эмилио спросил опять:

— Радуетесь, что вы здесь?

— Да, я довольна своим выбором.

Перед тем как повернуться к нему, София посмотрела на лес, и, поведя рукой вокруг, спросила.

— Это оправдывает все потери, разве нет?

Она всегда знала, что ему известно, кем она была, и сейчас вновь задумалась, насколько это омрачает его мысли о ней.

— Прошлой ночью мне приснился сон, — сообщил Эмилио. — Я плыл в воздухе. И во сне я сказал себе: интересно, а почему я раньше не попробовал? Ведь это так легко.

— Дендритная конструкция, опосредованно отраженная в быстром сне, — сказала София. — Ваш мозг пытается сформировать отклик на длительную невесомость, за которой последовала новая сенсорная информация.

Прищурив глаза, Эмилио оглядел ее.

— Вы слишком долго общались с Энн. Да что за женщины в этой миссии? — вдруг вопросил он. — Если посмотреть в словаре слово «прозаический», то, наверное, прочтешь: «Невосприимчивый к поэзии. Смотри также София Мендес.» А мне почему-то кажется, что грезы — это откровения души.

Он молился, поняла София, а не спал.

Его голос был веселым, ироничным, но она видела его лицо и знала, что Эмилио не шутит. София попыталась определить это чувство, дать имя тому, что нахлынуло на нее, и поняла, что испытывает нежность. Это невозможно, подумала она. Я не могу допустить, чтобы это случилось.

— А помимо того, чтобы изводить меня, — продолжил он, — у вас есть какая-нибудь причина для…

София моргнула.

— О да, в самом деле, пора работать. Меня послала за вами Энн.

— Никто не ранен? — спросил он, поднимаясь на ноги.

— Нет. Но Робичокс готов начать эксперименты с местными пищевыми источниками. Энн хочет, чтобы вы помогли следить за реакцией.

Они пошли обратно в лагерь, на ходу дружески перешучиваясь. Но София тщательно выдерживала дистанцию, полагая, будто не подает виду, что наконец и она взвалила на себя груз, который Эмилио так долго нес за обоих, хотя она об этом не знала. Наперекор всему София Мендес выжила, сумев отгородиться от эмоций, своих и чужих. Это был старый навык, не раз ею применявшийся в прошлом, чтобы защитить себя, а ныне благородно использованный в интересах другого. Я Мендес, думала она. Мне все по силам.


Когда Эмилио и София присоединились к остальным, Энн, отвлекшись от своего ноутбука, мельком взглянула на парочку. Это случилось, поняла она, и немедленно углубилась в дела.

— Мы начнем с маленького куска мяса, — сказала Энн своим товарищам, рассевшимся в кружок перед лабораторной палаткой. — Марк хотел, чтобы начали с него, но в невесомости его так долго рвало, что я не хочу подвергать его дополнительному стрессу. Вот Джимми большой, здоровый и слопает все что дадут. Я надеюсь, он выживет, если здешняя пища окажется ядовитой.

Джимми засмеялся, хотя, похоже, немного нервничал. Энн не шутила.

— Эмилио, в течение следующих двадцати четырех часов будем наблюдать за ним посменно, — продолжила Энн. — Первые три часа — я, затем подключаешься ты.

— А чего можно ожидать? — спросил Эмилио, усевшись на траву между Аланом и Джорджем.

— Рвота в течение первого часа или около того. Затем желудочная боль. Потом боли в кишечнике и диарея, в диапазоне от беспокоящей до кровавой и угрожающей жизни, — серьезно сказала она, не отводя взгляда от Джимми. — Возможно кровоизлияние в мозг, похожее на инсульт, и полный набор повреждений кишечника, печени и почек, как временных, так и хронических.

— Ты никогда не получила бы разрешения на этот эксперимент от национальных органов здравоохранения, — заметил Джимми.

— Даже если бы лабораторные крысы каллиграфическим почерком подписали формы о согласии, — согласилась Энн. — Но мы не претендуем на исследовательский грант. Джимми, я тебя предупредила. Мы с Марком провели сотни тестов, но в любом веществе, настолько сложном, как ткань растения или животного, имеется бессчетное число химических соединений. Если хочешь отказаться, Алан готов тебя заменить.

Джимми не пошел на попятную, и они начали с небольшого количества жареной плоти зеленого карлика, поскольку эти зверьки водились тут в изобилии, а поймать их было легко. Все следили, как Джимми готовится принять первый кусочек.

— Пожалуйста, просто подержи его во рту тридцать секунд, а затем выплюнь, — инструктировал его Марк. — Ощущаешь какое-нибудь покалывание, онемелость вокруг губ или во рту?

— Нет. Совсем неплохо, — сообщил Джим. — Не мешало бы соли… На вкус — прямо как цыпленок.

Раздались стоны и возгласы, как он и рассчитывал, и Джимми широко улыбнулся.

— Так. Теперь еще кусочек, и на этот раз проглоти, — сказал Марк.

Джимми тут же уплел остатки мяса с пары маленьких лапок. И Марк заорал на него — к всеобщему удивлению, поскольку никто не знал, что Марк способен кричать:

— Больше никогда, понял? Есть протокол, и ты будешь ему следовать!

Смутившись, Джимми извинился, но, вопреки риску, на который он пошел, обошлось без вредных последствий, как немедленных, так и в течение всех двадцати четырех часов. Как и дождевая вода, которую они пили, мясо зеленых карликов, похоже, было безвредным.

Так и продолжали: Джимми первым узнавал вкус каждого образца, который они хотели проверить. Если ему не делалось худо, следующими это пробовали Алан и Д. У., затем Джордж с Марком, и наконец — София. Энн и Эмилио выполняли обязанности контрольных пациентов, записывая продукты, которые они тестировали, и отслеживая реакцию, готовые оказать немедленную помощь, если кому-то станет плохо. После опрометчивого поступка Джимми от протокола Марка не отступали ни на йоту. Если хоть кто-то испытывал покалывание или онемение, указывавшие на возможное отравление, этот образец подробно описывали, занося в отчет, и больше к нему не притрагивались. Если онемения не было, а образец был достаточно вкусным, они брали другой маленький кусок и глотали. Ждали пятнадцать минут и пробовали еще кусочек. Через час доедали остаток порции, надеясь, что им повезет, как Джимми.

Многие образцы отвергли из-за вкуса. Большинство листьев, которые они пробовали, были слишком горькими, а многие из фруктов — чересчур кислыми. Хотя из-за одного плода с великолепным вкусом даже у Джимми случился понос, Алан однажды покрылся сыпью, а Марка как-то после трапезы вырвало. Но мало-помалу они составили список продуктов, которые им вроде бы не вредили, хотя по-прежнему было неясно, есть ли в них питательные вещества. Чтобы узнать это, требовалось время и постепенный переход от диеты с преобладанием еды, привезенной с Земли, к рациону, состоявшему из местной пищи.


Планета казалась такой приветливой, и им было так хорошо, что неделя проходила за неделей, а возвращаться на «Стеллу Марис» никто не думал. Восхищаясь расточительной красотой нового мира, согретые его солнцами, укрываемые его лесом и, по крайней мере в перспективе, накормленные им, люди чувствовали себя как дома на планете, имени которой не знали, доверяли ее благожелательности и радушию.

Но только однажды утром Алан почему-то проспал. В расслабленной атмосфере этих дней Д. У. не поспешил его будить, но в конце концов решил растолкать к завтраку. Сперва с юмором, затем с беспокойством он потолкал Алана носком, затем потряс за плечо. Не добившись ничего, позвал Энн, по его интонации понявшую, что нужно захватить медицинскую сумку.

Выкрикивая имя Алана, непрестанно обращаясь к нему, она осмотрела его. Дыхательные пути открыты. Дыхание и сердечный ритм неровные.

— Алан, милый, возвращайся. Ну давай, родной, мы знаем, что ты с нами, — сказала Энн голосом, звучащим, как она надеялась, по-матерински, в то время как Д. У. приступил к ритуальному помазанию.

Зрачки Алана были расширены и неподвижны.

— Отец Пейс! — заорала она. — Вы опоздаете к мессе!

Ничего. Пытайся заинтересовать его, найди путь к нему, где бы он сейчас ни находился, вытащи его оттуда. Пульс нитевидный. В палате реанимации над Аланом хлопотала бы целая команда, вводя зонды, подключая электроды. В ее работе смерти никогда не уступали без боя. Энн приучили бороться, пока не остановится сердце, и даже после этого. Через пятнадцать минут кто-то взял ее за плечи и потянул назад, останавливая пневмокардиальную реанимацию. Поняв, Энн сдалась, но сидела рядом с Пейсом, держа его безвольную руку, пока Д. У. не забрал ее и не скрестил с другой над неподвижной, остывающей грудью Алана.

— Вы потребуете вскрытия, — сказала она. — Мне придется сделать это прямо сейчас. Без консервантов, в такой жаре…

Д. У. кивнул: им нужно знать.

— Я понимаю. Приступайте.

Джордж, знавший о работе Энн больше, чем ему хотелось бы, соорудил для нее стол высотой по пояс и отгородил кусок поляны занавесями, используя брезент, взятый из катера. Затем наполнил водой из ближнего ручья контейнеры, чтобы Энн могла полоскать инструменты во время работы, а также плотные черные пластиковые мешки для душа и поставил их нагреваться на солнце, зная, что, закончив, она захочет отмыться. Наконец выйдя из остолбенения, София пошла помогать Джорджу, снимавшую их с Энн палатку и устанавливающему ее в стороне от остального лагеря. Поблагодарив ее, он тихо объяснил, не прерывая работы:

— Ей трудно находиться рядом с людьми, когда у нее на руках, как сегодня, умирает пациент. К этому никогда не привыкнешь. Будет лучше, если потом мы какое-то время побудем одни.

Тем временем Эмилио помог поднять тело Алана на стол и задержался после того как Д. У., Джимми и Марк покинули огороженное место.

— Хочешь, чтобы я ассистировал? — спросил он с готовностью, хотя уже был бледен.

— Нет, — резко сказала Энн. Затем смягчилась: — Ты сам этого не хочешь. Даже не хочешь оставаться настолько близко, чтобы слышать. А я делала это тысячу раз. Я привыкла.

Но не с такими вот телами. Не с только что умершими, не с друзьями. На самом деле это была одна из худших и самых удручающих процедур, которые ей приходилось выполнять в жизни, полной весьма неприятного опыта. И одна из самых бесполезных. Спустя несколько часов она привела труп в приличный вид и позвала священников, которые облачили его в ризы и завернули в пластиковый кожух кричаще-желтого цвета, столь же неуместный и неприемлемый, как смерть, которую он скрывал.

К тому времени уже наступили сумерки. Сидя вокруг маленького костра, остальные прислушались к близкому шуму падающей воды, пока Энн под душем смывала с себя кровь, мозги, экскременты, содержимое желудка, намыливалась, чтобы устранить запах, и безуспешно старалась изгнать из сознания картинки и звуки. Когда она появилась — с мокрыми волосами, но переодевшаяся и вроде бы успокоившаяся, — было уже слишком темно, чтобы Д. У. смог разглядеть, насколько она устала и расстроена. Он подумал, что, возможно, ей было не так уж трудно, что она профессионал, очерствелый, не подверженный нервным срывам. Поэтому он позвал Энн к огню и спросил о результатах.

— Оставьте ее в покое, — сказал Джордж, одной рукой обнимая Энн и поворачивая к их палатке. — Можно же подождать до завтра.

— Нет, все в порядке, — возразила Энн, покривив душой. — Это не займет много времени. Явной причины смерти не выявлено.

— У него была сыпь, доктор. Возможно, аллергическая реакция на фрукт, который он съел, — тихо предположил Марк.

— Это произошло несколько дней назад, — терпеливо сказала Энн. — И сыпь была, наверное, контактным дерматитом. В его крови никаких признаков повышенного уровня гистамина, но нам следует исключить из нашего списка все, что он ел вчера.

Она снова повернулась, желая уйти в свою палатку, лечь вместе с Джорджем и в его объятьях напомнить себе, что она жива и рада этому.

— А как насчет аневризма? — спросил Эмилио. — Может, лопнул какой-то кровеносный сосуд?

Они искали прибежища в конкретике. Энн это понимала. Столкнувшись со смертью, люди ищут причины, пытаясь защитить себя от ее своеволия и глупости. Энн уже двадцать часов провела на ногах. Другие тоже, но они лишь ждали. Энн уперлась руками в бока и уставилась в землю, стараясь дышать глубоко и ровно, чтобы подавить раздражение.

— Эмилио, — произнесла она тихо, но отчетливо. — Я только что завершила вскрытие настолько доскональное, насколько это возможно в данных условиях. Что ты хочешь знать? Признаков внутреннего кровотечения нет. Нет сгустков крови ни в сердце ни в легких. Нет воспаления кишечника или желудка. Легкие свободны от жидкости. Печень в идеальном состоянии. Почки и мочевой пузырь не поражены. Инсульта не было. Мозг, — сказала она, изо всех сил стараясь говорить спокойно, потому что труднее всего было вынуть и обследовать мозг, — в полном порядке. Нет ни одного физического признака, который позволил бы мне объявить известной причину смерти. Он просто умер. Я не знаю, почему. Люди смертны, понятно?

Энн опять повернулась, чтобы уйти, найти какое-то место, где можно сесть и поплакать в одиночестве, и чуть не завопила, услышав вопрос Д. У:

— Как насчет укуса на его ноге? Он не выглядит серьезным, и мы все покусаны, но, может быть… Энн, должна быть причина…

— Вам нужна причина? — спросила Энн, разворачиваясь к нему.

Он замолчал, пораженный ее тоном настолько, что выпал из своей задумчивости.

— Вам нужна причина? Deus vult, pater[34]. Бог пожелал, чтобы он умер, — устраивает такая?

Она сказала это, чтобы шокировать Д. У., но шокировала всех, вынудив умолкнуть, и ощутила горькую радость, увидев, что это сработало. Она видела Д. У., замершего на середине фразы, неподвижного, с приоткрытым ртом; Эмилио с расширенными глазами; Марка, пораженного жестокостью, с которой она обратила привычный им возглас веры.

— Почему это так трудно принять, джентльмены? — спросила Энн, глядя на них. — Почему при удачном исходе все похвалы достаются Богу, но когда случается беда, то это промах доктора? Когда пациент остается в живых, всегда «слава Богу», а когда он умирает, винят врача. Хоть бы раз в моей жизни, ради разнообразия, кто-то обвинил Господа, когда пациент умер, а не меня.

— Энн, Д. У. не винит тебя…

Это был голос Джимми. Она почувствовала, что Джордж берет ее за руку, и стряхнула его пальцы.

— Черта с два не винит! Вы хотите знать причину? Я называю единственную, которую смогла придумать, и мне плевать, если она вам не нравится. Я не знаю, почему он умер. Я не убивала его. Проклятие, иногда просто умирают!

На минуту она задохнулась от ярости и отчаяния.

— Даже когда под рукой все новейшие технологии медицины, даже когда стараешься изо всех чертовых сил вернуть человека, даже когда перед тобой изумительный музыкант, даже когда он был здоров вчера и даже когда он, черт возьми, слишком молод, чтобы умирать. Иногда просто умирают, понятно? Спросите Бога, почему. Не спрашивайте меня.

Джордж держал ее, пока она не выплакала свою ярость, и сказал тихо:

— Он не винит тебя, Энн. Никто не винит.

И она знала это, но на минуту ей показалось, будто она все-таки виновата.

— Дьявольщина, Джордж! — прошептала Энн, вытирая рукавом нос и тщетно пытаясь перестать плакать. — Дерьмо. Я ведь даже не любила его так уж сильно.

Беспомощно она повернулась к Джимми и Софии, придвинувшимся к ней, но посмотрела на священников:

— Весь этот путь он прошел ради музыки и не услышал ее ни разу. Разве это справедливо? Он даже инструментов не увидел. Какой смысл был тащить его в такую даль: просто чтобы убить его сейчас? Что за грязную шутку выкинул Господь?


За долгие месяцы на борту «Стеллы Марис» было рассказано много историй. У всех них еще оставались секреты, но некоторыми воспоминаниями детства они делились, включая и Марка Робичокса.

Марк не был одним из тех парней, которые с семи лет знают, что хотят стать священниками, но был очень близок к этому. В пять лет ему поставили диагноз: острая лимфобластная лейкемия, — но ему повезло оказаться канадцем, его спас закон о всеобщем доступном здравоохранении.

— Лейкемия — это не так уж страшно, — рассказывал он. — Ты просто чувствуешь себя очень-очень усталым, и тебе хочется умереть, как усталому ребенку хочется спать. Но вот химиотерапия — ужасная штука.

Его мать делала что могла, но ей нужно было заботиться и о других детях. Поэтому пришлось его бабушке по отцу, которая, по всей видимости, не могла простить своему сыну, что он оставил семью, оправдываясь стрессом из-за болезни Марка, сидеть у постели внука, ублажать малыша сказками старого Квебека, молиться вместе с ним и с полной уверенностью убеждать, что новый вид операции, аутологическая трансплантация костного мозга, вылечит его.

— Лишь несколькими годами раньше та разновидность лейкемии, которой я болел, наверняка бы меня убила. И от самой трансплантации я едва не умер, — признался он. — Но несколько недель спустя… это походило на чудо. Моя бабушка была убеждена, что это и вправду чудо — в буквальном смысле, и Господь имеет на меня виды.

— А вы, Марк? — спросила София. — Вы тоже думали, что это чудо? И тогда решили стать священником?

— О нет. Я хотел быть звездой хоккея, — сказал он, вызвав всплеск удивленного смеха.

А когда ему отказались верить, Марк настойчиво прибавил:

— В средней школе я был очень неплохим вратарем!

После этого разговор перекинулся на спорт, а о детстве Марка больше не заговаривали. Но София была не так уж неправа, хотя прошло почти десять лет, прежде чем Марк Робичокс ясно осознал, что жизнь — это подарок Господа, который можно преподнести, а можно забрать.

Вместе с собой Марк привез на Ракхат четки своей бабушки, а также твердое убеждение, что всякая жизнь хрупка и мимолетна, вечен один лишь Бог. И он знал, что Энн этот ответ не удовлетворил бы. Почему? — спросила бы она. Почему должно быть устроено именно так?

В короткие часы перед первым из трех ракхатских рассветов Марк дежурил у тела Алана и наблюдал, как Джимми Квинн тихо переходит от палатки к палатке, слушая, соглашаясь, находя точки соприкосновения и передавая послания. У Марка, как и у каждого из членов миссии, были моменты, когда он втайне от других думал, что Алан Пейс может причинить неприятности, но никто не ожидал, что это произойдет вот так и что именно Энн, от которой не ждали худого, вобьет в группу клин.

Наконец, когда ночные звуки стихли и запел хор оранжевого солнца, Джимми направился через поляну к Марку.

— Благословенны миротворцы, — тихо произнес Марк. — Дипломатический подход возымел успех?

Джимми посмотрел в направлении, которое они называли востоком, потому что именно там начинался рассвет, и подвел итоги, загибая пальцы:

— Джордж считает, что виноват Д. У., слишком напиравший на Энн. Энн стыдится, что вспылила, и говорит, что ей в голову ударили двадцать лет фрустрации. Д. У. все понимает и сожалеет, что не подождал, пока Энн отдохнет. Эмилио тоже понимает Энн, но опасается, что были задеты твои чувства. София говорит, что Иов тоже спрашивал у Бога, но даже Иов не получил бы ответа на вопрос Энн.

Неожиданно Марк улыбнулся. Оранжевые солнечные лучи проникли сквозь восточную кромку леса и озарили его серебристые волосы, вернув им золотой оттенок юности. Он был замечательно красивым ребенком и даже в зрелом возрасте, когда прекрасные черты его лица несколько расплылись, мог показаться красавцем.

— Пожалуйста, скажи отцу Ярбро, что я хотел бы отслужить мессу. И убедись, что придет доктор Эдвардс, oui?[35]

Джимми подождал, не скажет ли Марк еще что-нибудь, но Робичокс отвернулся. Старинные четки опять заскользили в его пальцах, постукивая чуть слышно только для Марка да, возможно, для Господа.


Перед заупокойной службой возникла небольшая дискуссия на тему, следует ли зарыть Алана в землю, кремировать труп или забрать его на «Стеллу Марис». Суть была в следующем: заразит ли местную экосистему разложение его тела? К немалому облегчению Энн, Марк разделял ее мнение.

— Мы влияем на здешнюю экосистему с того момента, как вышли из катера, — сказала Энн охрипшим от горя голосом. — Мы дышали, блевали, выделяли отходы, роняли волосы и клетки эпителия. Эта планета уже получила прививку от любых бактерий, которые мы носим.

— Не стройте иллюзий, — добавил Марк Робичокс. — Наше присутствие — теперь часть истории этой планеты.

Поэтому была вырыта могила, и на ее край перенесли содержимое желтого кожуха. Началась литургия Воскресения Христова, а когда пришло время, Марк заговорил об Алане Пейсе, о красоте его музыки и о восторге, который он испытывал всего лишь несколько недель назад, слушая здешние песни.

— Алан недаром прошел этот путь, — сказал Марк. — Но остается вопрос Энн. Почему Господь привел его так далеко: лишь затем, чтобы он умер сейчас? — Он помолчал и перед тем, как продолжить, посмотрел на Софию. — Иудейские мудрецы говорят нам, что вся Тора — полные пять первых книг Библии — является именем Бога. Коль это лишь имя, то насколько же велик сам Господь? Отцы Церкви говорят нам, что Бог есть Тайна и что Он непостижим. Сам Господь в Священном писании говорит: «Мои мысли — не ваши мысли, ни ваши пути — пути Мои»[36].

Шум леса стих. В полуденную жару, когда совокупный свет трех солнц вынуждал прятаться многих животных, сиеста сделалась для людей нормой. Все они, священники и миряне, уже устали, изнывая от жары, и хотели, чтобы Марк побыстрей закончил. Но Марк дождался, пока Энн поднимет взгляд и встретится с ним глазами.

— Такое уж у людей положение: задавать вопросы вроде того, который задала Энн прошлой ночью, и не получать ясных ответов, — сказал он. — Возможно, это оттого, что мы не можем понять ответы, что мы неспособны знать Божьи пути и Божьи помыслы. В конце концов, мы лишь очень умные бесхвостые приматы, старающиеся изо всех сил, но ограниченные. Возможно, всем нам следует признать себя агностиками, неспособными постичь непостижимое.

Эмилио вскинул голову и с застывшим лицом посмотрел на Марка. Заметив это, Марк улыбнулся, но продолжал:

— Иудейские мудрецы также говорят нам, что Бог танцует, когда Его дети побеждают Его в споре, когда они вырастают и начинают мыслить. Поэтому вопросы вроде заданного Энн стоят того, чтобы их задавать. Спрашивать — это правильно. Если мы будем настойчиво вопрошать Господа, то, возможно, когда-нибудь постигнем его ответ. И тогда мы станем чем-то большим, нежели просто умными обезьянами, и будем танцевать вместе с Господом.

20

Неаполь: июнь 2060

— Рейес, успокойтесь! Здесь мы в гораздо меньшей опасности.

Теперь они не видели земли и вряд ли могли налететь на скалы, что, по опыту Джулиани, представляло реальную угрозу парусному судну внутри залива.

— Гораздо меньшая — это не то же, что никакая, — кисло ответил отцу Генералу Фелипе Рейес. — Я чувствовал себя намного лучше, пока мы могли видеть берег.

Прищурившись на солнце, Джулиани усмехнулся. Их яхта шла сейчас правым галсом в крутом бейдевинде. Он усадил Рейеса за румпель, рассудив, что тот сможет править, используя плечо и локоть. Обычно Джулиани брался за румпель сам, а новичкам поручал кливер и учил их, как приводить парус к ветру, но у Рейеса была слишком ненадежная хватка, чтобы управляться с тросами.

— Сегодня впервые за последние десять лет, считая воскресенья, когда я не должен присутствовать как минимум на четырех встречах, — сказал отец Генерал.

Обнаженный до пояса, загорелый и широкоплечий, он был в превосходной форме для человека его возраста. Фелипе Рейес, приземистый и неспортивный, остался в рубашке.

— Это изнашивает, поэтому перед каждой встречей я обращаюсь к Богу с искренним раскаянием. По статистике у меня хороший шанс умереть во время одной из них… Приготовьтесь к повороту, — предупредил Джулиани.

Когда рея прошла над его спиной, Рейес пригнулся гораздо ниже, чем требовалось. У него было видение — столь же яркое, как те, что являлись святой Терезе де Авила, — будто его вышвыривает за борт и он камнем идет на дно.

— Жаль только, что причиной тому история с Эмилио, — продолжал Джулиани, — но я очень рад возможности выйти в море.

— Вы любите это, верно? — сказал Рейес, наблюдая за ним.

— О да, я люблю. И, клянусь Богом, когда мне исполнится восемьдесят, собираюсь взять годичный отпуск и обогнуть на яхте земной шар! — объявил отец Генерал.

Ветер усиливался, а его направление как раз годилось для того, чтобы заложить руль влево.

— Парусный спорт — отличное лекарство против старости, Рейес. В парусной шлюпке все делается медленно и вдумчиво. Старость здесь не помеха. А если море решит преподать урок — что ж, старая спина не хуже молодой способна противостоять океану, так что тут опыт важнее, чем где-либо… Поворот.

Миновав двух мужчин в рыбацкой лодке, они поздоровались с ними, затем какое-то время плыли в молчании. После всех этих поворотов Рейс плохо представлял, где они находятся, но у него создалось впечатление, что они, возможно, обошли вокруг залива. Здесь было множество рыбаков. Странно, ведь уже довольно поздно.

— Вчера я попытался вытащить сюда Сандоса. Думал, ему понравится. Он посмотрел на меня так, будто я предложил совместное самоубийство.

— Возможно, испугался прогулки в шлюпке, — сказал Фелипе, стараясь не показать, что и сам изрядно напуган.

— Но вы же, парни, с острова! Как можете вы бояться моря?

«Вы, парни», отметил Фелипе. Множественное число. Вот тебе и не показал.

— Легко. Ураганы и загрязнение. Токсичные приливы и акулы. Ничто лучше островной жизни не убеждает, что наше место — на суше. — Фелипе смотрел на горизонт, стараясь не замечать штормовые облака. — Лично я никогда не учился плавать. Сомневаюсь, что и Эмилио умел. В любом случае, теперь слишком поздно, — сказал он, показывая свои протезы.

— Вам не придется плавать, Рейес, — заверил отец Генерал. Пару секунд он молчал, затем небрежно произнес:

— Расскажите мне про Эмилио. Давным-давно он был, знаете ли, одним из secundi во время моей учебы. Мы, primi, прозвали его «фаворит Бога». Казалось, когда-нибудь он возглавит восстание ангелов… Стремился быть лучшим во всем, от латыни до бейсбола. Тогда же Сандос отрастил бородку, которая сделала его похожим на Сатану из второсортных фильмов; это был изящный безмолвный ответ на подначки. Но это я понял позже. А затем я узнал Сандоса как ученого. Блестящего в своей области, насколько понимаю. Но каков он был в качестве приходского священника?

Выдохнув воздух, Рейес некоторое время сидел неподвижно. В точности, как он подозревал. За этим его и позвали.

— Он был хорошим священником. Очень приятный парень. Молодой. С отличным чувством юмора. Спортивный.

Трудно поверить, что это тот же самый человек. Все тепло и веселье сгинули. Неудивительно, учитывая обстоятельства. Слушания проходили неважно. Эмилио отвечал на вопросы односложно или терялся, пытаясь вспомнить дискуссии, которые, по его словам, слушал вполуха. Рейесу было неловко за него. Временами Сандос выглядел косноязычным, сбитым с толку, а когда на него давили, сердился и огрызался.

Они повернули вновь и подплыли к другой рыбацкой лодке. На сей раз рыбак окликнул отца Генерала. Напрягшись, Фелипе смог разобрать: Джулиани подтвердил, что будет присутствовать на венчании в июле. Похоже, отец Генерал знаком со многими рыбаками.

— Вы когда-нибудь слышали о бригаде басура? — внезапно спросил Фелипе.

— Нет. А что это? Basura означает по-испански «мусор», верно?

— Правильно. Сейчас-то я понимаю: это было типично для Сандоса. Произошло это в самом начале, когда он только вернулся в Ла Перла. Район… ну, это были трущобы. Множество самовольно вселившихся. На восточной окраине располагалось нечто вроде поселка из лачуг. Тамошних жителей не регистрировали, поэтому мусор не вывозили. Люди сбрасывали его в море или сваливали за холмами. Эмилио просто начал подбирать на улицах мусор. Мешок за мешком. Он относил их в Старый Сан-Хуан и оставлял перед домом Эдвардсов, чтобы городские службы вывозили эти мешки. У него возникли осложнения с муниципалитетом, но Эдвардсы заявили, что это их мусор. Так они выкрутились на какое-то время.

— Поворот.

Фелипе снова нырнул под рею, пропустив ее в сантиметре от своей головы, и продолжил рассказывать:

— Сначала дети просто собирались вокруг Эмилио — он потрясающе умел с ними ладить. Короче, они крутились вокруг него, и каждому он вручал мешок, и очень скоро образовывалась целая процессия ребятишек с большими мешками, следовавшая за Эмилио вверх по ступеням и оставлявшая эту невероятную кучу мусора перед жилищем Эдвардсов. А жили они в очень популярном среди туристов районе, поэтому жалобы посыпались тоннами.

— Дайте я угадаю. В итоге город решил, что лучше подбирать мусор на местах, чем затевать по этому поводу спор с весьма телегеничным священником.

— Еще бы! Я хочу сказать, Сандос мог быть обаятельным, однако никто не сомневался, что он будет таскать этот мусор наверх, пока ад не покроется льдом. И он, заявляя, что дети трудятся на благо общества, давал муниципалитету понять, что те же мальцы могли бы чистить карманы в Сан-Хуане, поэтому…

Джулиани помахал еще одному рыбаку.

— Знаете, я никогда не мог соотнести рассказы, слышанные мной про Эмилио, с человеком, которого знаю. «Обаятельный» — последнее слово, которое я выбрал бы, чтобы его описать. В иезуитском колледже он был самым угрюмым человеком, которого я когда-либо встречал. Никогда не улыбался. Работал как лошадь. А в бейсболе просто свирепствовал.

— Ну, латиноамериканские мальчики до сих пор стремятся к трем «f». Они хотят быть feo, fuerte и formal. — Он взглянул, проверяя, достаточно ли отец Генерал понимает испанский, и продолжил: — Опасными, сильными и серьезными. Идеал мачо. Полагаю, в детстве Эмилио перенес немало оскорблений, поскольку был маленьким и миловидным. Поэтому он компенсировал это, став очень серьезным и очень строгим.

— Ну, я бы сказал «угрюмым и враждебным», а не «серьезным и строгим». Я не уверен, что хотя бы раз видел, как Эмилио улыбается. Или слышал, как он говорит больше трех слов подряд. Когда его называют обаятельным или очаровательным, я начинаю сомневаться в том, что речь идет об одном и том же человеке. Поворот, — Джулиани показал на другую лодку, и Фелипе кивнул, сдвигая румпель. — Оказывается, Эмилио производит на людей неизгладимое впечатление и показывает фокусы, замечательно ладит с детьми… — Он умолк, но Рейес ничего не добавил, поэтому Джулиани продолжил: — Мне он всегда казался чопорным и нелюдимым, но у него сверхъестественная способность заводить друзей! Кандотти и Бер пройдут ради него по горячим углям.

— Могу я сесть по другую сторону? — спросил Фелипе. — Эта рука начинает уставать.

— Конечно. А хотите, я возьму румпель? Я часто ходил под парусом один, когда выпадала возможность.

К своему удивлению, Фелипе обнаружил, что не хочет уступать.

— Нет. Я просто пересяду, — сказал он и осторожно привстал.

Опустился довольно резко, потеряв равновесие из-за удара волны, но снова пристроился к румпелю.

— Начинаю понимать притягательность парусного спорта, — признался Фелипе. — Знаете, это моя первая прогулка на лодке. А когда вы начали ходить под парусом?

— Когда был ребенком. У нашей семьи имелся тридцатифутовый тендер. Мой отец научил меня ориентироваться по звездам, когда мне было восемь.

— Отец Генерал, могу я говорить откровенно?

Повисла пауза.

— Знаете, Рейес, — наконец сказал Джулиани, всматриваясь в горизонт, — что я ненавижу в этой работе: каждый спрашивает разрешения, прежде чем говорить откровенно. Говорите все, что хотите. И зовите меня Винчем, хорошо?

Застигнутый врасплох, Фелипе коротко рассмеялся, осознав, что совершенно неспособен назвать этого человека Винчем, но затем спросил:

— Когда вам впервые купили обувь?

Теперь настала очередь Джулиани растеряться:

— Понятия не имею. Наверное, когда начал ходить.

— Я получил свою первую пару, когда мне было десять. А раздобыл их для меня отец Сандос. Когда вы подросли, кто-нибудь сомневался, пойдете ли вы в школу? Я не имею в виду колледж. Но мог ли кто-то даже вообразить, что вы не пойдете в среднюю школу?

— Вижу, куда вы клоните, — негромко сказал Джулиани. — Нет, не было никаких сомнений. Была полная убежденность, что я должен получить образование.

— Конечно, — сказал Фелипе и добродушно пожал плечами, признавая, что для таких семей, как у Джулиани, эта позиция естественна. Там никому не приходилось ничего объяснять, поскольку была мать, был отец, оба образованные, им хватало денег на яхту, дом, машину. — Я хочу сказать, что если бы вы не пошли в священники, то могли стать банкиром или администратором больницы или еще кем-то, правильно?

— Да. Вероятно. Что-нибудь в этом роде. Бизнес, связанный с импортом или финансами, вполне мог бы стать заменой.

— И вы чувствовали, что имеете полное право стать кем захотите, верно? Вы умны, образованы, усердно трудитесь. Вы заслуживаете быть тем, кто вы есть и что вы есть, и находиться там, где находитесь.

Отец Генерал не ответил, но и не оспорил справедливость этого утверждения, и Фелипе продолжил:

— А знаете, кем был бы я, если б не стал священником? Вором. Или даже хуже. Я уже воровал, когда Эмилио проявил ко мне интерес. Он знал кое-что об этом, но не знал, что я граблю автомобили. В девять лет. А к тринадцати я подучился бы достаточно, чтобы их угонять.

— А если бы к Эмилио Сандосу не проявил интерес Д. У. Ярбро? — тихо спросил Джулиани. — Кем бы стал Эмилио?

— Торговцем, контрабандистом — сказал Рейес, наблюдая за реакцией Джулиани, чтобы понять, известно ли ему это. — Грязный героин, поставляемый из Мексики через Гаити. Семейная традиция. Все они сидели в тюрьме. Его деда и зарезали там. Отца застрелили в мелкой гангстерской войне. Брат был убит за утаивание доходов.

Фелипе замолчал, прикидывая, имеет ли он право рассказывать это Джулиани. Кое-какие из этих фактов общеизвестны; досье Эмилио, вероятно, содержало эту информацию, а возможно, и большую.

— Знаете, — сказал Фелипе, пораженный сейчас резким контрастом между своей жизнью, жизнью Эмилио и жизнями людей вроде Винченцо Джулиани, рожденных для богатства, высокого положения, — до сих пор бывают минуты, когда вор, которым я почти стал, кажется мне более настоящим, чем священник, коим являюсь уже несколько десятилетий. Выйти из трущоб, получить образование — означает стать навеки чужаком…

Он замолчал, вдруг смутившись. Джулиани никогда не сможет понять, какую цену мальчики-стипендиаты платят за свое обучение: неизбежное отчуждение от семьи, переставшей тебя понимать, от своих корней, даже от себя самого, того первичного «я», каким был когда-то. Рассердившись, Фелипе решил больше ничего не рассказывать об Эмилио Сандосе. Пусть Джулиани спрашивает у того напрямую.

Но отец Генерал сказал:

— Итак, ты принимаешь правила и стараешься избегать унижений.

— Да.

— И ты чопорен и официален прямо пропорционально тому, насколько сильно чувствуешь себя не в своей тарелке.

— Да.

— Спасибо. Это многое объясняет. Мне следовало бы понимать…

Когда они повернули к Неаполю и сблизились с очередной лодкой, то услышали еще один громкий разговор на итальянском. Уловив что-то насчет бамбинос, Рейес раздраженно спросил:

— Хоть кто-то из этих людей ловит на самом деле рыбу?

— Думаю, что нет, — добродушно ответил Джулиани. — Они, несомненно, разбираются в лодках, но не рыбачат.

Озадаченный, Фелипе посмотрел на него:

— Вы знаете всех этих парней, не так ли?

— Да. Троюродные братья, главным образом.

Когда Рейес это переварил, Джулиани усмехнулся.

— Не могу поверить. Мафия! Они мафия, верно? — сказал Фелипе, выпучив глаза.

— О, Бог мой. Я бы не сказал. Никто так не говорит. Конечно, я не знаю доподлинно, какой у них главный источник дохода, — признал Джулиани голосом сухим и мягким, как мука, — но вполне могу догадаться. — Взглянув на Фелипе, он едва удержался от смеха. — И в любом случае, мафия — это на Сицилии. В Неаполе это каморра. Означает то же самое, я полагаю, — задумчиво произнес он. — Забавно, не правда ли? Мой дед и дед Эмилио Сандоса занимались примерно одним и тем же. Теперь, когда я подумал об этом, Сандос немного напомнил мне моего деда. Он тоже был очаровательным человеком, когда находился среди своих, но был холоден и насторожен с людьми, которым не доверял или с которыми ему было неуютно. А я чувствовал, что удостоен чести быть в кругу его близких. И прошел бы по горячим углям ради моего деда… Поворот.

Фелипе был настолько ошарашен, что замешкался, и Джулиани пришлось дернуть его за плечо, убирая с пути реи. Он дал Рейесу время прийти в себя, а затем продолжил, вспоминая:

— Мой отец не был в этом замешан, но семейные деньги оставались такими же грязными. Я понял это, когда мне стукнуло семнадцать. Очень идеалистический возраст — семнадцать. — Отец Генерал бросил взгляд на Рейеса. — Никогда не перестаю удивляться разнообразию мотивов, по которым люди становятся священниками. Полагаю, что для меня обет бедности был изначально способом очиститься.

Он начал спускать кливер, а затем взял румпель, чтобы ввести яхту в док.

— Первый тендер, на котором я ходил под парусом, был подарком деда, купленным на грязные деньги. Если вдуматься, то эта лодка, вероятно, тоже куплена на них. И за них же приобретены уединение Сандоса и защита, в коей он нуждается даже сейчас, пока мы разговариваем тут. Вот почему мы в Неаполе, Рейес. Потому что моя семья владеет этим городом.


— Где вы научились делать такие перчатки? — спросил Эмилио у Джона.

Они сидели снаружи дома, по разные стороны деревянного стола, поставленного в зеленой тени виноградной беседки. Под конвульсивное стрекотание серводвигателей Эмилио упрямо поднимал со стола голыши, один за другим, роняя в чашку, затем вываливал их обратно, чтобы начать упражнение уже другой рукой; а Джон Кандотти тем временем подшивал последнюю пару перчаток.

Джон почти обрадовался, обнаружив в более ранней конструкции изъян: шов проходил слишком близко к рубцовой ткани между пальцами, натирая ее до крови. Это был удобный повод восстановить подобие мира. После того ужасного первого дня слушаний Сандос почти не разговаривал с ним — если не считать обвинений в том, что Джон не предупредил его.

— Я думал, вы поможете мне подготовиться к этому кошмару, — прорычал он, когда на следующий день Джон к нему подошел. — А вы позволили, чтобы я сунулся туда не готовым, — вы, сукин сын! Вы могли бы меня предупредить, Джон. Могли хотя бы намекнуть, о чем они станут говорить.

Джон растерялся.

— Я пытался! Черт, ну правда же! И в любом случае, вы знали, что произойдет…

Он тогда подумал, что Сандос его ударит, хотя это выглядело бы нелепо: маленький больной сердитый человек с искалеченными руками, напавший на здоровяка. Но Сандос развернулся и ушел. И больше недели даже не смотрел в сторону Джона.

Но в конце концов ярость улеглась, и сегодня Сандос выглядел усталым и подавленным. Утро выдалось трудным. Они обсуждали смерть Алана Пейса. Эдвард Бер предположил, что причиной могла стать аритмия. При вскрытии такие вещи не проявляются. Эмилио выглядел безразличным. Кто знает? Когда Джон предложил изменить конструкцию перчаток и сделать новую пару, Сандос вяло пожал плечами и, похоже, готов был сидеть с ним за одним столом — по крайней мере, пока Кандотти работает над новой моделью.

— Раньше я зарабатывал на жизнь, делая перчатки и туфли, — сказал Джон.

Эмилио поднял глаза:

— Когда я улетал, их производили на фабриках.

— Сейчас тоже. Но было время, когда немногочисленная группа людей задалась целью вернуть былое достоинство ручной работе, — сказал Джон и усмехнулся, скрывая смущение. — Каждый из нас овладевал каким-то ремеслом, и мы покупали лишь то, что сделано вручную, дабы создать рынок. Мы были не то чтобы луддитами или хиппи, но чем-то в этом духе. Сделаешь башмак — спасешь мир, понимаете?

Сандос вскинул руки — в тени тускло блеснули скобы:

— Похоже, это движение меня минует. Если только кто-нибудь не захочет зарабатывать на ручном складывании гальки в чашки.

— Ну, в любом случае это в прошлом. А вы уже лучше управляетесь, — заметил Джон, указывая на скобы наперстком.

Всего несколько месяцев назад Сандос напрягался почти до кровавого пота лишь затем, чтобы сомкнуть пальцы вокруг камня размером с кулак.

— Ненавижу эти штуки, — сказал Эмилио ровным голосом.

— Правда? Почему?

— Наконец-то. Простой вопрос — простой ответ. Я ненавижу скрепы, потому что они причиняют боль. А я устал от боли. — Эмилио посмотрел в сторону, наблюдая, как на ярком солнце, за тенью беседки, пчелы обхаживают лилейники и розы. — Мои кисти болят, в голове стучит, скобы натирают руки. Я все время чувствую себя чертовски погано. Я устал от этого до смерти, Джон.

Джон Кандотти впервые слышал, что Сандос жалуется.

— Вот оно что. Позвольте снять их, хорошо?

Он привстал и потянулся через стол, готовый расстегнуть ремни.

— На сегодня достаточно. Давайте.

Эмилио колебался. Его раздражало, что он не мог сам ни надеть, ни снять скрепы и зависел от брата Эдварда. Эмилио привык к этому и, что хуже, к самому Эдварду, но с тех пор как покинул госпиталь, редко позволял прикоснуться к себе кому-то еще. Убедить его было нелегко. В конце концов он протянул руки, одну за другой.

Когда тиски разжимаются, боль всегда усиливается — кровь возвращается в сдавленные, усталые мышцы. Задеревенев лицом, Эмилио закрыл глаза, ожидая, пока станет легче, и вздрогнул, когда Кандотти поднял его руку и стал массировать, стараясь вернуть ей чувствительность. Эмилио вырвался, испугавшись, что кто-то увидит и скажет что-нибудь оскорбительное. Наверное, та же мысль пришла в голову Кандотти, поскольку он не возразил.

— Эмилио, можно спросить вас кое о чем?

— Джон, пожалуйста… Я уже ответил сегодня на тысячу вопросов.

— И все-таки… почему они сделали с вами такое? Это была пытка? Похоже, здесь потрудился искусный хирург.

Сандос шумно выдохнул:

— Я не уверен, что сам понимаю. Процедура называлась хастаакала.

Развернув свои кисти на грубом дереве стола, точно торговец, демонстрирующий покупателю длину ткани, он без видимых эмоций поглядел на них.

— О пытках не было речи. Мне сказали, что иногда джанаата делают это своим друзьям. Супаари был удивлен, что мы испытываем адскую боль. Я не думаю, что кисти у джанаата так же чувствительны, как наши. Они не выполняют работу, требующую точности движений. Все это делают руна.

Похолодев, Джон ничего не сказал, но перестал шить и слушал.

— Возможно, они считали, что длинные пальцы выглядят красиво и эстетично. А может, хотели полностью контролировать наши действия. Мы не должны были работать, но после операции и не могли. О нас заботились слуги. К тому времени в живых остались только Марк Робичокс и я. Мы были на положении почетных слуг. — Его голос изменился, стал тверже, и снова вернулась горечь. — Я не уверен только, кому тут честь выпала. Полагаю, что Супаари. Думаю, это был способ показать, что он может позволить себе содержать бесполезных иждивенцев.

— Похоже на перебинтовывание ступней китайских аристократок.

— Наверное. Да, похоже. И это убило Марка. Он истекал кровью. Он… Я пытался им объяснить, что на раны нужно наложить давящие повязки. Но он все равно истекал кровью.

Сандос снова уставился на свои руки, затем посмотрел в сторону, быстро моргая.

— Вам тоже было больно, Эмилио.

— Да. Мне тоже было больно. Я смотрел, как он умирает.

Где-то вдалеке начал лаять пес, вскоре к нему присоединился другой. Они услышали женщину, кричавшую на животных, а потом мужчину, кричавшего на женщину. Сандос отвернулся, втянув ноги на скамью, и уткнулся лбом в поднятые колени. О нет, подумал Джон. Только не это опять.

— Эмилио? Вам плохо?

— Да, — сказал Сандос, поднимая голову. — Обычная головная боль. Если бы я смог хоть немного поспать, не прерываясь…

— Опять плохие сны?

— Дантов ад — без всяких шуток.

Это была попытка сострить, но ни один из них не улыбнулся. Какое-то время оба сидели молча, погруженные в свои мысли.

— Эмилио, — сказал Джон затем, — вы сказали, что Марк начал есть местные продукты с самого начала, когда вы и Энн Эдвардс еще выполняли роль контрольных пациентов, правильно?

— Проклятие, Джон. Дайте мне передышку. Я хотел бы спуститься на берег, ладно?

Он поднялся, собираясь уйти.

— Нет. Подождите! Простите, но это важно. Было там что-то, что вы ели, а Марк нет?

Сандос смотрел на него с непроницаемым лицом.

— Что, если у Марка Робичокса развилась цинга? Может, оттого что он ел тамошнюю пищу дольше, чем вы, или вы получали витамин С из какого-то продукта, которого он не ел. Может быть, как раз поэтому он умер от потери крови.

— Это возможно, — сказал Сандос наконец.

Снова отвернувшись, он сделал несколько шагов, выйдя на солнце, и вдруг резко остановился с невольным вскриком, а затем застыл столбом.

Джон вскочил из-за стола и подбежал к Сандосу.

— Что? Что случилось?

Сандос согнулся, тяжело дыша. Сердечный приступ, испуганно подумал Джон. Или один из спонтанных переломов костей, о которых предупреждали врачи. Ребро или позвонок просто распадается без предупреждения.

— Эмилио, говорите со мной! Вам больно? Что случилось?

Когда Сандос откликнулся, то заговорил с четкостью и внятностью профессора лингвистики, объясняющего что-то студенту.

— Слово хастаакала является сложным словом из ксаана, основанным, вероятно, на корне стаака. Суффикс ала указывает на подобие или параллель. Или на приближение. Префикс ха придает корню аспект активности, как у глагола. Стаака — это разновидность плюща, — произнес Эмилио контролируемым и ровным голосом, широко раскрыв невидящие глаза. — Он весьма симпатичный. Как и наши плющи, он может взбираться на более крупные и сильные растения, но имеет ветви, как у ивы.

Он поднял руки, грациозно уронив пальцы, словно ветви плакучей ивы, или стаака ивы.

— Это было каким-то символом. Я знал это из контекста. Думаю, Супаари пытался объяснить, но это было слишком абстрактно. Я доверял ему, поэтому дал согласие. О Боже…

Джон смотрел, как он тужится, производя на свет свое новое понимание. Это было мучительное рождение.

— Я дал согласие и за Марка тоже. И он умер. Я винил Супаари, но это была моя вина.

Побелевший, дрожащий, он поглядел на Джона, ища подтверждения тому, что принял как неизбежное умозаключение. Джон решительно отказался следовать его логике, не желая соглашаться ни с чем, что увеличило бы груз вины, который нес этот человек. Но Сандос был безжалостен.

— Вы понимаете это, правда? Хастаакала: быть сделанным как стаака. Стать физически зависимым от кого-то более сильного. Он предложил нам хаста'акала. Привел меня в сад и показал плющ, а я не связал эти вещи. Я думал, он предлагает нам с Марком свои покровительство и гостеприимство. Я думал, что могу доверять ему. Он спросил у меня согласия, и я согласился. И я его поблагодарил.

— Это было недоразумение, Эмилио. Вы не могли знать…

— Я мог! Я знал тогда все, что сейчас рассказал вам. Я просто не подумал!

Джон начал было протестовать, но Сандос не слушал.

— А Марк умер. Боже, Джон! О Господи…

— Эмилио, это не ваша вина. Даже если бы вы поняли насчет плюща, то не могли знать, что они сотворят такое с вашими руками, — сказал Джон, хватая Сандоса за плечи, поддерживая его, пока он оседал на землю, и опускаясь на колени вместе с ним. — Возможно, Робичокс уже был болен. Не вы изрезали его руки, Эмилио. Не из-за вас он истек кровью.

— Я несу ответственность…

— Есть разница между ответственностью и виновностью, — настаивал Джон.

Это было тонкое отличие и недостаточно утешительное, но вот так, сходу, рядом с рухнувшим на землю человеком, чье лицо было измождено бессонницей, а теперь вдобавок искажено горем, — Джон Кандотти не смог придумать ничего лучше.


Несколько суток спустя, наверное, уже после часа ночи, Винченцо Джулиани услышал первые признаки очередного кошмара. Он задремал за чтением в комнате, расположенной рядом с комнатой Сандоса, отпустив Эдварда Бера на эту ночь. «Старикам не требуется много сна, — сказал он Беру. — Вы станете бесполезны для Эмилио, если будете таким же измученным».

Возле кровати Эмилио имелся неприметный микрофон, передававший звуки его ночи в комнату отца Генерала. Словно молодой папаша, замечавший малейшее нарушение сна младенца, Джулиани полностью проснулся в тот момент, когда дыхание Сандоса стало хриплым и прерывистым. «Не будите его, — инструктировал Бер, под чьими глазами проступали тени от недосыпания и переживаний, связанных с кошмарами, посещавшими Эмилио три или четыре раза в неделю. — Иногда Эмилио справляется сам. Просто приготовьте таз».

В эту ночь Джулиани вышел в коридор, натягивая халат, и прежде чем вступить в комнату Эмилио, некоторое время прислушивался. Было полнолуние, и его глаза быстро приспособились к свету. Эмилио затих, и Джулиани с облегчением уже собирался было вернуться к себе, когда Сандос внезапно сел, хватая ртом воздух. Он пытался выбраться из постели, его незакрепленные и лишенные нервов пальцы запутались в простынях — казалось, Эмилио не сознает, что в комнате есть еще кто-то. Джулиани подошел к кровати, помог ему выпутаться и держал таз, пока рвота не прекратилась.

Брат Эдвард не преувеличивал силу приступов. Винченцо Джулиани был моряком, не раз имевшим дело с морской болезнью, но никогда не видел, чтобы человека так выворачивало. Когда все закончилось, Джулиани унес таз, помыл его и принес обратно, захватив пластиковый бокал с водой. Сандос принял стакан, неловко зажав его между запястий, и поднес к губам. Несколько раз он прополоскал рот, выплевывая воду в таз, затем позволил Джулиани забрать стакан.

Джулиани снова вышел из комнаты и вернулся с куском влажной ткани, чтобы обтереть пот с лица Эмилио.

— А, — сказал Сандос с иронией. — Вероника[37].

Когда Джулиани вернулся в третий раз, то пошел к деревянному стулу в углу комнаты, чтобы подождать там дальнейших событий. Некоторое время Сандос просто смотрел на него сквозь прямые черные волосы, мокрые от пота, — безмолвный и дрожащий, сгорбившийся на краю кровати.

— Итак, — наконец сказал Сандос, — вы соглядатай? Желаете посмотреть, как шлюха спит? Как видите, шлюха спит плохо.

— Эмилио, не говори так…

— Вас коробит от этого слова? Меня коробило — поначалу. Но я пересмотрел свое отношение. Кого называют шлюхой? Того, чье тело бесчестят ради удовольствия других. Я шлюха Бога, и я обесчещен. — Теперь он был неподвижен. Физические страдания отступили. — Как вы, мерзавцы, звали меня тогда?

— Любимец Бога, — едва слышно произнес Джулиани, испытывая жгучий стыд с опозданием на шестьдесят лет.

— Да. Мне было интересно, помните ли вы. Фаворит Бога! Разве не фавориткой обычно называли любовницу короля? Или его любовника. Его фаворит? — Прозвучал злой смех. — В моей жизни, если посмотреть со стороны, есть забавные параллели.

Джулиани моргнул. Заметив его реакцию, Сандос безрадостно улыбнулся. Затем отвернулся и, подтянув запястьями подушку, прислонился спиной к изголовью кровати. Когда он заговорил вновь, его тихий, с легким акцентом голос был холоден и мелодичен:

— «Луна зашла, и Плеяды тоже; это середина ночи». Вас не волнует, что вы находитесь в спальне с типом, пользующимся дурной славой? — с театральной дерзостью спросил Сандос.

Небрежно разбросав тонкие, покрытые синяками руки по верхушке изголовья, он приподнял одно колено.

Если бы не простыни, поза была бы похотливой, подумал Джулиани. И в то же время это могло быть осознанно провокационной имитацией фигуры на распятии, висевшем как раз над головой Сандоса. Однажды Винч Джулиани был обманут подобной обоюдоострой насмешкой и предпочел промолчать. Получив ярлык, понял он сейчас, Сандос склонен демонстрировать свое презрение к нему, устраивая балаган.

— Вас не волнует, — настаивал Сандос с подкупающей искренностью, — что один и без поддержки вы примете решение, которое вызовет скандал?

Картинка была ужасающе точной. Джулиани слышал собственный голос, видел, как в зеркале, свою самоуверенность и с трудом удерживался, чтобы не отвернуться.

— Эмилио, чем я могу тебе помочь? — спросил он.

— А в коме бывают сны? Меня часто интересовало, поможет ли мне пуля, удачно пущенная в мозг.

Джулиани против воли рассердился. Этот человек из всего способен сотворить проблему.

— За отсутствием пули, — продолжал Сандос, — вы можете снабдить меня достаточным количеством спиртного, чтобы каждую ночь я напивался до потери чувств. Все равно у меня постоянно болит голова. Похмелье едва ли будет заметно.

Джулиани поднялся и направился к двери.

— Не уходите, — сказал Эмилио. Это был вызов. Или призыв.

Помедлив, Джулиани вернулся к стулу. Это была трудная ночь, но старикам не требуется много сна.

21

Ракхат: месяц второй, контакт

Оставшись всемером, отрезвленные смертью Алана Пейса, члены иезуитской группы встряхнулись и начали подготовку к тому, чтобы покинуть Эдем, в котором они прожили почти месяц.

Подводя итоги в день похорон, когда отзвучали заключительные аккорды гимна иезуитов «Прими и обрети», Д. У. Ярбро тщательно взвесил все «за» и «против», решая, возвращаться ли им на «Стеллу Марис», прежде чем отправляться искать Певцов. Горючего для катера было не так много. Оценив расход топлива во время первого их приземления, он заключил, что баки катера вмещают от 103 до 105 процентов того, что требуется для полета с корабля на планету и обратно, — в чем им чертовски повезло, подумал он, взглянув на небо. В хранилище на борту астероида было достаточно топлива, чтобы совершить пять ходок в оба конца. Возможно, шесть, но это уже впритык. Тогда пять, решил Д. У. Рассчитав количество горючего для отлета, он вывел, что на четыре года приходится четыре ходки, необходимые для транспортировки припасов и товаров на обмен, — с небольшим резервом на экстренные ситуации.

Пока они понятия не имели, что может понадобиться для обмена, зато уже представляли, на сколько им хватит еды. Все больше переходя на местные продукты и здешнюю воду, они могли продержаться дольше, чем оценивали вначале. Лишь Энн и Эмилио все еще пребывали на контрольной диете, питаясь провизией, доставленной с Земли, но оба ели понемногу. К тому же теперь на один рот стало меньше. У них вполне хватало продуктов еще на одну неделю, но Д. У. решил, что ему будет спокойней, если они устроят тут полномасштабный продовольственный склад с запасами по меньшей мере на двенадцать месяцев. Поэтому он заставил всех трудиться, составляя списки вещей, которые не поместились в катер при первом спуске.

В собственный список Д. У. включил ружье, которое намеревался доставить сюда, не сообщая никому, поскольку не хотел по этому поводу никаких чертовых дискуссий. А еще дополнительную бухту троса. И хотя Д. У. скорее бы умер, чем признал это, он хотел привезти еще кофе. Здешний климат оказался довольно мягким, хотя от здешних гроз волосы буквально вставали дыбом, а когда три солнца светили одновременно, делалось жарко настолько, что не хотелось шевелиться. Людям требовалось здесь меньше одежды и больше крема от ожогов.

Но больше всего Д. У. не хватало «ультра лайта». Как и все оборудование, которое земляне привезли с собой, тот питался от солнечных батарей — крохотный двухместный самолет с крыльями, одетыми в пленку из фотогальванического полимера и снабжавшими энергией мотор в пятнадцать лошадиных сил. Изящный, как стрекоза, и в полете безупречен. При первом спуске для него не нашлось места. Теперь они могли бы использовать самолетик для обследования территории. Карты Марка были хороши, но Д. У. хотел слетать и своими глазами увидеть, с чем они столкнутся, — до того как группа двинется в путь.

Сунув планшет под мышку, он направился через поляну к Энн Эдвардс, сразу его заметившей. Прислонившись спиной к стволу «дерева» и уложив на колени ноутбук, подключенный к библиотеке «Стеллы Марис», она проверяла свои записи.

— Это мог быть эндокардит, — негромко сказала Энн, когда Д. У. приблизился. — Бактериальное заражение сердечных клапанов. Перед нашим отлетом я слышала о его новой форме. Он способен убить совершенно здорового человека, а при вскрытии хрен выявишь причину — даже на Земле.

Хмыкнув, он присел на корточки рядом с ней:

— А где он мог подхватить микробы?

— Убейте меня веником, Д. У, — сказала Энн, помахав рукой перед лицом, чтобы отогнать рой похожих на комаров существ, которых они прозвали маленькими педиками. — Мог носить их в себе, пока что-то не ослабило его иммунную систему настолько, что они смогли одолеть защиту. Иммунную систему могло подавить ультрафиолетовое излучение, мы ведь получаем тут приличную дозу ультрафиолета.

— Но вы не уверены, что это было то самое… как вы его назвали? Это эндо-дерьмо.

Подобрав прутик, Д. У. стал играть с ним, пропуская между пальцами, сгибая в обруч.

— Нет. Просто это лучшая догадка, которая есть на данный момент. — Энн закрыла ноутбук. — Трудно поверить, что он умер лишь вчера. Я сожалею о прошлом вечере.

— Я тоже, — сказал Д. У., глянув на нее одним глазом, а затем отведя взгляд и уставившись на лес — Допекать даму после такого трудного дня было не лучшей идеей.

Он отбросил прутик. Она протянула руку:

— Мир?

— Мир, — подтвердил Д. У., взяв ее руку и подержав несколько секунд, затем отпустил пальцы Энн и встал, закряхтев от боли в коленях. — Но он вряд ли будет прочным, если скажу, что я решил насчет наших ближайших планов.

Сузив глаза, Энн вскинула на него взгляд.

— Я собираюсь обратно на «Стеллу Марис» и хочу, чтобы вторым пилотом со мной полетел Джордж.

— Ничего себе, — сказала она.

Мимо ее ноги пронесся сине-зеленый быстрый элли, метнувшись в опавшие листья неподалеку, а в лесу был слышен вой доминиканцев.

— Энн, на симуляторе он был лучшим из группы, и я хочу, чтобы Джордж потренировался на реальной машине. К тому же, пока я буду грузить припасы, он сможет проверить системы жизнеобеспечения. Особых проблем с космической болезнью у него не было, поэтому надеюсь, что и в этот раз он не заболеет. Я знал, что вы будете злиться, но таков расклад.

— Наверное, он обрадуется, — удрученно произнесла Энн. — О черт, ненавижу эту затею!

— Миссис Эдвардс, я не спрашиваю разрешения, — сказал Д. У., но голос его звучал очень мягко. Он криво усмехнулся. — Просто подумал, что следует сказать заранее, чтобы вы могли обругать меня без свидетелей.

— Считайте себя обруганным, — сказала Энн, засмеявшись, хотя ее трясло. — Что ж, ладно. Это не первый раз, когда я стою неподалеку, ожидая, что Джорджа разорвет на куски. Или размажет по мостовой. Или раздавит, как жука. Чего только этот человек не вытворит для забавы!

Она покачала головой, вспоминая спуск по речным порогам, белым от пены, лазанье по скалам, гонки на мотоциклах по бездорожью.

— Вы когда-нибудь слышали старую шутку про парня, спрыгнувшего с Эмпайр-стейт-билдинг? — спросил Д. У.

— Ага. Во время полета он повторял: «Пока все идет неплохо. Пока все идет неплохо…» Это история жизни Джорджа в кратком изложении.

— Энн, он справится. Это хороший самолет, а у Джорджа талант к этим делам. И прежде чем мы отчалим, я еще раз усажу его за симулятор. — Д. У. поскреб щеку и улыбнулся. — Я ведь и сам не спешу разбиться и сгореть. Если мы запорем посадку и расплющимся о землю, то меня не причислят к святым мученикам. Мы будем осторожны.

— Говорите за себя, Д. У. Вы не знаете Джорджа Эдвардса, как знаю его я, — предупредила Энн.


На самом деле полет прошел почти идеально, без сучка и задоринки, а Джордж великолепно выполнил приземление. Хотя Энн была слишком напугана, чтобы на это смотреть, и пряталась за спинами Эмилио и Джимми, закрыв ладонями глаза. Когда она наконец осмелела, Джордж уже выбрался из катера и бежал к ней, вопя и улюлюкая. Затем подхватил и закружил ее, тараторя о том, как это было здорово.

Когда они угомонились, София улыбнулась Джорджу и направилась к Д. У., чтобы помочь провести послеполетную инспекцию.

— Вы выглядите слегка бледным, — негромко заметила она, двигаясь вдоль левого крыла.

— Он справился отлично, — пробормотал Д. У, — для чертова сукина сына, у которого больше храбрости, чем соображения.

— Несколько более волнующий полет, чем вы предполагали, — рискнула высказаться София и улыбнулась одними глазами, когда Д. У., буркнув что-то, нырнул под фюзеляж, где осматривал системы правого борта, пока его пульс не вернулся к норме.

Все еще дрожа, подошла Энн и поздравила Софию с очевидной эффективностью полетного симулятора.

— Меня подмывает сказать: «Благодарю, Господи!» — прошептала она, обнимая подругу. — Но спасибо тебе, София.

Софии это признание доставило удовольствие.

— Я тоже рада, что они вернулись здоровыми и невредимыми, — сказала она.

— Особенно радует, что цел и невредим катер, — без сантиментов заметил Марк, вдвоем с Джимми извлекая из грузового отсека упаковочный ящик.

И все молча согласились с ним. С этой планеты был лишь один путь, и каждый это знал.


Джордж, в полном восхищении от полета, теперь хотел попробовать пилотировать «ультра лайт», но на следующий день ему пришлось довольствоваться сборкой этого прозрачного миниатюрного самолета. Д. У. уже решил, что в первый раз с ним поднимется Марк, поэтому натуралист получил возможность оценить, насколько снимки из космоса совпадают с фактической топографией и распределением растительности.

Пока Джордж и Д. У. находились в воздухе, наземная команда готовила взлетную полосу для «ультра лайта», которому для разбега требовалось сорок метров. Осталось выкорчевать два пня, а затем подождать, пока выпадет надлежащее количество осадков, чтобы разрыхленный грунт сделался плотней, но не превратился в болото, — поэтому прошла почти неделя, прежде чем Д. У. и Марк смогли полететь вниз по ущелью, рассекавшему невысокую горную гряду, расположенную к северо-востоку от их поляны.

Несмотря на две весьма шумные посадки и один взлет, пока ничто не указывало на то, что о присутствии землян кто-то знает, и это было к лучшему. Свой маршрут они выбрали так, чтобы свести к минимуму возможность пролета над обитаемыми районами, а в здешних местах, похоже, перемещение по воздуху пока не получило развития. Еще пребывая на «Стелле Марис», Джордж составил список частот радиовещания, применяемых Певцами, и рекомендовал, чтобы для связи с корабельными системами и друг с другом иезуитская группа использовала УКВ и практически не обнаруживаемое широкочастотное кодирование — дабы не привлекать к себе внимание раньше времени. Но даже и так во время заключительной фазы их первого разведывательного полета Д. У. и Марку пришлось хранить радиомолчание. Спутники, используемые землянами для передачи сигналов, были не всегда доступны, и их уход из зоны видимости совпал по времени с завершением подготовки посадочной полосы.

Через пятнадцать часов, в последние пять из которых связи не было, Джимми нарушил тишину криком. Затем все услышали мотор «ультра лайта» и вскочили, обшаривая глазами небо в поисках самолетика.

— Там! — крикнула София, и они увидели, как Д. У. делает круг, заходя на посадку, а затем снижается для тряского приземления.

Выбираясь из кресла, Марк широко улыбался.

— Мы нашли деревню! Наверное, шесть или семь дней пути отсюда, если двигаться по речной долине, — сообщил он. — Прилепилась на утесе, примерно в тридцати метрах над рекой. Мы едва ее не пропустили. Очень любопытная архитектура. Почти такая, как у скальных поселков Анасази, но совсем не геометрическая.

— О, Марк! — простонала Энн. — Да всем наплевать на архитектуру.

— Вы нашли кого-нибудь из Певцов? Как они выглядят? — спросил Джордж.

— Мы никого не видели, — сказал Д. У., выбравшись наружу и потягиваясь. — Чертовщина какая-то. Место не выглядит брошенным. Не как город-призрак. Но мы не видели ни единой души.

— Место очень странное, — подтвердил Марк. — Мы приземлились по другую сторону реки и долго наблюдали, но смотреть было не на кого.

— Ну и что будем делать теперь? — спросил Джимми. — Искать другую деревню, где есть жители?

— Нет, — сказал Эмилио. — Нам следует идти в деревню, которую нашли Марк и Д. У.

Повернувшись, все с недоумением уставились на него, и Эмилио понял, что никто не ожидал, что у него есть мнение на этот счет. Не удержавшись, он расчесал пальцами волосы, но тут же выпрямился и вновь заговорил, с большей уверенностью, чем обычно:

— Мы пробыли тут некоторое время — в уединении. Как и надеялись, мы привыкли к планете, да? И сейчас у нас есть возможность обследовать эту деревню, причем тоже без посторонних глаз. Мне кажется, ситуация развивается шаг за шагом. А на следующем мы, возможно, встретимся с теми, с кем предназначено встретиться.

— Ты полагаешь, — нарушив молчание, спросил Марк Робичокс, с сияющими глазами поворачиваясь к Д. У, — что эта деревня является черепахой на шесте?

Фыркнув, Д. У. коротко рассмеялся, поскреб затылок и некоторое время пялился в землю, от души жалея, что когда-то помянул черепах. Затем он оглянулся на добровольцев. Джордж и Джимми явно были готовы взвалить на спины рюкзаки и отправиться в путь. Покачав головой, Д. У. беззвучно воззвал к Энн и Софии, надеясь, что хотя бы одна из них предложит что-нибудь логичное или практичное. Но Энн лишь пожала плечами, разведя руками, а София просто спросила:

— Зачем идти, когда можно лететь? Думаю, нам следует использовать «ультра лайт» в качестве транспорта. Мы можем переправить персонал и оборудование в несколько приемов.

Услышав это, Д. У. воздел руки и посмотрел на небо, сдаваясь, а затем пошел по кругу, уперев руки в бедра и бормоча под нос, что вся эта чертова затея сведет его в могилу. Но в конце концов остановился перед Эмилио Сандосом, которого знал со времени, когда тот был мальчиком, — на протяжении почти тридцати лет. Чьи изумленные, застенчивые, произносимые шепотом исповеди он теперь слушал, сам еле удерживаясь от слез. На секунду Д. У. захлестнуло чувство, будто он видел, как эта душа пускает корни, зреет, расцветает — причем в нечто такое, чего он никогда не ожидал, на что едва ли мог рассчитывать и что с трудом понимал. Мистик! — изумленно подумал он. В мои руки попал пуэрториканский мистик.

Все ждали его решения.

— Конечно, — наконец сказал Д. У. — Хорошо. Я согласен. Почему бы и нет? Там есть плоский участок, где я могу приземлиться, — не на виду, в нескольких милях к югу от деревни, на той же стороне реки. Самое тяжелое оборудование мы переправим с Мендес, поскольку она ничего не весит. А Квинн, когда до него дойдет очередь, может везти с собой эти чертовы зубные щетки.

Раздались радостные возгласы, все разом начали говорить, радостно хлопая ладони друг друга. Посреди этой кутерьмы молча стоял Эмилио Сандос, вроде бы слушая. Но он не слышал ничего из обсуждения планов, происходившего вокруг него. Когда Эмилио вернулся оттуда, где он был, то увидел неподалеку Софию Мендес, столь же отстраненную от остальных, как и он, и наблюдавшую за ним умными, изучающими глазами. Он встретил ее взгляд без смущения. А затем этот момент прошел.


Одного за другим их доставляли через лес, вдоль течения реки, в более сухую, заслоненную горами от ветра местность, на исходную позицию, которую присмотрел Д. У. Они взяли с собой палатки, радиоаппаратуру и двухнедельный запас продуктов, основную часть груза оставив храниться в катере, который Д. У. запер и замаскировал. Последнее, на что каждый из них посмотрел, поднимаясь со взлетной полосы к небу, была могила Алана Пейса. На ней лежали цветы, но никто не признался, что их положил, и никто это не комментировал.

К востоку от гор все казалось несколько уменьшенным и не таким цветистым, как в лесу. Краски здесь были более приглушенными и запыленными, а безопасность животных больше зависела от маскировки и умения скрываться. Вместо изящных пологов леса тут произрастали древоподобные растения, отстоящие друг от друга далеко, но с многими стволами и переплетенными ветвями. Тем же вечером, между вторым и третьим заходами солнца, Джордж нашел место в скалах, чтобы спрятать разобранный «ультра лайт», пока остальные сооружали новый продовольственный склад. Во время работы они постоянно вздрагивали из-за маленьких серо-голубых животных, которых Энн окрестила сердечниками за их взрывные, как взлет куропатки, прыжки, от которых могло остановиться сердце. Голоса людей звучали громко, даже если они говорили тихо. Не сговариваясь, в эту ночь поставили палатки очень тесно. Впервые с момента приземления все ощущали себя чужими, неуместными и слегка напуганными, когда, забравшись в спальные мешки, пытались хоть немного поспать.

На следующее утро Марк повел их вниз по долине реки, к укромному месту, откуда можно было видеть деревню, — хотя сначала никто не мог понять, на что он указывает. Было удивительным, если не чудесным, что Марк вообще ее заметил, пролетая мимо на «ультра лайте». Устроенные так, чтобы сливаться с окружением, террасы и каменная кладка безупречно смыкались со слоистым, обточенным рекой камнем обрыва. Линии крыш обнаруживали внезапные сдвиги, меняя высоту и материал, чтобы имитировать просадку и сдвиги скальной породы. Проемы не были ни квадратными, ни единообразными, они разнились, подстраиваясь под затеняющие выступы, где настоящая скала раскалывалась и осыпалась к реке.

Даже на таком расстоянии были видны комнаты, которые открывались прямо на террасы, нависавшие над рекой. И большие, сплетенные из речного тростника зонтики, почти незаметные в окружении листвы и вьющихся растений. Эти сравнительно хрупкие сооружения подтверждали впечатление Д. У., что еще недавно деревня была заселена, — без ремонта они не выдержали бы долго.

— Эпидемия? — негромко спросил Джимми у Энн.

Они ждали, но никто не появлялся, и вид опустелых жилищ наводил ужас.

— Нет, не думаю, — сказала она тихо. — Тогда мы увидели бы трупы, услышали плач или что-то в этом духе. Может, идет война и всех эвакуировали?

Какое-то время они наблюдали, размышляя и изучая деревню, пытаясь оценить численность населения и шепотом высказывая мрачные предположения насчет пропавших жителей.

— Ну ладно, давайте глянем поближе, — наконец сказал Д. У.

Он назначил Джорджа и Джимми наблюдателями. Прихватив радиопередатчики, они расположились над деревней, чтобы видеть разом реку и равнину к востоку от утесов. Затем Д. У. разрешил Марку провести остальных вверх по обрыву, где они начали осторожный осмотр жилищ, в которые можно было войти с террас, ничего не трогая и не ломая.

— Я чувствую себя, словно девочка из сказки про трех медведей, — прошептала Энн, пока они заглядывали в комнаты, шли по коридорам, пробирались по наружным скальным тропам.

— Я надеялся найти какие-нибудь вещи, по которым можно было бы судить, как выглядят люди, — признался Марк.

Стены тут были голыми, камень не штукатурили и не красили. Скульптуры не попадались — вообще никаких предметов изобразительного искусства. Меблировка комнат скудная, домашних пожитков тоже немного, хотя на всем лежала печать мастерства. В некоторых помещениях были разбросаны большие подушки с прекрасно вышитыми яркими чехлами; в других комнатах имелись низкие платформы из зернистого материала, похожего на дерево, — они могли служить столами. Или, возможно, скамьями. Отделка была превосходной.

Исход обитателей не выглядел поспешным. Тут были комнаты или же места, явно используемые для приготовления пищи, но никакой еды не было оставлено. Люди нашли закрытые контейнеры, возможно, содержащие продукты питания, но, не желая взламывать печати, не стали ничего открывать. Высокие полки, вырубленные в скале, были заполнены горшками, чашами, тарелками, керамическими емкостями всех видов, а высоко над головами, с рам, врезанных в стропила, свисали ножи и прочие кухонные инструменты.

— Что ж, у них есть руки, — сказала Энн, глядя на рукояти ножей. — Не могу вполне решить, как я держала бы эти штуковины, но что-то вроде пальцев тут задействуется.

— Наверное, они ближе к росту Джимми, чем к нашему, — сказала София.

Почти все хранилища располагались намного выше, чем она могла достать. На Земле у нее возникали схожие проблемы, но здесь это ощущалось сильней. Ей показалось странным, что все тут помещалось или слишком низко, или слишком высоко.

После первого обхода они не смогли понять принцип, по которому устроены здешние жилища. Помещения варьировались по размерам и форме, часто копируя естественные полости в скале, но с небольшим расширением объема. В одной очень большой комнате они обнаружили многочисленную коллекцию огромных корзин. В другой, поменьше, — красивую, плотно закупоренную стеклянную посуду, наполненную какой-то жидкостью. Еще довольно долго люди продолжали бродить в жутковатом безмолвии, каждую секунду ожидая столкнуться неизвестно с чем. А когда уже собирались уходить, из крохотного радиодинамика прозвучал голос Джорджа, нарушив тишину:

— Д. У.?

Услышав собственного мужа, Энн едва не подпрыгнула, а вокруг раздался удивленный смех, который Д. У. прекратил взглядом.

— Слушаю.

— Угадайте, кто идет к обеду?

— Далеко они? И сколько их?

— В данный момент я вижу только одного. Он огибает холм примерно в пяти милях к северо-востоку отсюда. — Последовала короткая пауза. — Ну и ну! Да тут целая банда. Шагают. Большие и маленькие. Похожи на семьи. Несут что-то. Корзины, я думаю. — Джордж опять ненадолго умолк. — Что прикажете нам делать?

Наскоро выяснив мнение остальных, Д. У. уже собирался ответить, когда Эмилио внезапно устремился наружу через ближнюю террасу. На секунду задержавшись, чтобы сорвать, непонятно зачем, маленькие цветы с лиан, он стал взбираться к сторожевому посту Джорджа. Открыв рот, Д. У. смотрел, как Эмилио уходит. Затем глянул на Энн, Марка, Софию и сказал в микрофон:

— Мы идем. Встречайте нас.

Они догнали Эмилио, когда он уже поднялся к плато, нависавшему над речным ущельем, и там к ним примкнули Джимми и Джордж. С этого возвышения они могли видеть грунтовую дорогу, которая вела к группе из нескольких сот особей, топавших по своим делам. Повинуясь некоему внутреннему приказу, Эмилио уже направился вниз по дороге — ровным шагом, без спешки, но и без колебаний.

— Похоже, моих приказов уже не ждут, — пробормотал Д. У., не обращаясь ни к кому конкретно.

А откликнулся на его слова Марк:

— Ах, mon ami[38], полагаю, мы сейчас на том самом столбе, и угодили туда не сами по себе. Deus qui incepet, ipse perficiet[39].

Бог, который это начал, доведет затею до завершения, подумала Энн и задрожала, несмотря на жару.

Все шестеро последовали за Эмилио, глядя, как он нагибается, подбирая маленькие яркие камешки, листья — что подворачивалось под руку. Словно сознавая, что его действия могут показаться безумными, он обернулся к ним и коротко улыбнулся, сияя глазами. Но прежде чем они смогли сказать что-то, Эмилио снова отвернулся и продолжил свой путь по тропе, пока не прошел половину расстояния до жителей деревни. Здесь он остановился, дыша чуть учащенно — отчасти из-за ходьбы, отчасти из-за важности момента. Остальные подтянулись ближе, но, признавая его главенство, оставили Эмилио стоять на несколько шагов впереди, где его серебристо-черные волосы раздувал ветер.

Теперь люди могли слышать высокие мелодичные голоса и обрывки речи, приносимые к ним шаловливым ветром. Они не заметили, чтобы кто-то отдал приказ перестроиться, но Д. У. вдруг осознал, что малыши стягиваются к центру толпы, а спереди и по бокам возникают рослые, могучие с виду особи, невооруженные, насколько он мог видеть, но настороженные и глядевшие прямо на иезуитский отряд.

— Никаких внезапных резких движений, — тихо посоветовал Д. У., стараясь говорить так, чтобы его слышали все, включая Эмилио, сохранявшего неподвижность, — стройная прямая фигура в черном. — Стойте немного порознь, чтоб они видели каждого. И руки держите на виду.

Ни в одном, ни в другом отряде не было паники. Остановившись в нескольких сотнях шагов от Эмилио, туземцы сгрузили с себя большие добротные корзины, наполненные чем-то легким, судя по тому, как их ворочали даже более мелкие особи. Никто из них не носил одежды, но у многих вокруг конечностей и шеи были повязаны яркие ленты, развевавшиеся на ветру. В эту секунду бриз подул в лицо людям, и Д. У. вдруг ощутил изысканный цветочный аромат, исходивший, как ему сперва показалось, от толпы. Затем он пригляделся к ажурным корзинам и сообразил, что они наполнены белыми цветами.

Несколько минут обе группы просто стояли и смотрели друг на друга, тонкие голоса подростков пресекались шиканьем взрослых, бормотание и перешептывание стихали. Толпа успокоилась. Д. У. взял на заметку тех, кто говорит, а кто помалкивает во время дискуссии, развернувшейся затем. Особи, стоявшие по краям, оставались настороже и в обсуждение не встревали. Пока Д. У. разбирался с командной структурой аборигенов, Энн Эдвардс изучала их анатомию. Два вида различались не настолько, чтобы показаться друг другу уродливыми. Тела были сконструированы по общей схеме: двуногие, с передними конечностями, приспособленными для хватания и манипулирования.

Лица тоже были во многом схожи, а различия не казались Энн шокирующими или безобразными; она сочла туземцев красивыми, как находила красивыми многие другие виды, и на Земле, и здесь. Крупные подвижные уши, стоящие торчком и помещенные по сторонам головы, в верхней ее части. Роскошные глаза — большие и с густыми ресницами, невозмутимые, как у верблюдов. Нос выпуклый, широкий сверху, а ниже плавно выгибавшийся вперед, дабы соответствовать челюстям, выступавшим заметнее, чем у людей. Рот безгубый и широкий.

Конечно, различий было немало. Прежде всего бросалось в глаза, что у людей, в отличие от аборигенов, нет хвостов, — аномалия даже на их родной планете; у подавляющего большинства земных позвоночных имеются хвосты, и Энн не могла понять, почему их утратили некоторые приматы и гвинейские свиньи. И другая человеческая странность проступила здесь, как и на Земле: сравнительная безволосость. Мускулистые плечи жителей деревни покрывала гладкая плотная шерсть. Каждый из них лоснился, точно сиамский кот, — цвета буйволовой кожи, с восхитительными темно-коричневыми отметинами вокруг глаз, похожими на макияж Клеопатры, и темной полосой, сбегавшей по хребту.

— Они так прекрасны! — выдохнула Энн и удрученно задумалась, не сочтет ли такой красивый народ отталкивающими людей — плосколицых и уродливых, с нелепыми клочьями белых, рыжих, коричневых, черных волос; разных по высоте, бородатых и гололицых, а вдобавок различающихся по половым признакам. Мы чужеземцы, подумала она, — в полном смысле этого слова…

Из центра толпы вышел индивидуум среднего роста и неопределенного пола. Едва дыша, Энн смотрела, как он отделяется от группы, направляясь к ним. Она поняла, что Марк занимается похожей биологической оценкой, потому что когда существо приблизилось, он вполголоса воскликнул:

— Глаза, Энн!

Каждый глаз содержал сдвоенную радужную оболочку, устроенную в форме горизонтальной восьмерки вокруг двух зрачков разного размера, — подобно причудливому глазу каракатицы. Такое люди видели и раньше. Но от чего Энн остолбенела, так это от их цвета: темно-голубой, почти фиолетовый, светящийся, словно стекло витражей в Шартрском соборе.

Эмилио продолжал сохранять неподвижность, позволяя субъекту, стоявшему перед ним, проявить инициативу. Наконец тот заговорил.

Это был язык с резкими взлетами и понижениями звука, полный гласных и мягких жужжащих согласных, текучий и плавный, без отрывистых перепадов и ритмичной переменчивости языка Песен. Он даже более красив, решила Энн, но ее сердце упало. Этот язык был также непохож на язык Певцов, как итальянский непохож на китайский. Вся работа впустую, подумала она. Джордж, как и все члены группы учившийся у Эмилио узнавать язык Певцов, видимо, подумал о том же. Наклонившись к Энн, он прошептал:

— Дьявольщина! В «Звездном пути» все говорили на английском.

Она ткнула его локтем, однако улыбнулась уголками губ и, продолжая вслушиваться в чужую речь, взяла Джорджа за руку. И стиснула ее крепче, когда существо перестало говорить, и ждала, чем ответит Эмилио.

— Я не понимаю, — сказал Эмилио мелодичным звонким голосом, — но я могу научиться, если вы станете меня учить.

Что произошло затем, было загадкой для всей иезуитской группы, кроме Сандоса. Говорун вызвал из толпы некоторое число особей, включая нескольких подростков, — одного за другим. Каждый коротко говорил что-то Эмилио, который встречал их спокойным взглядом и повторял каждому: «Я не понимаю». Он был почти уверен, что те обращаются к нему на разных языках или диалектах, один из которых несомненно был языком Певцов, и Эмилио понял, что они переводчики и что их лидер пытается найти какое-нибудь наречие, которое окажется для них общим. Не преуспев в этом, взрослый вернулся в толпу. Там опять началось обсуждение, длившееся довольно долго. Затем подросток, значительно более мелкий, чем кто-либо из говоривших ранее, вышел вперед вместе с другим взрослым, который что-то произнес успокаивающе, прежде чем мягко подтолкнуть малышку, понуждая приблизиться к Эмилио в одиночку.

Она была худосочным ребенком, тощим и нескладным. Видя, как она подходит, испуганная, но решительная, Эмилио медленно опустился на колени, чтобы не возвышаться над ней, как над ним маячил тот взрослый. Казалось, в эту минуту они остались одни, забыв про остальных, сосредоточившись друг на друге. Когда малышка приблизилась, Эмилио выставил руку ладонью вверх и сказал:

— Привет.

Помедлив лишь мгновение, она вложила свою руку — теплую, с длинными пальцами — в его ладонь, и повторила:

— Привет.

Затем произнесла голосом столь же мелодичным и звонким, как у Эмилио:

— Чаллалла кхаери.

И наклонилась вперед, положив голову на его плечо. Когда она это сделала, Эмилио расслышал легкий вздох.

— Чаллалла кхаери, — повторил он и с серьезным видом воспроизвел ее телесное приветствие.

Жители деревни разом загалдели, громко и возбужденно. Это было неожиданно, и люди отступили на шаг, но Эмилио продолжал смотреть не малышку и видел, что она не испугалась и не отодвинулась. Он удержал ее руку и, осторожно подтянув к своей груди, сказал:

— Эмилио.

Малышка вновь повторила слово, но на сей раз не справилась с гласными, и получилось:

— Ми-ило.

Улыбнувшись, Эмилио не стал ее поправлять, думая: «Довольно близко, chiquitita[40], довольно близко». Он почему-то решил, что это девочка, и уже полюбил ее всей душой. Теперь он ждал, зная, что малышка потянет его руку к себе. Она так и сделала, хотя прижала ее ко лбу, а не к груди.

— Аскама, — сказала она.

Эмилио повторил слово — ударение на первом слоге, а второй и третий едва обозначаются, произносятся быстро и слитно, слегка понижаясь в тоне.

Затем он сел, скрестив ноги, в тонкую коричневато-желтую пыль тропы. Аскама тоже чуть сдвинулась, чтобы смотреть ему в лицо, и Эмилио знал, что обе группы, туземцы и пришельцы, видят их с двух сторон. Перед своим следующим шагом он повернул голову и встретился глазами со взрослым, который вывел малышку вперед и сейчас стоял невдалеке, неотрывно следя за Аскамой. Привет, мама, подумал Эмилио. Потом опять сосредоточился на девочке. Подавшись назад в легком удивлении, он издал тихий возглас и, широко открыв глаза, спросил:

— Аскама, что это?

Протянувшись за ее ухо, рука Эмилио внезапно вынула цветок.

— Си зхао. — воскликнула Аскама, изумленная сверх всякой меры.

— Си зхао, — повторил Эмилио. — Цветок.

Он оглянулся на взрослого, широко открывшего рот. Та не пошевелилась, поэтому Эмилио продолжил, сотворив из пустоты уже два цветка.

— Са зхай. — вскричала Аскама, называя, по-видимому, форму множественного числа.

— Воистину са зхай, chiquitita, — прошептал он, улыбаясь.

Вскоре вперед вышли и другие дети, их родители тоже придвинулись, и вот уже обе группы, пришельцы и местные, соединились, увлеченные представлением, окружив Аскаму и Эмилио, который заставлял камушки, листья и цветы множиться, исчезать, появляться, а заодно узнавал то, что могло быть числами, существительными и, что более важно, выражениями удивления, озадаченности, восторга, следя за лицом Аскамы, поглядывая на взрослых и детей, чтобы проверить реакцию, впитывая язык тела и отражая его в танце открытия.

Улыбаясь, исполненный любви к Господу и Его творениям, Эмилио наконец протянул руки, и Аскама с готовностью устроилась на его коленях, удобно свернув вокруг себя мускулистый, сужающийся к концу хвост и наблюдая, как он приветствует других детей, начиная узнавать их имена в свете трех солнц, прорвавшемся сквозь облака. Эмилио ощущал себя призмой, преломляющей Божью любовь, словно дневной свет, испускающей ее во все стороны, и это чувство было почти осязаемым, пока он усваивал и повторял как можно больше из того, что ему говорили, мигом улавливая музыкальность и ритм речи, звучание фонем, охотно принимая негромкие поправки Аскамы, если что-то он произносил неверно.

Когда разговор стал более хаотичным, Эмилио рискнул и залопотал какую-то бессмыслицу, с серьезным видом подражая мелодике и базовому звучанию фраз, но более не стараясь быть точным в выборе слов. Такая тактика неплохо сработала при общении с гикую, а вот островитяне Трука оскорбились. К его облегчению, здешних взрослых это, похоже, позабавило; не было возмущенных криков или угрожающих жестов, а дети визжали и наперебой требовали, чтобы он «поговорил» с ними в этой веселой и глупой манере.

Эмилио понятия не имел, сколько прошло времени, но почувствовал, что спину ломит, а ноги затекли под весом Аскамы. Сняв малышку со своих колен, он с трудом поднялся, но держал ее за руку, озираясь, словно впервые все это увидел. Он заметил Джимми и Софию, которая крикнула ему: «Волшебные фокусы! Сандос, вы скрыли это от меня!» — поскольку этого не было в ее ИИ-программе. Потом Эмилио увидел Марка Робичокса, затерявшегося в толпе, — с малышом на плечах, который гордо смотрел поверх взрослых. И был там Д. У., чьи глаза, как ни поразительно, наполняли слезы. Эмилио поискал взглядом Джорджа и Энн Эдвардс. В конце концов он нашел их, взявшихся за руки, и Энн тоже плакала, но Джордж радостно ему улыбнулся и сказал, повысив голос, чтобы пробиться сквозь гвалт, устроенный детьми:

— Если кто-то спросит, мне сто шестнадцать!

Откинув голову, Эмилио Сандос засмеялся.

— Боже! — крикнул он в солнечный свет и, наклонившись, поцеловал Аскаму в макушку, а затем притянул малышку к себе, будто хотел заключить в объятия все мироздание.

— Боже, — снова прошептал он, закрыв глаза, с ребенком на руках. — Вот для чего я был рожден!

И это была чистая правда. Вся его жизнь была лишь прелюдией к наступившей гармонии.

22

Неаполь: июнь 2060

— Итак, этому ребенку поручили учить ваш язык и обучать вас своему — верно? — спросил Йоханнес Фолькер.

— По сути, да. Руна — торговый народ. Чтобы вести дела, им нужно знать много языков. Их дети, как и наши, обучаются языкам быстро и с легкостью, поэтому они этим пользуются, понимаете? Каждый раз, когда формируется новое партнерство, ребенка совместно воспитывают его семья и делегация чужаков, в которую тоже входит ребенок. Чтобы наладить всестороннее общение, требуется года два. Затем язык передается потомкам руна. С обретенными торговыми партнерами поддерживаются стабильные отношения, развиваемые на протяжении поколений.

Был пасмурный безветренный день. Они оставили окна открытыми, и ровный шум теплого июньского дождя гармонировал с тихим монотонным голосом Эмилио Сандоса. Винченцо Джулиани перенес слушания на вторую половину дня, что позволяло Сандосу выспаться утром, если ночь выдавалась трудной. Похоже, это помогло.

— И они вообразили, будто вы ребенок, выполняющий эту функцию? — спросил Йоханнес Фолькер.

— Да.

— По-видимому, оттого, что вы были ниже ростом, чем остальные в вашей группе? — предположил Фелипе Рейес.

— Да. И потому, что я осуществлял первые попытки по установлению контакта, как это делает переводчик. На самом деле долгое время только Квинна принимали за взрослого. По меркам руна он примерно среднего роста.

— И в начале встречи они не были напуганы? Ведь они никогда не видели ничего подобного, — сказал Джулиани. — Я нахожу это замечательным.

— Руна очень терпимы к новизне. К тому же было ясно, что физически мы не представляем для них угрозы. Очевидно, они предположили, что, кем бы мы ни были, мы пришли торговать. В этом качестве они включили нас в свое миропонимание.

— Сколько лет, по вашему, было Аскаме в момент контакта? — спросил Фолькер, возвращаясь к малышке.

Джулиани отметил, что Сандос не смутился. Его голос остался столь же ровным, каким был на протяжении всего заседания.

— Сперва доктор Эдвардс считала, что по возрасту Аскама соответствует человеческому ребенку семи или восьми лет. Позднее мы решили, что ей лишь около пяти. Трудно сравнивать виды, но у нас создалось впечатление, что темпы созревания у руна быстрее, чем у нас.

Фолькер записал этот ответ, а Джулиани прокомментировал:

— Мне казалось, что интеллект обратно пропорционален скорости взросления.

— Да. Отец Робичокс и доктор Эдвардс это обсуждали. Полагаю, они решили, что тут нет строгой корреляции — ни между видами, ни внутри них. Возможно, я запомнил неверно. Во всяком случае, такое соотношение может не поддерживаться в иных биологических системах.

— А какое впечатление у вас сложилось в целом об интеллекте руна? — спросил Фелипе. — По умственным способностям руна равны нам, превосходят или уступают?

Сандос помедлил — впервые за это утро.

— Они другие, — наконец сказал Сандос, убирая руки со стола себе на колени. — Трудно сказать. — Он умолк, явно пытаясь определить это для себя. — Нет, извините. На этот вопрос я не могу ответить сколько-нибудь уверенно. Они весьма различаются по интеллекту. Как и мы.

— Доктор Сандос, — сказал Йоханнес Фолькер, — в каких именно отношениях вы были с Аскамой?

— В раздражающих, — тотчас ответил Сандос.

Это вызвало смех, а Фелипе Рейес осознал, что это первый проблеск чувства юмора у Эмилио с момента прибытия в Неаполь. Против воли улыбнувшись, Фолькер сказал:

— Что вы имеете в виду?

— Она была моим учителем, моим учеником и невольным сотрудником в моих исследованиях. Она была смелой и умной. Настойчивой, непреклонной и вдобавок жуткой занудой. Она сводила меня с ума. Я любил ее безоговорочно.

— А она любила вас? — спросил Фолькер в тишине, наступившей при последнем заявлении Сандоса.

В конце концов, этот человек признался, что убил Аскаму. Джон Кандотти затаил дыхание.

— Это такой же трудный вопрос, как и «насколько умны руна», — бесстрастно сказал Сандос. — Любила ли она меня? Не по-взрослому. По крайней мере, сначала. Она была ребенком. Ей нравились фокусы. Я был лучшей игрушкой, которую она могла вообразить. Ей льстило внимание, которое я ей оказывал, и нравился статус друга чужеземца, она наслаждалась, помыкая мной, поправляя меня, обучая манерам. Марк Робичокс полагал, что в ее стремлении постоянно находиться со мной проявлялся инстинкт подражания… биологический фактор… но это был также ее сознательный выбор. Она могла сердиться и обижаться, когда я не уступал ее требованиям, и это огорчало нас обоих. Но я все же думаю, что она любила меня.

— «Невольный сотрудник» в ваших исследованиях. Что вы подразумеваете под этим? — спросил Фолькер. — Вы ее принуждали?

— Нет. Я имею в виду, что ей это надоедало и она злилась, если я настаивал. Я тоже доводил ее до безумия, — признал Сандос. — Вы понимаете разницу: быть многоязычным и быть лингвистом?

Слушатели зашептались. Оказалось, нащупать грань между этими понятиями не так просто.

— Способность в совершенстве говорить на языке не обязательно наделяет лингвистическим пониманием его, — сказал Сандос. — Так же, как можно хорошо играть в бильярд, не понимая физику Ньютона, да? Моя дополнительная специальность — антропологическая лингвистика, поэтому моей целью в работе с Аскамой было не просто научиться, условно говоря, попросить кого-нибудь передать соль, но обрести понимание базовых культурных посылок и познавательных принципов ее народа.

Он сдвинулся в кресле и опять передвинул руки — при надетых скрепах никак не удавалось разместить их удобнее.

— Приведу пример. Однажды Аскама показала мне весьма симпатичную стеклянную флягу и применила слово азхауаси. Сперва я предположил, что это слово более или менее эквивалентно словам кувшин, емкость, бутылка. Но никогда нельзя быть уверенным, нужно проверять. Я указал на бока фляги и спросил, является ли это азхауаси. Нет. Это не имело имени. Тогда я указал на ее край, и опять это не было азхауаси и не имело имени. Тогда я указал на дно и снова спросил. Опять не то. И Аскама начала злиться, потому что я продолжал задавать глупые вопросы. Я тоже был раздражен. Я не знал, дразнит она меня или я что-то напутал и азхауаси — это форма фляги или ее стиль или даже цена. Оказалось, что азхауаси относится к пространству, заключенному в ней. Значимым элементом была способность к вместимости, а не физический объект.

— Восхитительно, — прокомментировал Джулиани, имея в виду не только лингвистическую концепцию.

Ощутив под собой привычную почву, Сандос оказался неожиданно речистым, даже экспансивным оратором. И ловко увел разговор в сторону от Аскамы — как и предполагал Фолькер. Интересно, что из всех них лишь Фолькер, похоже, способен разговорить Эмилио.

Наступила пауза, пока Сандос подносил к губам чашку с кофе, осторожно и медленно сомкнув вокруг нее кисти, заключенные в скрепы. Он поставил чашку на стол немного резко, почти утратив контроль над пальцами, и в тишине кабинета раздался звон керамики. Подобные движения, требовавшие точности и аккуратности, были для него все еще трудны. Никто не стал задерживать на этом внимание.

— Точно так же есть слово для пространства, которое мы назвали бы комнатой, но нет слов для стены, потолка или пола как таковых, — продолжил Сандос, опустив руки на стол и стараясь не царапать проволокой полировку. — Именуется лишь функция объекта. Можно сослаться на потолок, сказав, что из-за него в этом пространстве не идет дождь. Более того, у них нет понятия границ, вроде тех, что разделяют наши нации. Они говорят в терминах того, что географический регион содержит, — цветок для производства этой эссенции или трава, которая хороша вот для этой краски. В конце концов я пришел к осознанию, что в словаре Руны нет ничего, что обозначало бы края, которые, по нашему представлению, отделяют один объект от другого. Это отражает их социальную структуру, восприятие материального мира, даже их политический статус.

Его голос начал дрожать. На секунду прервавшись, он взглянул на Эда Бера, который кивнул и отодвинулся в угол кабинета, где лишь отец Генерал мог увидеть его жест: пальцем по горлу.

— Это и есть лингвистический анализ, — продолжал Эмилио, возвращая руки себе на колени. — Нахождение системы мышления, лежащей в основе грамматики и словаря, и установление ее связи с культурой носителей языка.

— И Аскама не могла понять, отчего вам так трудно даются простые понятия, — сухо предположил Фелипе Рейес.

— Именно. В свою очередь я был обескуражен ее непониманием того факта, что в определенные моменты дня и ночи мне требуется уединение. Руна чрезвычайно общительны. Отец Робичокс и доктор Эдвардс полагали, что их общественная структура ближе к устройству стада, чем к свободному родству и дружеским альянсам общества приматов. Руна оказалось трудно принять, что время от времени мы хотим побыть одни. Это изматывало.

Эмилио хотелось уйти. Кисти горели, и становилось все трудней не вспоминать утренние новости. То, что он говорил на отвлеченные темы, как бы читал лекцию, ему помогло, но они заседали уже три часа, и Эмилио чувствовал, что ему трудно сосредоточиться…

Беда в том, подумал он, что порой живешь в мире иллюзий, не подозревая об этом, но мираж рассеется — и ты в отчаянии. Приходил новый врач, провел многочасовой тест. Кисти, было сказано Эмилио, можно улучшить косметически, но не функционально; нервы перерезаны слишком давно, их не восстановить, деструкция мышц слишком обширная и полная. Ощущение жжения, испытываемое им сейчас, неожиданно появляющееся и пропадающее, по-видимому, сродни фантомной боли, возникающей при ампутации конечностей. Эмилио мог почти полностью выпрямлять пальцы, а из двух пальцев каждой руки формировать крюковой захват. Это все. И так будет всегда…

Тут он осознал, что Йоханнес Фолькер выдал какую-то реплику и в комнате повисла вязкая тишина. Сколько я так сижу? — подумал Эмилио. Чтобы выиграть время, он снова потянулся за чашкой.

— Извините, — произнес он через несколько секунд, посмотрев на Фолькера. — Вы что-то сказали?

— Да. Я сказал: «Вы слишком часто уводите разговор в сторону от убитого вами ребенка». И поинтересовался, не возникнет ли снова спасительная головная боль.

Чашка в руке Эмилио разлетелась вдребезги. Поднялась небольшая суматоха. Эдвард Бер принес тряпку, чтобы промокнуть разлившийся кофе, а Джон Сандотти собирал осколки фарфора. Фолькер же просто сидел и смотрел на Сандоса, словно бы высеченного из скалы.

Они такие разные, думал Винченцо Джулиани, глядя на двух мужчин, сидевших за столом друг против друга: один — обсидиан и серебро; другой — масло и песок. Он спросил себя, понимает ли Эмилио, как Фолькер завидует ему. И знает ли об этом сам Фолькер.

— …Всплеск напряжения, — бормотал Фелипе Рейес, объясняя оплошность Эмилио и пытаясь сгладить неловкость. — Когда мышцы устают, возникают неустойчивые электропотенциалы. Подобные вещи случаются со мной постоянно…

— Пока я держусь на ногах, Фелипе, — с вкрадчивой угрозой сказал Сандос, — пресмыкаться не намерен, и тебе не позволю.

— Эмилио, я всего лишь…

Тут последовал короткий и раздраженный обмен фразами на трущобном испанском.

— Полагаю, господа, на сегодня достаточно, — вмешался отец Генерал. — Эмилио, задержись, пожалуйста, на пару слов. Остальные свободны.

Оставшись в кресле, Сандос бесстрастно ждал, пока Фолькер, Кандотти и побелевший Фелипе Рейес покинут комнату. Помедлив у двери, Эдвард Бер бросил на отца Генерала предупреждающий взгляд, оставшийся, впрочем, без ответа.

Когда они остались одни, Джулиани снова заговорил:

— Похоже, у тебя что-то болит. Голова?

— Нет, сэр.

Черные глаза смотрели на него в упор — холодные, как камень.

— Скажешь, если заболит?

Бессмысленный вопрос. Джулиани знал заранее, что Сандос теперь ни за что не пожалуется — после язвительного намека Фолькера.

— Ваши ковры вне опасности, — заверил Эмилио, не скрывая вызова.

— Рад это слышать, — сказал Джулиани подчеркнуто светским тоном. — Но стол пострадал. Ты сурово обращаешься с мебелью. И сурово обошелся с Рейесом.

— Он не имел права говорить за меня, — огрызнулся Сандос, хотя его гнев явно пошел на убыль.

— Эмилио, он пытался тебе помочь.

— Когда мне потребуется помощь, я о ней попрошу.

— Попросишь, в самом деле? Или будешь и дальше поедать себя заживо ночь за ночью?

Сандос моргнул. Джулиани продолжил:

— Этим утром я говорил с доктором Кауфман. Слушать ее прогнозы было, наверное, очень огорчительно. Она не понимает, почему ты терпел эти скрепы так долго. Они слишком тяжелые и плохо сконструированы, сказала она. Почему ты не попросил их усовершенствовать? Трогательная забота о чувствах отца Сингха, — предположил Джулиани, — или гордыня незаконнорожденного латиноамериканца?

Ему показалось, что он задел больное место. Дыхание Сандоса участилось. Стало заметно, что он с трудом сдерживает себя. Внезапно Джулиани почувствовал, что не может больше выносить эту проклятую мужественность Сандоса, и потребовал ответа:

— У тебя болит что-то? Да или нет?

— Я обязан говорить, сэр?

Насмешка была очевидной, но вот над кем — не ясно.

— Да, черт возьми, обязан. Отвечай.

— Кисти болят.

Секундная пауза.

— А от скреп ноют предплечья.

Джулиани увидел, что Эмилио быстро сглотнул, и подумал: «Боже, как трудно этому человеку признать, что он страдает!»

Резко поднявшись, отец Генерал отошел от стола, чтобы дать себе время подумать. Приступы потливости и рвоты Эмилио стали уже привычными, хрупкость его тела была безжалостно выставлена напоказ. Джулиани ухаживал за ним во время его ночных кошмаров и наблюдал, потрясенный, как Сандос вновь собирает себя по кускам, скрепляя их неведомо какой эмоциональной проволокой. Такое не забудешь, даже когда Сандос делается совершенно невыносимым и любую попытку помочь воспринимает как оскорбление и обиду.

Впервые отец Генерал задумался, каково это: стать развалиной задолго до конца жизненного пути. Винч Джулиани никогда не знал болезни более тяжелой, чем простуда, и повреждения более серьезного, чем сломанный палец. Возможно, подумал он, на месте Сандоса я бы тоже прятал свою боль и огрызался на сочувствующих…

— Послушай, Эмилио — смягчаясь, сказал он, — ты самый несгибаемый сукин сын, какого я когда-либо встречал. Восхищаюсь твоей стойкостью.

Сандос бросил на него яростный взгляд.

— Я говорю без сарказма! — воскликнул Джулиани. — Лично я прославился тем, что требую общий наркоз, если порежусь бумагой.

Смех. Искренний смех. Ободренный этим маленьким триумфом, Джулиани перешел к делу:

— Ты прошел через ад и доказал всем, что ты не из тех, кто скулит. Но, Эмилио, как мы можем помочь тебе, если ты никому не говоришь о своих проблемах?

Когда Сандос снова подал голос, его слова были едва слышны:

— Я говорил Джону. О своих руках.

Джулиани вздохнул:

— Что ж. Вынужден признать, что Кандотти умеет хранить секреты.

Идиот! Разве такие откровения охраняются тайной исповеди… С точки зрения Сандоса — непременно, понял Джулиани.

Он встал и пошел в персональный туалет, примыкавший к его кабинету. Вернувшись со стаканом воды и парой таблеток, опустил их на стол перед Сандосом.

— Я не считаю, будто страдать без нужды — это благородно, — спокойно сказал ему. — Отныне, если руки болят, принимай что-нибудь. — Джулиани проследил, как Эмилио с трудом поднимает таблетки, одну за другой, и запивает их водой. — Если не помогает, ты говоришь мне, ясно? Мы дадим тебе что-нибудь посильней. Я уже послал за Сингхом и надеюсь, ты объяснишь ему в подробностях, какие проблемы с этими скрепами. И если он не сможет их исправить, мы позовем кого-то еще.

Джулиани отнес стакан обратно в туалет, где задержался на несколько минут. Когда он вернулся, Сандос все еще сидел за столом — погруженный в себя, бледный. Решив попытать счастья, отец Генерал сходил к письменному столу за ноутбуком и отстучал на его клавиатуре код, открыв файл, о котором знали лишь он и двое других людей, ныне покойных.

— Эмилио, я еще раз просмотрел расшифровки докладов отца Ярбро. Я читал их в прошлом году, когда мы впервые услышали о тебе от Обаяши, но сейчас, конечно, изучил их гораздо тщательней, — сказал Винченцо Джулиани. — Отец Ярбро описывает первый контакт между тобой, малышкой Аскамой и жителями деревни, в общем-то, почти как и ты. Хотя, должен сказать, его рассказ намного поэтичнее. Он был глубоко тронут тем, что наблюдал. Так же, как и я, пока читал об этом.

Сандос не реагировал, и Джулиани усомнился, что он слушает.

— Эмилио!

Сандос посмотрел на него, и Джулиани продолжил:

— В конце описания первого контакта, в засекреченном файле, отец Ярбро добавил комментарий, предназначенный лишь для действующего Отца Генерала. Он написал о тебе: «Полагаю, он был вдохновлен Святым Духом. Возможно, сегодня я смотрел на лицо святого».

— Прекрати.

— Что ты сказал?

Вскинув взгляд от экрана, Джулиани моргнул. Он не привык, чтобы к нему обращались в подобном тоне — даже наедине даже если это был человек, чьи ночи сделались частью его собственных, чьи сны прерывали его сон.

— Прекрати. Оставь мне хоть что-то. — Сандоса трясло. — Не обгладывай мои кости, Винч.

Наступила долгая пауза, пока Джулиани смотрел в глаза мученика и постигал глубину его отчаяния.

— Эмилио, я сожалею, — сказал он. — Прости меня.

Еще некоторое время Сандос смотрел на него, чуть отвернув лицо и продолжая дрожать.

— Ты не знаешь, что это такое. Тебе не понять.

Он извиняется, понял Джулиани. На свой лад.

— Может, ты объяснишь, — мягко предложил отец Генерал.

— Как я могу объяснить то, чего сам не понимаю? — всхлипнул Эмилио.

Вскочив, он отошел на несколько шагов, затем вернулся. Когда Сандос терял контроль над собой, он был страшен. Его лицо превращалось в маску.

— Где я был тогда, и где я ныне… Винч, я не знаю, что делать!

Он вскинул руки и уронил их, сокрушенный горем. Винченцо Джулиани, за свою жизнь слышавший немало исповедей, хранил молчание и ждал.

— Знаешь, что самое плохое? Я любил Господа, — сказал Эмилио голосом, дрожащим перед стеной непостижимости.

Плач прекратился так же внезапно, как начался. Он долго стоял, глядя на то, чего не мог видеть Джулиани, затем подошел к окну, чтобы посмотреть на дождь.

— Теперь все обратилось в золу. Все — зола.

А потом он расхохотался. Так же неожиданно, как разрыдался.

— Полагаю, — сказал отец Генерал, — я мог бы тебе помочь, если бы знал, комедия это для тебя или трагедия.

Эмилио ответил не сразу. Столько стараний, подумал он, чтобы замолчать то, чего нельзя изменить. Столько стараний в угоду гордыне незаконнорожденного латиноамериканца. Иногда он ощущал себя головкой одуванчика, разлетающейся от легкого дуновения ветра. Это унижение было почти невыносимым. Он ожидал, а иногда надеялся, что оно убьет его, что его сердце вправду остановится. Возможно, это часть шутки, угрюмо подумал Эмилио. Отвернувшись от окна, он посмотрел через комнату на Джулиани, спокойно следившего за ним с дальнего конца великолепного старинного стола.

— Если бы я знал это сам, — сказал Эмилио Сандос, приблизившись, насколько мог, к потаенным глубинам своей души и признанию, которое его позорило, — то не нуждался бы в помощи.


В каком-то смысле Винченцо Джулиани рассматривал попытки понять Эмилио — сейчас, на данном этапе их причудливо переплетенных жизней, — как великую и опасную привилегию. Иметь дело с Сандосом было столь же захватывающе, как плыть под парусом в непогоду. Нужно подстраиваться под нескончаемые изменения силы и направления ветра, и всегда подстерегает опасность налететь на рифы и пойти ко дну. Это был вызов, который выпадает лишь раз в жизни.

Вначале Джулиани не придал значения оценке духовного состояния Эмилио, которую сформулировал Ярбро. Отбросил ее, как неточную или вызванную восторженным возбуждением. Он не доверял мистицизму, несмотря на то, что его орден базировался на нем. И все же за рабочую гипотезу он был готов принять тезис, что Эмилио Сандос считал себя искренне верующим — душой, ищущей Бога, как выразился Эд Бер. И, должно быть, в какой-то момент Сандос почувствовал, что нашел Бога и что был предан Им. А самое плохое, сказал Сандос, что он любил Господа. Поняв это, Джулиани смог оценить трагизм его положения: приблизиться к святости — и пасть, воспылать верой в Господа — и дать этому чувству обратиться в золу. Обрести Божье благословение — и дойти до блуда и убийства.

Конечно, был какой-нибудь иной путь! — подумал Джулиани. Почему Сандос докатился до проституции? Даже безрукий мог найти другой путь. Попрошайничать, красть еду — что угодно.

Части головоломки были ему понятны. Эмилио чувствовал себя несправедливо осужденным людьми, которые никогда не подвергались проверке в таких нечеловеческих условиях изоляции и одиночества. Джулиани сознавал, что даже провал в подобном испытании наделяет человека определенным моральным авторитетом. И поэтому ему было нетрудно просить у Эмилио прощения и проявлять к нему определенное уважение. Похоже, эта тактика срабатывала. Время от времени возникали моменты искреннего контакта, когда Сандос готов был рискнуть, слегка раскрывшись, — в надежде быть понятым или самому что-то понять. Но Джулиани знал, что его держат на дистанции, словно было нечто, на что и сам Сандос не мог смотреть, не говоря о том, чтобы показывать. Нечто, что могло являться в снах, но о чем нельзя говорить даже во мраке ночи. Нечто, что нужно вывести на свет.

Необходимо было рассмотреть возможность, что Эд Бер неправ, а прав Йоханнес Фолькер. Оказавшись в изоляции, Сандос обратился к проституции, потому что наслаждался этим. Он любил Господа, но находил грубый секс… приятным. Такая правда, скрытая в глубине его личности и выставленная под испытующий взор общества, могла посещать его сны, вызывая приступы тошноты. Как любит говорить Джон Кандотти: иногда лучшим решением является самое простое. А такой знаток человеческой натуры, как Иисус, однажды молвил: «Просторны ворота и широка тропа, ведущие к погибели, и многие идут этим путем».

Терпение — добродетель старого моряка, подумал Джулиани. Сперва один галс, затем другой.

Его штат в Риме, заботливо воспитанный и обученный за эти последние десять лет, был достаточно компетентным. Давно пора делегировать туда больше полномочий, позволяя более молодым делаться сильней, пока он будет держать румпель легкой рукой. Пришло время именно этому старому священнику, Винчу Джулиани, обратить опыт и знание всей своей жизни на решение одной человеческой проблемы, призвать всю свою мудрость, чтобы помочь одной человечьей душе, одному человеку, который с горечью зовет себя шлюхой Господа. Терпение. Это будет длиться столько, сколько потребуется.

Винченцо Джулиани наконец поднялся и направился к окну, рядом с которым все это время стоял, глядя на дождь, Сандос, серый, как нынешняя погода. Остановившись перед ним, Джулиани подождал, пока Сандос его заметит, ибо научился не пугать этого человека, подходя к нему со спины.

— Пойдем, Эмилио, — тихо сказал Винч Джулиани. — Я куплю тебе пива.

23

Город Гайджур: Вторая Наалпа

Деревня Кашан: семь недель после контакта

Супаари Ва Гайджур получил выгоду от присутствия иезуитской группы на Ракхате еще до того, как узнал о ее существовании. Для него это было и характерным, и необычным сразу. Характерным — потому что он распознавал новых партнеров руна раньше, чем кто-либо еще, и принимал меры, дабы захватить рынок как раз перед тем, как цены в Гайджуре начнут расти. Необычным — потому что он не располагал фактами, определявшими рынок, прежде чем начал действовать. Ему было не свойственно так рисковать, не получив сперва сведений. Эта опасная игра принесла изрядные барыши, но даже когда доходы были подсчитаны, у него осталось ощущение неловкости: словно он только что избежал смерти в хааран — дуэли, затеянной в сильном подпитии.

Следуя через торговый склад вместе с Ауиджан, своим руна-секретарем, которая записывала его приказы и вопросы, Супаари заметил одну из жительниц деревни Кашан, женщину по имени Чайпас, стоявшую у входа и ожидавшую разрешения говорить с ним. Она носила каскад лент, прикрепленных к кольцу, охватывавшему голову, — водопад красок, изящно струившийся по ее спине. Красиво, подумал Супаари. И это впятеро увеличит количество лент двойной длины, необходимое каждому, кто захочет перенять моду. Он повернулся к Ауиджан:

— Созови посыльных. Скупи ленты, все, что есть. Получи контракты на все поставки, действительные…

Супаари помедлил. Сколько это продлится?

— Кое-кто считает, что эти контракты истекут не позднее Восьмой Наалпы.

Супаари Ва Гайджур остерегался оспаривать суждения Ауиджан по таким вопросам.

— Да. Когда вернешься, прикажи Саралле выбросить какие-нибудь товары, чтобы освободить место для этих грузов, — даже если нам придется потерять на бериндже. Доставка после наступления красного света, понятно?

Одним из многих преимуществ работы с руна, как выяснил Супаари за эти годы, было то, что джанаата плохо видят в красном свете — в отличие от руна. Это обеспечивало секретность сделок, о которых его конкуренты, дрыхнувшие в красные и черные часы, даже не подозревали.

Он проследил, как Ауиджан выходит во двор, собирая посыльных. Запустив эту операцию, Супаари плавно двинулся к Чайпас, женщине Ва Кашани, и приветствовал гостью на ее языке, протянув к ней обе руки:

— Чаллама кхаери, Чайпас.

Наклонившись вперед, он вдохнул ее запах, смешанный с ароматом лент.

Необычная селянка, готовая путешествовать в одиночку и вести дела с Супаари Ва Гайджур напрямую, на его территории, Чайпас Ва Кашани ответила на это приветствие без страха. Если не обращать пристального внимания на их облачение и глядеть издали, особо не вглядываясь, они были похожи, как близкие родственники. Супаари был массивней и чуть крупнее — впечатление, усиленное нарядом из жесткой стеганой ткани; башмаками на деревянной подошве, на ширину ладони прибавлявшими ему роста; головным убором, который делал Супаари еще выше и обозначал его как торговца, а значит, и третьерожденного ребенка. Его нынешняя одежда подчеркивала разницу в образе их жизни, но когда он хотел, то мог сойти за руна, надевая свисающие нарукавники и ботинки городского рунао. Это не было незаконным, но никто так не делал. Большинство джанаата, даже третьих по рождению, скорее предпочли бы умереть, чем быть принятыми за руна. Но большинство джанаата, даже большинство третьих, не были столь богаты, как Супаари Ва Гайджур. Это богатство было его позором и его утешением.

Супаари увлек Чайпас внутрь помещения, подальше от прохожих, чтобы ее ленты не были замечены другими руна до того, как он получит возможность захватить рынок. Непринужденно болтая, Супаари проследовал впереди нее через склад, показывая дорогу в свой кабинет, словно она была тут впервые, и позволил ей разложить подушки по своему усмотрению, пока готовил йасапа — чай, который, как он знал, ей нравится. Сам обслужил гостью, даже сам налил, выказывая уважение, — Супаари Ва Гайджур двигался собственным путем, приносящим выгоду.

Заняв место напротив Чайпас, он удобно откинулся на подушки, стараясь поточнее скопировать ее позу. Они дружелюбно поговорили о видах на урожай синонджа, о здоровье ее мужа, Манужаи, и перспективах решения возможного спора между Кашан и Ланджери по поводу поля кджип. Супаари предложил себя на роль посредника — в случае если старшие не смогут договориться. У него не было желания навязываться, а долгая и утомительная поездка в Кашан его не прельщала, но на такие неудобства стоит идти, дабы держать свой запах свежим в чужих ноздрях.

— Сипадж, Супаари, — сказала Чайпас, наконец подойдя к цели своего визита. — Кое-кто привез тебе диковинку.

Потянувшись к плетеной сумке, она вынула маленький пакет, сделанный из причудливо согнутых листьев. Затем протянула его Супаари, но он с сожалением опустил уши: его руки были неспособны аккуратно развернуть этот предмет. В смущении Чайпас сама резко прижала уши, но Супаари воспринял ее жест как комплимент. Жители Кашани иногда забывали, что он джанаата. Учитывая его стиль жизни, это высокая похвала, подумал Супаари, хотя старший его брат убил бы Чайпас за такое, а средний упек бы ее в тюрьму.

Он смотрел, как Чайпас грациозно разворачивает упаковку своими ловкими длинными пальцами. Закончив, она протянула ему семь предметов, которые Супаари сперва принял за жуков или за необычно маленькие кинтаи. Затем, наклонившись вперед, он вдохнул.

Эта была самая удивительная вещь, с которой Супаари когда-либо сталкивался. Он знал, что вдыхает сложный эфир, альдегиды, запах жженого сахара, но аромат был ошеломляюще сложным. И все это исходило от нескольких маленьких коричневых овальных предметов, сквозь которые был продет шнур. Супаари спрятал свое волнение с легкостью человека, зарабатывавшего на скрытности. Но даже так он вздрогнул от мысли: вот наконец то, что может заинтересовать Хлавина Китери, Рештара Галатны.

— Кое-кто возрадовался, — произнес он, подняв хвост, чтобы показать Чайпас свое удовольствие, но не желая ее насторожить. — Замечательный аромат, полный, как ты сказала, диковинного.

— Сипадж, Супаари! Эти кафай были даны кое-кому чужеземцами.

Она применила слово руанджа, означавшее «люди из соседней речной долины», но ее глаза были широко открыты, а хвост подергивался. Здесь какая-то презабавная шутка, догадался Супаари, но позволил ей развлекаться за его счет.

— Аскама переводит! — сказала Чайпас.

— Аскама! — воскликнул он, в восхищении вскидывая руки и элегантно клацая когтями. — Хороший ребенок, быстрый в обучении.

И уродливый, как белая вода в узком ущелье, хотя это неважно. Раз для корпорации Кашана переводит семья Чайпас, то у Супаари будут с новой делегацией эксклюзивные торговые отношения — если не по закону джанаата, то по обычаю руна, а в подобных случаях гораздо важней именно обычай. Он построил свою жизнь на понимании таких тонкостей, и хотя это не принесло ему почестей, зато обеспечило многим, к чему он имел вкус: риск подкрадывания к добыче, интеллектуальный вызов и завистливое уважение среди своих.

Они поболтали еще немного. Супаари выяснил, что маленькие кафай — лишь образец из куда большего запаса необычных товаров, привезенных чужеземцами, которые остановились в Кашане, в собственном жилище Чайпас. С нарастающим интересом Супаари слушал, что они, похоже, понятия не имеют о ценах и выгоде, отдавая свои товары за еду и кров, которые им и так положены по праву временных жителей. Хитрость, спрашивал он себя, или это какая-нибудь кочевая, оставшаяся от прежних времен группа, все еще занимающаяся бартером в старых добрых традициях?

Отложив пакетик в сторону, Супаари дисциплинированно не позволил себе отследить и ухватить едва забрезжившую мысль: потомство и спасение от живой смерти, для которой он был рожден. Вместо этого Супаари встал и снова наполнил чашку Чайпас, спрашивая о ее планах. Она сказала, что намерена посетить торговых партнеров в районе Эзао. Возвращаться домой Чайпас не спешила. Все другие Ва Кашани вскоре оставят деревню, чтобы собрать урожай корней пик.

— А чужеземцы? — спросил Супаари.

Мысленно он уже планировал поездку — возможно, в середине Партан, после дождей. Но сперва Китери. Все это завязано на Хлавина Китери.

— Иногда они идут с нами, иногда остаются в Кашане. Они похожи на детей, — сказала Чайпас. Похоже, она сама была этим озадачена. — Слишком маленькие, чтобы путешествовать как взрослые, но есть только один, чтобы носить их. И он позволяет им ходить пешком!

Если раньше Супаари был заинтригован, то теперь не знал, что и думать. Но Чайпас уже проявляла нервозность, раскачиваясь из стороны в сторону, как она часто делала, когда проводила слишком много времени в домах с призраками.

— Сипадж, Чайпас, — сказал он, плавно поднимаясь с подушек. По его расчетам, у Ауиджан было достаточно времени, чтобы заключить соглашения с поставщиками лент. — У тебя было такое долгое путешествие! Сердце кое-кого будет радо отправить тебя в Эзао на кресле.

Ее хвост приподнялся от удовольствия, Чайпас даже задрожала слегка, а ее глаза скользнули в сторону и закрылись. Это уже граничило с флиртом, и в его сознании мелькнуло, что она весьма привлекательна. Но Супаари потушил искру раньше, чем занялся огонь. Третьерожденный, он все же имел свои идеалы, которые были значительно выше идеалов тех, кто превосходил его по положению. Изысканный и изощренный во многих отношениях, кое в чем Супаари Ва Гайджур оставался совершенно буржуазным.

Он отправил посыльного за креслом и, сдерживая зевоту, подождал вместе с Чайпас во дворе, пока оно не прибыло — вскоре после второго заката. Супаари едва мог видеть гостью, когда она забиралась в кресло, но аромат ее лент был превосходен; Чайпас обладала изумительным вкусом к запахам — природная утонченность, восхищавшая Супаари.

— Сипадж, Чайпас, — окликнул он тихо. — Безопасной поездки в Эзао, а оттуда — домой.

Она ответила на его прощание, хрипло засмеявшись, когда носильщики подняли кресло, качнув сиденье.

Это была роскошь, которую немногие руна когда-либо изведали: ехать по узким улицам города, словно господин. Супаари был искренне рад устроить Чайпас вечер, который она запомнит надолго, — ее пронесут через толпы городских руна, направляющихся по своим делам в розовом свете вечера, пока джанаата спят. Новые ленты за ее спиной перистым облаком поднимет бриз с залива, а их аромат будет восходить, точно туман над водопадом. К завтрашнему дню торговцы всего Гайджура станут скупать ленты за любую цену, а владельцем каждого их клочка окажется Супаари Ва Гаджур.


Такая уж судьба выпала Софии Мендес: обогащать незнакомых ей людей. Густые черные волосы, вдохновившие Чайпас ввести новую моду, были сейчас небрежно откинуты назад, ленты, вплетенные в них Аскамой, смешались в беспорядке. В своем нынешнем раздражении София отрезала бы их не задумываясь, окажись под рукой ножницы. По привычке она заварила чашку кофе, однако он был еще слишком горячим и остывал возле ее локтя; скоро такое расточительство станет невозможным. Но в данный момент красота, украшения, богатство занимали ее мысли еще меньше, чем обычно. Ее интеллект был полностью занят задачей нахождения какого-нибудь достаточно невежливого отклика на предположение Эмилио Сандоса, что она глупа:

— Я могу объяснить еще раз, но вряд ли вы поймете.

— Вы несносны, — прошептала она.

— Однако я прав, — прошептал он в ответ. — Если вы предпочитаете запоминать каждое склонение отдельно — на здоровье. Но моя схема лучше.

— Это неверное обобщение. В нем нет логики.

— Вы считаете, что приписывание категории рода столам, стульям, шляпам и склонение существительных на этой основе вполне логично? Язык по своей природе произволен, — сообщил он. — Если вам нужна логика, изучайте исчисление.

— Сарказм — не аргумент, Сандос.

Эмилио глубоко вздохнул и, не скрывая нетерпения, начал снова:

— Хорошо. Еще раз. Это не абстрактное против конкретного. Если вы попытаетесь впихнуть этот принцип в руанджа, то постоянно будете делать ошибки. Это пространственное против невидимого или незримого.

Стараясь не потревожить Аскаму, только что уснувшую на его руках, он потянулся к ноутбуку, стоявшему на столе между ними, и ткнул пальцем в дисплей.

— Рассмотрим эту группу. Животные, растения или минералы — все эти слова означают что-то, что каким-либо образом занимает объем, и все они склоняются по этой схеме. Понимаете? — Он указал на другую секцию экрана. — В отличие от них, вот эти существительные не пространственные: мысль, надежда, привязанность, учеба. Эта группа склоняется по второй схеме. Пока ясно?

Конкретное и абстрактное… проклятье! — подумала София упрямо.

— Да, отлично. Чего я не понимаю, это…

— Я знаю, чего вы не понимаете! Перестаньте спорить и слушайте! — Он проигнорировал ее возмущенный взгляд. — Общее правило следующее: все, что можно видеть, всегда классифицируется как занимающее объем, поскольку видимы, как вам известно, лишь пространственные вещи, — поэтому тут применяется первая схема склонения. Трюк в том, что для всего невидимого — включая вещи, невидимые по своей сути, но не ограничиваясь ими, — используется вторая схема. — Эмилио резко откинулся назад, а затем взглянул на Аскаму, с облегчением увидев что она все еще спит. — Ну? Попробуйте опровергнуть. Пожалуйста. Просто попытайтесь.

Вот теперь он попался. С лицом, светящимся на солнце как слоновая кость, София наклонилась вперед, приготовившись нанести смертельный удар.

— Не более чем десять минут назад Аскама сказала: «Чайпас-ру зхари и уашан», — и применила то, что вы зовете невизуальным склонением. Но Чайпас очень большой. Вне всякого сомнения, Чайпас занимает изрядный объем пространства…

— Да. Браво! Великолепно. А теперь думайте!

Сандос был снисходителен. Приоткрыв рот, София уставилась на него, готовая вспылить, но внезапно ей стало ясно. Уронив голову себе на руки, она пробормотала:

— Но Чайпас ушел. Поэтому его нельзя видеть. Поэтому не используется пространственное склонение, а используется невизуальное, хотя Чайпас конкретен, а не абстрактен. — София взглянула на Эмилио, он улыбался. — Ненавижу, когда вы самодовольны.

Его веселые темные глаза светились торжеством. Эмилио Сандос не давал обета ложной скромности. Это был отличный анализ, и он донельзя гордился собой, а лично для себя отметил, что выиграл для Софии ее пари с Аланом Пейсом. Они встретились с руна лишь семь недель назад, а Эмилио уже усвоил основы здешней грамматики. Черт возьми, я молодец, думал он, и его улыбка делалась шире, пока София глядела на него прищуренными глазами, пытаясь подобрать какой-нибудь пример, который не укладывался бы в эту модель.

— Ну хорошо, хорошо, — нелюбезно сказала она, поднимая свой блокнот. — Я сдаюсь. Дайте мне несколько минут, чтобы все это записать.

Они были хорошей командой. Сандос был знатоком в лингвистике, зато она гораздо лучше записывала — быстро и четко. Уже три статьи, носившие авторство «Э. Д. Сандос и С. Р. Мендес», были посланы на Землю для передачи в научные журналы.

Кончив записывать, София подняла глаза и улыбнулась. Такую смесь острого ума и мечтательности, веселой задиристости и склонности погружаться в себя, сразу же отдаляясь, она встречала раньше — в студентах иешив, которых ее родители часто приглашали к обеду, когда она была девочкой. Голоногий и босой, Сандос загорел до цвета корицы, а вместо сутаны, нестерпимой в этом жарком климате, носил просторные шорты цвета хаки и черную тенниску, слишком большую для него. София сама была не менее коричневой, похожей на него смуглостью и стройностью, одетой столь же просто, и она могла понять, почему Манужаи поначалу решила, что София и Эмилио — «дети-одного-приплода». Когда Манужаи разъяснила пантомимой, что означает это слово, оно показалось Софии смешным и почти неприличным, но сейчас она понимала, почему рунао пришла к такому заключению.

Аскама вздохнула, легонько потянувшись. Эмилио ожил и, округлив глаза, в тревоге посмотрел на Софию. Аскама была славной, но болтала не умолкая; а когда засыпала, как сейчас, они хоть немного отдыхали.

— Интересно, — очень тихо сказала София, когда стало ясно, что Аскама не проснулась, — использует ли слепой рунао всегда лишь невизуальное склонение.

— Вот это интересный вопрос, — сказал Эмилио, с уважением наклонив голову, и София ощутила терпкое удовольствие от того, что за ней вновь признали право претендовать на интеллектуальное равенство.

Он подумал некоторое время, осторожно раскачивая кресло-гамак и поглаживая мягкий мех за ушами Аскамы. Затем на его лице опять расцвела улыбка.

— Если можешь осязать предмет, то знаешь, что он занимает объем! Ищи что-то, что имеет контуры или форму или текстуру. Спорим на что-нибудь?

— Леджано, возможно, или тинквен, — предположила София. — Никаких пари.

— Струсили! Я могу ошибаться, — весело сказал Эмилио, — хотя сомневаюсь в этом. Попробуйте сначала леджано. — Поглядев вниз, он улыбнулся макушке Аскаме, прежде чем вернуться взглядом к маленькому стаду пийанот, пасущихся на равнине за стеблями хампий-убежища.


— Они были бы красивой парой, не правда ли? — сказала Энн, вместе с Д. У. прогуливаясь над деревней вдоль края обрыва.

— Да, мадам, — согласился Д. У. — Что есть, то есть.

Все остальные были заняты или спали, но им двоим не спалось. Энн предложила прогуляться, и Д. У. охотно составил ей компанию. Манужаи предупреждала их, причем не раз, не ходить по одному. «Джанада», чем бы это ни было, мог их заполучить; поэтому они передвигались парами — больше для того, чтобы успокоить Манужаи и остальных руна, чем из страха перед хищниками или злыми духами.

— Ревнуете? — спросила Энн. — Они оба некоторым образом ваши творения, разве нет?

— О, черт, не думаю, что «ревность» — правильное слово, — сказал Д. У. и на секунду остановился, чтобы искоса поглядеть на Софию и Эмилио, вместе с Аскамой изображавших семью в хампий-убежище.

Вновь повернувшись к Энн, он коротко ухмыльнулся и скосил глаза на запад, через реку.

— Это как видеть Нотр-Дам, возводимый напротив Техасского университета в «Хлопковой чаше». Не знаю, на что надеяться.

Одобрительно засмеявшись, Энн прижалась головой к его плечу.

— Д. У., я люблю вас. Нет, правда. Конечно, я всегда питала слабость к парням в форме…

Это было как брешь в стене, и, улыбаясь, он вступил в нее:

— И вы тоже?

— «Морская пехота ищет настоящих мужчин», — цитируя старый вербовочный лозунг, нараспев произнесла Энн, пока они шагали на юг.

— Ну что ж. Таким я и был.

Его глаза оставались более или менее нацеленными вперед, когда он тихо пропел:

— Но это было давно и в очень дальней стороне.

— Точно, — улыбнулась Энн. — Мой дорогой, ближайшая келья в четырех с третью световых лет отсюда. София знает. Я знаю. Марк…

— … мой исповедник.

— У Джимми и Джорджа нет ключа, но для них обоих тут нет совершенно никакой разницы, — сказала Энн. — Так что остается Эмилио.

Д. У. плавно осел на колени, жестом велев Энн не приближаться. Осторожно двигаясь, он протянул руку, остановив ладонь над маленьким пучком пыльной бледно-лиловой листвы, и замер на несколько секунд. Внезапно его кисть упала, плотно прижавшись к грунту, а затем подняла крохотного двуногого змеешея, который, оставаясь практически незаметным, медленно пропихивался в чью-то нору, надеясь поживиться. Поднявшись, Д. У. вручил его Энн.

— Ну разве не прелесть! Взгляните, у него пара рудиментарных передних лап, — Воскликнула она, держа зверька так, чтобы Д. У. мог рассмотреть. — Я бы никогда его не заметила. Вы молодец.

— Когда станете взрослой, как я, мадам, многое узнаете про маскировку.

— Еще бы, могу вообразить, — сказала Энн.

Она поместила змеешея обратно в норку, и они продолжили прогулку.

— Эмилио вас очень высоко ставит, Д. У. Но, по-моему, кое-что в вашей личности остается для него загадкой.

— Еще бы, — сказал Д. У. — Я не стыжусь себя. Но если б Эмилио знал все, когда был мальцом, он бы ко мне на милю не подошел. И после стольких лет незнания какой смысл что-то говорить?

— Чтобы снять груз. Быть принятым таким, какой вы есть. Не думаете же вы, что он станет относиться к вам хуже.

Не глядя на Энн, он улыбнулся и одной рукой обнял ее за плечи.

— Понимаете, Энн, загвоздка как раз в этом. Я боюсь, что станет относиться ко мне лучше. Вернее, боюсь, что этот вопрос будет в какой-то мере занимать его мысли, а сейчас я не хочу отвлекать Эмилио пустяками. Конечно, он разберется и поймет, что я все время играл с ним честно…

— Так сказать.

Д. У. рассмеялся.

— Слабо сказано!

Остановившись, он выковырял ногой камень из грунта и продолжил:

— Не то чтобы я лгал ему. Просто эта тема не поднималась. Я никогда не спрашивал его, честен ли он, а он никогда не спрашивал меня, нечестен ли я. Ближе всего мы подошли к этому, когда много лет назад он спросил меня про другого парня. Я просто сказал ему: дьявольщина, разные люди выбирают разные пути.

— И как он это воспринял? — спросила Энн, улыбаясь.

— Хладнокровно.

Д. У. посмотрел на горы, высившиеся к югу от них. Где-то там, по другую сторона хребта, находилась могила Алана Пейса.

— Послушайте, Энн. Пока все идет отлично. От Эмилио мне ничего не нужно. Что творилось в моей голове много лет назад — мое дело. И это уже история.

Она не возражала. То же самое Энн могла бы сказать о себе, если б они поменялись местами.

— Ладно, ладно. Сообщение принято.

— Энн, я ценю ваше мнение, и при других обстоятельствах вы могли бы быть правы. Но здесь, сейчас…

Наклонившись, Д. У. поднял камень, который только что выворотил, и швырнул через ущелье, хлестко и точно. До противоположного края тот не долетел совсем немного и застучал вниз по откосу — к реке, бежавшей под ними.

— Что меня заботит — это картина в целом. — продолжил он. — Вы не хуже меня знаете, что все в нашей миссии чертовски близко к чудотворству. И ключом к нему служит Эмилио. Я не хочу мутить воду! Я не хочу, чтобы он думал обо мне. Или о Мендес — по крайней мере, пока. Я не собираюсь мешать их совместной работе, поскольку они справляются отлично. Но, если честно, я затаил дыхание.

Наступила пауза, и Энн уселась на землю, свесив ноги за край. Не настолько уверенный в прочности скалы, Д. У. некоторое время постоял рядом, но затем наконец присоединился к ней и занялся метанием камней в пустоту.

— Д. У., я не спорю с вами. Я просто спрашиваю, хорошо?

Он кивнул, поэтому Энн продолжила:

— Давайте считать, что Эпоха Чудес еще не закончилась, ладно? И мы оба знаем, что Эмилио особенный человек. Но и София тоже, верно?

— Пока нет возражений.

— Видите ли, мне кажется, на стороне любви, секса и семьи стоят некие высшие силы. Помнится, довольно авторитетная Персона однажды сказала, что человеку нехорошо быть одному. Рим, со всеми его кельями, — Энн повела рукой, — очень далеко отсюда. Мы отсутствуем там почти два десятилетия. Возможно, священникам сейчас разрешено жениться! И в любом случае, я не понимаю, в чем Эмилио обманет Господа, если полюбит Софию.

— Энн, вы ступили на зыбкую почву.

Потянувшись назад, Д. У. зачерпнул горсть гравия. По его лицу пробежала судорога боли, но Энн отнесла это на счет темы разговора.

— О черт, я не знаю. Может, это ничего не нарушит. Может, они будут счастливы, заведут кучу прелестных детишек, а Бог возлюбит их всех…

Некоторое время они сидели молча, прислушиваясь к шуму реки и глядя на запад, где небо пылало красками первого заката. Похоже, Д. У. обдумывал что-то, и Энн ждала, пока он снова заговорит.

— Отнеситесь с терпением к моим словам, поскольку я пытаюсь нащупать истину, тычась вслепую. Но, Энн, — мягко произнес он, — мне кажется, что святость, как и гениальность, базируется на вдохновенном упорстве. Это последовательное стремление к поставленной цели. Это те настойчивость и сосредоточенность, которые я вижу в Эмилио.

— Д. У., вы серьезно? — Энн застыла, широко открыв глаза. — По-вашему, Эмилио свя…

— Я не сказал этого! Сейчас я говорю абстрактно. Но мы с Марком обсуждали эту версию. Да, я вижу, какие возможности для нас открываются, а моя задача, Энн, обеспечить успех миссии. — Д. У. помедлил секунду, прежде чем сознаться: — Может, и напрасно, но я фактически употребил это слово в своем докладе, отосланном в Рим. Я написал, что, по-моему, среди нас находится великий подвижник, настоящая путеводная звезда. «Обручен с Господом, а в иные моменты полностью причащается к священной любви» — вот как я это сформулировал.

Бросив последние несколько камней, он смахнул с ладоней землю и наклонился вперед, упершись локтями в колени и свесив костистые кисти между голеней, глядя, как камушки катятся вниз, стуча по откосу.

— Чертова куча административных проблем, — произнес он после паузы. — Там, на Земле, они не спрячут это в Школе Выдающихся Иерархов.

Энн не нашла что сказать и уставилась на облака западного края неба, похожие на взбитые сливки, расцвеченные клубникой и малиной, брусникой и манго. Ей никогда не надоедало смотреть на здешние облака.

— Энн, — продолжал Д. У. задумчиво, — я вправду беспокоюсь о Софии. Я ужасно привязан к девочке и не хочу, чтобы она пострадала. Снаружи она сплошь воля и холодный ум, но, Боже ее храни, в душе малышки полно битого стекла. Если придется выбирать, Эмилио выберет Господа, а мне и думать не хочется, как она это примет. Поэтому не нужно поощрять ее надежды, понимаете?

Д. У. поднялся на ноги. Энн заметила, что он выглядит слегка бледным, но следующее его замечание поразило ее настолько, что отбило всякую охоту расспрашивать.

— Жаль, что София не втюрилась в малыша Квинна или в Робичокса.

Тоже встав, Энн нахмурилась, сбитая с толку:

— Ну, Джимми — пожалуй. Но Марк? Я думала, он… ну, вы знаете. Я думала…

— Вы думали, что Робичокс гей? — Д. У. захохотал, и с полдюжины коронариев взмыло в воздух. Явно развеселившись, он обхватил тощей рукой ее плечи. — О, Боже. Не-е-ет. И близко не попали. Марк Робичокс, — сообщил Д. У., когда они двинулись дальше, — влюблен в заглавную букву П, в Природу, а женщины — это для старины Марка природа в красивейшем из ее проявлений! Он любит женщин. На свой лад Марк тоже мистик. Доказательства реальности Господа он видит во всем. Это почти исламистская теология. Робичокс не разделяет естественное и сверхъестественное. Для него это явления одного порядка, и он преклоняется перед ними. Особенно если это явление — женщина.

Он посмотрел на Энн, все еще изумленно таращившую глаза, и рассмеялся:

— Сейчас вы скажете про административную проблему! Архиепископ отправил старину Марка работать в мужскую школу именно для того, чтобы держать его подальше от неприятностей. Он никогда ни за кем не приударял, но он привлекательный сукин сын, а одно ведет к другому. Не способен сказать «нет», если к нему приходит женщина. И они, понятное дело, приходили. Лучший терапевтический партнер в Квебеке — вот что я слышал.

— Буду иметь в виду, — сказала Энн, задохнувшись от смеха, но не смогла удержаться, чтобы не сказать: — Поэтому целибат — оптимальное решение.

— Ну, в каком-то смысле, возможно, так и было — поначалу, пока Марк исправлялся. Но вернемся к Эмилио, — настойчиво сказал Д. У. — Для него разделение между естественным и сверхъестественным является базисным. Бог не повсюду. Бог не присущ всему. Бог где-то там, к Нему нужно тянуться, стремиться. И вам придется поверить мне на слово, но для Эмилио целибат — это часть сделки. Это способ концентрации, фокусирования на одной цели. И мне кажется, у него получилось. Я не знаю, он ли нашел Бога или Господь пришел и завладел им…

Сейчас они снова видели хампий-убежище, залитое струившимся с запада светом, похожим на расплавленную медь. Аскама все еще лежала на коленях Эмилио и, видимо, спала. София склонилась над компьютерным блокнотом. Заметив их, Эмилио вскинул руку. Они помахали в ответ.

— Хорошо, я поняла, — сказала Энн. — Постараюсь в это не встревать. Возможно, все к лучшему.

— Надеюсь, что да. Очень многое поставили на карту — и он, и она. Да и все мы тоже.

Он схватился за живот и поморщился.

— Черт!

— Вам плохо?

— Нет. Нервы разыгрались. Я на все реагирую брюхом. Я догадывался, что вы знаете, но произнести вслух — это несколько другое.

— А во что верите вы, Д. У.? — спросила Энн, стоя на тропе, сбегавшей вниз по склону.

— О дьявол! Я стараюсь совместить в своем сознании оба проявления Господа, трансцендентное и интимное. А бывают дни, — сказал он, коротко усмехнувшись, — когда я думаю, что на самом деле Бог — комедиант вселенского масштаба.

Вскинув брови, Энн взглянула на него.

— Энн, Господь сотворил Д. У. Ярбро католиком, либералом, уродливым, веселым, белокурым поэтом, а затем устроил так, чтобы он родился в Уэйко, штат Техас. И я спрашиваю вас: можно ли после этого заподозрить Бога в серьезности?

Смеясь, они направились вниз по ступеням, к высеченной в камне квартире, которую они называли ныне своим домом.


Объект этого разговора не подозревал, до какой степени возвышенное состояние его души привлекает внимание других. Он истекал потом, потому что Аскама, свернувшаяся на его коленях, излучала тепло, точно четвертое солнце в разгаре дня. И если бы кто-нибудь вместо предположения, будто он размышляет о славе Господней или синтезирует новую, тщательно обоснованную модель грамматики руанджа, прямо спросил его, о чем он думает, Эмилио без колебаний сказал бы: «Я думаю, как мне недостает пива».

Пиво и бейсбольный матч по радио, чтоб слушать его вполуха во время работы, — было бы идеально. Но даже ощущая нехватку этих двух элементов блаженства, он был совершенно счастлив и сознавал это.

Прошедшие недели были наполнены откровением. На Земле — в Судане и Арктике — Эмилио довелось увидеть, что благородство, самоотверженность, богатство души подвигают людей на великие деяния, и в такие минуты он ощущал, что близок к пониманию Господа. Зачем, спросил он себя как-то, совершенный Бог создал Вселенную? Чтобы быть щедрым к ней, полагал он сейчас. Ради удовольствия видеть, как ценятся Его безупречные дары. Может, это и означало найти Господа: понять чем тебя наделили, познать божественную щедрость, осознать, что все мы — Его дети…

Чувство, будто тебя поглотило — переполнило и зачаровало, — конечно, прошло. Никто не пребывает долго в таком состоянии. Вспоминая о нем, Эмилио все еще испытывал потрясение, а иногда ощущал в глубинных пластах своей души нечто, похожее на приливную тягу. Бывали периоды, когда он не мог закончить ни одной молитвы… даже едва мог начать: слова ее были для него слишком огромны. Но проходили дни, многое становилось привычным, и даже это Эмилио ощущал как подарок. У него здесь было все. Работа, друзья, истинная радость. Временами он плакал от осознания этого, а благодарность теснила грудь.

Самые простые вещи наполняли его блаженством. Вот как сейчас: он сидел с Софией и Аскамой внутри хампий-дерева, на равнине, где они могли без помех работать днем, пока другие спали. — Чайпас показала им, как сотворить чудесное, продуваемое ветром убежище, просто прорезав коридор к естественной полянке внутри деревьев. Взрослые растения имели в диаметре пятнадцать-двадцать футов и состояли из тридцати-сорока стеблей, росших кустом и вздымавшихся к зонту из листьев. Лиственный навес был настолько плотным, что к центру дерева мог пробиться только самый сильный ливень, а внутренние стебли естественным образом отмирали, оставляя снаружи круг из живых стволов. Все, что требовалось сделать, — это слегка прибраться в центре и принести сюда подушки или подвесить гамаки к ветвям, простиравшимся над головой.

Убаюканная дневной жарой, скучными для нее дискуссиями и необычной чужеземной монотонностью, Аскама расслаблялась, и он чувствовал, как ее дыхание замедляется, а милая тяжесть обмякает на его коленях. София улыбалась, кивая на ребенка, и их голоса делались еще тише. Иногда они просто сидели и смотрели, как Аскама спит, наслаждаясь редкой тишиной.

Остальные жаловались на несмолкающий говор и постоянные телесные соприкосновения, которые так любили руна, на их манеру жаться друг к другу и к чужеземцам, спиной прислоняясь к спине, головы укладывая на колени, руками обнимая за плечи, хвостами обвивая ноги, образуя в прохладных, вырубленных в скале и похожих на пещеры комнатах теплую и мягкую мешанину. Эмилио находил это прекрасным. Он не сознавал, как нуждался в прикосновениях, как одинок был на протяжении четверти века, словно укутанный в невидимый кокон. Руна инстинктивно стремились к физическому контакту, выражая этим свою нежность. Подобно Энн, думал он, но в еще большей степени.

Одной рукой Эмилио откинул со лба волосы и опустил взгляд на Аскаму, чуть сдвинувшись в плетеном шезлонге, который спроектировал для него Джордж. Работая по эскизу Джорджа, Манужаи изготовила кресло, прибавив кое-что от себя, — ее изумительные пальцы вплели в тростниковую вязь сложные узоры. Манужаи часто присоединялась к нему, Софии и Аскаме, когда они удалялись в хампий. Эмилио нравился низкий хрипловатый голос рунао. Похож на голос Софии, подумалось ему сейчас, но необычный среди соплеменников Манужаи. Еще Эмилио нравилась мелодичность языка руна. Его ритм и звучание напоминали ему португальский, мягкий и лиричный. Работать над ним было удовольствием, он был полон структурных сюрпризов и концептуальных находок…

София фыркнула, и Эмилио знал, что угадал причину. Она откинулась в кресле и зловеще уставилась на него.

— Леджанонта баналджа, — прочитала она. — Тингуента синоа да. Оба пространственные.

— Отметьте, если вам нетрудно, — с серьезным лицом и сияющими глазами сказал Эмилио Сандос, — впечатляющее отсутствие самодовольства, с которым я приветствую ваши новости.

София Мендес мило улыбнулась человеку, которого почти согласилась называть коллегой и другом.

— Наешьтесь дерьма, — сказала она, — и умрите.

— Доктор Эдвардс дурно влияет на вас, — с чопорным неодобрением заметил Эмилио, а затем, не меняя тона, продолжил: — Что до дерьма, раз вы его помянули, то оно, безусловно, подходит под общие правила разделения склонений на пространственные и невизуальные; но вот как насчет пуканья? Следует ли склонять пуканье, как невизиуальное, или рунао относит такой запах к категории, которая предполагает существование чего-то твердого? Ваше легкомыслие неуместно, Мендес. Это серьезный лингвистический вопрос. Мы можем написать на эту тему еще одну статью, уверяю вас.

София вытирала слезы.

— И где опубликуем? В «Межпланетном журнале» или в «Кишечных газах и неприличных звуках»?

— Погодите! Это другая категория. Звук. Легкий. Невизуальный. Должен быть. А может, нет. Попробуйте енроа.

— Ну конечно! Я ухожу. С меня довольно, — объявила София. — Слишком жарко, а теперь еще и слишком глупо.

— По крайней мере, не самодовольно, — заметил он. Разбуженная смехом Аскама зевнула и, выгнув шею, посмотрела на Эмилио:

— Сипадж, Мило. Что такое «самодовольно»?

— Давай поглядим, — весело предложила София, делая вид, что заглядывает в словарь, и нарочно говоря непонятно для Аскамы. — Вот, пожалуйста! «Самодовольный». Тут говорится: «Сандос запятая Эмилио; смотри также „несносный“».

Проигнорировав слова Софии, Эмилио ответил Аскаме с непоколебимой уверенностью:

— Это термин для выражения нежности.


Собрав игрушки Аскамы и компьютерные блокноты, они отправились обратно к скальным жилищам, освещаемым косыми лучами, — одно солнце уже село, второе быстро опускалось, и лишь третье, намного более тусклое, солнце находилось в небе сравнительно высоко. Несмотря на жару этих дней, Джимми Квинн полагал, что погода может скоро измениться. Проливные дожди ослабли, а жара в последнее время сделалась суше и уже не так выматывала. На сей счет руна мало что сообщали. Погода просто существовала, и комментировать ее не имело смысла — если не считать гроз, наводивших на них ужас и вызывавших множество разговоров.

София вернулась в квартиру намного раньше Эмилио и Аскамы, задержанных стайкой детей, которые сомкнулись вокруг Сандоса, упрашивая и требуя, надеясь, что в его руках появятся какие-нибудь новые предметы, вызывающие удивление и восторг. Большинство Ва Кашани во время жары дремало, и деревня как раз просыпалась для второго цикла дневной активности. По пути Эмилио останавливался на узких тропках, чтобы поговорить с жителями, задерживался на террасах, восхищаясь новым навыком ползунка или льстя ребенку вопросом, который позволял тому показать какие-нибудь новые знания, принимая маленькие кусочки еды или глоток чего-то сладкого. Когда он добрался домой, наступили сумерки и Энн уже зажгла походные фонари — источник безмолвного интереса среди руна, которых, возможно, приводили в смятение не только крошечные, с одной радужной оболочкой глаза их гостей, но и техническая компенсация этого изъяна.

— Малыш у Аучи уже ходит, — объявил Эмилио, входя с террасы в сопровождении Аскамы и трех ее приятелей, вцепившихся в разные его конечности и наперебой гомонивших.

Энн вскинула взгляд:

— У Сувай тоже. Разве это не прелестно? Когда человеческий ребенок просто плюхается на попку, эти дети выставляют хвостики и подхватывают себя. На свете не много вещей столь же очаровательных, как функционирование незрелой нервной системы.

— Кто-нибудь видел хотя бы одного младенца? — спросил Марк из своего угла большой комнаты. В это утро он завершил приблизительную перепись местного населения; по правде говоря, пока ему было трудно различать особи. — Популяционная структура тут весьма странная, если не допустить, что размножение происходит сезонно, — здесь имеются возрастные когорты с большими интервалами между ними. И мне кажется, что детей должно быть намного больше, учитывая число зрелых взрослых.

— А по-моему, тут множество детей, — устало произнес Эмилио, стараясь говорить чуть громче того пронзительного ора, который устроили четверо малышей. — Легионы. Орды. Армии.

Энн и Марк затеяли дискуссию о детской смертности, за которой Эмилио старался следить, но не мог, потому что Аскама тянула его за руку, а Кинса пытался вскарабкаться на спину.

— Но все они кажутся такими здоровыми, — говорила Энн:

— Здоровыми и громкими, — сказал Эмилио. — Сипадж, Аскама! Асукар хауас Джорди. Кинса, тупа синчиз кджна, дже? Джордж, пожалуйста, займи их на десять минут! Джимми?

Джордж сгреб Аскаму, а Джимми отвлек других малышей, пока Эмилио спустился к реке и умылся перед ужином. Когда он вернулся в квартиру, то обнаружил, что домочадцев стало меньше. Аскама убежала поиграть с приятелями, что она часто делала, если Эмилио на какое-то время пропадал из поля зрения. Манужаи отправилась с визитами. Она могла не прийти обратно вовсе или вернуться с пятью-шестью гостями, которые останутся на ночь. Чайпас уехала по каким-то делам — на неопределенное время. Жители деревни часто исчезали вот так, на часы, дни или недели. Казалось, время для руна неважно. Здесь не было календарей или часов. Самое близкое, что нашел Эмилио в их словаре на эту тему, был набор слов, имевших отношение к созреванию.

— Мисс Мендес говорит, вы замечательно провели день, — растягивая слова, произнес Д. У., когда Эмилио сел поесть.

— Ничего подобного я не говорила, — огрызнулась София. — Я сказала, что ему почти удалось возвести самодовольство в ранг искусства. А что было замечательным — это лингвистический анализ.

— Очень тонкое различие, — заметила Энн.

Бухнув миску на деревянный стол, она опустилась на подушку рядом с Джорджем, прежде чем прибавить:

— Разве он не ужасен, когда прав?

— Я простой человек, выполняющий свою работу, — сказал Эмилио обиженным тоном бедолаги, несущего свой крест из последних сил, — и за это на мою голову сыплются издевательские насмешки.

— Ну и что это за анализ? — ворчливо спросил Д. У. — Мне нужно писать отчеты, сынок.

Он отодвинул свою тарелку, и Эмилио сделал то же самое, вполне насытившись тем, что ему навязали по пути через деревню. Подобно Джимми Квинну, как-то заметил Д. У., руна беспрестанно жуют, и нельзя посетить никого, чтоб тебя не принялись пичкать, а таких слов, как «неголоден, сыт», тут не понимают. Это означало, что съестные припасы, привезенные с Земли, можно будет растянуть намного дольше, чем ожидалось. Еда руна не делалась от этого сколько-нибудь вкусней, хотя вроде была для людей достаточно питательной.

Следующие десять минут Эмилио провел, объясняя правила склонения, которые он вывел этим утром. К глубокому удовлетворению Софии, все остальные, так же как и она, поначалу путали эти понятия с абстрактными и конкретными существительными. Но как только все разглядели лежавшую в основе схемы логику, она показалась им вполне здравой. Энн объявила, что Эмилио имеет право чувствовать свое превосходство в течение получаса, и предложила засечь время. Он отказался от этой чести, весело признав, что уже достаточно себя поздравлял.

— Я бы не смог продвинуться так далеко и так быстро без Аскамы. И в любом случае, — серьезно сказал Эмилио, — есть целые области этого языка, которые все еще для меня закрыты. Например, я совершенно сбит с толку его родами.

Джимми прыснул, и Д. У. пробормотал: «Я не стал бы касаться этой стропы и десятифутовым шестом», — из-за чего Энн поперхнулась, а остальные засмеялись. Вспыхнув, Эмилио заявил, что им всем пора бы повзрослеть.

— Интересно, как бы они отнеслись к видеопоказу. Или виртуальной реальности, — мечтательно сказал Джордж, колотя Энн по спине, пока она кашляла и беспомощно хихикала.

Из осторожности они старались обходиться в присутствии руна минимумом техники. Каждый из них проводил исследования, в которых нельзя обойтись без компьютера, но в остальном они жили так же, как обитатели деревни.

— Марк, какое склонение они используют для твоих рисунков? — спросил Эмилио. — Ты создаешь иллюзию пространства. Для бумаги, я полагаю, они применяют пространственное; но вот как насчет изображений?

— Не могу вспомнить. В следующий раз, как представится случай, обращу на это внимание, — пообещал Марк. — Кто-нибудь видел, что делает Канчай? Он наблюдал за мной, пока я работал над портретом несколько недель назад, а затем попросил мои принадлежности. Думаю, до этого Канчай никогда не видел двухмерные образы объемов, но он уже выполняет весьма недурную работу.

— Так вот с чего началось! — воскликнул Джордж.

Это походило на спонтанную вспышку интереса. Ни с того ни с сего в торговых лодках появились бумага, чернила, красители, и все принялись рисовать. Такие причуды охватывали деревню стремительно. Это настораживало. Ты не решался высморкаться, опасаясь, что вся деревня подхватит твой жест, как моду.

— Знаете, я начинаю думать, что Бог и вправду любит этих ребят сильнее, — сказала Энн тоном ревнивого ребенка. — Начать с того, что им досталась планета гораздо более симпатичная, чем наша. Восхитительные растения, прелестные краски. И сами они выглядят лучше, чем мы. И у них лучше руки. Мы то считали наши большие пальцы весьма подвижными, но в глазах руна мы, наверное, чуть ли не калеки.

На каждой руке у рунао было по пять пальцев, но оба крайних пальца могли располагаться напротив трех центральных; это было почти так же, как если б руна орудовали четырьмя руками одновременно. Энн порой зачарованно следила, как Аскама, устроившись на коленях Эмилио, играла своими лентами, сплетая их то в один узор, то в другой. Все ленты пахли по-разному, и комбинации цветов, ароматов и узоров составляли основную часть моды руна. В дополнение к лентам что-нибудь привязывали.

— Не думаю, — возразила София. — Однажды я спросила Уарсоа, выглядят ли наши руки странными, и он сказал: «Если вы можете подносить пищу, ваши руки достаточно хороши». Очень практичная точка зрения.

— Их мастерство поражает, — признал Марк.

— Конечно, — небрежно сказал Джордж, — своими руками они управляются лихо, но радио до сих пор не изобрели. Или вообще что-нибудь более сложное, чем стамеска.

— У них есть стекло, металл, керамика, — напомнил Марк.

— Покупные, — отмахнулся Джордж. — Сами руна ничего не производят. Мне неприятно это говорить, друзья, но я не считаю, что они так уж умны.

Эмилио хотел было возразить, что Аскама легко и быстро усваивает новые знания, но затем подумал, что в высказывании Джорджа кое-что есть. Руна умели быть восприимчивыми, но время от времени некоторые из них казались ему, не тупыми, конечно, но какими-то ограниченными.

— Технологической базой их общества является собирательство, — с отвращением говорил Джордж. — Они собирают еду. И цветы, черт бы их побрал. Будь я проклят, если знаю, для чего.

— Для рынка духов, — сказала София, ей позволили присутствовать на некоем подобии заседания деревенского совета, и там она почерпнула немало сведений. — У меня впечатление, что в городе полно фабрик. Сандос, я говорила вам, что выяснила название города? Это Гайгер или Гайджур — что-то вроде этого. Как бы то ни было, каждая деревня специализируется на торговле чем-либо. В Кашане это цветы для парфюмерной промышленности. Думаю, руна намного больше нас интересуются запахами. Вот почему кофе так ценится.

Кашлянув, Энн слегка качнула головой в сторону Д. У., усмехаясь.

Ярбро фыркнул, не поддаваясь на провокацию. К его непреходящему раздражению, кофе был главным предметом их торговли. А что еще хуже, даже не кофе как таковой, но аромат кофе. София, бывало, заваривала свое ужасное турецкое пойло, похожее на ил, и Манужаи брала чашку в руки, вдыхая запах, а затем передавала ее другим гостям. Когда кофе остывал, они вручали его обратно Софии, выпивавшей злосчастный напиток. Иезуитская группа могла оплатить почти все, разделив с кем-нибудь чашку кофе.

— Но Джордж прав, — сказал Джимми, который тоже начинал уставать от руна. — Здесь почти нет развитой технологии. Нет радио. Они не могут быть Певцами. Они даже не любят музыку!

Все эти дни они с Джорджем обрабатывали астрономические и метеорологические данные, пересылаемые с корабля, но их манил город с тамошними передатчиками.

Д. У. пробурчал что-то, соглашаясь. Иезуиты больше не пели во время мессы с того раза, когда руна, присутствовавшие на службе, пришли в смятение. Сначала он подумал, что их обеспокоил ритуальный аспект поведения гостей, хотя у самих руна вроде не было ни каких-либо религиозных специалистов, ни церемоний. Но оказалось, что, если литургию просто проговаривать, руна чувствуют себя отлично. А фимиам им даже нравился. Так что обряды тут ни при чем — было ясно, что дело в самом пении.

— Кто-то же производит лодки, стекло и прочее, — сказал Марк. — Местные жители мастерят только мебель и домашнюю утварь. Здесь как в горных районах Боливии: словно попадаешь в средние века. А в Ла-Пасе конструируют спутники и синтезируют лекарства. Просто эта деревня находится на окраине более развитой культуры.

— Давайте будем справедливы: здесь мало нуждаются в индустрии, — заметила Энн. — Почти все время дневной свет — кому нужны электрические лампы? Повсюду реки — кому нужны мощеные дороги и наземный транспорт? Природа дала им все. Зачем пахать, когда можно просто собирать?

— Если бы за эволюцию отвечали люди вроде тебя, — молвил Джордж, — мы бы до сих пор жили в пещерах.

— Что и требовалось доказать, — сказал Джимми, махнув рукой на окружавшие их каменные стены. Раздался взрыв аплодисментов, не поддержанный только Энн.

Эмилио рассмеялся, но с этого момента утратил нить дискуссии, как это часто с ним бывало в обществе красноречивых, убежденных в собственной правоте, но непримиримых спорщиков. Эмилио всегда ненавидел семинары. Где Аскама? — подумал он, уже скучая по ней. Она проводила с ним столько времени, что Эмилио ощущал себя как бы ее родителем, и в этом странном псевдоотцовстве имелись аспекты, которые доставляли глубокое удовлетворение. Хотя Ва Кашани адресовались к нему преимущественно по имени, они использовали также и термин родственности, который производил его в старшего брата Аскамы. А Манужаи иной раз довольно резко одергивала его за нечаянные нарушения, словно и он был ее ребенком. В то же время в их взаимоотношениях присутствовал коммерческий аспект, связанный с торговлей, и он не вполне представлял, что его ожидает.

Его статус среди людей иногда озадачивал Эмилио не меньше. Тот первый случай, когда во время мессы он потерял контроль над собой, был просто пугающим, но ни Марк, ни Д. У. не выглядели удивленными или расстроенными; вместо этого они отнеслись к нему со странной осторожностью, точно он был беременным, — это единственная параллель, которая пришла ему на ум. А облекла его ощущения в слова София. «Вы упились верой в Бога, Сандос», — напрямик сказала она ему однажды, и Эмилио понял: то, что он считал тайной своей души, оказалось доступным чужому пониманию. Эмилио не хватало времени обдумать все это, происходило слишком много событий, а если и случались короткие передышки, он был склонен размышлять о пиве и бейсболе.

В его грудь стукнулся камушек.

— Сандос, — окликнула София, — очнитесь!

Он поднялся на локтях:

— Что?

— Вопрос: имеет ли руанджа отношение к языку песен?

— Сомневаюсь. На мой взгляд, они даже не близки.

— Вот видите! — воскликнул Джордж. — Я же говорю: нужно идти в город…

Снова втянутый в обсуждение, Эмилио обнаружил, что ему не хочется в город. Здесь он ощущал себя на месте. Он успел привязаться к Аскаме и ее народу, да и сама мысль, что придется осваивать другой язык так скоро, приводила в уныние. Раньше Эмилио брался одновременно за два, а то и три новых языка, но рядом всегда находился кто-то, говоривший на латыни или на английском. Без Аскамы или другого переводчика он испытывал бы сильные затруднения, пытаясь освоить язык Певцов. Дождавшись паузы в разговоре, Эмилио произнес:

— Думаю, еще не время идти в город.

Д. У. тут же спросил:

— Почему ты сказал это, сынок?

— Прошло семь недель! Я не чувствую себя готовым к другому языку и другой культуре. Я могу этим заняться, если необходимо, но предпочел бы сперва закрепить свой руанджа… Извините, — вдруг сказал он. — Я задерживаю остальных. Все в порядке. Я справлюсь. Если все хотят двигаться дальше, надо идти.

Марк медленно перевел взгляд с Эмилио на Д. У.:

— Пока что интуиция Эмилио нас не подводила. Мы двигались шаг за шагом, и это принесло свои плоды. Тут еще огромное поле для исследований. Вместо того чтобы загонять его, — Марк прокашлялся, — в другой язык, нам следует, возможно, пожить какое-то время на одном месте.

— Мы прилетели сюда ради музыки, — упрямо напомнил Джимми. — Мы прибыли, чтобы увидеть Певцов.

— Это верно, — сказал Эмилио Марку, пожимая плечами. Он был готов как идти, так и остаться.

— Ладно, ладно. — Д. У. примиряюще однял руку. — Не будем принимать скоропалительных решений, но пора подумать о перспективах.

— Джордж, я признаю, что в мышлении руна есть некая упрощенность, но мы едва говорим на их языке и почти их не знаем, — заметил Эмилио. — То, что выглядит как простодушие, может быть нашим непониманием их утонченности. Иногда очень трудно отличить неведение от нехватки ума. Мы тоже можем казаться руна слегка туповатыми.

Он шлепнулся обратно на подушки.

— Точно, — подтвердила Энн. — Жрите это, техносвиньи!

— Я бы охотнее съел то, чем вот это, — сказал Джордж, показывая на миску, все еще наполовину наполненную тем, о чем он не мог думать иначе, как о фураже, заботливо оставленном для них Манужаи, которая обиделась бы, если бы тут что-то осталось. — Это нельзя есть. Это можно лишь жевать.

— Представь себе, что это салат. Помогает, — посоветовал Эмилио, говоря в потолок. — Но не сильно.

— Можно добавить немного рокфора, — пробормотал Марк. Подняв лист, он критически его оглядел. Ощущая себя неблагодарным, он попытался сказать хоть что-то в похвалу.

— Кухня руна отличается определенной je ne sais quoi[41].

— Совершенно чрезмерной невразумительностью, на мой вкус, — мрачно произнес Д. У.

Улыбнувшись на это, Эмилио хотел было развить тему, но обратил внимание, что глаза Д. У. закрыты, — а это было странно.

— Эмилио, — сказал Марк, прервав его размышления, — ты спросил у кого-нибудь, можно ли нам разбить экспериментальный огород? Я готов за это взяться.

— Если мы сможем сами прокормить себя, то они, надеюсь, перестанут угощать нас этой дрянью, — предположил Джордж. — По-моему, они делают это из вежливости.

Он сознавал, что если они затеют огород, то задержатся здесь на какое-то время; но прежде, в Кливленде, Джордж Эдвардс был отличным огородником, и его привлекала мысль что-нибудь вырастить здесь. Джимми будет как на иголках, ну да ничего, потерпит. Энн кивнула:

— Я не привередливый едок, но и не Бэмби. Здесь слишком много чертовых веток.

— Ветки — самое вкусное! — воскликнул Джимми. — В самом деле! У них вкус, как у чоу-мейнской лапши.

Энн ошеломленно уставилась на него.

— А мне нравится эта еда, — объявила София. — Серьезно. Нравится. Она напоминает мне еду в Киото. Или в Осаке.

Раздались стоны, зато Джимми выглядел так, будто его реабилитировали.

— De gustibus non est disputandum[42], — пробурчал Д. У., хмуро добавив: — Кто-то, возможно, находит вкус и в дерьме. По мне, этот корм отвратителен.

Приподнявшись, Эмилио посмотрел на Ярбро, но сказал, что спросит у Манужаи насчет огорода. Разговор продолжился, а спустя некоторое время Джимми ушел мыть посуду, что было его обязанностью по графику дежурств. Эмилио дождался, пока комната немного опустеет и все разбредутся по своим делам, затем подошел к Д. У., молча сгорбившемуся над нетронутой едой.

— Padre? — сказал он, опустившись рядом с Ярбро, чтобы видеть его морщинистое, перекошенное лицо, спрятанное за костлявыми пальцами. — Estas enfermo?[43]

Услышав вопрос, подошла Энн. Дыхание Д. У. было неглубоким, но когда Эмилио потянулся, чтобы положить руку ему на плечо, Ярбро дернулся, точно его ткнули разрядником, и воскликнул:

— Не надо!

Втиснувшись между двумя мужчинами, Энн тихо заговорила с Д. У., который односложно отвечал на ее вопросы, сохраняя неподвижность, пока вдруг не согнулся пополам и не застонал, против воли схватив Эмилио за руку.

24

Деревня Кашан и город Гайджур третья-пятая наалпа

Через час стало очевидно, что Д. У. Ярбро серьезно болен. Надеясь, что Манужаи сможет чем-то помочь, Эмилио отправился ее искать и нашел в одной из самых больших комнат, окруженную другими жителями деревни, увлеченно обсуждавшими какой-то «пик». Когда он вошел в комнату, все настороженно повернули к нему уши, поэтому Эмилио постарался объяснить, что стряслось с Д. У., и спросил, знакома ли кому-нибудь эта болезнь и знают ли они, что могло ее вызвать и чем помочь.

— Это как и все болезни, — сказала Манужаи. — Его сердце желает что-то, чего он не может иметь.

— Тут нет животного, чей укус это причиняет? — настаивал Эмилио. — Его желудок… его живот дает боль: вот так, — он стиснул пальцы в кулаки. — Или есть еда, которая иногда это делает?

Они затеяли нескончаемый спор, похожий на обсуждение незыблемых правил кошерного питания. Кто-то поделился историей об одном несчастном, который заболел, смешав длинную еду с круглой, что у других вызвало скептические комментарии на тему, правда ли это или только отговорка, чтоб отлынивать от работы. Затем несколько селян признались, что они постоянно смешивают круглое и длинное и ни разу не болели. В конце концов Эмилио начал раскачиваться из стороны в сторону, показывая им свое беспокойство. Но это ни к чему не привело.

Догадавшись наконец, что ему нужно вернуться в квартиру, Манужаи поднялась и, покинув остальных, повела Эмилио домой, опасаясь, что он может упасть с одной из узких тропок, соединявших жилища и террасы; что бы ей ни говорили, Манужаи считала, что чужеземцы не могут видеть в тусклом красном свете самого маленького из солнц Ракхата. Аскама отправилась с ними, для разнообразия прицепившись к матери, но затем посмотрела на Эмилио и с детской прямотой спросила:

— Сипадж, Мило, а Ди умрет к утру?

Эмилио промолчал. Его неизменной политикой было говорить правду, а если по правде, то после смерти Алана Пейса казалось слишком вероятным, что Ярбро не переживет ночь. Но Эмилио не мог найти слов, чтобы произнести эту мысль вслух.

— Возможно, — ответила за него Манужаи, подняв и уронив свой хвост — что, как Эмилио полагал, было равносильно пожиманию плечами. — Если не получит то, что хочет его сердце.

Обретя голос, Эмилио сказал:

— Кое-кто думает: Ди сделало больным что-то, что он съел или выпил.

— Иногда еда делает больным, но многие ели ту же пищу, а болен только Ди, — с неоспоримой логикой сказала Манужаи. — Вам нужно найти, что он хочет, и дать это ему.


В жизни руна не было настоящего уединения. В большинстве квартир имелись углубления или закутки, которые могли разделять некоторые привычные зоны использования. Похоже, никто тут не владел помещениями, их просто занимали. Иногда семья уходила, чтобы посетить другие деревни, и комнаты пустовали, но если другой семье нравилось жилье, она перебиралась в него, а возвратившиеся путешественники выбирали какие-нибудь иные апартаменты, вселяясь туда. Энн и Джордж Эдвардсы были смущены отсутствием двери в спальне, поэтому оккупировали в квартире Манужаи и Чайпас самый изолированный участок, дойдя до того, что установили внутри жилища палатку. Остальные каждую ночь размещали свои походные кровати в разных местах, а если случался наплыв гостей, спали на подушках руна — там, где находили свободное пространство.

Обычно кровать Д. У. стояла в глубине квартиры, но Энн передвинула ее к выходу, чтобы он мог быстро выбираться наружу. Уже было несколько приступов кишечной боли, а сейчас Д. У. лежал неподвижно, свернувшись вокруг нагретого камня, завернутого в ткань, — глаза закрыты, лицо застывшее. Сидя на полу, Энн положила руку ему на голову, убрав влажные волосы со лба, и сказала:

— Позовите, если понадоблюсь, хорошо?

Д. У. никак не показал, что ее слышит. Она поднялась и подошла к Эмилио, только что вернувшемуся с Манужаи и Аскамой.

— Что-нибудь выяснил? — спросила Энн, выведя его на террасу, где можно было говорить.

— С медицинской точки зрения ничего полезного.

Но он передал, что сказала Манужаи.

— Неосуществленные желания, а? Прямо по Фрейду, — тихо произнесла Энн.

Она уже сталкивалась с такими представлениями здешних обитателей и полагала, что это фундаментальная парадигма общественной жизни руна. Она рассмотрит это позже с точки зрения антропологии.

Выйдя наружу, к ним примкнула София.

— Ну что ж, — бесстрастно сказала Энн, — ухудшение произошло быстро, диарея очень сильная, и я обеспокоена. Это почти как бенгальская холера. Если вдобавок начнется рвота, организм будет обезвожен и может стрястись беда.

— Энн, время от времени у каждого случаются кишечные боли и диарея, — сказал Эмилио. — Возможно, за ночь все пройдет, и к утру Д. У. выздоровеет.

— Но… — Энн серьезно смотрела на него.

— Да, — согласился Эмилио в конце концов. — Но.

— И что же нам делать? — спросила София.

— Кипятить воду и притворяться, что все в порядке, — ответила Энн.

Шагнув к краю террасы, она посмотрела через ущелье. Для Ракхата это была редкая ночь: безоблачная и звездная, с единственной, почти полной луной. Внизу плескалась и пенилась река, и Энн слышала нечто вроде металлического скрипа ржавых ворот, раскачиваемых ветром, — странный зов красноглазого моранора.

— Дома я бы поместила его под капельницу и накачала лекарствами. Здесь кое-как могу провести регидратацию, но то, что ему действительно нужно, находится в катере. — Черт, подумала Энн и, обернувшись, посмотрела на Софию: — Если Джордж соберет «ультра лайт», сможешь ли ты…

— Никто не полетит к катеру! — выкрикнул Д. У., он был болен, но не глух и слышал обрывки их разговора. — Мы не возвращались туда несколько недель, и взлетная полоса, наверно, совсем заросла. Я не хочу, чтобы кто-то убился только из-за того, что у меня понос.

Вернувшись в комнату, София опустилась на колени у его кровати:

— Я смогу приземлиться на неровное поле. Нам же придется когда-то возвращаться. Чем дольше будем тянуть, тем хуже будет взлетная полоса. Вам нужны антибиотики и солевой раствор. Я отправлюсь этой ночью.

Теперь заговорили все, и у каждого было свое мнение. Д. У. пытался сесть, доказывая, что не так уж болен. Джимми и Джордж подключились к спору, за ними ввязался Марк. Об этом следовало подумать раньше, но время бежало быстро, а кроме того, люди опасались знакомить руна с чудом пилотируемого полета. Они решали проблемы по мере поступления; тут не было ориентиров, если не считать негативного примера пагубных взаимодействий их предшественников с технологически примитивными культурами, случавшихся на Земле. Членам миссии вовсе не хотелось быть принятыми за богов или учредить тут новый культ, выстроенный на обмене. Но, несмотря на это, им придется вернуться за припасами, рано или поздно, и они должны поскорей восстановить взлетную полосу. Так почему не сделать это нынешней ночью?

Ничего не понимающая и оробевшая Манужаи взяла Аскаму за руку и вышла с ней на террасу. Когда они проходили мимо него, Эмилио тихо извинился, затем вступил в комнату.

— Довольно, — мягко молвил он, и наступило молчание. — Д. У., ложитесь и успокойтесь. А вы прекращайте спорить. Вы обижаете наших хозяев. К тому же спор не имеет смысла. Все равно «ультра лайт» не может лететь в темноте.

Раздались разочарованные возгласы. В горячке никто об этом не подумал. Эмилио поскреб в затылке.

— Хорошо. Завтра уже близко. Разведочный полет мы совершим, даже если Д. У. выздоровеет. Как-нибудь объясню это в деревне, успокою жителей. Энн, я подежурю до утра. А вы все отправляйтесь спать.

Сначала никто не двинулся. Прямые приказы, исходящие из уст Эмилио Сандоса, думала София Мендес, — поразительно!

Очевидно, та же мысль пришла на ум Д. У. Ярбро. Он упал на спину, слабо смеясь, и сказал:

— А я-то думал, ты не рвешься к власти.

Эмилио резко произнес что-то по-испански, и маленькая группа обеспокоенных людей, собравшихся вокруг постели Ярбро, стала рассеиваться, оставив Эмилио и Д. У. одних. Энн напоследок велела вливать в больного побольше жидкости и звать ее, если к диарее прибавится рвота.


В эту ночь их не раз будил шум, когда Д. У. приходилось вставать, и с каждым часом ему делалось хуже. Затем, уже под утро, они проснулись вновь, на сей раз из-за характерного запаха и стона Д. У.: «О Господи», — и лежали без сна, притворяясь, будто ни о чем не подозревают, прислушиваясь к тихим увещеваниям Эмилио и униженному плачу Ярбро.

Аскама спала, но Манужаи вдруг поднялась и вышла. Замерев, Энн лежала рядом с Джорджем, осторожно вслушиваясь и прикидывая, справится ли Эмилио с ролью сиделки и хватит ли у него хладнокровия. Д. У. уже унижен. Тридцатилетнее табу нарушено. Вмешательство женщины лишь ухудшит ситуацию, решила она. Энн слышала, как Эмилио настаивает, чтобы Ярбро выпил еще кипяченой воды с солью и сахаром. У жидкости был отвратительный вкус, и Д. У. давился ею, но Эмилио напомнил, что обезвоживание может убить, — поэтому с выработанной за многолетнюю практику легкостью Энн опять заснула, доверившись если не воле Господа, то здравому смыслу Эмилио.

Чуть погодя вернулась Манужаи со стопкой плетеных циновок, используемых для постелей младенцев. Эмилио помог Д. У. приподнять бедра и подсунул одну под него, а затем снова накрыл больного. Манужаи, вставшая с постели еще раз, чтобы проводить двоих чужеземцев по темной каменной тропке к реке, и видевшая, с какой нежностью один из них заботится о другом, похлопала по руке Ярбро ободряющим жестом, поразительно похожим на человеческий, и ушла, чтобы провести где-нибудь остаток ночи.


Марк Робичокс давно заметил, что естественная склонность просыпаться рано — необходимое, хотя недостаточное условие того, чтобы выдержать подготовку и быть посвященным в духовный сан. Он знавал людей, которые могли бы стать священниками, если бы подъем на рассвете не был насилием над их обычным режимом сна.

В смысле соблюдения устава церковной службы Марк Робичокс был первым среди членов иезуитской группы на Ракхате, в то время как Джимми Квинн являл противоположный пример, поэтому, когда Марк сел и огляделся, в квартире еще было, как обычно, тихо. Спросонья, как это случается даже с «жаворонками», ночные события вылетели из головы, но затем Марк увидел Сандоса, лежащего в спальном мешке рядом с кроватью отца-настоятеля, и все вспомнил. Его взгляд метнулся к Ярбро, который, как Марк разглядел с облегчением, тоже спал.

Натянув шорты, Марк босиком бесшумно вышел на террасу, где сидела Энн с Аскамой, пытавшейся научить ее усложненной версии «колыбели для кошки», в которую играли руна. Он вопросительно посмотрел на Энн. Подняв глаза к небу, она покачала головой и улыбнулась своим ночным страхам.

— А иногда они просто выздоравливают, — тихо сказал Марк.

— Deus vult, — иронично ответила Энн.

Он тоже улыбнулся и отправился к реке.


Уязвимость их существования на этой планете вновь вышла на передний план, а возможное выздоровление Д. У. не избавило от ощущения, что они танцуют на проволоке, натянутой высоко над землей. К тому времени, когда Эмилио вышел на террасу, растирая лицо в свете позднего утра, Джордж и София пытались решить, смогут ли они прикрепить к самолету нечто вроде веревочной лестницы, чтобы можно было спрыгнуть с «ультра лайта», пока тот будет пролетать над поляной на малой скорости, а потом расчистить ее от кустов, прежде чем самолет зайдет на посадку. Энн красочно расписывала, к каким интересным сложным переломам может привести этот план, в то время как Марк доказывал, что он способен с воздуха определить, являются ли заросли на посадочной полосе древесными или травяными. Несколько секунд Эмилио недоуменно прислушивался к диалогу, затем отвернулся и, умывшись у реки, вернулся в постель.

Он проспал еще пару часов, а когда снова вышел на террасу, даже Д. У. уже поднялся. Выглядел он бледным и помятым, но чувствовал себя немного лучше и пытался шутить насчет мести руна. Откуда-то успел вернуться Джимми, и оказалось, что по крайней мере одна из проблем вполне могла разрешиться сама. Этим утром, как узнал Джимми, жители деревни намеревались отправиться на сбор какого-то урожая.

— Корни пик, — сказал Эмилио, зевая. — Я слышал об этом вчера вечером.

— Они спрашивают, пойдем ли мы с ними, — сообщил Джимми.

— А они хотят, чтобы мы шли? — спросил Джордж.

— Не думаю. Один из них сказал, что прогулка будет долгой, и спросил меня, не собираюсь ли я нести вас всех, — сказал Джимми. — Наверно, это было классной шуткой. Многие подергивали хвостами и пыхтели. Полагаю, они не будут возражать, если мы останемся дома.

На самом деле ему показалось, что руна будут просто счастливы, если чужеземцы не пойдут. Их отряд продвигался со скоростью самого медленного ходока, которым часто оказывалась Энн или София. Никто не жаловался, но было очевидно, что, когда они добирались до места, некоторые цветы уже начинали увядать.

— Если они уйдут, нам не придется объяснять насчет самолета, — сказал Эмилио, усаживаясь.

Небо подернулось дымкой, день обещал быть жарким. София вручила Эмилио чашку кофе. Через две террасы его заметила Аскама, сразу примчалась и засыпала вопросами о здоровье Д. У., к которому стеснялась обращаться напрямую. Еще ее интересовало, почему Мило спал так долго и пойдут ли все копать корни пик.

— Сипадж, Аскама, — сказал Эмилио. — Ди был очень болен. Кое-кто думает, что мы останемся с ним здесь, пока он отдыхает.

Малышка явно огорчилась — уши опустились, хвост поник. Не смирившись, следующие полчаса она посвятила уговорам, пытаясь убедить их идти. Уговоры не помогли, и она объявила себя «пораи», пригрозив, что заболеет, как Ди, потому что ее сердце печально. Энн углядела в этом удобный случай, чтобы расспросить о «сердечной болезни», «пораи», и увлекла Аскаму на другую террасу.

— Теперь слушайте внимательно, — сказал Д. У., когда Аскама и Энн оказались вне пределов слышимости. Его еще сильно трясло, но положение старшего обязывало. — План А: как только берег опустеет, Джордж собирает «ультра лайт», а Мендес и Робичокс вылетают к катеру. Будем надеяться, что страх безвременной кончины у Марка уравновесит чрезмерную уверенность пилота Мендес. Если он сочтет, что можно приземлиться, она рискнет. Их наградой за то, что не разбились, станет расчистка взлетной полосы. Если Марк решит, что приземляться рискованно, то вы, Мендес, повернете обратно. И никаких возражений.

— И что тогда? — спросила София.

— Тогда попробуем план Б.

— Какой?

— Я еще не придумал… Че-ерт, — произнес Далтон Уэсли Ярбро, настоятель иезуитской миссии в деревне Кашан на Ракхате, отвечая на насмешливые возгласы. — Не давите на меня! Дьявольщина, я же больной человек.


Обсуждения у руна могли длиться не один день, но как только решение было принято, деревня тронулась в путь с впечатляющей оперативностью. С трудом дождавшись, пока из виду скроется последний хвост, Джордж и София отправились в противоположном направлении, к тайнику с «ультра лайтом». В течение часа маленький самолет был собран, и София совершила короткий пробный полет. Связавшись с системами на борту «Стеллы Марис», Джимми выяснил, что погода будет отличной по обе стороны горной гряды. Оставалось примерно семь часов светлого времени.

Сопровождаемые взволнованными напутствиями, Марк и София забрались в кабину, пристегнулись и приготовились взлетать. Остальные смотрели, как Ярбро, нагнувшись в маленький кокпит, жестикулирует, на пальцах показывая маневры при чрезвычайной ситуации. Когда София запустила мотор, Д. У. шагнул назад и проорал с напускной строгостью:

— Не разбейтесь, слышите? Это приказ. У нас лишь один чертов «ультра лайт». Возвращайтесь обратно невредимыми!

Засмеявшись, София крикнула:

— Будьте невредимыми, когда мы вернемся!

Затем они взлетели, самолетик быстро набрал высоту, крылья дважды качнулись на прощанье.

— Ненавижу расставания, — проворчала Энн, когда звук мотора затих вдали.

— Ты слишком мнительная, — сказал Джордж, обнял ее и поцеловал в макушку.

Джимми ничего не сказал, но пожалел, что не обратил внимание Джорджа на грозовой фронт, надвигавшийся с юго-запада, — прежде чем дал «добро» на полет.

— Думаю, все будет в порядке, — сказал Эмилио. А Д. У. добавил:

— София хороший пилот.

— Все равно, — упрямо сказала Энн. — Ненавижу расставания.


В семи днях пути к северу от них, в своей резиденции, расположенной у причала и окнами выходившей на высокую дамбу, граничащую с его имением, Супаари Ва Гайджур начал этот день с похожим ощущением ненадежности своего существования. Правда, он собирался рискнуть не жизнью и здоровьем, но положением и достоинством. Если не преуспеет, это положит конец мечтам, которые Супаари едва смел признать. Ставки были очень высоки.

Он плотно, но осмотрительно позавтракал: достаточно, чтобы сегодня больше не думать о еде, но не настолько, чтоб это замедлило мысли. Утро провел, занимаясь делами — с целеустремленностью перворожденного военного и со скрупулезностью второрожденного бюрократа. Его сосредоточенность нарушилась единственный раз: проходя через двор к складскому строению, он не смог удержаться от взгляда вверх, в сторону Дворца Галатны, похожего на его обитателя: великолепного и бесполезного.

Вокруг Супаари звенел, вибрировал, громыхал работающий и торгующий город — лязг и визг металлообработки ежеминутно заглушался басом деревянных колес, грохочущих по булыжникам сразу за его складом; гомон ремесла и коммерции сливался с шумом доков, где шесть сотен судов, груженных товарами со всего южного побережья крупнейшего материка Ракхата, проталкивались к причалам Гайджура, их самого большого рынка.

Рано изгнанный из родительской резиденции, Супаари был притянут к Гайджуру, как двухлунный прилив к берегу. Вниз по реке он поплыл на грузовом корабле руна, доставлявшем на рынок огромные корзины кармина и фиолетового датинса. Гордость была роскошью, которую Супаари не мог себе позволить: зарабатывая на проезд, он помогал повару рунао готовить еду для матросов. Супаари ждал унижений и неприятия — со всем этим он был знаком. Но за четыре дня, которые Супаари провел на лодке, двигавшейся вдоль источенных морем берегов Маснаа Тафаи, он встретил больше доброты и дружелюбия, чем за все свое детство. К руна относились с презрением, но и к нему тоже; к моменту, когда он ощутил резкие металлические испарения и маслянистые запахи Гайджура, вплывая в бухту Радина, повар звал его братом и Супаари ощущал себя не столько юнцом, приговоренным к изгнанию, сколько человеком, который вскоре найдет сокровище — если у него хватит ума его распознать.

К концу сезона, воодушевленный сложностями и опасностями торговли в самом большом коммерческом городе мира, Супаари уже знал, что нашел свое место, и официально принял второе имя, указывавшее на место проживания: Ва Гайджур. Он начал как посыльный, работая на другого третьерожденного, который прибыл в Гайджур лишь пятью годами раньше и уже процветал так, как юному Супаари и не снилось. Он узнал универсальные законы торговли: покупай дешевле и продавай дороже; сокращай убытки и не сдерживай доходы; ощущай настроение рынка, но не поддавайся ему. И он обнаружил собственную нишу: готовность, даже желание учиться у руна, говорить на их языке, уважать их обычаи и вести с ними дела напрямую.

Фундамент его состояния заложило случайное замечание рунао из внутренних земель, посетившей Гайджур, чтобы найти лучший рынок для тканей своей деревни. На высоком плато Синтарона прошли необычайно сильные дожди, сказала она и добавила: «Ракари, наверно, будет хорошим в этом году». В тот же день Супаари проверил сведения у нескольких грузоотправителей, работавших на водном пути Пон и вернувшихся из поездки не более пяти дней назад. Река была высокой, сказали они, с хорошим, быстрым потоком. Собрав все, что успел сэкономить, и взяв кредит на два года с учетом дефолта, Супаари заключил контракт на поставку ракари по три бхали за тюк к концу сезона. Уволившись с работы посыльного, он отправился в глубь материка, к полям ракар, где собирали небывалый урожай, и сговорился о покупке каждого тюка за половину бхал. Сборщики были рады получить так много, переработчикам пришлось заплатить контрактную цену, а на полученную прибыль Супаари Ва Гайджур купил свой первый двор.

Он приобрел репутацию знатока всего, что происходит у руна, и хотя его знания приносили доход, а его богатству завидовали, к нему самому относились с презрением, и Супаари остался чужаком для респектабельных джанаата Гайджура. Его мир состоял из прочих третьих, которые были его конкурентами, и руна, которые были — хотя он и получал удовольствие от общения с ними — его добычей.

То, что его исключили из светского общества, уязвляло Супаари, но кое-что более существенное лишало его жизнь вкуса, вынуждало спрашивать себя: а какой смысл во всех его усилиях? Судьба братьев, чье наследство привязывало их к маленькому отсталому городу, где они родились, казалась Супаари менее завидной теперь, когда он озирал свою большую и хорошо управляемую резиденцию, с ее слугами и складскими рабочими, с ее посыльными и конторскими служащими, с ее неугомонной целенаправленностью. Но у братьев, в отличие от него, было право на продолжение рода.

Однако судьба могла проявить к нему благосклонность. Смерть бездетного старшего брата открывала путь третьему при условии, если будет доказано, что наследник не убил перво- или второрожденного. Третий мог обзавестись семьей и в том случае, если старший был бесплоден, готов признать это публично и уступить право на потомство. И в исключительно редких случаях третий мог пробиться в Основатели и учредить новый род.

На эту последнюю возможность… а также на семь маленьких коричневых зернышек с необычным запахом и на изысканную скуку Хлавина Китери… Супаари Ва Гайджур ныне возлагал свои надежды.

К полудню, закончив повседневные дела, Супаари был готов нанять лодку, чтобы переплыть через бухту на остров Фатзна, квартал производителей стекла. Когда плоскодонка скользнула на тонкий белый песок, его посетила запоздалая мысль, что неплохо было бы захватить с собой Чайпас, дабы она помогла выбрать термос. Слишком поздно, подумал он, когда расплачивался с лодочницей и просил женщину вернуться за ним после захода первого солнца. Затем начал методично прочесывать магазины. В итоге Супаари купил не один, а три маленьких подарочных термоса, самых изящных, какие смог выбрать, но разных: изощренно стильный, строгой классической формы и простенький.

Когда лодочница вернулась, он попросил высадить его возле Эзао. С удовлетворением отметив большое число руна, уже носивших водопады лент, Супаари нашел Чайпас в одной из закусочных и, коротко объяснив ситуацию, спросил ее мнение о термосах.

Чайпас встала. Оставив свою еду и Супаари, она вышла наружу, затем чуть поднялась по склону к месту, откуда открывался лучший вид на Дворец Галатна, с его витыми мраморными колоннами, его изящно выкованными, посеребренными воротами, его шелковыми тентами, его стенами, выложенными глазурованными плитками, позолоченными и искрящимися отражениями сдвоенных трехсторонних фонтанов, рассыпавших капельки драгоценного ароматического масла, подобно огненным искрам в солнечном свете.

— При наводнении сердце стремится к засухе, — вернувшись, сказала Чайпас и поставила перед Супаари самый простой из термосов. Затем протянула к нему обе руки и произнесла с теплотой, которая тронула его до глубины души: — Сипадж, Супаари. Да будут у тебя дети!


Хлавин Китери был поэтом, и ему всегда казалось возмутительным, что его титул, Рештар, звучит так величественно и значительно.

Рештар, Когда произносишь это слово, оно появляется в два приема, медленно, с достоинством. Его нельзя обронить или пробормотать. Оно наделено величием, которого никогда не достигнет сама должность. Ибо означает это слово «запасной» или «дополнительный». Как и торговец Супаари Ва Гайджур, Хлавин Китери был третьерожденным сыном.

Их объединяло и еще кое-что. Они родились в один сезон, примерно тридцать лет назад. Будучи третьими, они существовали в состоянии предписанной законом девственности — ни тому ни другому не было позволено жениться или иметь детей. Оба преуспели в жизни больше, чем кто-либо мог ожидать, учитывая их статус по рождению. И все же, поскольку они вошли в почет не по наследству, а благодаря собственным достижениям, оба держались в стороне от своих социумов.

На этом сходство кончалось. В отличие от Супаари, чья родословная была весьма заурядна, Хлавин Китери являлся отпрыском старейшего именитого рода Ракхара и однажды был третьим в линии наследования верховного правления Инброката. В случае рештара наличие третьего не было фамильным скандалом, а лишь прискорбным следствием несвоевременного аристократического рождения. Знатные женщины традиционно плодились часто, поскольку их сыновья гибли во множестве. У родителей Супаари не было такого оправдания. И в то время как бедолаги вроде Супаари нередко задавались вопросом, зачем их вообще произвели на свет, цель рештара была ясна: он должен существовать как запасной, готовый заступить на место старшего брата, если того убьют или сделают недееспособным прежде, чем у него родится наследник. Поэтому рештары получали разностороннее воспитание, чтобы в равной степени быть готовыми для войны и для правления, когда или если этого потребует от них судьба.

В старину вероятность наследования была высокой. Ныне, во время продолжительного мира Тройственного Союза, большинство аристократических третьих бесцельно прозябали — размягченные бездельем в окружении заботливых слуг, отупевшие от праздности и стерильных развлечений.

Однако для рештара была открыта еще одна тропа, названная, соответственно, Третьим Путем: путь познания. История и литература, химия, физика и генетика, как теоретические, так и прикладные, архитектура и дизайн, поэзия и музыка — все это было полем деятельности аристократических третьих. Огражденные — или избавленные — от династии, рештары Ракхата были свободны — или вынуждены — искать смысл жизни в ином. Если у рештара хватало осторожности, пребывая в ссылке, не привлечь внимание опасной группировки и не разбудить подозрения брата-параноика, то он мог произвести нечто вроде интеллектуального потомства, сделав какой-либо долговременный и значительный вклад в науку или искусство.

Таким образом, царственные третьи Ракхата были летучими элементами, свободными радикалами высокой культуры джанаата, тогда как буржуазные третьи вроде Супаари Ва Гайджура образовывали энергичный, стабильный коммерческий элемент общества джанаата. Жестокие ограничения, которым они подвергались, были подобны давлению, превращающему уголь в алмаз. Многие были им сломаны, стерты в порошок; иные выстояли, обретя твердость и красоту драгоценного камня.

Рештар Дворца Галатна, Хлавин Китери, оказался среди тех, кого давление преобразило. Он не сетовал на превратности судьбы, но придал смысл своей жизни небывалым способом. Лишенный будущего, он стал ценителем эфемерного. Он стал жить моментом, принимая его быстротечность и парадоксальным образом увековечивая это в песне. Его бытие стало формой искусства, проистекавшего от эстетики исчезновения. Он привнес красоту в пресность, вес в пустоту, красноречие в бессодержательность. Жизнь Хлавина Китери сделалась триумфом искусства над судьбой.

Его ранняя поэзия ошеломляла оригинальностью. В культуре, с древних времен овеваемой духами и фимиамом, Хлавин Китери направил свое внимание к самым дрянным запахам. Столкнувшись с уродливым, смердящим, галдящим городом своей ссылки, он сочинял песни, которые выхватывали и восхваляли металлические испарения мраморных карьеров, щелочное зловоние красных болот, дымящую серу, чуждую ферментацию и смрадные фантомы, исходившие от рудников и заводов, бурлящие смеси масляных и солевых соединений, просачивавшиеся с верфей Гайджура. Запах: непостоянный и устойчивый, авангард вкуса, инструмент бдительности, сущность интимности и воспоминаний — запах был душой мира, пел Хлавин Китери. Его лучшим сочинением стала незабываемая поэзия гроз — песни, в которых говорилось об ослаблении, разжижении и упругости запахов, преображенных молнией и дождем, когда плясал ветер. Эти песни были такими пленительными и чарующими, что концерты Китери начали транслировать — первое невоенное применение радио в истории его культуры.

Признание не оказало на него пагубного влияния. Хлавин Китери принял его с невозмутимостью философа и направил свой разум и свое искусство на бесстрашное исследование живой смерти рештара. Он выдержал собственный немигающий, пристальный взгляд. Многие полагали, что стихи, написанные двадцатисемилетним Китери, несравненны.

Лишенный надежды на продолжение рода, опустошенный и выхолощенный, секс для рештара сводился к прозаической функции организма и приносил душе не больше удовлетворения, чем чиханье или опорожнение мочевого пузыря. В юности Хлавин Китери питал иллюзии и, компенсируя полную бессодержательность связей их ошеломляющим количеством, надеялся простым повторением возместить нехватку глубины и смысла. Повзрослев, он стал презирать гарем стерильных куртизанок и полукровок-партнеров, которых поставляли его братья; Хлавин видел, чем это было на самом деле: подачкой, брошенной ему, дабы усыпить зависть к плодовитости его старших.

И потому свою эстетическую восприимчивость он обратил к переживанию оргазма и нашел в себе смелость воспеть сей краткий миг, который для плодовитых поднимает вес прошлого, чтобы нести его в будущее, который держит в своих объятиях все моменты жизни, связывая предков и потомков в цепь бытия, из которой Хлавин был исключен и изгнан. Своей поэзией он вырвал этот момент из потока генетической истории и вынес его за пределы телесной потребности к воспроизводству и родовой надобности в непрерывности, сфокусировав на нем рассудок и душу, обнаружив в оргазме источник пронзительной эротической красоты, о котором не подозревал еще никто в истории его народа.

В культуре, обнесенной стеной традиции и отягощенной стабильностью, Хлавин Китери создал новую утонченность, изысканность, новое понимание избитых впечатлений. Что прежде было тривиально или опошлено, ныне стало театром и песней. Что прежде считалось династическим долгом или бессмысленной похотью, было разложено на компоненты и очищено, поднято до эстетического сладострастия, доселе неведомого на Ракхате. Как это ни парадоксально, даже тех, кто имел право плодиться, Рештар Галатны соблазнил артистической жизнью преходящего и стерильного, но восхитительного великолепия, ибо он изменил мир слушателей его песен. Возникло поколение поэтов, детей его души, а их песни — иногда хоровые, иногда сольные, чаще переклички в подражание древним песнопениям — распространились через космос на невидимых волнах и достигли мира, который они не могли вообразить, и там тоже изменили судьбы людей.

И именно Хлавину Китери, Рештару Дворца Галатны, Супаари Ва Гайджур послал в удивительно простом термосе семь маленьких зернышек с необычным ароматом.

Открыв термос, нарушив герметичность, Китери был ошеломлен струей сладких камфарных побочных продуктов ферментации, испускавших нотки базилика и эстрагона, шоколадных ароматизаторов, сахарных карбонильных и пиразиновых соединений, несших в продуктах сухой перегонки, созданных во время обжаривания, указание на ваниль, намеки на мускатный орех, семена сельдерея и тмина. И, поверх всего этого, слабый запах летучих карбонильных соединений и солевое воспоминание о чужом океане: пот с пальцев Эмилио Сандоса.

Поэт, у которого не было слов, чтобы описать органические красоты, о происхождении которых он даже не мог строить предположений, Хлавин Китери знал лишь, что должен знать больше. Его одержимость привела к новым переменам.

25

Неаполь: июль 2060

Находясь в коридоре, Джон Кандотти и Эдвард Бер могли довольно отчетливо слышать большую часть разговора, происходившего в кабинете отца Генерала. Подслушивать не было надобности. Имеющий уши да услышит.

— Ничего не опубликовали? Ни одна статья, которую мы послали на Землю, не была представлена на рассмотрение…

— Может, не следовало ему говорить, — прошептал Джон, потирая шишку на своем сломанном носе.

— Он все равно бы узнал, рано или поздно, — успокаивающе сказал брат Эдвард. Гнев, полагал он, полезнее для здоровья, нежели депрессия. — Вы поступили правильно. По-моему, он неплохо справляется.

Почему, спросил Сандос у Джона за завтраком, почему его спрашивают о содержании отчетов, которые посылались на Землю? Почему бы им просто не прочесть ежедневные доклады и научные статьи? Джон сказал, что к докладам имеет доступ лишь отец Генерал. «Ну а статьи?» — спросил Сандос. И получив ответ, с каменным лицом встал из-за стола и направился прямо в кабинет отца Генерала.

Кандотти и Бер обернулись на звук шагов Йоханнеса Фолькера. Присоединившись к ним возле двери, он с откровенным интересом слушал, как Сандос с сарказмом говорит:

— Прекрасно. Значит, астрономия и ботаника сквозь сито прошли. Рад это слышать, но остается еще девяносто процентов собранных нами данных… — Новая пауза. — Винч, люди погибли за эти сведения!

Услыхав это, Фолькер поднял бровь. Вероятно, его бесит, что Сандос называет Джулиани его первым именем, подумал Джон. Фолькер настаивал на придании офису отца Генерала как можно большего имперского величия — дабы самому было проще изображать Великого Визиря, как считал Джон… возможно, предвзято.

— За сведения? — с холодным удивлением вопросил Фолькер. — Не за Христа?

— Какое оправдание здесь может быть…

Наступила пауза, затем послышался тихий голос отца Генерала, но чтобы разобрать слова, пришлось бы попросту приложить ухо к двери — крайняя мера, на которую никто не хотел идти при свидетелях.

Появился Фелипе Рейес, вопросительно подняв брови, и застыл, когда Сандос яростно закричал:

— Ни за что! Я не позволю огульно хаять наши отчеты и статьи. Извращенная логика и недоношенные мысли… Нет, дай закончить! Плевать, что вы думаете обо мне. Но нельзя оправдать замалчивание научной работы, которую мы провели. Провели на высшем уровне!

— Ваш подопечный расстроен, Кандотти, — прошептал Фолькер, улыбаясь.

— Он ученый, Фолькер, а его работу похоронили. У него есть право расстраиваться, — сказал Джон так же тихо и с такой же кроткой улыбкой. — А как ваши секретарские дела? Провели какие-нибудь встречи на высшем уровне?

Перепалка зашла бы дальше, если бы Фелипе Рейес не остановил их взглядом. Неприязнь на гормональном уровне, подумал он. Помести Фолькера и Кандотти в запертую комнату — вот тебе и пауки в банке.

Тут они осознали, что крики смолкли. Довольно долго из кабинета не доносилось ни звука. В конце концов Фолькер глянул на часы и постучал в дверь.

К глубокому удовлетворению Джона, на сей раз заорал отец Генерал:

— Не сейчас, черт возьми!


В кабинете Эмилио Сандос смотрел на Винченцо Джулиани, совершенно сбитый с толку.

— Итак, ты видишь, в ретроспективе это было мудрое решение, — говорил Джулиани, успокаивающе выставив ладони. — Если б мы опубликовали все, как только данные поступили, то потом, когда это обнаружилось, было бы даже хуже.

Сандос стоял, оцепенев, словно отказываясь верить услышанному. Он хотел бы думать, что это ничего не меняет, но это меняло все. Он лихорадочно перебирал в памяти свои разговоры с Софией, почти теряя сознание от страха, боясь вспомнить, как сказал что-то, не сознавая, что это может ее ранить.

Джулиани выдвинул для него стул:

— Сядь, Эмилио. Понимаю, для тебя это удар.

Как ученый, Джулиани вовсе не одобрял сокрытие научной работы, однако имелись подробности, о которых Сандосу нельзя было говорить. Приплетать сюда Мендес не хотелось, но такой обходной маневр мог выявить что-нибудь существенное, если он заставит Сандоса раскрыться.

— Ты не знал?

Эмилио покачал головой, все еще ошеломленный:

— Как-то София сказала, что долговую работу на брокера предпочитает проституции. Я думал, она говорит гипотетически. Я понятия не имел… Она, наверно, была еще ребенком, — прошептал Эмилио с ужасом.

Как она выжила, выстояла? Его самого это уничтожило, несмотря на опыт и мудрость взрослого человека.

София спасла ему жизнь, ее навигационная система искусственного интеллекта направляла «Стеллу Марис» к Солнечной системе спустя почти год после смерти Софии на Ракхате. Эмилио был искалечен, одинок и даже в полном здравии не смог бы совладать с навигацией. Все выполняли ее программы: эффективные, логичные и компетентные, как их создатель. Иногда он вызывал на экран исходную картинку, с которой запускалась ИИ-программа, и смотрел на послание, которое София оставила на иврите. «Живи, — гласило оно, — и помни». Воспоминание было пыткой, и Эмилио заставил себя отстраниться, изо всех сил стараясь не сорваться в мигрень. «Она мертва, и я мог умереть, — подумал он. — Но наша работа не заслуживает, чтобы ее тоже похоронили».

— Это ничего не меняет, — настойчиво сказал он, и Джулиани понял, что обходной маневр не удался. — Я хочу, чтобы нашу работу опубликовали. Праведный гнев по поводу сексуальной жизни авторов тут неуместен. И материалы Энн и Д. У.! Я хочу, чтобы все было опубликовано. За три года мы послали сюда около двухсот статей. Это все, что осталось от нас, Винч…

— Хорошо, хорошо. Успокойся. Мы можем рассмотреть этот вопрос позже. На карту поставлено больше, чем ты можешь представить… Нет, погоди, — властно сказал Джулиани, когда Сандос открыл рот. — Мы говорим о плодах науки, а не о спелых персиках. Эти данные не испортятся. Эмилио, мы уже задержали публикацию более чем на двадцать лет по причинам, которые казались серьезными и достаточными трем предыдущим генералам. — Он дошел до того, что предложил сделку: — Чем скорей слушания завершатся и мы узнаем, что произошло на Ракхате и почему, тем скорей Орден сможет принять решение о публикации. И я обещаю, что с тобой проконсультируются.

— Проконсультируются! — вскричал Сандос. — Послушай: я хочу, чтобы эту работу опубликовали, и если…

— Отец Сандос, — напомнил ему Генерал Ордена Иисуса, сложив руки на столе, — вы не единоличный владелец этих данных.

Как подкошенный, Сандос рухнул на стул и отвернулся, закрыв глаза и стиснув губы. Спустя минуту рука в перчатке непроизвольно потянулась к голове, прижавшись к виску. Джулиани вышел за стаканом воды и склянкой програина, которые держал теперь наготове.

— Одну или две? — спросил он, вернувшись.

Одной таблетки не хватит, но две сделают Сандоса вялым на несколько часов.

— Одну, черт тебя подери.

Джулиани положил таблетку на резко протянутую ладонь и следил, как Сандос забрасывает таблетку в рот и поднимает стакан, сжимая меж запястий. Надев беспальцевые перчатки Кандотти, Эмилио довольно сносно управлялся с некоторыми предметами. Перчатки напоминали Джулиани те, которые когда-то носили велосипедисты: благодаря этой спортивной ассоциации Сандос выглядел без скреп не таким искалеченным — если не приглядываться. Над новыми скрепами сейчас работали.

Джулиани отнес стакан обратно в ванную, а когда вернулся, Сандос сидел, опустив голову на ладони и упершись локтями в стол. Услыхав шаги Джулиани, он сказал почти беззвучно:

— Выключи свет.

Джулиани выполнил просьбу, а затем задернул тяжелые шторы. День был пасмурный, но когда у Эмилио болела голова, его раздражал даже тусклый свет.

— Не хочешь прилечь? — спросил Джулиани.

— Нет. Ч-черт… Дай мне немного времени.

Джулиани прошел к письменному столу. Он позвонил секретарю и попросил отменить назначенные на сегодня встречи. Брату Эдварду было велено ждать отца Сандоса в коридоре.

Джулиани не торопил собеседника. Он просмотрел несколько писем, прежде чем подписать и отложить для отправки. В тишине, установившейся в кабинете, было слышно, как старший садовник, отец Кросби, кряхтя насвистывает за окном, выпалывая сорняки и обрывая увядшие бутоны хризантем. Минут через двадцать Эмилио поднял голову и откинулся в кресле, все еще с силой прижимая ладонь к виску. Закрыв папку, с которой работал, Джулиани вернулся к большому столу, опустившись в кресло напротив Эмилио.

Глаза Сандоса оставались закрытыми, но, услышав, как скрипнуло кресло, он тихо произнес:

— Я не обязан тут оставаться.

— Не обязан, — бесстрастно согласился Джулиани.

— Я хочу, чтобы все это было опубликовано. Я могу написать эти статьи снова.

— Да. Можешь.

— Найдутся люди, которые заплатят мне. Джон говорит: люди будут платить, чтобы взять у меня интервью. Я смогу сам себя обеспечить.

— Наверняка сможешь.

Прищурив глаза, словно от яркого света, Сандос посмотрел в лицо Джулиани:

— Ну так назови хоть одну причину, Винч, почему я должен давиться этим дерьмом. Почему я должен оставаться здесь?

— А почему ты отправился в полет? — спросил Джулиани. Сандос озадаченно глядел на него, не понимая вопроса.

— Почему ты отправился на Ракхат, Эмилио? — снова спросил Джулиани. — Для тебя это было научной экспедицией? Ты полетел потому, что ты лингвист, а проект выглядел интересным? Ты был стяжателем академической славы, алчущим публикаций? Твои друзья в самом деле умерли за научные данные?

Глаза Эмилио закрылись, и наступила долгая пауза, прежде чем его губы выдавили слово:

— Нет.

— Нет. Я так и думал.

Джулиани сделал глубокий вдох, затем выдохнул.

— Эмилио, все, что я узнал о миссии, убеждает меня, что ты отправился ради вящей славы Господа. Ты полагал, что ты и твои друзья сведены вместе Его волей и что вы прибыли на Ракхат по Его милости. Вначале все, что ты делал, совершалось во имя Бога. У меня есть свидетельство двух твоих старших товарищей, что на Ракхате с тобой случилось нечто, далеко выходящее за рамки обычного, что ты…

Он помедлил, не зная, как далеко может зайти.

— Эмилио, они считали, что ты, в каком-то смысле, узрел лик Господа…

Сандос встал и повернулся к двери. Джулиани схватил его за руку, но тут же выпустил, напуганный сдавленным воплем, с которым Сандос яростно рванулся прочь.

— Эмилио, пожалуйста, останься. Прости. Не уходи.

Джулиани и раньше видел Сандоса в состоянии паники, ужаса, который иногда охватывал этого человека. Это должно быть каким-то образом связано с ответом, подумал он.

— Эмилио, что это было? Что там произошло?

— Не спрашивай меня, Винч, — горько сказал Сандос. — Спроси Господа.


Он догадался, что за ним пришел именно Эдвард Бер, услышав его сопение и кряхтение. Ослепленный слезами и непреходящей болью, Эмилио ощупью спустился по каменным ступеням, скверно выругался и велел Эду оставить его, черт побери, одного.

— Скучаете по астероиду? — полюбопытствовал брат Эдвард. — Там-то вы были в одиночестве.

Из горла Эмилио вырвался то ли всхлип, то ли смех.

— Нет. Я не скучаю по астероиду, — ответил он, подавляя предательскую дрожь в голосе. Он сел на ступени, чувствуя себя безвольным и потерянным, положив голову на то, что осталось от его рук. — Но здесь мне все осточертело.

Эмилио бросил взгляд на Средиземное море, голубовато-серое и маслянистое под плоским оловянным небом.

— Знаете, а вы выглядите лучше, — сказал Эдвард, усаживаясь рядом. — Конечно, бывают хорошие и плохие дни, но вы гораздо сильней, чем несколько месяцев назад. Раньше вы не смогли бы выдержать такой спор. Ни физически, ни психически.

Вытерев глаза тыльной стороной перчатки, Эмилио сердито возразил:

— Я не чувствую себя сильней. Я чувствую, что это никогда не кончится. Я чувствую, что не выдержу и сорвусь.

— У вас большое горе. Вы потеряли близких людей. — Эдвард услышал всхлипывания, но не протянул руки; Сандос ненавидел, когда до него дотрагивались. — В обычной жизни должен пройти по крайней мере год после смерти любимого человека. Прежде чем станет хоть немного легче, я имею в виду. А хуже всего, как выяснилось, годовщины. Не только формальные даты вроде годовщины свадьбы, понимаете? Я продолжаю жить, в общем-то, вроде бы уже со всем справляюсь, а потом вдруг осознаю, что сегодня исполняется десять лет с тех пор, как мы встретились, или шесть лет, как мы перебрались в Лондон, или два года с той поездки во Францию. Такие вот маленькие юбилеи меня, бывало, напрочь выбивали из колеи.

— Как умерла ваша жена, Эд? — спросил Сандос.

Он уже взял себя в руки. Брат Эдвард явно хотел, чтобы Эмилио дал волю своим чувствам, но было нечто, чего он не мог выплакать.

— Вы не обязаны говорить, — спохватился Сандос. — Простите. Я не собирался лезть вам в душу.

— Ничего страшного. Наоборот, воспоминания даже помогают. Как будто воскрешают ее. — Эдвард наклонился вперед, упершись пухлыми локтями в колени и придвинувшись к Эмилио. — Знаете, как говорят — нелепая смерть. Одной рукой я держал руль, а другой рылся в бардачке. Искал носовой платок. Представляете? У меня был насморк! Дурацкое невезение. Колесо попало в выбоину, и я не справился с управлением. Она погибла, а я отделался царапинами.

— От всей души сочувствую вам.

Наступила долгая пауза.

— Вы были счастливы в браке?

— Всякое бывало. Как раз когда это случилось, у нас была черная полоса, но, думаю, мы бы ее преодолели. Мы оба были не из тех, кто легко сдается. У нас бы все получилось.

— Вы вините себя, Эд? Или Бога?

— Так сразу и не ответишь, — задумчиво сказал брат Эдвард. — Я был в отчаянии, но мне и в голову не пришло винить Господа. Я обвинял себя, в первую очередь. И муниципалитет — за плохую дорогу. И сопливого мальчишку с верхнего этажа, от которого подхватил насморк. И даже Лауру, уступившую мне водительское место.

Некоторое время они слушали горестные крики чаек, круживших над их головами. Море было слишком далеко отсюда, чтобы слышать шум волн, но видно было, как они ритмично набегают на берег и отступают, и головная боль Эмилио тоже начала отступать.

— Эд, а как вы пришли к церкви? — спросил он.

— Я был религиозен в детстве. Затем стал атеистом. Кажется, этот период духовного развития называется «подростковым бунтом», — сухо произнес Эдвард. — А через два года после смерти Лауры друг уговорил меня посетить иезуитский приют. И я подумал: а почему нет? Сделаю попытку. Мне, знаете ли, было нечем заняться. Это мало походило на обращение святого Павла. Никаких голосов. А вы, сэр?

— Никаких голосов, — повторил Сандос уже нормальным, хотя слегка напряженным голосом. — Я никогда не слышал голосов и, кстати, не страдал мигренями. Я не психопат, Эд.

— Никто и не считает вас психопатом, — негромко сказал брат Эдвард. — Я имел в виду, как вы стали священником?

Сандос ответил не сразу:

— Тогда я считал, что это единственно верный путь.

Брат Эдвард подумал, что на этом разговор закончится, но спустя несколько минут Сандос произнес:

— Вы были по обе стороны. Какая жизнь лучше?

— Я никогда не отрекусь от лет, прожитых с Лаурой, но теперь мое место тут. — Эдвард помедлил, но все-таки попросил. — Расскажите мне о мисс Мендес. Я видел ее фотографию. Она была очень красивой.

— Красивой, умной и смелой, — сказал Сандос севшим голосом.

Прокашлявшись, он потер рукой глаза.

— Нужно быть полным дураком, чтобы не влюбиться в нее, — заметил Эдвард Бер. — Некоторые священники слишком строги к себе.

— Да, дураком, — согласился Сандос и добавил: — Но тогда я так не думал.

Это было озадачивающее признание, но продолжение и вовсе поставило Бера в тупик.

— Эд, помните историю Каина? Он принес свою жертву с искренней верой. Почему же Господь отказался ее принять?

Сандос встал и, не оглядываясь, пошел по длинной лестнице к морю. Он уже одолел половину расстояния до огромного каменного уступа, часто служившего ему убежищем, прежде чем Эдвард Бер осознал, что ему сейчас сказали.

26

Деревня Кашан и Большой южный лес: восемь недель после контакта

Той ночью Энн проснулась, не понимая, что ее потревожило. Первой мыслью, сопровождаемой приливом адреналина, распахнувшим глаза Энн во тьму, было, что Д. У. снова стало хуже или что еще кто-то стал жертвой мести руна. Она прислушалась, пытаясь уловить какой-нибудь намек, но услышала лишь тихое похрапывание Джорджа, спавшего глубоко и без сновидений. Зная, что не сможет успокоиться, пока не проверит всех, Энн со вздохом подумала: я уже наполовину превратилась в мамашу с весьма странной компанией деток. Она натянула одну из огромных футболок Джимми и выбралась из палатки.

Сперва Энн подошла к Д. У., затем, успокоенная, направилась к Джимми, спящему в другом углу. С болью посмотрев на пустующие постели Марка и Софии, она пожалела, что не способна молиться, — тогда их отсутствие не наполняло бы ее такой беспомощной тревогой. Затем увидела, что и третья постель пустует, но прежде, чем екнуло сердце, расслышала слабое клацание клавиатуры. Пробравшись по каменной тропке, которую смогла бы оценить разве коза, Энн нырнула в соседнюю дверь, ведущую в жилье Аучи, и увидела своего любимого «сына», стоявшего на коленях перед низким столиком, словно ученая гейша, и быстро стучавшего по клавишам.

— Эмилио! — тихо воскликнула она. — Какого дьявола…

Не поднимая взгляда, он покачал головой и продолжил печатать. Опустившись рядом с ним на подушку, Энн прислушалась к ночным звукам. Ей показалось, что пахнет дождем, хотя камни были сухими. Что ж, подумала она, заметив возле Эмилио радиомонитор, я не единственная, кто за них переживает.

Марк и София доложили, что попытаются сесть, и с тех пор на связь не выходили. Джимми считал, что причина, возможно, в сильной грозе, разразившейся по другую сторону гор, но Джордж сказал, что это лишь исказило бы сигналы, а не заглушило их вовсе. Предполагать самое страшное не хотел никто.

Эмилио печатал еще некоторое время, затем закрыл файл, удовлетворенный тем, что настучал достаточно, дабы утром восстановить цепочку мыслей.

— Извини, Энн. Я думал сразу на четырех языках, и если б мы заговорили…

Он растопырил пальцы и издал губами звук, напоминающий взрыв.

— Как они у тебя не перепутываются? — спросила она. Зевнув, Эмилио растер лицо.

— Не всегда удается. Это забавно. Если я в совершенстве, не пропуская слов и не путая мысли, понимаю разговор на арабском, амхарском, на руанджа или еще каком, то запоминаю все детали, как если бы он проходил на испанском. А польский и инупиакский не задерживаются в памяти.

— Те, которые ты освоил на Аляске, между Туком и Суданом, верно?

Кивнув, он плюхнулся на подушку, разминая пальцами глаза.

— Возможно, эти два я освоил не очень хорошо, потому что был обижен, когда их учил. Я так и не привык к холоду, к темноте и подозревал, что трачу время впустую. — Убрав руки от лица, Эмилио искоса посмотрел на нее. — Нелегко быть послушным, если считаешь своих начальников ослами.

Энн фыркнула. Его не упрекнешь в излишней лояльности, подумала она.

— По крайней мере, в Судане было тепло.

— Не тепло. Жарко. Даже для меня — жарко. И к тому времени, как я попал в Африку, я уже сильно продвинулся в освоении языков в полевых условиях. И там… ну, профессиональное раздражение казалось мелочным и неуместным.

Эмилио сел и уставился в темноту.

— Это ужасно, Энн. Прежде всего надо было накормить людей. И сохранить жизнь детям.

Он потряс головой, прогоняя воспоминания.

— До сих пор удивляюсь, что за тот год выучил три языка. Это произошло само собой. Там я не был лингвистом.

— А кем был?

— Священником, — сказал он просто. — Именно тогда я на самом деле стал понимать то, что было сказано при посвящении: «Tu es sacerdos in aeternum»[44].

Священник навечно, подумала Энн. Неизменно и всегда. Прищурившись, она изучала это изменчивое лицо: испанец, индеец, лингвист, священник, сын, возлюбленный, друг, святой.

— А сейчас? — спросила она тихо. — Какой ты сейчас, Эмилио?

— Сонный.

С нежностью обхватив Энн за шею, он притянул ее ближе и коснулся губами ее растрепанных волос, серебристо-золотых в свете походной лампы.

Она указала на монитор:

— Слышал что-нибудь?

— Энн, я бы объявил от этом. Громко и во всеуслышание.

— Д. У. никогда не простит себе, если с ними что-то случится.

— Они вернутся.

— Почему ты так в этом уверен, всезнайка?

Повинуясь велению сердца, Эмилио процитировал Второзаконие:

— «Вы собственными глазами увидели, что сделал Господь, ваш Господин».

— Я видела, что могут сделать люди…

— Ты видела что, — признал он, — но не почему! Вот в чем Господь, Энн. В этом самом «почему».

Поглядев на Энн, он понял ее сомнения. А в его душе было столько радости, такое цветение…

— Хорошо, — сказал Эмилио, — скажем так: в почему есть поэзия.

— А если София и Марк лежат в груде обломков? — требовательно спросила Энн. — Где тогда поэзия Бога? Где поэзия в смерти Алана, Эмилио?

— Бог знает, — сказал он, и в его тоне было как признание смерти, так и утверждение веры.

— Видишь, вот здесь-то все и рассыпается! — воскликнула Энн. — Меня всю жизнь терзает вопрос — почему Богу достаются похвалы, но Его никогда не винят. Я не могу с этим согласиться. Или Бог отвечает за все, или Он не отвечает. Что ты делал, Эмилио, когда дети умирали?

— Плакал, — признался он. — Иногда я думаю, что Господу нужно, чтобы мы плакали Его слезами.

Наступила долгая пауза.

— И я старался понять Его.

— А сейчас понимаешь? — спросила Энн почти с мольбой. Если б Эмилио сказал, что понимает, она бы ему поверила.

— Можешь ты сейчас увидеть поэзию в смерти детей?

— Нет, — сказал он, помолчав; затем добавил: — Все еще нет. Ее трудно разглядеть и оценить.

Была уже середина ночи, и Энн встала, собираясь вернуться в постель, но обернулась и увидела на его лице знакомое выражение.

— Что? — потребовала она ответа. — Что?

— Ничего.

Отлично зная свою паству, Эмилио пожал плечами.

— Но если это все, что удерживает тебя от веры, то попробуй не сдерживаться и обвинять Господа в любой момент, когда сочтешь это уместным.

По лицу Энн расплылась медленная улыбка, и, задумавшись, она опять села рядом с ним на подушку.

— Что? — настала его очередь спросить.

В ее улыбке не осталось и следа благодушия.

— О чем ты думаешь, Энн?

— О, у меня есть претензии к Богу, — сказала она сладким голосом, а затем обеими ладонями зажала рот, стараясь удержаться от громкого смеха. — Эмилио, милое мое дитя, — лукаво произнесла она. — Похоже, нашлась теология, с которой я могу примириться! Ты даешь мне благословение — да, святой отец? Готов стать соучастником?

— А ты собираешься Ему нагрубить? — Эмилио осторожно засмеялся, но заметно оживился. — Я ведь всего лишь священник! Может, следует согласовать это с епископом или кем-нибудь…

— Поганец! — воскликнула Энн. — Не увиливай!

И она с нарастающей некорректностью принялась высказывать ряд совершенно нечестивых и очень энергичных суждений насчет мучительных и безвременных смертей невинных, насчет судьбы Кливленда в чемпионате мира 2018-го, живучести зла и техасских республиканцев во Вселенной, управляемой божеством, имевшим наглость претендовать на всемогущество и справедливость, а Эмилио все это старательно переводил, вставляя дивно напыщенные, напоминавшие латынь фразы в стандартные раболепные банальности. Вскоре они вцепились друг в друга. Они затеяли шутливую потасовку и хохотали, словно сумасшедшие, все громче и громче, пока Джордж Эдвардс не был окончательно разбужен криком Энн:

— Эмилио, прекрати! У старых женщин слабый мочевой пузырь!

— Сандос, — рявкнул Джордж, — какого черта ты делаешь с моей женой?

— Мы обсуждаем теологию, дорогой, — пропела Энн, задыхаясь и хватая ртом воздух.

— О, ради Христа!

— Мы все еще работаем над теодицеей, — прокричал Эмилио. — Но пока не подошли к божественному воплощению.

И оба опять покатились со смеху.

— Прибей их, Джордж, — громко предложил Д. У. — Оправданное убийство.

— Пожалуйста, не могли бы вы все заткнуться? — заорал Джимми, чем насмешил Энн и Эмилио еще больше.

— Эхо Нью-Йорка! — крикнула Энн. — Приве-е-ет!

— Не могли бы вы заткнуться! — простонал Эмилио, складываясь пополам.

— Ладно. Попытаюсь еще раз, — вытирая глаза, сказала Энн, когда стих очищающий смех и они перевели дух. — Думаешь, Бог простит мои грехи и прегрешения?

Эмилио опустился на подушки, измученный и счастливый.

— Энн, — произнес он, закинув руки за голову, — я думаю, Господь будет рад принять тебя такой, какая ты есть.


Последнее, о чем подумал Марк Робичокс, прежде чем произошло крушение, было: «Merde[45], отец-настоятель будет в ярости».

Казалось, посадить самолет удастся без труда. Полоса была вполне различима, а поросль на ней выглядела как обычная трава и молодые побеги кустарников. Марк полагал, что корневая система даже укрепила грунт, так что колеса самолета не будут в нем вязнуть. Во время тренировок София приземлялась в самых сложных ситуациях и была уверена, что сможет совладать и с этой. Поэтому они решили садиться.

Ни Марк, ни София не приняли в расчет вьющиеся растения. Должно быть, те были одревесневшими и упругими, вроде виноградной лозы. Они злобно вцепились в шасси хрупкого самолетика, и внезапная остановка с жестокой силой бросила Марка и Софию на ремни. Сидя на переднем сиденье, Марк с ужасом увидел, как земля дыбом встает ему навстречу, но прежде, чем «ультра лайт» разорвало на части, он отключился; а когда их тела швырнуло вперед, ремни не выдержали.

Марк не имел понятия, как долго он пролежал без сознания. Когда они разбились, был день. Сейчас взошли обе луны. Некоторое время он не двигался, прислушиваясь к ощущениям, пытаясь определить, насколько серьезны повреждения. Ноги онемели, сердце колотилось; он пришел в ужас от мысли, что сломал спину. Но когда осторожно повернул голову, то увидел, что при крушении Софию отбросило на него и что онемелость — лишь следствие затрудненной циркуляции крови.

Лицо Софии было залито кровью, но она дышала. Марк медленно выскользнул из-под женщины, стараясь ее не трясти; ему вспомнились жуткие описания сложных переломов, слышанные от Энн. Высвобождая ноги, он смог извернуться и поддержать голову Софии. Ко времени, когда Марк поднялся на колени, он осознал, что пострадал не особенно, иначе боль была бы сильней.

Чтобы понять, почему так саднит грудь, он стянул рубашку, и в лунном свете увидел четкие очертания ремней безопасности, обозначенные разрывами кожи и синяками; тут Марк опять едва не потерял сознание, но на несколько минут опустил голову, и ему стало получше. Затем он поглядел на Софию и принялся убирать с нее полые шесты, проволочные растяжки, полимерную пленку — все то, в чем можно было распознать части «ультра лайта». Освободив ее от обломков, Марк поднялся и, добравшись до катера, отпер люк грузового отсека, затем включил внутри лампу на батарейках. Когда глаза приноровились, он нашел аптечку первой помощи, портативный фонарь, набор изолирующих аварийных одеял и отнес все это к Софии.

Все время, которое они провели вместе, Марк держался от Софии Мендес подальше. Он находил ее весьма холодной, пугающе самодостаточной, почти неженственной, но от ее телесной красоты захватывало дух, и Марк никогда не позволял себе рисовать Софию, боясь прикоснуться к совершенству — даже на бумаге и с целомудренного расстояния.

Сейчас он встал на колени сбоку от нее. Прошу меня извинить, мадемуазель, подумал Марк, и со всей отстраненностью, какую смог призвать, обследовал руки и ноги Софии в поисках переломов и порезов. Ее тело, несомненно, также покрыто синяками, как и его, но он не мог раздеть девушку, чтобы выяснить, нет ли у нее сломанных ребер или других повреждений. В любом случае, при таких травмах Марк ничем не смог бы помочь. Поэтому он расстелил одеяло, передвинул Софию на него, затем плотно укутал ее в другое одеяло, после чего отправился к ручью, чтобы принести воды.

Вернувшись, Марк намочил салфетку из аптечки и вытер с лица Софии кровь — и засохшую, и свежую. Он нашел рану: глубокий порез на голове. Борясь с тошнотворным ужасом, Марк заставил себя нащупать края пореза. Он не мог судить с уверенностью, но, похоже, на черепе не было вмятины. Мужественно сосредоточившись на задаче, Марк не заметил, что София очнулась, пока не услышал ее голос:

— Если вы меня крестили, Робичокс, то у вас большие проблемы.

— Mon Dieu![46] — вскричал он, отпрянув назад и опрокинув ведро с водой, — настолько потрясенный, что обронил салфетку.

В течение нескольких минут София наблюдала впечатляющее проявление бурных галльских эмоций. Она владела академическим французским, а диалект Робичокса едва понимала, даже когда Марк был более спокоен и внятен. Тем не менее она догадалась, что его чувства охватывают широкий диапазон: от облегчения до гнева.

— Простите, что напугала, — сказала София.

Марк выставил ладонь, сглатывая слюну и тряся головой, все еще учащенно дыша.

— De rien[47].

Прошла минута, прежде чем он смог перейти на английский.

— Умоляю вас, мадемуазель. Больше никогда не поступайте так со мной.

— Я постараюсь, хотя вряд ли подобная ситуация повторится, — сухо сказала она. — Я ранена? А вы?

— Насколько могу судить, мы оба в синяках и порезах, но переломов нет. Как вы себя чувствуете, мадемуазель?

Марк на секунду задрал свою рубаху, чтобы показать оттиски ремней на теле.

— Нас с огромной силой бросило вперед. У вас не могут быть сломаны ребра?

София задвигалась под одеялом, и он увидел, что на ее лице проступило выражение необычной растерянности.

— Меня изрядно помяло, — признала она. — И сильно болит голова. Только и всего.

Марк слабо махнул рукой на обломки:

— Или нас любит и хранит Господь, или нам просто повезло.

Слегка приподнявшись, она посмотрела на то, что осталось от «ультра лайта».

— Но, очевидно, Господь не любит маленькие самолеты. С другой стороны, Д. У. их любит. Пожалуй, его это здорово разозлит.

Марк закатил глаза, соглашаясь. Глядя на груду обломков, София понимала, что разрушение самолета спасло их жизни; его корпус был сконструирован так, чтобы распадаться на куски, поглощая инерцию движения. Почувствовав легкое головокружение, она снова легла и попыталась сообразить, сколько времени прошло с момента посадки.

— Марк, радио работает? Наверно, остальные волнуются.

Он приложил ладонь ко лбу и, бормоча по-французски, пошел к останкам самолета, где принялся безрезультатно копаться в обломках. Поднялся ветер, и обрывки полимерной пленки развевались и хлопали в усиливающемся бризе.

— Робичокс, прекратите! — крикнула София. — В катере есть передатчик.

Она осторожно села, прислушиваясь к своему телу. Там все стонало, но ничего не вопило. Убрав одеяло, София оттянула ворот рубашки и заглянула внутрь.

— Очень красочно, — заметила она и добавила бодро: — По цвету нас не различить.

— Но конфигурации изрядно разнятся, — неловко пошутил священник.

Он вернулся и сел рядом с ней на землю, низко опустив голову. Спустя несколько секунд поднял глаза.

— Я говорю, конечно, умозрительно, а не в результате непосредственного наблюдения.

— Марк, — сказала София, криво усмехаясь, — если мы когда-нибудь снова попадем в крушение, пожалуйста, не стесняйтесь и убедитесь, что мои ребра не смяты. Во время несчастных случаев скромность едва ли уместна.

Возможно, он покраснел. Об этом было трудно судить в оранжевом свете походного фонаря. Послышался раскат грома, и София оглянулась на деревья, сгибавшиеся под напором ветра.

— Нам следует укрыться в катере.

Подобрав одеяла и аптечку, они поспешили к нему, светя под ноги фонарем, и забрались, согнувшись, в левый грузовой люк. Ветер дул с правого борта, поэтому они оставили люк открытым, наблюдая изнутри за игрой молний. Неистовая гроза вскоре сменилась ливнем, который с гулом низвергался на обшивку катера, но почему-то успокаивал.

— Итак, — сказала София, когда шум несколько стих, — вы это сделали?

— Пардон?

Похоже, вопрос застал Марка врасплох.

— Вы меня окрестили?

— О, — сказал он, а затем прибавил негодующе: — Нет, конечно, нет.

— Рада это слышать, — сказала София.

Если б это был Сандос, она бы охотно пошутила над ним. Какой же вы миссионер, пожурила бы его София, доверяя чувству юмора Эмилио. Вряд ли можно так обращаться с Марком, который явно обескуражен происшествием. Она же чувствовала себя удивительно оживленной, даже веселой.

— И не жалеете, что упустили возможность?

— Нет. Это было бы неэтично.

Когда Марк говорил, то выглядел получше, более собранным, поэтому София решила продолжить разговор.

— Но если бы я умирала, разве вашим долгом не было бы спасти мою душу?

— Это не семнадцатый век, мадемуазель. Мы не рыскаем по свету, спасая души умирающих язычников от вечных мук, — сердито сказал он, но продолжил более спокойно: — Если бы раньше вы дали понять, что искренне желаете быть окрещенной, но еще не получили напутствия в Веру, то я бы окрестил вас, да, — из уважения к вашему намерению. Или если б вы пришли в себя и попросили об этом, я поступил бы согласно вашему желанию. Но без вашего разрешения? Без предварительного заявления о намерении? Никогда.

Марк еще не вполне оправился, но чувствовал себя уверенней и медленно поднялся на ноги, тихонько покряхтывая. Встав к пульту, вызвал на экран фотографическую карту района между лесным лагерем и деревней Кашан.

— Похоже, прогулка будет долгой.

Услышав ее хриплый смех, он обернулся. Окрашенное полусмытой кровью, живописно расцвеченное синяками, прекрасное сефардское лицо оставалось холодным и невозмутимым, но глаза улыбались. София Мендес посмотрела вокруг себя.

— Зачем идти, — спросила она, изогнув брови, — когда можно лететь?


Потом они спали, а проснулись поздно, ощущая в телах боль и онемелость, но согретые послегрозовым светом солнц и своим спасением. Из здешних припасов они приготовили простой завтрак, и София наново ознакомилась с катером, произведя на симуляторе взлет и посадку. Марк занялся кратким обзором растительных форм, которые изучал во время первых недель на Ракхате, — отмечая возможные сезонные изменения. Затем он сходил к могиле Алана Пейса, привел ее в порядок и помолился.

Ближе к полудню София с трудом выбралась из катера и подошла к нему.

— Мы сможем вылететь примерно через два часа.

Марк резко выпрямился, и боль тут же напомнила о себе. Стараясь не стонать, он спросил:

— Вы еще не выходили на связь?

— О боже! Они, наверно, уже считают нас мертвыми, — воскликнула София, придя в ужас. — Я ведь хотела связаться с ними ночью. Это совершенно вылетело у меня из головы… Марк, они, должно быть, сходят с ума!

Никогда прежде он не видел Софию хотя бы слегка взволнованной. Это очеловечило ее, и впервые Марк почувствовал к ней симпатию.

— София, — сказал он, подражая ее мрачному юмору, — когда мы еще раз попадем в крушение, вы наверняка не забудете объявить о нашем спасении в радионовостях. В конце концов, пока мы новички. Ошибок не избежать.

— По-видимому, я была потрясена сильней, чем сознавала. — София покачала головой. — Пойдемте. Лучше поздно, чем никогда.

Вернувшись на катер, они попытались связаться с Кашаном, но услышали только мертвую тишину.

— Нарушение радиосвязи, — с досадой сказала София. — Произошел очередной разрыв в охвате спутникового ретранслятора. Четыре часа, прежде чем возобновится несущий сигнал.

— Ладно, все равно мы скоро будем дома, словно восставшие из мертвых! — весело сказал Марк и заговорщически добавил: — Возможно, от радости отец-настоятель не заметит, что мы вдребезги расколошматили его маленький аэроплан.

Отправив Марка к его растениям, София предприняла скрупулезный предполетный осмотр. Тут были десятки потенциальных опасностей: гнезда зеленых малышей в моторах, Ричарды Никсоны, устроившиеся отдыхать в шасси, рои педиков в корпусах приборов. Когда она наконец удостоверилась, что катер может безопасно взлететь, то пошла на корму, в грузовой отсек, и прокричала Робичоксу:

— Я проведу тестовый пуск, а затем совершу несколько тренировочных маневров. Хотите прокатиться, или вам хватило волнений на неделю вперед?

— Я предпочел бы провести это время, собирая образцы.

Если бы это был Сандос, она бы сказала: «Кишка тонка».

Марку она улыбнулась:

— Вернусь через полчаса.

Марк помог ей запереть люк и отошел к деревьям, дабы не угодить под газовую струю двигателя. Обернувшись, он увидел в окне кабины Софию и невольно поморщился, когда она стянула ремнями тело, такое же избитое, как у него. Затем она посмотрела на Марка, а он сложил руки и с натугой поднял их над головой, желая удачи. София кивнула и начала отсчет перед включением зажигания.


Для бывшего боевого летчика Д. У. Ярбро слова «без вести пропавший во время военных действий» всегда несли в себе выматывающий душу страх. Самолеты падали, а ты не знал, где и почему. Можно было только гадать. К тому же ты оказывался перед дилеммой: посылать других в надежде на маловероятное спасение или принять реальность и неизбежность потерь? И в том, и в другом случае был свой риск.

Д. У. был не из тех, кто бичует себя плетьми сожаления и запоздалой предусмотрительности. Но он всем сердцем жалел, что, уступив нажиму, позволил лететь Софии и Марку. Следовало дождаться, пока он почувствует себя лучше, и выполнить полет самому.

Пока тянулись часы, а вестей от них не было, у Д. У. имелось лишь самое слабое из утешений: это еще ничего не значит. Да, они могли разбиться при посадке. Но могли и выжить, пусть даже покалеченные и обездвиженные. На то, чтобы добраться к ним, живым или мертвым, потребовалось бы больше недели. Как быть? Д. У. знал, что недостаточно здоров для пешего перехода. Отправить Энн в такую даль он не решался. Эмилио хороший медик и достаточно вынослив, но человека не поднимет. Лучше послать Джимми, который почти так же натаскан в оказании первой помощи, как Эмилио. Если Марк и София продержатся в течение семи-восьми дней, пока до них дойдут, то смогут протянуть еще один без квалифицированного лечения. Значит, пойдет Джимми, гигант по человечьим меркам, и Джордж, вполне крепкий и успешно управлявший катером в их последнем полете на астероид. Д. У. поручит Джорджу отвезти пострадавших на «Стеллу Марис», оставить с ними Джимми и заправиться. Затем Джордж спустится к Кашану, чтобы забрать Энн. Это сократит свободу перемещений, у них станет на три полета меньше, но другого выхода нет.

Черт, подумал он. Если София и Марк сильно пострадали, при нулевом G их прихватит космическая болезнь. Вздохнув, Д. У. уже собирался проконсультироваться с Энн насчет этого, когда услышал удививший его раскат грома. Обычно в это время они слышали только ровный стук дождя по плитам террасы и доносящийся снизу приглушенный рев реки, поднявшейся из-за обильных осадков.

— Это катер, — сказал Эмилио.

Принимаем желаемое за действительное, подумал Д. У. Затем он осознал, что Эмилио может оказаться прав, и его сердце екнуло. Поднявшись, он вышел наружу, ощущая смертельный холод. «Господи, — молился Д. У., исступленно вглядываясь в небо, — только не катер. Только не катер». Гул приближался, и, разрываемый противоречивыми чувствами, он узнал звук двигателя.

Д. У. окружили его товарищи, вопя от возбуждения и радости. По скользким каменным дорожкам он последовал за ними — Джимми взбирался на обрыв размашистым шагом, следом бежал Джордж. С замирающим сердцем Д. У. слышал ликующего Эмилио, кричавшего «Я же говорил тебе» и «О вы, маловеры!» облегченно смеющейся Энн, которая отвечала: «Ладно, ладно, Deus vult уже!», пока они карабкались по ступеням впереди Д. У. То ли дождь, то ли слезы застилали его глаза, и он тащился позади промокшей насквозь, радостной процессии, еще не вполне оправившись от болезни и пытаясь свыкнуться с несчастьем, прежде чем сообщить плохие новости остальным.

К тому моменту, когда Д. У. увидел катер, Джимми, распахнув люк грузового отсека, уже опускал Софию на землю. Марк выбрался наружу без посторонней помощи. Даже на таком расстоянии Д. У. разглядел синяки вокруг глаз, опухшие лица и болезненную скованность, с которой двигались София и Марк. Почему они не подождали? Почему не связались по радио с группой, чтобы получить инструкции? Он бы их предупредил! Затем Д. У., ненавидящий винить других, спросил себя, почему он этого не предусмотрел. Он счел, что эти двое или сразу вернутся назад, если посадка покажется невозможной, или благополучно приземлятся. Однако он не рассмотрел такой вариант: София воспользуется катером в случае крушения «ультра лайта».

София увидела Д. У. и направилась к нему — ее сияющее мокрое лицо было бледным от боли, которую она превозмогала, и можно было лишь догадываться, чего ей это стоит. Она так прекрасна, подумал Д. У. И то, что она сделала, потребовало много мужества. Рассудительная девушка, храбрая девушка — интеллект и смелость. И Джордж тоже молодец. Он с таким бесстрашным удовольствием выписывал бочки и петли во время первой посадки на Ракхат, не сознавая, насколько близки они к краю бездны. Не слабость наша, но наша сила загнала нас в угол, подумал Д. У., пытаясь найти какой-нибудь способ смягчить потрясение для Софии, для Джорджа, для всех них.

— Что ж, — с широкой улыбкой сказала София, подойдя к нему, — мы вернулись, словно Илия: в огненной колеснице!

Д. У. протянул руки, и она приникла к нему, но, морщась от боли в избитом теле, отодвинулась и принялась описывать крушение, как один пилот другому, говоря с напористым эйфорическим возбуждением человека, обманувшего смерть. Остальные сгрудились вокруг них и тоже слушали. Наконец, когда дождь стал слабеть, утихла и она. Д. У. увидел, что София начинает сознавать: что-то неладно.

— Что такое? — спросила она. — В чем дело?

Он посмотрел на Джорджа, затем на свою дочь, которую никогда не помышлял обрести. Оставался крохотный шанс. Если София не разгоняла катер. Если она полетела прямо к Кашану. Если попутный ветер был достаточно сильным. Если Господь был на их стороне.

— София, это моя вина! Ответственность полностью на мне. Я должен был тебя предупредить…

— Что? — тревожно спросила она. — Предупредить меня о чем?

— София, милая, — мягко сказал Д. У., когда больше нельзя было откладывать, — сколько осталось горючего?

Секунду она смотрела на него. Затем прижала руки ко рту и побелела. Пока София всхлипывала, Д. У. держал ее, любя так сильно, как никого и никогда. Теперь поняли все. С Ракхата больше нельзя было взлететь.

Джимми пришел в себя первым.

— София, — тихо произнес он, наклонившись к ее уху. — София, посмотри на меня.

Ободренная его спокойствием, она подняла глаза, опухшие теперь от слез и синяков. Дрожа и всхлипывая, съежившись в руках Д. У., она посмотрела в ясные голубые глаза, с надеждой вгляделась в лицо, про которое Джимми и сам знал, что оно в лучшем случае некрасивое, — обрамленное нелепыми завитушками мокрых рыжих волос.

— София, — сказал Джимми, и голос его был уверенным, а взгляд твердым, — здесь у нас есть все, что нам нужно. И все, кого мы любим, тоже здесь. Добро пожаловать домой, София.

Д. У. отпустил ее и устало сел прямо в грязь, а Софию, плачущую теперь по иной причине, обняли крепкие длинные руки Джимми. Постепенно все приходили в себя: Джордж напомнил Софии о своих пируэтах; Энн и Эмилио уже шутили о том, как получат вид на жительство и «зеленую карту»; Марк уверял Софию, что это, должно быть, путь, который избрал Бог.

Господи, взмолился Д. У. Ярбро, это лучшая стая бесхвостых приматов в Твоей Вселенной. Надеюсь, Ты ими гордишься. Потому что я горжусь ими чертовски.

Окруженный пепельно-голубыми и пурпурными растениями, прислушиваясь к своим товарищам, готовым бороться дальше и сплотиться тесней, Д. У. опустил руки в слякоть и откинулся назад, подставив лицо дождю. Может быть, Марк прав, думал он. Может, все так и замышлялось.

27

Деревня Кашан: седьмая наална — пятый партан

Как только они вернулись в хампий, скрывшись от дождя, Энн сразу взялась за дело, осмотрев Марка и Софию и подтвердив поставленный Марком предварительный диагноз, а заодно сообщив Д. У., что он выглядит ужасно. Джордж, Эмилио, Джимми помогли ей обсушить и согреть этих трех пациентов, затем накормить их и уложить в постель, приглушив свет. Когда стало ясно, что здесь больше делать нечего, Джордж Эдвардс, прихватив ноутбук, удалился через соседнюю дверь в пустующую квартиру Аучи. Энн видела, как он ушел. Закончив с больными, она пошла к мужу и, опустившись позади него на колени, стала массировать ему плечи, а потом крепко обняла. Джордж улыбнулся ей, когда она сдвинулась вбок, и наклонился ее поцеловать, но вернулся к работе, ничего не сказав.

Совместная жизнь в течение четырех с половиной десятилетий наделила их твердой уверенностью друг в друге, если не в самой жизни. Их брак был дружеским союзом разумных и равно достойных личностей, и они редко звали друг друга на помощь. Энн давно усвоила правила, которыми Джордж руководствовался в экстремальных ситуациях: не паникуй; решай проблему поэтапно; делай, что можешь. Но она также знала, что у него есть любимая карикатура Дилберта, много лет висевшая над его письменным столом: «Цель каждого инженера — уйти в отставку, не будучи обвиненным в крупной катастрофе». Тут не было обходных путей. То, что произошло, было в значительной мере его виной.

Сперва главной заботой Джорджа было, чтобы Д. У. и София не винили себя в том, что горючего в катере осталось меньше, нежели нужно для возвращения на астероид. Расходование топлива на их перелет было оправданным. А вот Джордж поступил опрометчиво: дурачась, рисуясь перед Д. У., совершая маневры, отрепетированные на симуляторе, — в результате истратив запас, который следовало считать неприкосновенным. Поэтому Джордж постарался всем разъяснить, что это он, Джордж, подвел их, а вовсе не София. Что до Д. У., не предугадавшего беду и не предостерегшего Софию, то об этом не подумал никто. «Наш коллективный Ай Кью измеряется четырехзначным числом, — сказал он Ярбро, пока они спускались в пещеры, — и никто из нас, порознь или сообща, не предвидел этого. Прекратите себя бичевать».

Напортачив, инженеры не спешат исповедоваться — они ищут решение проблемы. Энн следила, как Джордж справляется со своим страхом и чувством вины, перебирая свои инженерные «четки»: серию вычислений, учитывающих вес, тягу, подъемную силу, лобовое сопротивление катера, преобладающие ветра, их высоту над уровнем моря, угловую скорость вращения на здешней долготе Ракхата, расстояние до «Стеллы Марис» при ее максимальном сближении с нынешним местоположением отряда. Она понимала, что таким образом он хочет искупить свою вину, замолить свой грех.

Джимми оставался с Софией, пока она не заснула, а затем присоединился к Энн и Джорджу. Эмилио принес всем кофе и тихо сидел в сторонке, непроницаемый и погруженный в себя, пока Джимми и Джордж обсуждали переменные. Насколько можно убавить вес, если изъять из катера все несущественное? Использовать одного пилота? Кого именно? Д. У. намного опытнее других, но весит почти вдвое больше Софии. Что, если они переместят «Стеллу Марис» на более подходящую орбиту? Насколько это осуществимо при дистанционном управлении? Можно ли перепрограммировать двигатель катера, дабы выжать из оставшегося топлива больше энергии?

Несколько часов спустя итог стал так же ясен, как был предсказуем: закон Мерфи действовал и на Ракхате. Наиболее оптимистичные оценки попадали в зону неопределенности. Если ветры будут дуть в благоприятном направлении, если они правильно рассчитали, насколько можно облегчить катер, если пилотом будет София, то «Стеллу Марис» все равно потребуется перевести на более низкую орбиту.

— Можно обговорить это с Д. У., когда он проснется, но не думаю, что это хорошая идея. — Джимми откинулся назад, прислонившись головой к стене и вытянув длинные ноги. — Астероидом трудно управлять. Из-за малейшей ошибки он может рухнуть на планету.

— И тогда Ракхату придется сыграть в динозавров? Не пойдет. Рисковать нельзя.

Сложив руки на приподнятых коленях, Энн оперлась на них подбородком.

— Почему в динозавров? — спросил Эмилио, впервые нарушив молчание.

— Одной из наиболее вероятных причин гибели динозавров считают гигантский астероид, врезавшийся в Землю, — пояснила Энн. — Он изменил климат, нарушил биологическое равновесие.

Эмилио поднял руку:

— Конечно. Это-то я знаю. Извините, я слушал не слишком внимательно. Итак, если «Стелла Марис» столкнется с Ракхатом, это погубит планету.

— Нет. Не совсем так, — ответил Джордж. — Мы изрядно сбросили скорость, когда заходили на орбиту. Если корабль упадет в океан, разрушений будет не так много. Возможна приливная волна, но всю экосистему это не сломает.

— Не думаю, что появление приливной волны — допустимый риск, — произнес Эмилио мягко. — Нас семеро. Плюс все население побережья.

— Даже если б мы пошли на это, я не уверен, что найдется новая орбита, от которой будет прок, — сказал Джимми. — Впрочем, это возможно, но нужно попасть в очень узкий орбитальный диапазон.

— Что ж, мальчики и девочки, сожалею, но вероятность восемь к одному, что мы влипли. — Джордж растер ладонями лицо и, пожав плечами, сохранил свои вычисления, чтобы позже показать их Д. У. — Мы можем радировать на Землю, но потребуется четыре с лишним года, чтобы дошел сигнал, плюс два-три года, чтобы подготовить корабль, и еще семнадцать, чтобы добраться сюда.

Молодые, возможно, снова увидят Землю. Хоть какое-то утешение.

— Все же остается пространство для маневра, а дела могли пойти намного хуже, — сказал Джимми обыденным тоном; он вывел на экран списки, которые все они составили для Джорджа и Д. У. перед последним полетом на астероид. — Мы запланировали годовой запас еды для продовольственного склада и доставили вниз самое необходимое оборудование. В списке Марка есть семена. Мы можем выжить на местных продуктах, но если сумеем разбить огород, который не размоет этот бесконечный дождь, у нас вдобавок будут собственные растения. Думаю, мы справимся.

Внезапно Джордж выпрямился.

— А знаете, есть шанс, что мы сможем разжиться топливом для катера. Мы ведь уверены, что Певцы знают химию, так? — сказал он. — Рано или поздно мы встретимся с ними, и они нас выручат.

Забрезжила надежда. Джимми и Энн посмотрели друг на друга, затем на Джорджа, который сейчас был похож на смертника, получившего помилование. Он бросился отыскивать файлы по ингредиентам топлива.

— Сколько времени труба Уолвертона способна функционировать без обслуживания? — спросила Энн.

Джордж вскинул взгляд:

— Она работает в автономном режиме, но потери составят двадцать процентов растений в год — по приблизительной оценке. Марк посчитает точнее. Нас осталось семеро, поэтому потребуется меньше кислорода. Если мы сумеем изготовить достаточно топлива, чтобы подняться хотя бы раз, то Марк или я могли бы слетать туда и все наладить, прежде чем принять на борт остальных. К тому же в качестве замены можно использовать растения Ракхата — раз уж об этом зашла речь.

Джордж заметно ободрился. У них появился шанс.

— А пока, — радостно сказал Джимми, — мы можем использовать «Стеллу Марис» как ресурс. У нас есть бортовые компьютерные системы и радиопередатчики.

Он посмотрел на Сандоса, который за время дискуссии не сказал почти ничего.

Эмилио был погружен в свои мысли, но следил за разговором. Внезапно он задрожал, но затем снова собрался.

— Мне кажется, эти соображения не отменяют нашу миссию. Мы прибыли сюда, дабы узнавать, и мы по-прежнему можем отсылать данные на Землю. — Он улыбался, но глаза оставались серьезными. — Ты верно сказал: все, в чем мы нуждаемся, и все, кого мы любим, находятся здесь.

— Веточки не так уж плохи, — решительно заявила Энн. — Возможно, они мне понравятся.

— К тому же, — прибавил Джордж, — в конце концов я просто вытащу кролика из шляпы.


София Мендес проснулась через двенадцать часов и не сразу пришла в себя. Почему-то ей снился Пуэрто-Рико, который она узнала больше по ощущению теплого воздуха, чем по какой-то географической подсказке. В этом сне была музыка, и София спросила: «Ни у кого не будет неприятностей из-за песен?» Но Алан Пейс ответил: «Нет, если вы принесете цветы», — что даже во сне показалось ей бессмысленным.

София открыла глаза. Потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, где она находится, а затем стенания каждого сустава и мускула напомнили о событиях последних двух дней. Она лежала неподвижно, ощущая более сильную боль, чем вчера утром в лесу, и пыталась понять, почему ей снился Пуэрто-Рико. Кто-то готовил софрито[48], и София уловила запах бобов, такой земной и родной. Музыка звучала и наяву. Видимо, наладили связь с фонотекой «Стеллы Марис». Руна ушли, вспомнила она, поэтому можно включать музыку, не опасаясь. С бесконечной осторожностью София села и вздрогнула, когда Джимми Квинн, сидевший поблизости, объявил:

— Спящая Красавица проснулась!

В комнату вошел Д. У. и уставился на нее, открыв рот.

— Никогда не думал, что доживу до этого, но, Мендес, ты выглядишь так, будто по тебе проехал каток. Как себя чувствуешь?

— Хуже, — ответила она. — Как Марк?

— Истекаю кровью, но не сдаюсь, — крикнул Марк с террасы. — И слишком задеревенел, чтобы подойти и пожелать вам, мадемуазель, доброго утра.

— Дитя, я восхищаюсь твоим контролем над мочевым пузырем, — произнесла Энн, входя в квартиру. — Позволь сопроводить тебя к ближайшему участку берега. Сможешь идти или вызвать «Квинн такси-сервис»?

Для пробы София перебросила ноги через край низкой походной кровати и несколько секунд подождала, пока перестанет кружиться голова. Джимми встал и, наклонившись, предложил ей руку, на которую она оперлась, чтобы подняться.

— Чувствую себя так, словно побывала в авиакатастрофе, — сказала София, поражаясь, насколько разбитой ощущает себя, хотя все кости целы.

Не разгибаясь, она сделала несколько шагов, застонала и рассмеялась, но тут же пожалела об этом из-за сильной боли в груди.

— Ужасно.

Вошел Джордж. Ветеран многих проигранных споров с непоколебимо недвижными объектами, такими как планеты, он со знанием дела посмотрел, как она ковыляет, и сообщил:

— Третий день всегда самый плохой.

София остановилась, согбенная точно старуха, и, прищурившись, оглядела его.

— А сегодня второй или третий?

Джордж сочувственно улыбнулся:

— Ты узнаешь об этом завтра.

Она закатила глаза — только они и не болели — и медленно двинулась к террасе, опираясь на руку Джимми, как на костыль. Марк встретил ее сочувственным взглядом, но не шевельнулся, а его лицо так опухло, что даже улыбаться было больно.

— Робичокс, ты выглядишь чудовищно, — сказала она, в самом деле ужаснувшись.

— Спасибо. Ты тоже.

— Джордж разработал новый бизнес-проект, — с серьезным лицом сообщил Эмилио. — Мы построим кафедральный собор и наймем вас с Марком в качестве горгулий.

Он поднял кофейник.

— Гляди, Мендес: вот для чего стоит жить.

— Я не уверена, что это достаточная мотивация.

София с сомнением посмотрела на длинный путь к реке. Джимми, чьи голубые глаза все это время следили за ней не отрываясь, заметил этот взгляд. Держать ее в своих руках раз в сутки — не так уж мало. Дружба, напомнил он себе, вот все, на что можно надеяться.

— Я носил вниз Марка, — произнес он небрежно.

— Это правда, Мендес, — заверил Эмилио; его лицо улыбалось, но глаза были непроницаемы.

Если бы не адская боль, София пожала бы плечами.

— Хорошо. Принимайте клиента, мистер Квинн.

И Джимми поднял ее с такой легкостью, будто она была ребенком.


Следующие несколько дней они просто отдыхали, и каждый самостоятельно привыкал к новой ситуации, учась умерять колебания между надеждой и отчаянием, стараясь уравновесить привычный оптимизм и благоразумное смирение. Помимо всего им нужно было собраться с силами для следующего этапа их жизни на Ракхате. Безмерно трудная работа, которой они занимались в течение последних лет, и безжалостное изменение их положения все же сказались; они были ближе к умственному и эмоциональному истощению, чем сознавал кто-либо из них, исключая Эмилио. Они оставили свои родные места и родной язык — кто раньше, кто позже — и ужились с культурами, отличавшимися от их собственных, но они работали внутри всемирной межнациональной культуры науки и технологии. Лишь Эмилио раз за разом попадал в совершенно незнакомую среду обитания, не имея никакого подспорья, кроме восприимчивости и ума, и он знал, насколько это выматывает.

Поэтому Эмилио был рад передышке, как подарку, и благодарил за нее Бога. Марк и София подолгу спали. Д. У. то же самое. Энн опасалась, что Ярбро подхватил какого-нибудь кишечного паразита. Вызывали тревогу цикличные приступы диареи, общая слабость, отсутствие аппетита. Теперь у Энн появился доступ к паразитотропным средствам из аптеки катера, и она начала давать их Д. У., надеясь, что какое-нибудь из них, избавлявшее от глистов на Земле, подействует и здесь. Энн волновалась за остальных товарищей, но пока, похоже, заболел только Д. У.

Джордж выглядел подавленным. Он находил утешение в работе над графическим отображением формулы катерного топлива — в ожидании кого-то, кто захотел бы и смог им помочь, когда они встретятся с горожанами. Джордж чувствовал себя хуже, чем показывал, но у него была Энн, которая поддерживала его взглядом, словом и делом, хотя и не тряслась над ним. С Джорджем, считал Эмилио, все будет в порядке.

Самым безмятежным казался Джимми, и сообразить, в чем тут причина, не составляло труда. Он был ненавязчиво внимателен к нуждам Софии, пока та поправлялась, но, как отметил Эмилио, и к нуждам Марка тоже. В его ухаживании — а было ясно, что это именно оно, — присутствовали обаятельная бесцеремонность и добродушие. Все, что Джимми сказал и сделал с момента возвращения Софии, так тщательно контролировалось, было столь великодушным и уважительным, что Эмилио не сомневался: это признают и оценят. И на любовь, окрылившую Джимми, возможно, когда-нибудь ответят взаимностью.

Тут ему пришло в голову, что на Ракхате может родиться ребенок — человеческое дитя. И это, подумал Эмилио, было бы хорошо. Для Софии и Джимми. Для всех них.

Поэтому в спокойные дни, последовавшие за крушением, Эмилио Сандос на какое-то время ушел в себя, исследуя природу грусти, нахлынувшей на него, и пытаясь понять, почему он с такой щемящей тоской ощущает умирание чего-то неназванного в своей душе.

Как и все, Эмилио был потрясен тем, что они, возможно, больше никогда не увидят Землю. Но когда шок прошел, чувство потери ослабло. Джимми был прав. Положение могло оказаться намного хуже; у них было все, в чем они нуждались. Они еще могли вернуться на «Стеллу Марис», а если это не удастся, оставалась реальная возможность длительного выживания здесь. И не просто выживания, но хорошей жизни, полной познания, полной любви, подумал Эмилио, сделав еще один шаг к смерти, которую ощущал внутри себя.

За месяцы, прошедшие с момента прибытия на Ракхат, он погрузился в безбрежный океан любви и был счастлив тем, что дрейфовал по нему, не пугаясь силы и глубины чувства. То, что ему доставляет удовольствие общество Софии, было неоспоримо, но едва ли ново. Эмилио всегда был порядочен в поступках и даже в мыслях. Он скрывал свои чувства и справлялся с ними, и не дрогнув подавил их, когда понял, что София в него влюбилась. Они были друзьями, вместе работали, вместе веселились, но оба контролировали каждый свой шаг, жест, взгляд. Его уважение к Софии росло, и не любить ее, как Джордж любит Энн, делалось все сложней.

Пришла непрошеная мысль. Раввины женятся. Протестантские священники женятся. И Эмилио сказал себе: да, будь он раввином или пастором, то любил бы ее, как самого родного человека, и благодарил бы Господа за каждый день, проведенный с нею. А если бы был ацтеком, подумал он безжалостно, то извлекал бы сердца из трепещущих грудных клеток ее врагов и приносил бы солнцу кровавые жертвы. А если бы был тибетским монахом, то вращал бы молитвенные барабаны. Но он иезуит, и путь его иной.

В эти спокойные часы Эмилио постиг: в нем умирала возможность стать мужем и отцом. Мужем Софии и отцом ее детей. Он не подозревал, что надежда на счастье теплилась в потаенных глубинах его души. Но увидал Софию в руках Джимми — тогда, под дождем, — и задохнулся от неистовой ревности.

Впервые, подумал он, целибат действительно у него что-то отнимает. Прежде Эмилио признавал целибат как обет непорочности, следования к единственной цели, сосредоточения сил, жесткой самодисциплины. Сейчас он гораздо глубже осознал не сексуальный голод, который был ему знаком, но утрату человеческой интимности, жертвование человеческой близостью. Он почти с физической болью ощутил, что это означает отказ от последней возможности любить Софию, что это означает ее свободу любить Джимми, который наверняка станет холить ее столь же нежно, как это мог делать сам Эмилио. Ибо он был честен с собой: прежде чем София обратится к другому, она будет ждать от Эмилио какого-нибудь знака. И если он хоть как-то поощрит ее любовь к себе, то должен быть готов принять ее во всей полноте. Он знал, что Д. У. и Марк смирятся с этим, что Джордж и Энн обрадуются. Даже Джимми, подумал Эмилио, возможно, примет это благосклонно…

Итак, вот оно. Время подтвердить или отвергнуть клятву, данную в юности и неведении, дабы следовать ей в зрелости и полном осознании. Время положить на чаши весов высшую, духовную, бездонную красоту, кою явил ему Господь, и обыкновенную, житейскую, неизмеримую сладость человеческой любви и семьи. Время рассмотреть, обменяет ли он все, на что надеялся и что было дано ему как священнику, на то, по чему он тосковал и чего желал как мужчина.

Он не стал уклоняться от ответа. Он разрубил этот узел — священник навечно. Господь был щедрым с ним. Эмилио не мог ответить скупостью. Ему в голову не пришло спросить себя, не является ли София Мендес даром Господа. Предположить, что он сам — подарок Софии от Бога, Эмилио не осмелился. Две тысячи лет христианства, пятьсот лет иезуитской традиции, его собственная жизнь до этой минуты — все подтверждало правильность его выбора.

Господь молчал.

Позднее в тот же день София встретилась с Эмилио взглядом, когда Джимми подавал ей чашку кофе и сэндвич, устроив из ритуала рыцарского ухаживания комическое представление. Эмилио понял, что София разгадала его мысли. Затем она поглядела на Джима — близкого друга, надежного и доброго, сильного и терпеливого. Она умолкла и задумалась, и Эмилио почувствовал себя в этот момент, как умирающая мать, отдающая свое дитя приемным родителям, — разумный поступок, наилучший для ее обожаемого ребенка, хороший для всех. Но горе его было неподдельным.


Приняв решение, Эмилио выжидал момент для следующего хода. Тот наступил во время тихого позднего утра, через неделю после того, как Марк и София, чьи синяки поблекли до желтых и зеленых тонов, смогли передвигаться почти без стонов, и цвет лица у Д. У. стал получше, а Джордж вышел из депрессии. Все выглядели отдохнувшими.

— Я обдумал свое нынешнее состояние, — объявил Эмилио Сандос.

Все поглядели на него с любопытством, удивленные таким личным заявлением. Лишь Энн уловила интонацию и улыбалась, ожидая кульминации.

— И понял, что никогда в жизни не был так счастлив. Однако, — заключил он с торжественной искренностью, — я бы переполз через ваши мертвые, обгорелые тела, если бы так смог добраться хоть до чего-нибудь, зажаренного во фритюре.

— Тресковые палочки, — предложил Джимми. Эмилио простонал в знак согласия.

— Пончики в сахарной пудре, — мечтательно произнес Марк.

— Картофель-фри, — вздохнул Джордж.

— Сырные слойки, — сказала Энн убежденно. — Я тоже скучаю по хрустящему и вкусному.

— Жареный стейк, — высказался Д. У. и добавил: — Дьявол! Стейк, и точка.

Жалобно кряхтя, София встала и направилась к террасе.

— Мендес, ты куда? — окликнул Д. У.

— В гастроном.

Д. У. посмотрел на Софию так, будто у нее только что выросла вторая голова. Но Энн уже присоединилась к ней.

— В самую высокотехнологичную кладовку этого мира, — туманно объяснила Энн, прежде чем разжевать: — В катер, Д. У! Подготовиться к вечеринке.

Сандос хлопнул в ладоши, в восторге от того, что его поняли; мужчины вскочили, чтобы примкнуть к Энн и Софии, — все, кроме Марка, который встал неспешно, хотя и с энтузиазмом. Это было именно то, что прописал бы доктор, — но придумал Эмилио. Всем нам необходимо, решил он, ощущение необузданности, свободы, дабы противостоять пораженческим настроениям невольных узников, лишенных права выбора.

Всей толпой они взобрались по обрыву и направились к катеру, по пути оживленно споря о меню, пока в конце концов не сошлись на африканской кухне. В процессе обсуждения стало ясно, что мясо на уме у каждого, не только у Д. У. В отсутствие руна, слава Богу, можно включать музыку, танцевать, есть мясо, и сейчас они горели от нетерпения. Руна были вегетарианцами, и когда люди в первый и единственный раз открыли консервы с говядиной, поднялся страшный гвалт, а хампий, где это произошло, объявили запретным — люди так и не поняли, в каком смысле, — и покинули то ли навсегда, то ли на время. С тех пор члены иезуитской группы тоже стали вегетарианцами, а на «Стелле Марис» они ели главным образом рыбу.

Шагая к катеру и с радостью видя, что к Д. У. тоже вернулась часть его прежней энергии, Эмилио вспомнил, что видел в катере ружье, и неожиданно предложил, чтобы Д. У. подстрелил пиянота. Идею встретили криками одобрения, но София удивила всех, сказав, что евреи не едят дичь и потому придется ограничиться запасами продовольствия на катере. Они остановились и уставились на нее.

— Охота запрещена иудаизмом, — сообщила София. Никто об этом раньше не слышал.

— Я, как вы знаете, не соблюдаю кошрут, — сказала она, слегка смутившись, — однако нахожу невозможным есть свинину или моллюсков и никогда не ела дичь. Но если вы сможете убить животное чисто, то, полагаю, это допустимо.

— Милая, если чистое убийство — все, что тебе нужно, буду рад угодить, — сказал Д. У., когда они подошли к катеру.

Вновь ощущая себя сильным, он распахнул люк грузового отсека и вынес наружу ружье — славный старый винчестер, стрелять из которого его учил дед и который Д. У. прихватил с собой отчасти из сентиментальности. Тщательно проверив ружье, Д. У. зарядил его, затем направился к стаду пиянотов, пасшихся на равнине возле реки. Усевшись, он использовал в качестве треноги собственное узловатое колено. Энн смотрела, как он прицеливается, привычно удивляясь тому, что чудовищное косоглазие Д. У. нисколько ему не мешает. С трех сотен ярдов он уложил молодого пиянота, а звук выстрела вернулся к ним эхом, отразившись от северных холмов.

— Вот это да! — восхитился Джордж.

— По мне, это достаточно чисто, — сказала София.

Д. У., коему присвоили титул Могучего Охотника, направился к туше, чтобы разделать ее с помощью Энн, позднее объявившей, что это мероприятие было интересным упражнением в полевом анатомировании, — а остальные тем временем установили барбекю. К середине дня все были умиротворены и счастливы, словно доисторический отряд олдуванских охотников, насытившись непривычными и вожделенными белками и жирами, чувствуя, что впервые за несколько месяцев поели по-настоящему. Глубоко в своих генах они были зверями саванны, и плоские луга с разбросанными по ним редкими деревьями каким-то смутным образом ощущались ими, как родные. Флора этой равнины была теперь знакома людям, и они знали целый ряд растений, годившихся для поддержания жизни. Коронарии только смешили их, укусы змееголовов были болезненны, но не ядовиты. Окружающая местность уже стала им домом, как в эмоциях, так и на деле, и людей больше не тревожило, что они живут открыто.

Таким образом, Ракхат казался им знакомой величиной, и когда люди, один за другим, заметили незнакомца, решительно направлявшегося к ним, то лишь немного удивились, полагая, что это торговец с баржи, который прибыл за грузом цветов, не зная, что все Ва Кашани отсутствуют, выкапывая где-то корни пик. И конечно, они не встревожились, поскольку руна были миролюбивы и безобидны, как олени.

Позже Д. У. Ярбро вспомнит, как вдумчиво Алан Пейс выбирал музыку, которую он преподнесет Певцам первой, чтобы познакомить их с человеческой культурой. Утонченные математические восторги кантаты Баха, волнующие аккорды секстета из «Лючии ди Ламмермур», спокойные, навевающие воспоминания красоты Сен-Санса, величественность симфонии Бетховена, вдохновенное совершенство квартета Моцарта — все это было рассмотрено. И нынешнее событие невольно напомнило об Алане Пейсе. Музыку, звучавшую из динамиков катера, пока к ним приближался Супаари Ва Гайджур, выбрал Джордж, в немалой степени разделявший эклектический вкус Алана. И хотя Алан не избрал бы именно эту композицию, чтобы представить Ракхату человеческую музыку, то, что услышал Супаари, было на самом деле тем, от чего Алан Пейс получал удовольствие: ритмичная мощь, воспаряющие вокальные партии и инструментальная виртуозность — не девятая симфония Бетховена, но шедевр стадионного рока Ван-Халена, 5150. Причем мелодия, как поймет впоследствии Энн, соответствовала ситуации. Исполняемая в тот момент песня называлась «Лучшее из двух миров».

Эмилио сидел спиной к незнакомцу и, увлеченно подпевая хору, ничего не замечал, пока по испуганным взглядам друзей не догадался, что прямо над ним находится нечто большое и опасное. Привстав, он обернулся — как раз вовремя, чтобы отразить атаку. Этот удар, будь он нацелен в кого другого, мог убить или, по крайней мере, покалечить, но Эмилио Сандос еще в детстве выучился распознавать намерения противника и отвечать ударом на удар тому, кто пытался его уничтожить — сделать так, чтоб его просто не было. Не колеблясь, он нырнул под взмах тяжелой руки, без вреда пронесшейся над его головой, и, стремительно выпрямившись, ударил плечом в живот, по взрывному хрюканью соперника определив, что у того сбито дыхание. Когда чужак рухнул на спину, Эмилио упал на него, пригвоздив его руки своими коленями, а предплечьем, будто стальным бруском, притиснув горло. Глаза Эмилио выражали угрозу, понятную даже тому, кто никогда не видел таких глаз: ему ничего не стоило сломать хрупкую трахею, достаточно было одного движения.

Наступила внезапная тишина — метнувшись к катеру, Энн выключила музыку, тщетно надеясь спасти этим ситуацию, — и тогда Эмилио услышал металлический щелчок взводимого курка, но не отвел глаз от поверженного противника.

— Я не покупаюсь на подобное дерьмо с четырнадцати лет, — тихо сказал он по-испански — для самоутверждения. И продолжил в мягком ритме руанджа: — Кое-кто сожалеет о твоем неудобстве. Но ты был не прав. Если кое-кто позволит тебе подняться, будет ли твое сердце спокойным?

Последовало легкое движение подбородка вверх — жест понимания и согласия. Эмилио медленно отодвинулся, ожидая, что незнакомец попытается, используя преимущество в весе и силе, атаковать снова. А если такой великан ухватится за него, как Эмилио знал из печального опыта, то свернет в бараний рог; поэтому с юных лет его стратегией было биться быстро и биться грязно, чтобы расправиться с противником раньше, чем тот поймет, кто его ударил. Последние годы у него было мало практики, но навыки сохранились.

В свою очередь, Супаари Ва Гайджур, безмолвный и задыхающийся от потрясения, слезящимися глазами смотрел на эту… тварь, нависшую над ним. Наконец, когда к нему вернулось самообладание и восстановилось дыхание, он спросил:

— Кто вы?

— Чужеземцы, — миролюбиво ответил монстр, убираясь с груди Супаари.

— Это, — сказал Супаари, благоразумно потирая горло, — самое сильное преуменьшение из когда-либо произнесенных.

К его полному изумлению чудище рассмеялось.

— Верно, — сказало оно, и губы раздвинулись, показав белые и странно ровные зубы. — Может ли кое-кто предложить тебе кофе?

— Кафай! Как раз та вещь, о которой кто-то пришел разузнать, — произнес Супаари почти с такой же любезностью, извлекая осколки своей учтивости из руин, в которые ее превратили удивление и ужас.

Немыслимое существо встало и предложило ему свою странную руку, очевидно, намереваясь помочь подняться. Супаари протянул собственную руку. Наступила секундная пауза, и наполовину голое лицо чужеземца резко поменяло цвет. Супаари был обескуражен, но не успел это проанализировать, так как в следующую секунду обнаружил, что у монстра нет хвоста. Супаари был настолько поражен умением стоять на ногах без опоры на хвост, что не заметил, как существо с немалой силой ухватилось двумя руками за его запястье и помогло подняться. И тут он вновь изумился — на сей раз ничтожным размерам монстра, которому удалось сокрушить взрослого джанаата.

Он и не догадывался, что монстр, задрав голову вверх, был не меньше ошеломлен тем же обстоятельством. В самом деле, Эмилио Сандос второй раз в жизни едва не грохнулся в обморок, увидав эти трехдюймовые когти, которые вошли бы в его шею как в масло, промедли он хоть мгновение, прежде чем уклониться.

Тем временем Супаари отчаянно старался справиться с куда более сильным шоком, чем тот, с которым имел дело Эмилио Сандос. По крайней мере, Сандос летел на Ракхат, ожидая встретить инопланетян. Супаари Ва Гайджур приплыл в Кашан затем, чтобы встретиться с новой торговой делегацией, и полагал, что чужеземцы и их кафай прибыли из какого-нибудь неисследованного лесного района, расположенного далеко к югу от Кашана.

Высадившись на причале Кашана, Супаари не удивился, что деревня пуста, поскольку Чайпас сообщила ему про сбор пика. Он уловил аромат жарящегося мяса, смешанный с озадачивающим сумбуром тускнеющих горелых углеводородов, более сильных простых углеродов и аминов; запах мяса говорил о том, что торговцы — джанаата, но остальные запахи были очень необычны.

Супаари не одобрял браконьерство, хотя готов был примириться, если торговцы предложат компенсацию. Взбежав на вершину обрыва, он споткнулся при виде огромного и совершенно непонятного механизма, раскорячившегося на равнине в половине наара от ущелья, и, принюхавшись, понял, что это и есть источник углеводородной вони. Незнакомый запах пота исходил от компании особей, сидевших вблизи механизма. Пока Супаари шагал к ним, на него воздействовало много эмоций: негодование по поводу браконьерства, отвращение, вызванное мерзким запахом и гнусным шумом механизма, усталость от долгой поездки в одиночку, нервозность из-за странной сцены, открывшейся перед ним, желание контролировать себя, обусловленное громадной потенциальной выгодой в случае, если он сделается поставщиком Рештара Галатны, и, наконец, ошеломление, когда он подошел достаточно близко, чтобы разглядеть тех, кто не были джанаата или руна или кем-то еще, кого он мог идентифицировать.

Супаари ринулся в атаку, повинуясь инстинкту. Как человек реагирует на внезапное появление в палаточном лагере скорпиона или гремучей змеи, так и он хотел не просто устранить угрозу, но уничтожить ее, распылить на молекулы. Именно поэтому Супаари безуспешно попытался обезглавить Эмилио Сандоса.

Выход из тупика нашла София Мендес. Приняв ошарашенную недвижность Эмилио за неподдельное спокойствие, она поднесла визитеру чашку кофе, которую предложил Сандос.

— Большинство руна предпочитают лишь вдыхать, — сказала София, подняв для него чашку почти на всю длину руки. — Возможно, ты попробуешь немного выпить, как это делаем мы, — предложила она, учтя его несомненные отличия от руна.

Супаари посмотрел на этого эльфа, на эту кроху, которая не могла быть настоящей и которая только что обратилась к нему на весьма приличном руанджа. Ее лицо и шея были голыми, но у нее имелась грива черных волос. Ленты! — подумал он, вспомнив новый стиль Чайпас.

— Кое-кто благодарит тебя, — сказал он наконец.

Он отряхнул пыль и мусор со своей одежды, а затем принял чашку, зажав ее край и дно между первым и третьим когтем, а вторым грациозно уравновесив, стараясь игнорировать факт, что ему предложили проглотить настой кафай стоимостью что-то около сорока тысяч бахли.

— Он горячий, — предупредило крохотное создание. — И горький.

Супаари сделал глоток. Его нос сморщился, но он сказал:

— Запах очень приятный.

Тактичный, подумала Энн, разглядывая плотоядные зубы и когти. Боже всемилостивый, тактичный хищник! Но поступок Софии вывел ее из замешательства.

— Наши сердца будут рады, если ты разделишь с нами трапезу, — сказала Энн, используя формулировку руна, с которой все они были знакомы.

Не могу поверить, что это происходит, подумала она. Изображаю Мисс Хорошие Манеры перед тактичным инопланетным хищником, который только что пытался разорвать Эмилио пополам.

Супаари повернулся к этому следующему видению и увидел еще одно гололицее чудо, в чью белую гриву были вплетены ленты. Не откликнувшись на приглашение Энн, он огляделся и, найдя взглядом Джимми Квинна, спросил недоверчиво:

— Это все — твои дети?

— Нет, — сказал Джимми. — Этот кое-кто — самый молодой.

Руна неизменно принимали это правдивое признание как свидетельство чувства юмора Джимми. Супаари поверил ему. Это, как и его устрашающие когти и строение зубов, убедило всех, что они имеют дело с совершенно разными видами.

Супаари поглядел на остальных:

— Кто же тогда Старейшина?

Эмилио прокашлялся — чтобы убедиться, что голос вернулся, и чтобы привлечь внимание Супаари. Затем указал на Д. У. Ярбро.

Д. У. стоял с колотящимся сердцем, не шелохнувшись и не издав звука с той секунды, как метнулся за винчестером и — священник он или нет — изготовился отправить этого чужеродного ублюдка, стоявшего перед ним, прямиком в ад. Он думал, что увидит, как оторванная голова Эмилио падает к его ногам, и сомневался, что когда-нибудь забудет этот момент и прилив своей слепой ярости, который закончил бы жизнь Супаари, если б Эмилио с такой оперативностью не справился с ситуацией.

— Этот кто-то — Старейшина, — услышал Д. У. голос Эмилио, — хотя не самый старший. Он решает за всех нас.

Супаари увидел средних размеров монстра, державшего палку, которая пахла углеродной сталью, серой и свинцом. Поскольку тут не было посредника, дабы поименовать его, Супаари проявил инициативу и коснулся пальцами своего лба:

— Этот кто-то зовется Супаари, третьерожденный, из рода Гахаана, чье местное имя — Ва Гайджур.

Он умолк, с ожиданием наставив уши на Сандоса. Эмилио сообразил, что, как посредник, должен представить Ярбро. Выстроив фразу, он произнес:

— Старейшина зовется Ди, перворожденный, из рода Ярбро, чье местное имя — Ва Уэйко.

Воин, вполне правильно, хотя на неверных основаниях, предположил Супаари. Поскольку общим их языком был руанджа, он протянул обе руки, не зная, что еще делать.

— Чаллалла кхаери, Ди.

Ярбро передал свое ружье Джорджу, взглядом говоря: «Стреляй, если потребуется». Затем шагнул вперед и вложил свои пальцы в полость, образованную длинными, обращенными вверх когтями Супаари.

— Чаллалла кхаери, Супаари, — кося глазами, сказал он с отчетливым техасским акцентом.

Его поза ясно выражала несказанное: «Ты, чертов сукин сын».

Энн испытала сильное искушение расхохотаться, однако удержалась; сорок пять лет званых ужинов не проходят даром. Вместо этого она шагнула к гостю и приветствовала его в манере руна. Когда их руки разделились, она сказала:

— Сипадж, Супаари! Конечно, ты голоден с дороги. Поешь с нами теперь?

Он поел. В общем, это был тот еще день.

28

Неаполь: август 2060.

Положившись на расплывчатые указания привратника и точный расчет, Джон Кандотти пробрался в недра приюта — тускло освещенный винный погреб, переделанный в современную прачечную в тридцатых годах прошлого века, модернизированный почти сто лет спустя и с тех пор не менявшийся. Как заметил Джон, Орден иезуитов готов был совершать межзвездные перелеты, доверяясь наблюдениям, длившимся менее двух недель, но в замене прачечного оборудования спешки не проявлял. Ультразвуковые стиральные машины были ныне антиквариатом, но пока работали. А в солнечную погоду мокрое белье все еще сушили на веревках. Вся эта оснастка напомнила Джону подвал его бабушки, правда, она пользовалась микроволновой сушилкой — и в дождь, и в зной.

Он чуть не прошел мимо нужной комнаты, когда, прислушавшись внимательней, осознал, что услышал мурлыканье Эмилио Сандоса. На самом деле Джон не был уверен, что это Сандос, поскольку никогда раньше не слышал, чтобы Эмилио мурлыкал. Но там оказался именно он, небритый и вроде бы довольный, выряженный в чью-то старую одежду. Он вытаскивал влажное постельное белье из стиральной машины и укладывал его в ротанговую корзину, возможно, более древнюю, чем Ватикан.

Джон кашлянул. Обернувшись на звук, Эмилио строго посмотрел на него:

— Надеюсь, молодой человек, вы не думаете, что в мой кабинет можно заявляться без предварительной записи?

Усмехнувшись, Джон огляделся:

— Брат Эдвард сказал, что вас определили работать тут, внизу. Симпатичное место. Вроде как «Баухауз».

— Форма соответствует содержанию. Грязное белье требует такой обстановки. — Эмилио выставил мокрую наволочку: — Сейчас я кое-что покажу.

Он ловко сложил ее и бросил на кипу в корзине.

— Новые скрепы! — воскликнул Джон.

Слушания были отменены на несколько недель, пока с Сандосом работала Паола Марино, миланский биоинженер, которую отец Генерал привлек, когда отец Сингх не смог исправить изъяны в прежних скрепах. Сандос не хотел встречаться с новым человеком, но Джулиани настоял. Несомненно, работа оказалась успешной.

— Я поражен. Это изумительно.

— Да. С полотенцами тоже получается, но моему мастерству есть пределы. — Эмилио снова повернулся к машинам. — Носки, например, вы, парни, отсылаете их в стирку вывернутыми наизнанку и получаете чистыми, но в том же состоянии.

— Э-э, у моего папаши была такая же привычка.

Джон наблюдал, как работает Сандос. Его хватка не была безупречной, и все еще приходилось внимательно следить за своими движениями, но прогресс был налицо.

— Скрепы и впрямь хороши, не так ли?

— Ими намного проще управлять. Они легче. Смотрите: синяки проходят.

Эмилио повернулся и протянул руки Джону. Новые скрепы отличались радикально — не столько клетка, сколько шины на запястьях с электронными датчиками. Пальцы поддерживались снизу плоскими ремешками, соединенными меж собой, но вплотную прилегавшими к кистям. Более тонкие ремешки проходили над фалангами, а набор из трех плоских ремней прикреплял шины к пястям, запястьям и предплечьям. Джон старался не замечать, насколько атрофированы мышцы, и сосредоточился на механизмах, пока Сандос объяснял их устройство.

— Кисти и предплечья ноют, но, полагаю, это оттого, что я стал их активнее использовать, — сказал Эмилио, выпрямляясь. — А вот это лучше всего. Следите.

Сандос подошел к большому столу, предназначенному для сортировки и складывания белья, и наклонился, уложив на него предплечье. Он чуть качнул рукой в сторону, активируя маленький переключатель, и скрепа со щелчком раскрылась, повиснув на кисти против большого пальца. Эмилио вытянул руку наружу, а затем ухитрился вставить ее обратно, обойдясь без посторонней помощи; правда, прежде чем он снова щелкнул переключателем и скрепа захлопнулась, ему пришлось потрудиться.

— Я со всем справляюсь сам, — сказал Эмилио, шепелявя точно трехлетка. И добавил своим голосом: — Вы и представить не можете, что это для меня значит.

Джон широко улыбнулся, радуясь его счастью. Все, включая, возможно, и самого Сандоса, недооценивали, насколько угнетает его хастаакала. Впервые с тех пор, как его искалечили, Эмилио находил дела, которые мог выполнить, вместо дел, которые были ему недоступны. Будто прочитав мысли Джона, Сандос повернулся, затем с самоуверенной усмешкой наклонился, подняв корзину, и застыл, ожидая комментариев.

— Очень впечатляюще, — признал Джон.

Сандос поволок корзину к занавешенной двери, которую распахнул, толкнув спиной. Джон последовал за ним к веревке для белья.

— Сколько здесь? Семь или восемь кило, а?

— Микроприводы тут получше, — сказал Сандос и принялся развешивать белье.

Процесс оказался медленным. Он все делал правильно, но прищепки норовили выскользнуть из его хватки.

— Возможно, мисс Марио следует добавить на большой и указательный пальцы фрикционные подушечки, — с легким раздражением сказал Эмилио, когда это случилось в четвертый раз.

И это тот самый человек, который месяцами маялся со старыми скрепами без единой жалобы! Было отрадно слышать, как он облегчает душу. В нем нет ничего, что нельзя вылечить с помощью беззлобного брюзжания, подумал Джон. Он знал, что все не так просто, но с удовольствием убеждался, что Сандос обрел душевный покой.

— Наверно, я скажу глупость, — предупредил Джон, — но эти скрепы и выглядят изящно.

— Итальянский дизайн, — восхищенно откликнулся Эмилио.

Он вытянул руку перед собой, словно невеста, разглядывающая свое новое кольцо, и произнес с легким английским акцентом:

— В следующем году их будут носить все.

— «Принцесса-невеста»! — воскликнул Джон, немедленно распознав цитату.

— А-а, вижу, вы используете против меня защиту Бонетти, — сказал Эмилио — на сей раз с сильным испанским акцентом.

— Не связывайся с сицилийцем, когда на кону жизнь! — объявил Джон, усаживаясь на низкую каменную стену, ограждавшую этот боковой дворик.

Некоторое время они перебрасывались цитатами из фильмов, пока Джон не откинулся назад, сцепив руки на колене, и не сказал:

— Потрясающе, старина. Никак не думал, что найду вас в таком бодром состоянии духа.

Эмилио застыл с простыней в руках, вдруг осознав, что и впрямь доволен жизнью. Он остолбенел, едва ли зная, что делать с этим чувством. Возник было почти автоматический порыв возблагодарить Господа. Эмилио подавил его, упрямо цепляясь за факты: он развешивает белье, болтая с Джоном Кандотти о «Принцессе-невесте», и получает удовольствие. Вот и все. Благодарить надо Паолу Марино, а не Бога. Эмилио и сам помог себе. Когда он понял, насколько лучше новые скрепы, то попросился на работу в прачечную. Ему нужно чем-то заниматься, а это будет хорошей посильной тренировкой, убеждал Эмилио, естественной терапией для его рук. Теперь он спал и ел лучше, а ночи сделались не такими тяжелыми. И он становился сильнее. Конечно, время от времени, слегка запыхавшись от постоянных наклонов, Эмилио вынужден был останавливаться, но постепенно перерывы делались короче и требовались реже…

Обеспокоенный его затянувшимся молчанием и задумчивостью, Джон оставил свой каменный насест.

— Давайте я помогу, — мягко сказал он и поднял одну из простыней.

— Нет!

Уронив простыню, Джон отшатнулся.

Несколько секунд Сандос не двигался, тяжело дыша.

— Послушайте. Простите, — сказал он затем. — Я испугался, ясно? Не ожидал, что вы окажетесь так близко. Не хочу помощи! Все пытаются мне помочь! Простите, но я это ненавижу. Оставьте меня в покое…

Он отвернулся — сердито, едва не плача. Наконец повторил более спокойно:

— Простите. Напрасно я на вас ополчился. Я запутался, Джон. Столько всего намешано…

Стыдясь своей горячности, Эмилио отвернулся и наклонился к корзине с бельем. Спустя пару минут сказал через плечо:

— Не стойте с глупым видом. Помогите.

Джон растерянно покачал головой, но затем подобрал наволочку и повесил на веревку.

В молчании они довели дело до конца и вернулись в сумрак подвала за новым грузом белья. Опустив корзину на пол, Эмилио тяжело вздохнул, глядя на свои скрепы:

— Да, эти намного лучше, но на скрипке играть я все еще не могу…

Джон забормотал что-то сочувственное, но вдруг увидел, что Эмилио ухмыляется.

— Черт! — засмеялся Джон, и напряжение, возникшее между ними, испарилось. — Не могу поверить, что на это купился. Вы ведь никогда и не играли на скрипке, верно?

— Бейсбол, Джон. Я играл только в бейсбол.

Чувствуя, что к нему возвращается спокойствие, Эмилио открыл стиральную машину и начал выгружать полотенца.

— Сейчас я, наверно, слишком стар и потрепан, чтобы обежать площадку. Но когда-то у меня были здоровые кисти.

— На какой позиции вы играли? — спросил Джон.

— На второй базе обычно. Недостаточно длинные руки, чтобы играть на внешней части поля. Я был весьма хорош на приеме — в основном одиночные и дубли. Ну, может, не так уж и хорош, но любил это дело.

— Отец Генерал утверждает, что у него до сих пор шишка там, где вы ударили его по лодыжке, пытаясь захватить третью базу. Он говорит, вы были просто дикарь.

— Это клевета! — воскликнул Эмилио.

Негодуя, он протиснулся в дверь и отнес корзину к веревке.

— Грубиян — да. Варвар — вполне вероятно. Но дикарь? Только если счет был равный.

С этой корзиной они управились вместе, прислушиваясь к звукам позднего утра, стуку кастрюль и сковородок на кухне, когда брат Косимо начал готовить завтрак, — и теперь молчание было дружеским.

— Джон, а вы интересуетесь бейсболом? — спустя какое-то время спросил Эмилио из-за рядов влажного белья.

— Фанат «Щенков», — пробормотал Джон. — Проклятие жителя Чикаго.

Отпихнув полотенце, Сандос уставился на него широко открытыми глазами:

— И насколько плохи дела?

— Я бы не рискнул на них поставить.

— Понятно. Вот оно что! — Сандос уронил полотенце. Наступила задумчивая пауза.

— Что ж, теперь ясно, почему Джулиани приволок из такой дали вас.

Внезапно Джон услышал голос отца Генерала:

— Фолькер, мне нужен кто-нибудь, чтобы позаботиться о безнадежной развалине, вернувшейся с Ракхата. Доставьте сюда фаната «Щенков».

— Вы не безнадежны, Эмилио.

— Джон, я могу рассказать о безнадежности такое, чего не поймет даже фанат «Щенков».

— А вы испытайте меня.

Когда Сандос вновь заговорил, он уже сменил тему:

— Итак. Как дела Сан-Хуана в этом году?

— На три очка опережают всех. Они стали чемпионами в пятьдесят восьмом, — сказал Джон, радуясь, что может сообщить хорошие новости.

Эмилио снова выглянул из-за простыней, блаженно улыбаясь, кивнул пару раз и с удовлетворенным видом вернулся к работе. Сделав паузу в своем продвижении вдоль веревки, Джон сквозь брешь в простынях посмотрел на Сандоса:

— Вы знаете, что это первый раз, когда вы спросили о текущих событиях? Слушайте, это сводило меня с ума! Ведь вы улетели еще до моего рождения! Вас не интересует, что произошло? Какие войны завершились, кто победил и все такое? Технологические революции, медицинские достижения? Вам это даже нелюбопытно?

Сандос уставился на него, приоткрыв рот. Наконец уронил полотенце в корзину, попятился к каменной стене и сел, вдруг ощутив усталость. Коротко рассмеявшись, он покачал головой, затем посмотрел на Джона сквозь прядь черных и серебряных волос, упавшую на глаза.

— Дорогой отец Кандотти, — сказал он устало, — позвольте объяснить кое-что. В последние пятнадцать лет или около того где мне довелось жить? В тридцати разных местах. Четыре континента, два острова. Две планеты! Астероид! Семь или восемь экосистем, от пустыни до тундры. Общежития, бараки, пещеры, палатки, хижины, хампий… Я говорил на дюжине иностранных языков, иногда на трех одновременно. Я дискутировал с тысячами незнакомцев в цивилизации, включающей три разумных вида и, возможно, двадцать национальностей. Жаль вас разочаровывать, но запасы любопытства иссякли.

Вздохнув, Эмилио подпер голову руками, стараясь, чтобы механизм суставов не запутался в волосах.

— Джон, будь моя воля, со мной больше не случилось бы ничего нового или интересного, покуда я жив. Прачечная лучше всего соответствует моим притязаниям. Ни быстрых движений, ни внезапных шумов, ни умственного напряжения.

— Ни чертовых вопросов? — грустно предположил Джон, усаживаясь рядом с Сандосом на стену.

— Ни чертовых вопросов, — подтвердил Эмилио.

Вскинув взгляд, он посмотрел на скалистые холмы, вздымавшиеся на востоке.

— И малая вероятность насильственной смерти, уничтожения и деградации, друг мой. У меня была пара трудных лет.

Джона Кандотти больше не удивляло, что люди исповедуются ему с легкостью. Он был терпим к человеческим недостаткам, и редко когда затруднялся сказать: «Что ж, ты сплоховал. С каждым случается. Все в порядке». Самой большой его радостью было даровать отпущение грехов, помогать людям прощать себя за то, что они несовершенны, исправлять что-либо и внушать надежду. Возможно, это удобный случай, подумал Джон.

— Не хотите рассказать об этом?

Поднявшись, Сандос вернулся к своей корзине с полотенцами. Когда та опустела, он обернулся и увидел, что Кандотти все еще сидит на прежнем месте.

— Я могу закончить работу сам, — коротко сказал Эмилио и снова исчез в подвале.


Все это время Винченцо Джулиани не бездельничал, а расследование по Ракхату не прекращалось. Выдавшуюся паузу отец Генерал использовал, дабы пересмотреть свою стратегию. Ситуация требует иного курса и больше парусов, решил он и созвал собрание с участием Кандотти, Бера, Рейеса и Фолькера. На этих слушаниях, сообщил им Джулиани, у них две задачи. Одна научная, базисная: собрать информацию о самой миссии и о Ракхате с его обитателями. Но другая — пасторская. Собрат священник прошел через экстраординарные испытания и нуждается в помощи, признает он это или нет.

— После долгих раздумий, — сказал отец Генерал, — я решил предоставить вам копии миссионерских докладов, сделанных Ярбро и Робичоксом, а также кое-какие частные сообщения от них.

Он передал им пароли, необходимые для раскрытия файлов, и продолжил:

— Уверен, вам не нужно напоминать, что информация конфиденциальна. Прочитав материалы, вы поймете, что Эмилио не вполне откровенен насчет действий миссии. Полагаю, он намерен полностью сотрудничать с нами по нашей первой задаче и расскажет, что произошло на Ракхате, — покуда это не затрагивает его личного умонастроения, прошлого или настоящего. Что подводит нас ко второй задаче.

Джулиани поднялся.

— Мне стало ясно, что в эмоциональных проблемах Эмилио присутствует некий персональный теологический аспект. Лично я убежден в искренности его духовной вовлеченности на первом этапе миссии.

Прекратив вышагивать, Джулиани остановился прямо напротив Йоханнеса Фолькера.

— Я не прошу вас быть легковерными, когда будете читать доклады миссии, но прошу принять за рабочую гипотезу, что утверждения его руководителей по данному вопросу верны.

Фолькер кивнул неопределенно, и Джулиани возобновил свое кружение по комнате, задержавшись у окна. Отодвинув прозрачную штору, выглянул наружу. Затем сказал:

— С ним что-то случилось. И это изменило все. Пока мы не узнаем, что это было, будем плыть в темноте.

По мере того, как проходили дни, Джулиани заметил изменения в самом Сандосе. В целом здоровье его улучшалось благодаря некоторому ослаблению депрессии и набору недавно имплантированных полупроницаемых стержней, впрыскивавших равномерные дозы витаминов С и D, а также производные калцентонина и остеокластовые ингибиторы прямо в кровеносные сосуды. Апатия постепенно сходила на нет, хотя неясно, происходило это благодаря тому, что Эмилио лучше себя чувствовал и больше двигался, или потому, что его психическое состояние приходило в норму. Кровоподтеки и синяки уже не появлялись от легкого ушиба. Вероятность спонтанных переломов костей тоже стала снижаться.

По рекомендации брата Эдварда Сандосу предоставили прямой доступ к тем лекарствам, которые он принимал регулярно: програин и препараты от болей в мышцах, сейчас, когда он вновь обретал почву под ногами, вызываемых чаще чрезмерной нагрузкой, чем последствиями цинги. Эдвард полагал, что Сандос будет ответственно применять препараты и что ему станет проще к ним прибегать, если не придется спрашивать чьего-либо разрешения.

Затем Сандос спросил насчет снотворного. Отец Генерал решил соглашаться на любой обоснованный запрос, но Эмилио как-то упоминал самоубийство, а в таком деле Джулиани не мог рисковать. Поэтому он предложил компромисс, который Сандос отверг: ему будет разрешено принимать это средство, если кто-то проследит, как он глотает таблетки. Трудно было судить, счел ли Эмилио такое условие слишком унизительным или оно помешало бы ему накопить таблеток и лишить себя жизни.

В любом случае, Сандос больше не разрешал никому входить в свою комнату. Он нашел и убрал монитор, установленный возле его кровати. С кошмарами и их последствиями Эмилио теперь справлялся без свидетелей. Возможно, тошнота прекратилась или, может, он научился ее контролировать, как контролировал ныне свои руки, лицо, голос. Единственным симптомом, по которому можно было судить, что кошмары продолжаются, было время пробуждения Сандоса. Если все было в порядке, он вставал на рассвете. Если нет, Эмилио появлялся к завтраку, который теперь, по собственному настоянию, готовил сам, не раньше десяти часов. После первого такого утра брат Косимо больше не предлагал помощь.

Фелипе Рейес поинтересовался насчет синдрома фантомных болей, и Сандос нехотя в этом признался, спросив, нет ли у самого Рейеса такой невралгии. У Рейеса ее не было, но он знал инвалидов, которые этим страдали. У некоторых, сказал Фелипе, боль не ослабевала. Эта информация явно ужаснула Сандоса, что позволило Фелипе судить о серьезности для него этой проблемы. Рейес предложил, чтобы Эмилио объявлял в слушаниях перерыв, если почувствует боль. Несколько дней спустя Сандос спросил об этом и получил от отца Генерала заверения, что он может прервать сессию в любой момент без объяснения причин. Очевидно, Эмилио решил, что это предпочтительней, нежели продолжать, будучи не в состоянии сосредоточиться и рискуя сорваться, как в тот день, когда он раздавил чашку.

В приватной беседе отец Генерал дал Йоханнесу Фолькеру понять, что Сандоса никогда больше не следует обвинять в симуляции. Фолькер согласился, признав, что это было ошибкой. Остальным тоже было сказано: когда Сандос артачится, никто не должен на него давить. Даже мягкое манипулирование, которое практикует Джон Кандотти, отталкивает этого человека еще дальше.


Когда, после этого перерыва, слушания возобновились, в них произошли бесспорные изменения. Сначала все заметили внешний признак. Теперь Сандос лучше управлялся с бритвой. Аккуратно подстриженная борода была черной, но с непривычными полосками серого, заключавшими в скобки длинную линию рта; так же как его темные и непроницаемые глаза были отчеркнуты полосками серебряных бровей.

Теперь перед ними был другой, многоликий Сандос. Иногда они имели дело с Испанцем, неуязвимым и аристократичным, — человеком, отстроившим наново стены замка и нашедшим некий бастион, с которого он мог защищать свою неприкосновенность, чье спокойствие не поколебать колкими вопросами о его возлюбленных чадах, ныне покойных. Или с Мефистофелем, бесчувственным и невозмутимым, коему знакомы любые глубины преисподней, а слезливые эмоции совершенно не свойственны. Чаще всего это был доктор Эмилио Сандос: лингвист, ученый, человек с огромным опытом, присутствующий на скучном коллоквиуме, который имеет некоторое отношение к сфере его деятельности и после которого труды самого Сандоса и его коллег, возможно, будут наконец опубликованы.

В этом новом режиме сессии начались с вопроса, заданного Рейесом, профессором сравнительной теологии, и касавшегося вероятности того, имеется ли у руна какая-либо концепция души. Доктор Сандос, лингвист, не выходя за пределы своего предмета, цитировал грамматические категории руна, используемые для ссылок на предметы невидимые и невизуальные. Рейес полагал, что это может указывать как минимум на способность понимать концепцию души, даже если руна не пришли к этому сами.

— Вполне возможно, — согласился Сандос. — В сравнении с джанаата или с нашим видом руна не отличаются творческим мышлением. Возможно, следует сказать: оригинальным. Но получив базовую идею, они весьма созидательны в ее детальной разработке.

— Мне кажется, что это постоянно всплывающее понятие «сердца» может быть аналогом души, — сказал Фелипе.

— Поймите, «сердце» — это мой перевод. Оно может быть близко к концепции души в живой личности, но я не знаю, верят ли руна в то, что сущность индивидуума продолжает жить после его смерти…

Он умолк. Его тело напряглось, словно бы приготовившись встать, но затем заговорил Испанец:

— Когда умирали люди, я был не в том состоянии, чтобы интересоваться верованиями руна.

А мигом позже вновь возник доктор Сандос, обратившийся к Джулиани:

— Энн Эдвардс отправила на Землю несколько статей на тему «сердца». Могу я привести резюме ее наблюдений, сэр? Или это является формой преждевременной публикации?

— Ничто из сказанного в этой комнате не предназначено для публикации. Прошу.

Сандос снова повернулся к Фелипе:

— Доктор Эдвардс полагала, что концепция «сердца» и теория болезни у руна тесно связаны и служат весьма мягкой формой социального контроля. Руна не склонны к открытой агрессии и утверждают, что никогда не сердятся. Если, например, кому-то отказали в законной просьбе, помешали или его каким-либо образом разочаровали, он впадает в состояние пораи. Когда вы пораи, ваше сердце печально и вы можете заболеть или стать подверженным несчастным случаям. Сделать кого-то печальным — это очень плохо, понимаете? Если делаешь другого пораи, ощущаешь значительное социальное давление уступить просьбе или обеспечить компенсацию предполагаемой жертве: извиниться либо сделать какой-нибудь подарок, который вернет в сердце жертвы радость.

— Тут имеется немалый простор для злоупотребления подобной концепцией, — заметил Фолькер. — Что удержит людей от заявлений, что они пораи, — просто для того, чтобы получать подарки?

— Руна почти никогда не находятся в одиночестве. Едва ли хоть какое-нибудь социальное взаимодействие происходит без свидетелей, поэтому там трудно просто измыслить инцидент. Но часто возникает несогласие насчет серьезности состояния пораи у жертвы и по поводу количества или формы надлежащей компенсации. Если спор становится громким, его участникам говорят, что они делают фиерно — большой шум. Устраиваешь фиерно — привлекаешь грозы, которые бывают сильными и разрушительными.

Сделав паузу, Сандос отхлебнул воды, обращаясь со стаканом с заметно прибавившейся сноровкой, хотя ему пришлось замолчать и сосредоточиться на задаче. Он поднял стакан в сторону Джона, словно провозглашал тост в его честь.

— Новые фрикционные подушечки, — сообщил он. Джон одобрительно кивнул, и Эмилио продолжил:

— Родители говорят о грозе, увещевая детей, приучая не спорить и не поднимать крик, требуя чего-либо. «Сделай свое сердце спокойным, или начнется гроза». Грозы происходят часто. Детям легко поверить, что есть некая связь между их шумом и плохой погодой.

— А что, если гроза случается, когда никто не спорит? — спросил Джон.

Пожав плечами, Эмилио состроил гримасу, говорившую: «Это же очевидно».

— Кто-то в соседней деревне сделал фиерно.

И оба улыбнулись ловкости трюка.

— Перед появлением Супаари Ва Гайджура вы подозревали, что на Ракхате существует вторая разумная раса? — спросил Йоханнес Фолькер.

Это выглядело как намеренная смена темы, и к нему повернулся Испанец, явно ожидавший атаки и приготовившийся ее встретить.

— Нет.

Но затем признал:

— Вообще-то были намеки. Например, у руна десять пальцев, но система счисления основана на шести. Это обрело для нас смысл, когда мы обнаружили, что рука джанаата имеет лишь три перста. И с самого начала мистер Эдвардс и мистер Квинн заметили несоответствие между культурой руна, которую мы наблюдали в Кашане, и культурой, которая отправила радиосигналы, приведшие нас на Ракхат.

Австриец был на удивление миролюбив.

— Да. Насколько помню, отец Робичокс приписал эту аномалию культурным различиям в экономическом и техническом развитии, — сказал Фолькер. — Мне пришло в голову… может, вас подвела грамматика языка руна, в которой предметы, не видимые в настоящий момент, являются тем же, что предметы, которых нельзя увидеть никогда? Это могло ввести вас в заблуждение. Даже если руна сказали бы вам насчет джанаата, вы не могли знать, что они реальные существа, а не порождения мифов.

Сандос посмотрел на него долгим взглядом, словно решал, как воспринять такое изменение тона.

— Да, — согласился он в конце концов. — На самом деле, нам было велено остерегаться джанада. Очевидно, родственное слово. Мы полагали, что джанада — это леший, которым пугают детей. Мы сочли это еще одним подтверждением того, что руна длительное время не принимали нас, исключая мистера Квинна, за взрослых.

— Отец Ярбро сообщил, что, впервые увидев Супаари Ва Гайджура, вы приняли его за рунао. Эти два вида настолько схожи? Или причина в том, что вы не ожидали встретить представителя другого вида? — спросил Фолькер.

— Мы ведь не знали, что он джанаата. Потом-то, конечно, обнаружили много мелких различий. Тем не менее мужчина джанаата по внешнему виду и размерам похож на женщину руна.

— Как странно! Именно мужчина? — спросил Фелипе.

— Женщины джанаата изолированы и охраняются. Я не могу сказать, насколько они напоминают руна, мужчин или женщин. Полы руна, — напомнил Сандос, — очень похожи, но мужчины заметно мельче. Долгое время мы путали одних с другими, потому что их половые роли не соответствовали нашим ожиданиям. Кстати, «Мадонну с ребенком» Робичокса следует, возможно, переименовать в «Святого Иосифа с ребенком». Манужаи был мужчиной.

Раздался негромкий всплеск смеха, зазвучали комментарии, в которых остальные признавались, как они были удивлены, прочитав об этом в докладах миссии.

— Манужаи воспитывал Аскаму и был мельче своей жены, — продолжил Сандос, — поэтому мы считали его женщиной. Чайпас постоянно разъезжала и вела всю торговлю, что привело нас к мнению, будто она мужчина. В равной степени руна были введены в заблуждение относительно нас.

— Если руна не носят почти ничего, кроме лент, — сказал Джон, прокашлявшись, — не могли вы… э-э… понимаете?

— Половые органы руна незаметны, пока не приближается спаривание, — сказал Сандос и продолжил любезно: — Как и строение зубов и когтей, это еще одно несомненное различие между джанаата и руна любого пола. Это не было очевидным сразу, поскольку джанаата, как правило, одеты.

У Эдварда Бера, сидевшего, как обычно, по другую сторону комнаты от Сандоса, случился внезапный приступ кашля. Похоже, подумал отец Генерал, Эмилио пробует свои силы, оценивая, насколько глубоко сможет он опять погрузиться в эту яму.

— Мы должны сделать вывод, что органы мужчин джанаата заметны. Вы пытаетесь нас шокировать, отец Сандос? — спросил Винченцо Джулиани небрежным, скучающим голосом, звучавшим, как он надеялся, убедительно.

— Мне не положено знать, что может вас шокировать, сэр. Я разъяснял границы схожести между двумя видами.

— Этот Супаари Ва Гайджур, — произнес Йоханнес Фолькер. — Он был владельцем деревни Кашан?

Джулиани вскинул на него взгляд. Ну и кто теперь меняет тему? — подумал он.

— Нет. Это просто фигура речи. На самом деле ему не принадлежало имущество или жители деревни.

Сандос покачал головой и, обдумав это, повторил уверенней:

— Нет. Насколько понимаю, он владел правом торговать с ними. Если Ва Кашани станут недовольны им, то могут попросить другого торговца выкупить у Супаари это право, хотя тот — получил бы удобный случай подкорректировать свои соглашения с Ва Кашани, пойдя на мелкие уступки при соблюдении собственной выгоды. Во многих отношениях это равноправное договорное соглашение.

— Каким образом оплачивается работа руна? — вдруг спросил Фелипе. — Судя по описанию их деревни, они не особенно меркантильны.

— В уплату за собранные цветы они получают промышленные изделия. Духи, лодки, керамику, ленты и так далее. Существует банковская система, в которой накапливаются доходы. Поступления от каждой отдельно взятой деревни складываются в общий фонд. Я не знаю, что они делают, когда семья перебирается из одной деревни в другую. — Сандос помолчал, очевидно, впервые столкнувшись с этой проблемой. — Полагаю, если про некую деревню известно, что у нее большой счет и если другие переселяются туда, дабы от этого выиграть, то множество сердец делаются пораи и вынуждают нахлебников чувствовать смущение.

— Кто обеспечивает соблюдение контрактов между руна и торговцами вроде Супаари? — спросил Джулиани.

— Правительство джанаата. Существует потомственная бюрократия, состоящая из второрожденных сыновей, которая приглядывает за легальными аспектами торговли, и есть специальные суды для разрешения межвидовых споров. Решения судов приводятся в исполнение военной полицией, укомплектованной перворожденными сыновьями.

— А всю производительную работу выполняют руна, — с отвращением сказал Джон.

— Да. Третьерожденные торговцы, такие как Супаари Ва-Гайджур, выступают посредниками в торговле между видами. Торговцы, такие как сообщества деревень руна, обложены налогом, чтобы поддерживать популяцию джанаата.

— А в джанаатских судах руна могут рассчитывать на правосудие? — спросил Фелипе.

— У меня было не так много возможностей наблюдать за подобными вещами. Мне было сказано, что джанаата высоко ценят честь и справедливость. Они считают себя руководителями и защитниками руна. Они ощущают гордость, выполняя свой долг по отношению к своим предкам и потомкам. — Некоторое время он сидел тихо, затем добавил: — По большей части. Вдобавок следует заметить, что джанаата составляют лишь три-четыре процента населения Ва Ракхати. Если их правление станет несправедливым, руна могут восстать против них.

— Но руна не склонны к насилию, — сказал Фелипе Рейес.

Он уже выстроил мысленную модель руна — миролюбивые невинные существа, обитающие в Эдеме, — что противоречило докладам Консорциума по контактам. По мнению Фелипе, это была одна из главных загадок миссии.

— Я видел, как руна защищают своих детей.

Наступила пауза. Джулиани ощутил напряженность, но Сандос продолжал:

— Из того, что я прочел в докладе By и Исли, можно сделать вывод, что есть руна, которые достигли пределов терпимости. Их единственным оружием будет численность. Военная полиция джанаата беспощадна. Они должны быть такими. Руна намного превосходят их числом.

Это девственная территория, только догадки, понял Джулиани.

— Эмилио, как ты помнишь, Супаари Ва Гайджур, судя по докладу, говорил By и Исли, что между джанаата и руна никогда не было осложнений — до прибытия нашей миссии.

— Возможно, Супаари хочется так думать. Среди руна нет летописцев.

Сандос прервался, чтобы снова сделать глоток. Затем вскинул взгляд — брови подняты, глаза бесстрастны.

— Господа, я основываюсь на аналогии. В племенах тайно, акауак или кариб не существовало историков, но на Карибских островах наверняка происходили конфликты. Как до, так и после Колумба.

Наступившее молчание нарушил Фолькер, вернувшись к своей прежней теме:

— Конечно, это необычно, что два вида настолько схожи меж собой. Связаны ли они биологически так же, как и культурно?

— Доктор Эдвардс смогла получить образцы крови для генетического анализа. Два этих вида почти наверняка не родственны друг другу, разве что отдаленно, как родственны млекопитающие вроде львов и зебр. Она и отец Робичокс считали, что сходство могло быть следствием конвергенции: естественный отбор в эволюции сознания привел оба вида к схожим морфологическим и поведенческим характерным чертам. Хотя, по-моему, это не так.

Замолчав, Эмилио посмотрел на Джулиани — ученого, от которого он ждал понимания и оправдания своей нерешительности.

— Вы понимаете, что я лишь предполагаю, да? И это не моя сфера, но…

— Конечно.

Сандос встал и подошел к окну.

— Джанаата — хищники, с зубами и когтями, приспособленными для убийства. Их интеллект и способность к сложной социальной структуре развивались, вероятно, в обстановке совместной охоты. Руна — вегетарианцы с широким ассортиментом диеты. Их превосходный контроль над двигательными мышцами произошел, по-видимому, из манипуляционных навыков, необходимых для сбора мелких семян, цветов и так далее. Их трехмерная память превосходна; она хранит точные мысленные карты окрестностей и сезонно меняющегося растительного массива. Это могло стать причиной эволюции их интеллекта, но отнюдь не единственной.

Сандос умолк и несколько секунд смотрел в окно. Начинает уставать, подумал Эдвард Бер, но справляется неплохо.

— Палеонтология нашей собственной планеты знает много примеров, когда хищники и добыча противостоят друг другу, углубляя интеллект и изощренную адаптацию. Так сказать, биологическая гонка вооружений. По моему мнению, на Ракхате такое соревнование привело к образованию двух разумных видов.

— Вы говорите, что руна были добычей! — спросил шокированный Джон.

Сандос повернулся, явив невозмутимое лицо.

— Конечно. Я думаю, морфология джанаата — это форма мимикрии, развившаяся за время охоты на стада руна. Даже сейчас руна предпочитают путешествовать большими группами, помещая мужчин, как более мелких, и молодняк в центр отряда, а взрослых женщин выставляя снаружи. Сто или двести тысяч лет назад сходство между этими видами было, возможно, не таким разительным. Но джанаата, которые могли лучше всех выдать себя за самку руна на краю стада, были самыми успешными охотниками. Ступни джанаата приспособлены для хватания.

Сандос сделал паузу, и Джулиани снова заметил усилие, потребовавшееся ему, чтобы продолжить:

— Я предполагаю, что охотники приближались к женщине, находившейся ближе к тылу отряда, хватали ее за лодыжку и валили на траву. Чем больше охотник походил на добычу наружностью, поведением и запахом, тем успешней он мог подкрасться и убить ее.

— Но теперь они сотрудничают, — сказал Фелипе. — Джанаата правят, но они торгуют с руна, они работают вместе…

Он не знал, приходить в ужас от этой предыстории или радоваться нынешнему положению вещей.

— О да, — согласился Сандос. — С тех пор их отношения определенно эволюционировали, как и сами виды. И все это лишь предположения, хотя они неплохо согласуются с фактами, которые я наблюдал.

Вернувшись к столу, он опустился в кресло.

— Господа, руна выполняют много функций в культуре джанаата. Они искусны в ремеслах, они торговцы и слуги, разнорабочие, счетоводы. Даже лаборанты. Даже наложницы.

Сандос ожидал возмущения, был подготовлен к нему, отрепетировав свое изложение этой темы, и продолжил с бесстрастной скрупулезностью:

— Это форма контроля над рождаемостью. Мне это объяснил Супаари Ва Гайджур. Как правители своего мира, джанаата устанавливают жесткие меры по регулированию численности населения. Джанаатские пары могут иметь больше двух детей, но лишь первые два имеют право жениться и заводить семьи, остальные должны оставаться бездетными. Если позднерожденные индивидуумы производят потомство, то по закону их кастрируют, как и их отпрысков.

Они потеряли дар речи. Хотя Супаари такой порядок казался вполне разумным.

— Джанаата доказанной стерильности — нередко это кастрированные третьи — иногда тоже работают проститутками. Но межвидовые сношения стерильны по определению, — холодно произнес Сандос. — Секс с руна-партнерами не несет риска беременности или, насколько мне известно, заражения болезнью. По этой причине особи, чьи семьи уже полны или кому не разрешено плодиться, в качестве сексуальных партнеров чаще всего используют руна-наложниц.

Потрясенный Фелипе спросил:

— Но как же руна соглашаются на это?

И вот тут рассмеялся Мефистофель:

— Их согласия никто не спрашивает. Наложницы — это особая порода.

Он посмотрел на каждого из них по очереди, выясняя, понимают ли они подтекст, а затем нанес новый удар:

— Руна вовсе не глупы, а некоторые из них изумительно талантливы, но, по сути, они прирученные животные. Джанаата разводят их, как мы разводим собак.

29

Деревня Кашан: второй год

Супаари Ва Гайджур, как обнаружили люди, был идеальным информатором, индивидуумом, который с легкостью, происходившей от хорошей осведомленности, перемещался между руна и джанаата и был способен видеть оба способа жизни с точки зрения, которую разделяли немногие в каждом социуме. Ирония и объективность помогли ему сформировать непредвзятое мнение. Проницательный и остроумный, он судил не по словам, а по делам, и потому как никто другой мог разъяснить чужеземцам особенности здешней культуры.

Сама проницательная и остроумная, Энн почувствовала к нему симпатию в тот момент, когда он дипломатично заверил Софию, что аромат кофе «приятный», хотя почти наверняка считал этот запах мерзким. Такт инопланетянина, подумала Энн восхищенно, наблюдая, как Супаари справляется с культурным шоком. Похвальный апломб. Что за парень!

К огромному удовольствию Энн Эдвардс, люди и Ва Ракхати обоих видов имели общие базисные эмоции. Хотя Энн была женщиной отлично тренированного ума, все впечатления она пропускала через сердце. Как антрополог, она полюбила изучаемых ею ископаемых неандертальцев с неистовостью, смущавшей ее саму, считала их недооцененными и непонятыми — и всего лишь потому, что они были уродливы. Выступающие надбровные дуги и непропорционально развитые конечности не вызывали в ней чувства отвращения или превосходства. Она знала, как они заботились о раненых и немощных соплеменниках, как трогательно совершали обряд похорон детей, многие из которых умирали в возрасте около четырех лет. Энн чуть не расплакалась однажды в бельгийском музее, когда ей пришло в голову, что эти дети умирали, вероятно, весной, замещаемые у груди матери младшими братьями и сестрами, хотя сами были еще слишком малы, чтобы без материнского молока выносить холод и голод самого скудного времени года. Что значат внешние отличия от современного гармонично развитого человека, если знаешь, что неандертальцы хоронили детей, обложив цветами, на ветвях вечнозеленых деревьев?

Поэтому Энн не смущали когти и зубы Супаари, она почти не обращала внимания на его хвост и проявила исключительно научный интерес к приспособленным для хватания ступням, когда, в тот первый день, он почувствовал себя достаточно комфортно, чтобы снять обувь после обеда. За что она полюбила Супаари, так это за его способность смеяться и удивляться, быть скептичным, смущенным, гордым, сердитым, добрым.

Хотя ее имя было простым, Супаари не мог его выговорить. Энн сделалась Хаан, и в те первые недели они проводили вместе бесчисленные часы, спрашивая и отвечая, как могли, на тысячи вопросов. Это изматывало и возбуждало, точно бурная любовная связь, — что злило Джорджа, вызывая у него легкую ревность. Временами ее и Супаари охватывало острое ощущение странности этой ситуации, и тогда обоих начинал разбирать смех.

Несмотря на свое рвение, они часто попадали в тупик. Иногда в руанджа не хватало слов, чтобы передать понятие джанаата, которое Супаари пытался описать, или словарь Энн был слишком ограничен, чтобы она могла понять эту мысль. Эмилио сидел сбоку от них, переводя в тех случаях, когда его знание руанджа превосходило знание Энн, а заодно расширяя свое знание этого языка и осваивая ксан, собственный язык Супаари, который, как Эмилио и подозревал, отличался чудовищно сложной грамматикой. София тоже в этом участвовала, поскольку ее словарный запас включал много торговых терминов и она уже понимала кое-что в коммерческих аспектах отношений руна и джанаата; хотя раньше София исходила из того, что различия меж этими группами — не более чем разница между селянами и горожанами.

Часто звали Марка, чтобы он изобразил какой-нибудь предмет или сценку из жизни руна, для которой у них не хватало слов и которую Супаари мог прояснить — после того, как справился со своим первоначальным удивлением при виде рисунков Марка. Как только этот барьер был взят, Джимми и Джордж стали выводить для него изображения на экраны блокнотов. Иногда Супаари бывал поражен сходством или же описывал различия. «Здесь это делается в похожей манере», — говорил он, или: «У нас нет такой вещи, как этот объект», или: «Когда это случается, мы поступаем таким образом». Когда Энн решила, что Супаари готов к новому этапу, Джордж модифицировал под него видеошлем и начал показывать виртуальные картины Земли. Это оказалось для Супаари даже более пугающим, чем ожидала Энн, и он не единожды срывал шлем с головы, но каждый раз вновь погружался в созерцание — дрожа от ужаса и восторга.

Независимо от суждений остальных, Д. У. так и не подобрел к Супаари, но спустя какое-то время винчестер вернулся на склад. При беседах с джанаата Ярбро говорил мало, но нередко предлагал темы для расспросов на следующий день — после того как Супаари, широко зевая, удалялся при втором закате. Их было семеро против одного Супаари, поэтому они сдерживали себя, не желая, чтобы начало их общения походило на допрос. В конце концов, он еще не свыкся с самой идеей, что люди существуют, что существует их планета, что они пересекли непостижимое расстояние с помощью двигателя, принцип действия которого Супаари не понять, просто затем, чтобы узнать о нем и его планете. Он такого и вообразить не мог.

Что джанаата — господствующий вид на Ракхате, казалось людям вероятным с самого начала их знакомства с Супаари. Они привыкли к тому, что на верху пищевых цепочек находятся хищники и что на планете доминируют убийцы. И, если честно, они несколько разочаровались в руна. Размеренность, неспешность и безмятежность жизни руна действовали на людей отупляюще; бесконечное жевание, несмолкающий гвалт, постоянные прикосновения утомляли. «Они очень милые», — сказала Энн однажды ночью. «Они очень скучные», — ответил Джордж. И в уединении их палатки Энн призналась, что во время бесконечных дискуссий руна частенько испытывала искушение заорать: «Ох, бога ради, сколько можно болтать? Давайте живей!»

Поэтому, несмотря на зловещее начало их знакомства с Супаари, люди были рады иметь дело с тем, кто сам принимал решение, даже если оно сводилось к тому, чтобы снести с плеч чью-то голову. Они были счастливы найти на Ракхате кого-то, кто быстро схватывал, кто смеялся и сам шутил, кто понимал с полуслова. Супаари двигался быстрее, чем рунао, выполнял за день больше дел, не устраивая бестолковой суетни. Как и люди, он был деятелен и энергичен. На самом деле, Супаари даже мог их измотать. Но при втором закате он проваливался в сон и дрыхнул пятнадцать часов, словно гигантский плотоядный младенец.

Что отношения между джанаата и руна неравноправны, стало очевидно, когда, через несколько дней после прибытия Супаари, в деревню вернулись Ва Кашани, притащив с собой огромные корзины, наполненные корнем пик. К джанаата селяне явно относились с большим почтением. Принимая семьи руна, возлагая длани на их детей, Супаари напоминал крестного отца мафии или средневекового барона. Но тут ощущалась и привязанность. Его правление, если этот термин уместен, было милостивым. Всех посетителей он выслушивал внимательно и терпеливо, по справедливости разрешал споры, подводил участников к выводу, который казался логичным. Ва Кашани его не боялись.

Чужеземцы не могли знать, насколько все это обманчиво и сколь необычен сам Супаари. Обязанный всем лишь самому себе, Супаари не утаивал свои ранние годы и свой нынешний статус, а поскольку все живые члены иезуитской группы вышли из земных культур, где ценили таких людей и презирали наследственные привилегии, они были склонны видеть Супаари в несколько героическом свете: рисковый парень, преуспевший в жизни.

Возможно, Алан Пейс был лучше готов к тому, чтобы разобраться в классовых аспектах Ракхати-общества, — поскольку в Британии еще сохранялись кое-какие черты культуры, которая серьезно относилась к родословным. Возможно, Алан бы понял, насколько искренен маргинал Супаари, как мал его доступ к реальным источникам власти и влияния и как сильно желал он такого доступа. Но Алан был мертв.


Когда после необыкновенных событий первых недель, ближе к концу партана, пришло время провожать джанаата, все жители Кашана, чужие и местные, последовали за Супаари к пристани или свисали с террас, выкрикивая слова прощания, бросая в воду цветы и развевая на ветру длинные пахучие ленты.

— Сипадж, Супаари! — негромко сказала Энн, когда он приготовился отчалить, а вокруг них болтали и теснились руна. — Можно кое-кому показать тебе, как мы прощаемся с теми, кого любим?

Супаари был тронут тем, что она этого пожелала.

— Без колебаний, Хаан, — произнес он низким и погромыхивающим голосом, к которому она уже привыкла.

Жестом Энн попросила его придвинуть голову, и Супаари низко наклонился, не зная, чего ждать. Поднявшись на цыпочки, женщина обхватила руками его шею и крепко обняла. Когда Энн отступила, он заметил, что ее голубые глаза потемнели и заблестели.

— Кое-кто надеется, Супаари, что ты вернешься скоро и благополучно, — сказала она.

— Сердце кое-кого будет радо вновь оказаться с тобой, Хаан.

С удивлением Супаари осознал, что ему не хочется ее покидать. Спустившись в кабину моторного катера, он вскинул взгляд на ее родичей — каждый отличен от других, каждый отдельная и особенная загадка. Внезапно — потому что этого желала Хаан — Супаари ощутил потребность доставить удовольствие им и посему наконец принял решение, которое, по его мнению, могло причинить хлопоты. Оглядевшись, он нашел глазами Старейшину.

— Кое-кто сделает приготовления, дабы вы посетили Гайджур, — сказал он Д. У. — Нужно многое рассмотреть, но кое-кто подумает, как все это осуществить.


— Ну, дорогие мои дети, — весело объявила Энн, стряхивая с себя печаль расставания, когда катер Супаари скрылся за северным изгибом реки, а руна начали возвращаться в свои квартиры, — пора нам поговорить о половых различиях.

— Провалы в памяти, — с серьезным лицом сказал Эмилио, а Марк засмеялся.

— Что, если мы устроим обзорное заседание? — услужливо предложил Джимми.

Улыбнувшись, София покачала головой, и сердце Джимми воспарило, но затем послушно вернулось туда, где ему надлежало быть.

— Так что там насчет половых различий? — спросил Джордж, шикнув на Аскаму, и повернулся, посмотрев на Энн.

— Черт возьми, женщина, это все, о чем ты способна думать? — вопросил Д. У.

Усмехаясь, точно Чеширский кот, Энн вместе со всеми направилась вверх по крутому склону.

— Подождите, парни, пока узнаете, что мне вчера сказал Супаари!

Дальше тропка сужалась, и они вытянулись в цепочку. Аскама щебетала Джорджу о какой-то длинной, детально разработанной сказке, которую они придумывали вместе, затем увидела Кинсу и Файера, и дети убежали играть.

— Похоже, мы угодили в сеть половой дискриминации, — впрочем, как и наши хозяева, — сообщила Энн, когда они прибыли в квартиру.

Здесь было полно руна, но несмолкающая перекрестная болтовня стала людям уже привычна, и Энн едва замечала прочие разговоры.

— Джимми, руна считают тебя дамой и матерью всех нас. София, тебя принимают за подростка-мужчину. Эмилио — подросток-женщина. Они не вполне представляют, куда отнести Д. У., Марка и меня, но совершенно уверены, что Джордж мужчина. Разве это не мило, дорогой?

— Не уверен, — с подозрением сказал Джордж, оседая на подушку. — А как они решают, кто есть что?

— Ну, во всем этом есть определенная логика. Эмилио, ты угадал верно, что Аскама — маленькая девочка. Шанс был пятьдесят на пятьдесят, и ты выиграл. Фокус в том, что мать Аскамы — Чайпас, а не Манужаи. Да, так и есть, родные мои! — подтвердила Энн, когда они потрясенно уставились на нее. — Я вернусь к этому через минуту. Как бы то ни было, Супаари утверждает, что все дела в деревне ведут руна-женщины. София, послушай — это действительно круто. Беременность длится у них недолго и не доставляет особых неудобств. Как только ребенок рождается, мамаша вручает ненаглядного малютку папочке и, не сбившись с ритма, возвращается к делам.

— Не удивительно, что я не мог найти смысла в упоминаниях полов! — сказал Эмилио. — Выходит, поскольку Аскаму готовят в торговцы, они думают, что я тоже женщина. Потому что я — официальный переводчик нашей группы, да?

— Именно, — ответила Энн. — А Джимми, по их мнению, наша мама: он достаточно большой, чтобы походить на взрослую женщину. Вот почему, наверное, они всегда просят его принять за нас решение. И руна полагают, что мнение Д. У. он спрашивает из вежливости, — так мне кажется.

Ярбро фыркнул, а Энн усмехнулась.

— Ладно, теперь самое интересное. Манужаи — муж Чайпас, верно? Но он не генетический отец Аскамы. Дамы руна выходят за джентльменов, которые, на их взгляд, будут хорошими социальными отцами — каким является Манужаи. Но Супаари утверждает, что партнеров выбирают, руководствуясь, — она прокашлялась, — совершенно иным набором критериев.

— Находят хорошего жеребца, — сказал Джордж.

— Не будь грубым, дорогой, — откликнулась Энн. Чайпас и ее гости решили пойти к Ауче поесть, и квартира разом опустела. Когда люди остались одни, Энн наклонилась вперед и продолжила заговорщически:

— Но ты прав, смысл именно в этом. Должна заметить, этот обычай имеет определенную первобытную привлекательность. Теоретически, конечно, — добавила она, когда Джордж состроил недовольную гримасу.

— Почему же только про меня они «совершенно уверены», что я — мужчина? — обиженно спросил Джордж, чья мужественность подверглась косвенной атаке с двух сторон.

— Ну, помимо твоей мужественной наружности, любовь моя, они также заметили, как замечательно ты управляешься с детьми, — сказала Энн. — С другой стороны, ты не проявляешь особого интереса к собиранию цветов, поэтому они слегка сбиты с толку. То же самое насчет Марка, Д. У. и меня. Они думают, что я мужчина, потому что стряпней занимаюсь в основном я. Может, для них я нечто вроде папаши? О, Джимми, возможно, они считают, что мы с тобой состоим в браке? Очевидно, они не замечают разницу в возрасте.

Эмилио делался все более задумчивым, а Д. У., наблюдая за ним, начал посмеиваться. Наконец не выдержал и Эмилио.

— В чем дело? — спросила Энн. — Что тут смешного?

— Не уверен, что «смешной» — подходящее слово, — сказал Д. У., нацелив правый глаз на Эмилио и вскинув бровь.

Эмилио пожал плечами:

— Ничего. Но идея о разделении ролей генетического и социального отцов была бы уместной в моей семье.

— Могла бы уберечь твою несчастную буйную юную голову от многих бед, — прибавил Д. У.

Невесело рассмеявшись, Эмилио провел ладонями по волосам. Теперь все смотрели на него, на лицах ясно читалось любопытство. Он помедлил, зондируя старые раны, и обнаружил, что они затянулись.

— Моя мать была женщиной, как говорят, с большим сердцем и живой натурой, — произнес Эмилио, тщательно подбирая слова. — Ее муж был красив, высок и силен. Брюнет, но очень светлокожий. Мать тоже была очень светлой.

Он сделал паузу, чтобы они переварили эту информацию; не требовался генетик, чтобы сделать вывод.

— Муж моей матери в течение нескольких лет находился вне города…

— Сидел за хранение и распространение, — вставил Д. У.

— … а когда вернулся, узнал, что у него есть второй сын, почти годовалый. И очень смуглый. — Некоторое время Эмилио оставался неподвижным, а в комнате повисла тишина. — Они не развелись. Должно быть, он очень любил мою мать.

Раньше это не приходило ему в голову, и Эмилио понятия не имел, что ему следует по этому поводу чувствовать.

— Она была очаровательной, понимаете? Энн могла бы сказать: такую нельзя не любить.

— Поэтому за ее вину пришлось отвечать тебе, — проницательно сказала Энн, ненавидя эту женщину за то, что она допустила такое, и безмолвно ругая Бога — за то, что дал этого сына не той матери.

— Конечно. Дурной тон — родиться некстати.

Эмилио посмотрел на Энн, но тут же отвел взгляд. Зачем он ворошит прошлое? Как он мучился тогда, старался понять, в чем его вина, но что об этом мог знать ребенок? Вновь пожав плечами, Эмилио увел разговор в сторону от Елены Сандос:

— Муж моей матери и я часто играли в игру, называвшуюся «Выбей дерьмо из ублюдка». Мне было примерно одиннадцать, когда я понял смысл этого термина.

Распрямившись, он взмахом головы отбросил с глаз волосы.

— Я изменил правила игры, когда мне стукнуло четырнадцать, — сказал он, гордясь этим даже после стольких лет.

Зная, что будет дальше, Д. У. против воли усмехнулся. Он сожалел о разгуле хулиганства в Ла Перла и пытался научить парнишек вроде Эмилио улаживать ссоры, никого не калеча. Его наука трудно приживалась в районе, где отцы говорили сыновьям: «Если на тебя кто-то наедет, порежь ему лицо». Такое напутствие давали восьмилетке в первый школьный день.

— Наш достопочтенный отец-настоятель, — услышал он проникновенный голос Эмилио, — был в те дни приходским священником в Ла Перла. Конечно, он не потворствовал склокам между членами семьи, в каком бы хлипком родстве они ни состояли. Тем не менее отец Ярбро прививал юным прислужникам определенную мудрость. Это включало следующую заповедь: когда между противниками имеется существенная разница в размерах, большой дерется грязно уже потому, что намерен справиться с гораздо меньшим оппонентом…

— Поэтому подлови сукина сына раньше, чем он тебя ухватит, — заключил Д. У. тоном, подразумевавшим, что благоразумие этого постулата самоочевидно.

На самом деле он учил мальцов в спортивном зале нескольким тонкостям. Поскольку Эмилио был мелким, необходимой предпосылкой к маневрам являлась неожиданность. Сложность состояла в том, чтобы мальчик понял: вполне допустимо драться, защищая себя, когда Мануэль приходит домой в сильном подпитии, но нет необходимости сражаться со всеми насмешниками, проживавшими в округе.

— … и хотя, уложив засранца, испытываешь примитивное первобытное удовлетворение, — со спокойным уважением к своему наставнику говорил Эмилио, — этому не следует предаваться без умеренности и снисходительности.

— Меня как раз интересовало, где ты выучился приемам, уложившим Супаари, — сказал Джимми. — Это было впечатляюще.

Разговор переключился на священника, которого Джимми знал в Южном Бостоне и который боксировал на Олимпиаде, затем Д. У. вспомнил нескольких сержантов, которых знал по морской пехоте. Энн и София принялись готовить завтрак и качали головами, прислушиваясь к рассказам о бесспорно противоправных, но замечательно эффективных хоккейных приемах, применявшихся в квебекской лиге для защиты вратарей. Но потом разговор вернулся к Рукопожатию джанаата, как именовалась среди них атака Супаари на Сандоса, и когда речь опять зашла о детстве Эмилио, он встал.

— Никогда не знаешь, в какой момент пригодятся старые навыки, — произнес он с некоторым раздражением, двинувшись к террасе.

Но остановился, рассмеялся и благочестиво добавил:

— Пути Господни неисповедимы.

И было непонятно, серьезен Эмилио или шутит.


Путь вниз по реке от деревни Кашан показался Супаари короче, чем путешествие туда из Гайджура. В первый день он просто позволил своему рассудку расслабиться, лениво следя за водоворотами и плывущими деревьями, глядя на песчаные отмели и скалы. Но второй его день на реке был наполнен раздумьями и изумлением.

Супаари был ошеломлен новыми фактами, новыми идеями и возможностями, но он всегда быстро реагировал на благоприятную ситуацию и готов был дружить с теми, кто предлагал дружбу. Чужеземцы, как и руна, кое в чем поразительно отличались от его народа, а часто казались непостижимыми, но ему очень понравилась Хаан — Супаари счел ее ум весьма живым и полным вызова. Остальные были ему менее понятны и интересны: всего лишь придаток к беседам с Хаан — переводящие, иллюстрирующие, поставляющие пищу и напитки через странные и раздражающие интервалы. И, если честно, почти все они пахли одинаково.

Как только вернусь в город, куплю этот арендованный катер, решил Супаари, наблюдая, как неподалеку кружится, взмывая над водой, крупный речной кивнест. Цена его в свете последних событий не казалась значительной; Супаари осмотрел чужеземные товары и теперь знал масштаб торговли, в которой мог стать посредником. Ему было гарантировано несметное богатство. Одна эта поездка принесла целое состояние. Он объяснил чужеземцам, чем занимается, и те были рады снабдить его многими пакетиками ароматических веществ, чьи названия были столь же чудесны, как их запахи. Гвоздика, ваниль, дрожжи, шалфей, чабрец, тмин, фимиам. Палочки коричного дерева, белые цилиндры, именуемые восковыми свечами, которые можно воспламенять, дабы они испускали благоухающий свет, который Супаари находил восхитительным. А еще ему дали несколько «пейзажей», сделанных на бумаге одним из чужеземцев. Прекрасные вещи; замечательные, небывалые. Супаари почти надеялся, что Рештар их отвергнет, — Супаари и самому очень нравились эти пейзажи.

Было очевидно, что чужеземцам неведома ценность их товаров, но Супаари Ва Гайджур был честным человеком и предложил переводчику справедливую цену, составлявшую одну двенадцатую того, что он получит от Китери, — кстати, весьма значительную сумму. При заключении сделки произошла досадная путаница. Хаан пыталась настоять, чтобы товары были дарами, — гибельное понятие, исключавшее перепродажу. Маленький смуглый переводчик и его сестра с черной гривой уладили это недоразумение, но затем… как его имя? Сун? Сундос? Он попытался вручить пакеты прямо Супаари! Что за родители были у этих людей? Если бы Аскама не направила руки переводчика к Чайпас для передачи, Ва Кашани были бы полностью выключены из сделки. Шокирующие манеры, хотя переводчик, осознав ошибку, унижал себя достаточно убедительно.

Поскольку Ва Кашани предоставили кров чужеземной делегации и, соответственно, имели права на долю от прибыли Супаари, деревня почти на год сдвигалась к праву на размножение, опережая обычный график. Супаари был рад за них и слегка завидовал. Если бы для третьего джанаата жизнь была столь же простой и прямой, как у корпорации руна, то решились бы и его проблемы. Супаари смог бы попросту купить право плодиться и, доказав свою фискальную ответственность и покорность правительству, спокойно заняться этим. Но жизнь джанаата никогда не была простой и редко текла прямо. Глубоко в душе джанаата жило почти непоколебимое убеждение, что все нужно контролировать, продумывать, делать правильно, что в жизни очень маленький допуск на погрешность. Традиция означала безопасность, перемены вели к риску. Даже Супаари это ощущал, хотя игнорировал этот инстинкт часто и к своей выгоде.

Рассказчики утверждали, что первые пять охотников джанаата и первые пять стад руна были созданы Ингуйем на острове, где равновесие могло быть легко нарушено, а неразумное управление привело бы к полному истреблению. Пять раз охотники и их жены ошибались — допуская перемены, убивая без раздумий, позволяя своей численности бесконтрольно расти, — и все терялось. При шестой попытке Тикат, Отец Всех Нас, научился разводить руна, а Саахи, Наша Мать, стала его супругой, и их перенесли на материк, наделив верховной властью. Были и другие сказания: о Паау, Тихааи, первых братьях — и так далее. Кто знает? Может, во всем этом имелась какая-то правда, но Супаари был скептиком. Цикл об Ингуйе был слишком подходящим объяснением права на рождение двух детей — слишком удобным для первых и вторых, позволяя им оправдывать свое господство над этим миром.

Впрочем, неважно. Выросли эти легенды из древних семян правды или их насаждали, потакая эгоистичным интересам правителей, как считал Супаари, жизнь такая, какая она есть. Он был третьим; как же убедить Рештара Галатны, что Супаари Ва Гайджур достоин быть произведенным в Основатели? Дело было крайне деликатным, требовало проницательности и хитрости, поскольку рештары редко щедры настолько, чтобы наделять других прерогативой, в которой отказано им самим. Каким-то образом Хлавин Китери должен прийти к убеждению, что наделить Супаари этой привилегией — в его собственных интересах. Славная головоломка для Супаари Ва Гайджура.

Он отвлекся от этих мыслей, ибо преследование может спугнуть намеченную жертву. Лучше шагать вровень, выжидая момент, не тратя сил на бездумные наскоки и недостойную погоню. Если ты терпелив, знал Супаари, что-нибудь обязательно окажется в пределах досягаемости.


После первого визита Супаари иезуитский отряд переключился на режим, сделавший весь их второй год на Ракхате настолько продуктивным и плодотворным, насколько они могли надеяться.

Им предоставили в полную собственность две квартиры — благодаря Супаари, организовавшему это, когда Энн призналась, что их утомляет постоянное присутствие руна. В частном порядке она также сообщила Супаари, что Д. У. не вполне здоров и иногда ему трудно добираться до реки. У Супаари не нашлось предположений по поводу причины болезни или лекарств для Старейшины, но, учтя это, он предписал поселить чужеземцев ниже, чем находилось жилище Манужаи.

София поселилась вместе с Энн и Джорджем. Соседняя квартира стала спальней холостяков и общим кабинетом. Апартаменты Энн сделались домом для всех них. Это упорядоченное деление на сферы использования, как выяснилось, было гораздо лучше бесконечных перетасовок для каждого отдельного случая, выполняемых изо дня вдень, пока они проживали у Манужаи и Чайпас.

Теперь люди знали от Супаари, что Ва Кашани не просто терпят их возле себя, но даже рады их присутствию. Предоставив Супаари товары и принеся этим выгоду деревне, они вписались в экономическую структуру здешней общины, что позволило им чувствовать себе уверенней, настаивая на маленьких компромиссах, вроде ограничений на ночные посещения и периодов уединенности в течение дня. Они все еще наносили множество визитов, и их часто навещали гости, остававшиеся на всю ночь, — особенно Манужаи и вездесущая Аскама; но теперь у них имелась хоть какая-то частная жизнь. И облегчение от этого было поразительным.

В тот год Энн, София и Д. У. большую часть своего времени уделяли записыванию бесед с Супаари, делая упор на биологию, социальную структуру, экономику руна и взаимодействие руна и джанаата. Каждый написанный параграф порождал сотню новых вопросов, но понемногу они продвигались, и в Рим уносился поток статей — неделя за неделей, месяц за месяцем. В признание содействия, которое им оказывал Супаари, Энн предложила считать его соавтором всех статей. София, наученная щедростью Эмилио, сразу же согласилась. Постепенно эту практику подхватил и Д. У.

Эмилио Сандос, словно довольный паук в центре интеллектуальной сети, собирал сведения о лексемах, семантических полях, о просодии и идиомах, о семантике и глубинной структуре. Он отвечал на вопросы, переводил и добавлял всем исследовательской работы, сотрудничая с Софией в составлении учебной программы языка руна, вместе с Аскамой и Манужаи работая над словарем руанджи. С первых дней прибытия сюда Марк делал наброски и рисовал жителей деревни, сценки из их жизни. К восторгу Эмилио, руна, говоря о картинах Марка, использовали пространственное наклонение. И теперь, отбывая в торговые экспедиции, женщины заказывали у Марка или его учеников портреты, чтобы, как пояснила Чайпас, даже во время путешествия находиться со своими семьями. Отсутствующие матери были далеко, но оставались видимыми.

Джордж и Джимми соорудили импровизированный водопровод, а также систему блоков, чтобы таскать предметы вверх и вниз по обрыву. Вскоре руна добавили к своим квартирам похожие приспособления. А затем Джордж начал возводить ниже по реке водяную горку, которую обожали дети и на строительстве которой время от времени трудились все, туземцы и пришельцы.

Руна все принимали спокойно. Похоже, их ничто не изумляло, и казалось, будто они вообще неспособны удивляться. Но незадолго до завершения первого визита Супаари Марк спросил у него, не возникнет ли каких-либо возражений, если чужеземцы разобьют огород. Как выяснил Эмилио, в руанджа не было слов для обозначения возделанной почвы или с расчетом посеянных семян, поэтому торговцу показали изображения огородов. Ознакомившись с этим понятием, Супаари поднял вопрос перед старейшинами Кашана и получил для Марка разрешение на огород.

И вот, по неясной для руна причине, Марк Робичокс, Джордж Эдвардс и Джимми Квинн принялись копаться в почве, где не росли полезные корни. Чтобы поднимать большие куски грязи, они использовали гигантские ложки, а затем просто укладывали грязь туда же, откуда взяли, лишь перевернув нижней стороной вверх. Руна были совершенно потрясены.

То, что сия таинственная деятельность была для чужеземцев тяжелой физической работой, делало все это еще забавней. Джордж останавливался, чтобы вытереть лоб, и руна тряслись от смеха. Марк садился, переводя дух, и руна весело открывали рты. Джимми упрямо трудился, на кончиках его курчавых рыжих волос искрились бусинки пота, а наблюдатели руна услужливо комментировали: «А-а, вот так грязь гораздо лучше. Большое улучшение!» — и хрипели, демонстрируя изумление. Руна были способны на сарказм.

Вскоре и из других деревень стали приходить руна, чтобы понаблюдать за огородниками, пока их дети катались на водяной горке; а Джордж начал ощущать ретроспективное сочувствие к фермерам Огайо, вовсе не радовавшимся наплыву туристов, глазеющих и показывающих пальцами. Но первоначальное веселье пошло на убыль, когда огород оформился и руна начали постигать геометрический план, лежащий в основе непостижимой работы чужеземцев. Огород являлся серьезным научным экспериментом, где следовало вести тщательные записи прорастания и урожаев, но все, что делал Марк Робичокс, было красивым, и он спланировал огород, как череду смыкающихся круглых и ромбовидных клумб, втиснутых в траву. Чтобы регулировать потоки дождя и заслонять от солнц салат-латук и горох, Джордж и Джимми соорудили решетки и приспособили террасовые зонтики руна. В этом им помог Манужаи, теперь заинтригованный, и в результате получились восхитительные конструкции.

«Сухой» сезон на Ракхате оказался более или менее пригодным для выращивания земных растений. Когда появились всходы, стало видно, что все тщательно спланировано. Швейцарский мангольд с алыми стеблями вздымался над изумрудными грядками шпината. Кабачки, зерновые и картофель, помидоры, капуста и редиска, огурцы и перистая морковь, красная свекла и пурпурная репа — все было объединено в перехлестывающие через края цветники, меж которыми высадили съедобные цветы: фиалки и подсолнухи, календулу и настурцию «Императрица Индии». Смотрелось это великолепно.

Периодически Кашан посещал Супаари и в третий свой визит вежливо похвалил цветущие заросли. «Мы, джанаата, тоже имеем подобные огороды, — сказал он тактично, ибо некоторые чужеземные ароматы его сильно раздражали, — но этот более приятен для глаз». Впоследствии он не проявлял к огороду интереса, считая его безвредной прихотью.

Супаари, заметили люди, привозил из города собственную еду и питался отдельно, укрывшись в кабине своего катера. Иногда он захватывал с собой руна, специалистов — хранителей знаний, которые являлись, очевидно, чем-то вроде живых книг и могли ответить на некоторые технические вопросы, задаваемые чужеземцами. Имелись также и текстовые материалы, но они были написаны на языке ксан, а потому совершенно неудобоваримы, если не считать инженерных чертежей. Джорджа и Джимми особенно интересовало радио, и они хотели знать о здешнем производстве электроэнергии, генерировании сигналов, принимающем оборудовании и тому подобном. Супаари счел это желание понятным, поскольку знал, хотя и несколько расплывчато, что чужеземцы прибыли на Ракхат из-за того, что каким-то образом подслушали концерты Галатны, — но не мог просветить их. С радио он был знаком только как слушатель. Такое невежество сильно разочаровало этих технофилов.

— Он торговец, а не инженер, — сказала Энн в защиту Супаари. — Кроме того, последним человеком, хорошо понимающим все применяемые людьми технологии, был, вероятно, Леонардо да Винчи.

И предложила негодующему Джорджу рассказать Супаари, как работает аспирин.

По крайней мере, Супаари смог объяснить, почему руна не любят музыку.

— Мы, джанаата, используем песни, дабы организовывать деятельность, — сказал он Энн и Эмилио, когда они сидели на подушках в хампийе, не обращая внимания на мелкий моросящий дождь. Похоже, ему было трудно находить в руанджа правильные формулировки для этих понятий. — Это что-то, что мы делаем лишь внутри себя. Руна находят это пугающим.

— Песни или деятельность, которую они организуют? — спросила Энн.

— Некоторые считают: то и другое. И у нас также есть — в руанджа для этого нет слов — баардали басну чарпи. Тут и тут — две группы. — Жестом Супаари указал, что группы стоят друг против друга. — Они поют — сначала одна группа, затем другая. И выносится решение, кого наградить. Руна не любят такие вещи.

— Песенные соревнования! — воскликнула Энн по-английски. — Что скажешь, Эмилио? Ничего не напоминает? Похоже на состязательное пение. В Уэльсе проводятся такие соревнования. Потрясающие хоры.

— Да. Я склонен думать, что руна избегают подобных состязаний. Ведь в эту ситуацию заложен пораи. Все конкурсанты хотят выиграть приз. — Эмилио перешел на руанджа. — Кое-кто думает, что сердца руна, возможно, сделаются пораи, если награждается одна группа, но не другая, — рискнул он объяснить Супаари свою логику, чтобы проверить модель.

— Да, Хаан, — сказал джанаата, полагая, что Эмилио просто перевел ее слова.

Он разлегся удобней, опершись на локоть, и добавил тоном, который Энн сочла ироничным:

— Мы, джанаата, не имеем таких сердец.

Но Супаари не привозил с собой других джанаата и стал вилять, когда Джордж и Джимми повторили свою просьбу посмотреть город и встретиться с кем-нибудь еще из его народа. «Джанаата говорят лишь на ксане», — сказал он, когда на него надавили, пытаясь узнать причину. То, что он выучил руанджа, очень необычно, дал им понять Супаари; в порядке вещей, чтобы руна осваивали языки джанаата. Это была настолько уклончивая отговорка, что люди сочли ее вежливой выдумкой, а Д. У. полагал, что старина Супаари, вероятно, держит их существование в секрете, дабы сохранить свою монополию на торговлю. Иезуитской группе был знаком капитализм, и она не возражала, чтобы торговец наложил лапу на рынок кофе и специй. Поэтому, хотя Ярбро все сильнее хотелось встретиться с кем-нибудь из представителей власти, они старались сохранять терпение. В конце концов, cunctando regitur mundus[49]. Тем временем Эмилио налег на изучение ксана.

Наконец, через полтора ракхатских года после прибытия людей в Кашан, настал день, когда Супаари объявил, что придумал для них способ посетить Гайджур. Это займет некоторое время; еще нужно многое устроить, и визит придется отложить до следующего сезона дождей. В течение этого времени Супаари не сможет подниматься по реке, чтобы их навещать, но вернется в начале партана и возьмет чужеземцев в город. Его план был как-то связан с их способностью видеть в красном свете, но в чем тут фокус, он не объяснил.

Во всяком случае, это предложение людей удовлетворило. Все они плодотворно работали. Во многих делах Супаари замечательно им помогал, и они не хотели злоупотреблять его добродушием. «Шаг за шагом», — говорил Эмилио, а Марк прибавлял: «Все так, как и должно быть».

В течение этого времени состояние здоровья членов иезуитской группы оставалось неплохим. Они не болели вирусными заболеваниями, поскольку здесь отсутствовали возбудители инфекций, способные их заразить. Джимми сломал палец. Марка сильно покусала какая-то тварь, на которую он наткнулся, рыская по окрестностям и переворачивая камни; затем зверь сбежал, поэтому они так и не узнали, кто это был, но Робичокс выздоровел. Джордж оправдал опасения Манужаи, как-то ночью сорвавшись с тропинки, но серьезно не пострадал — обычный набор порезов, синяков и растяжений мышц. Какое-то время София маялась сильной головной болью, пытаясь сократить потребление кофе, поскольку Ва Кашани теперь начинали в ужасе раскачиваться всякий раз, когда чужеземцы выпивали эту субстанцию — вместо того чтобы продавать. После месяца, проведенного ею на анальгетиках, Энн предложила, чтобы София попросту пила свой кофе без лишних свидетелей. София приняла это решение с облегчением.

В общем, для Энн Эдвардс, доктора медицины, это была рутинная неутомительная практика, омраченная беспокойством лишь за одного из ее пациентов. Дух и рассудок Д. У. Ярбро оставались сильными, но тело его подводило, и в этом мире, насколько Энн могла судить, не было ничего, что помогло бы ему.

Можно было предвидеть, что руна займутся земледелием, — если бы люди подумали об этом раньше. Как только руна поняли, что произвел весь этот нелепый труд, как только увидели, сколь прекрасен может быть огород, как только узнали, что еду можно выращивать рядом с жильем, они принялись за огородничество с типичными для них энтузиазмом и творческим подходом. Из Кашана эта практика двинулась вдоль речных маршрутов к другим деревням, а затем, вдоль побережья, к Гайджуру. Расспрашивая визитеров-руна и используя спутниковые снимки, Энн отследила распространение нового увлечения, заявив, что это хрестоматийный случай диффузии, и все записала.

Сопровождая первых огородников-руна, отправлявшихся к полям пика и к'джипа, Марк и Джордж помогали им доставлять в деревню рассаду. Собирались семена и отбирались побеги, которые высаживали в землю. Некоторые культуры погибали, зато другие разрастались. Чужеземцы были рады предоставить картофель, который руна полюбился, поделиться свеклой и даже попкорном, имевшим здесь огромный успех как развлечение и как еда. Когда София поинтересовалась, не может ли такая дележка земными семенами и рассадой инициировать какую-нибудь экологическую катастрофу, Марк сказал: «У всех привезенных мной сортов очень низкие показатели самосевной всхожести. Если об этих растениях перестанут заботиться, они погибнут в течение года».

Освободившись от бесконечного курсирования между жильем и естественно произраставшими источниками пищи, дополнив свой рацион продуктами с огородов, Ва Кашани и их соседи стали заметно пышней. Уровень жиров в организме поднялся. Гормоны начали поступать в концентрации, которая вызвала течку, и жизнь в Кашане и окрестных деревнях сделалась значительно интересней. Даже если бы Супаари не снабдил Энн информацией об основных принципах сексуальности руна, она в том году разобралась бы с этим сама, всего лишь наблюдая, — в жизни руна не было настоящей уединенности.

А тех, как обнаружила Энн, на самом деле весьма занимало, откуда, так сказать, пришли маленькие чужеземцы. «Земля» — не тот ответ, который их устраивал. И поскольку секс, беременность, новые семьи вдруг заинтересовали всех, Энн разъяснила руна некоторые аспекты поведения, психологии и анатомии людей. Вскоре это привело к тому, что личные местоимения руанджа стали применяться к чужеземцам гораздо более точно.

И хотя однозрачковые глаза прятали чувства, а комментарий Энн был продуманно осторожным, учитывая сексуально заряженную атмосферу деревни, невозможно было не заметить, как относятся друг к другу Джимми Квинн и София Мендес. Ва Кашани были в восторге от этой пары. Они демонстрировали свое восхищение, делаясь беспутными и похотливыми, отпуская непристойные замечания, нередко заходившие дальше предположений — в область описаний. Джимми и София принимали шутки с тем же добродушием, с каким руна их отпускали. Застенчивость была роскошью, которая здесь не приветствовалась. И, если честно, когда дружба сделалась глубже, а любви наконец, после долгого ожидания, позволили расцвести, Софию и Джимми смущал лишь один человек. Между ними тремя не говорилось никогда и ничего; разговор сделал бы реальными истины, которые поддерживались — немалой ценой для всех них — иллюзорными. Эмилио не шутил и не фривольничал по их адресу вместе с остальными, как мог бы повести себя с другой парой. Но время от времени, возвращаясь вдвоем с прогулки и видя его невдалеке, они знали, что Эмилио только что смотрел на них, и обнаруживали благословение в его неподвижном лице и спокойном взгляде.

Когда наконец это произошло — через целых два месяца после того, как София была готова согласиться, — предложение, сделанное Джимми, было, по обыкновению, комичным, а ее ответ, как всегда, решительным.

— София, — произнес он, — я с болью сознаю, что для всех практических целей последний человек на Земле…

— Да, — сказала она.

И потому пятого числа месяца станджа — приблизительно 26 ноября, 2041, — в деревне Кашан, Южная Провинция Инброкара, расположенной на лилово-голубо-зеленой планете Ракхат, Джеймс Коннор Квинн и София Рейчел Мендес вступили в брак под чуппахом, традиционным открытым балдахином еврейского венчания, декорированным по углам лентами — желтыми и пурпурными, зелеными и аквамариновыми, красными и лиловыми, пахнущими гарденией и лилией.

Невеста была облачена в простое платье, сшитое Энн из шелковистой ткани руна, привезенной Супаари. Из лент и цветов Манужаи сделал венец, который София надела на голову, — с разноцветными полосками ткани, сплетенными в корону и спадающими вокруг нее до земли. Посаженым отцом невесты был Д. У., весивший сейчас немногим больше Софии и очень слабый. Джорджа назначили шафером. Предполагалось, что посаженой матерью будет Энн, но она не могла сдержать слез и не хотела омрачить церемонию. Аскама была, конечно, цветочной девой, и эта деталь ритуала, столь близкая к их собственной эстетике, понравилась Ва Кашани больше всего. Марк Робичокс совершил богослужение по экуменической церемонии, переделав кое-какие весьма красивые стихи руанджа в свадебную мессу. Энн знала, что в конце еврейской церемонии муж должен растоптать стакан, но не смогла предложить ничего более подходящего, чем рунский флакон для духов. Затем Д. У. сказал, что, ввиду пристрастия Софии к этому пойлу, уместным символом была бы кофейная кружка, поэтому вместо флакона они использовали глиняную чашку. А в завершение службы Марк зачитал «Шеихиону», еврейскую молитву о первых плодах и новых начинаниях. У Софии расширились глаза, когда она узнала слова, произносимые с французским акцентом, а затем увидела, что Марк следит за губами своего языкового наставника. Когда она повернулась к Эмилио Сандосу, стоявшему чуть в стороне, он улыбнулся — так она получила его свадебный подарок.

Потом был пир — со множеством веточек и попкорна. И были игры и гонки, где имелись победители и проигравшие, но никого это не сделало пораи, ибо состязались не ради призов. Это было добросердечное смешение обычаев и кухонь людей и руна. Затем Энн, сделавшая для организации нынешнего торжества не меньше, чем любая земная мать невесты, объяснила всем, что в первую свою ночь Джимми и София должны быть совершенно одни. Проникшись этим, Ва Кашани соорудили дверь в квартиру, выделенную новой паре, — сетчатую ширму из сплетенных лиан, украшенную цветами и лентами. Доведенные до порога своего дома, Джимми и София, смеясь, поблагодарили всех за напутствия и наконец остались наедине; а когда село третье солнце, звуки общего веселья пошли на убыль.

Вся правда была сказана задолго до этой ночи. В восхитительные дни ожидания, которому предавались влюбленные, пока вокруг них кипела предсвадебная суета, они много часов провели в тенистом убежище хампий, устланном подушками. Им было чем поделиться: семейные предания, смешные случаи, детали биографии. Однажды днем Джимми прилег подле Софии, изумляясь совершенству ее маленькой фигуры и своему везению. У него и в мыслях не было, что она придет к нему невинной, поэтому, проведя пальцем по безупречной линии ее профиля, Джимми посмотрел на нее глубоко посаженными, улыбающимися глазами, полными эротических предвкушений, и спросил низким интимным голосом, не оставлявшим сомнений в значении его слов: «Что доставляет тебе удовольствие, София?»

Разразившись слезами, она сказала: «Я не знаю», — ибо ей никогда не приходило в голову, что кто-то может спросить об этом. Испуганный Джимми осушил губами ее соленые слезы, говоря: «Тогда нам придется выяснить это вдвоем». Но, озадаченый такой бурной реакцией, он понял, что за этим что-то кроется, и смотрел на Софию, теряясь в догадках.

Она намеревалась удержать эту сторону своего прошлого за старыми оборонительными стенами, но последний барьер меж ними рухнул. Джимми слушал ее рассказ и думал, что его сердце разорвется от жалости к Софии, но он лишь сидел и держал ее, обхватив длинными руками, и ждал, пока она успокоится.

Затем улыбнулся в ее глаза и спросил — сухим академическим тоном астронома, обсуждающего с коллегой теоретический вопрос: «До каких высот поднимется моя любовь, если я люблю тебя сильней с каждым днем?» И Джимми разработал для Софии исчисление любви, где за предел была выбрана бесконечность, и вынудил ее улыбнуться снова.

Поэтому к пятому числу станджа — месяца, обозначавшего на Ракхате начало лета, когда ночи коротки и полны звезд, мчащихся облаков, лун, — не было больше стен, которые требовалось разрушить, или крепостей, которые нужно было оборонять. Но та первая ночь была для Джимми достаточно длинной, чтобы вести Софию в интимном свадебном танце, прислушиваясь к ритму ее сердца. А лунный свет, просачиваясь сквозь цветы, прутья, ленты разных красок и запахов, служил маяком на пути к мгновениям, достойным песни ракхатского поэта.

Позднее в то же лето, когда шел дождь, один такой миг замерцал, задержавшись на грани, а затем начал древний танец чисел: два, четыре, восемь, шестнадцать, тридцать два, — и зародилась и стала расти новая жизнь. И вот так поколения прошлого сомкнулись с непостижимым будущим.

30

Деревня Катан и город Гайджур: год третий

— Ну, как вы? Похоже, дождя сегодня больше не будет. Не хотите прогуляться? — спросила Энн у Д. У.

— Ну, я бы не сказал, что склонен сейчас рисковать. — Д. У. сделал глоток мясного бульона, принесенного Энн, затем вновь положил голову на спинку шезлонга.

Проведя взглядом вдоль длинного извилистого хребта своей переносицы, он с видом благоразумной рассудительности направил его на Энн.

— Я подумал: может, стоит поберечь силы, чтобы насладиться видом подсыхающей грязи как-нибудь после.

Энн улыбнулась. Ее радовало, что он по-прежнему способен шутить.

Какое-то время Д. У. держал кружку в ладонях, грея их, но затем забеспокоился, что она выскользнет из пальцев, и поставил ее на столик, который София и Эмилио когда-то использовали в качестве письменного стола, удаляясь в здешний хампий. Теперь это убежище принадлежало Д. У., став его постоянной резиденцией — кроме тех случаев, когда бушевали грозы. Ему нравилось находиться снаружи, откуда он мог видеть южные горы или смотреть на север, отыскивая линию, где равнина сливается с небом. Если погода начинала портиться, Манужаи или Джимми уносили его вниз, в квартиру, а затем, когда все стихало, снова поднимали в хампий — сам Д. У. больше не мог взбираться на обрыв. По ночам с ним оставался Эмилио, так что Д. У. был тут не один. Его тревожило, что он сделался для всех занозой в заднице, но Д. У. почувствовал себя лучше, когда София сказала ему: «Это ваш долг: позволить нам помогать. Даже ваш Иисус знал, что забота о больном — божья заповедь. У нас это называется мицва».

— Прикончите этот суп, — сказала Энн, вмешиваясь в его мысли. — Доктор настаивает.

— «Прикончите этот суп!» Черт возьми, какая вы скорая, — возмутился он, но поднял чашку своими тощими руками и принялся с натугой глотать, пока не выпил все.

Затем состроил гримасу, что было, пожалуй, излишним, учитывая, как он выглядит, когда не строит гримас.

— Металлический привкус, — сказал Д. У.

— Знаю, но белок вам на пользу.

Протянув руку, Энн коротко сжала его запястье.

Она испробовала все, что смогла придумать. Чуть не убила Д. У. противопаразитными средствами. Посадила его на диету, состоящую только из земных продуктов, хранившихся в катере. Кипятила дождевую воду для питья, предварительно пропуская через всевозможные фильтры и подвергая химической очистке. Затем отказалась от химии, подумав, что она тоже может повредить.

Порой Энн казалось, что больной идет на поправку. Д. У. понемногу набирал вес, бледные щеки окрашивал румянец, к нему возвращалась былая бодрость. Но тут же наступало ухудшение.

Д. У. оставался единственным заболевшим. Оба, конечно, задавались вопросом, не привез ли он эту хворь с Земли. Но всех членов команды перед отлетом пропустили сквозь мелкоячеистое медицинское сито, и Д. У. Ярбро был тогда совершенно здоров и силен, словно поджарый старый скакун. Возможно, что-то разладилось в его физиологии, и то, что обычно выводится, стало задерживаться в организме, или нарушился процесс обмена веществ.

— Ничего страшного, Энн, — как-то сказал он. — По-моему, я просто устал.

— Если б вы вправду меня любили, то выздоровели бы, черт возьми! Ненавижу пациентов, которые мешают своим докторам выглядеть всемогущими. Это невежливо.

Но Д. У. не поверил в ее гнев.

— Люди смертны, — сказал он. — Мы оба знаем, что могло быть и хуже.

Энн отвернулась, часто моргая, но, сделав энергичный вдох, взяла себя в руки. Когда она снова заговорила, ее голос был твердым и сердитым:

— Меня бесит не сам этот факт, а отпущенное время.

Вздрогнув, Д. У. вернулся в реальность, гадая, не задремал ли.

— Ладно, — сказал он, с трудом выбираясь из шезлонга. — Давайте пройдемся. Сегодня я наплюю на грязь.

— Верно. — Энн хлопнула ладонями по коленям и поднялась, отгоняя тревогу. — Все ставь на карту, я бы сказала. Живи моментом.

Они продвигались медленно, почти не разговаривая, направляясь вдоль края ущелья в сторону южных гор, причем темп задавал Д. У. Энн внимательно следила за ним, зная, что не следует далеко уходить, поскольку нужно еще возвращаться. Обычно она могла рассчитывать, что кто-нибудь понесет Д. У., если тот выбьется из сил, но сейчас они были в Кашане одни — впервые после несчастья с катером. Руна отсутствовали, собирая урожай цветов анукар. Джордж, Марк и Джимми уплыли с Супаари, чтобы наконец увидеть город Гайджур. Так что поблизости не было никого, кто смог бы ей помочь, кроме беременной, страдающей от тошноты Софии да Эмилио, который сейчас отсыпался. Большую часть ночи он провел с Д. У., у которого опять случился приступ.

К удивлению Энн и своему собственному, Д. У. пока справлялся неплохо. Тем же неспешным шагом они добрались до их старого места на выступе скалы, где было удобно отдыхать и откуда открывался отличный вид на лощину и западное небо.

— Если я усядусь, вы сможете потом оторвать от земли мою старую изношенную задницу? — спросил Д. У.

— Рычаги, мой дорогой. Если упретесь пятками, то я сумею поднять вас на ноги.

Протянув ему руку, Энн отклонилась назад, притормаживая его спуск, затем села рядом. Пока Д. У. восстанавливал дыхание, оба молчали.

— Когда я умру… — начал он. Энн открыла рот, но Д. У. взглядом остановил ее. — Когда я умру, а это, по моим прикидкам, произойдет дня через три-четыре, отцом-настоятелем де факто станет Марк Робичокс. Я не могу сделать это назначение, но пройдет почти девять лет, прежде чем мы сможем получить приказ из Рима.

Д. У. замолчал и по привычке стал шарить пальцами по земле, нащупывая камушки. Но он давно очистил это место от камней, поэтому сдался, уронив руки на колени.

— Теперь слушай внимательно, Энн. Марк хороший человек, но он не лидер. Эмилио наделен многими достоинствами, но он слишком часто уходит в себя. Ни от кого из них не будет проку, случись что серьезное…

— Ну, при них всегда были вы или еще какое начальство, на которое можно было рассчитывать. Возможно, они проявят себя, если потребуется.

— Угу. Я подумал об этом. Но я обеспокоен. Джордж отличный штабист, но в роли строевого офицера я его не представляю — прошу прощения. А если вы не вернетесь на Землю, Энн, если эта идея Джорджа насчет горючего лопнет? Если вы тут надолго, потребуется какая-то структура, чтобы не пойти вразнос. — Он сделал паузу. — Я долго размышлял. Должен быть один голос, отдающий приказы. Я обеими руками за «совет и согласие», но вы слишком изолированы и слишком уязвимы, чтоб обойтись без четких команд. Один голос. Но это не обязательно должен быть голос иезуита, понятно? Вот мое мнение: мозг группы — ты и София… Не спорь со мной, у меня нет ни времени, ни сил. Малыш Квинн — основание скалы. Вы должны сделать так, чтобы руководителем признали Джимми.

Энн начала было протестовать, но вспомнила первые часы после смерти Алана и то, как Джимми повел себя, когда все были в отчаянии. Она кивнула.

— Я сказал кое-что Марку и Эмилио. Не в этих выражениях, но они поняли. Главная трудность: убедить Джима, что он лучше других подходит для такой работы. Он захочет, чтобы это взяли на себя ты или София.

Замолчав, Ярбро поднял руку, намереваясь обнять Энн за плечи. Но это оказалось ему не под силу, поэтому Д. У. просто положил ладонь на ее пальцы.

— Энн, ты слишком много чувствуешь, а София думает чертовски быстро, отчего ей самой бывает худо. В Джиме все отлично сбалансировано. Вы поделитесь с ним вашей интуицией, вашим умом, вашими знаниями. Но решать предоставьте ему.

— Значит, в итоге Джимми все же сделается Старейшиной, — произнесла Энн, пытаясь немного просветлить момент. Но этот момент вовсе не был светлым, поэтому она сказала: — Хороший план, Д. У. Я буду способствовать ему изо всех сил.

Д. У. улыбнулся, и она ощутила, как его пальцы легонько сжали ее, но он лишь посмотрел на небо, исчерпав тему разговора.

Он собирался рассказать ей про свою бабушку, которая дожила до девяносто четырех и никому не желала такого. Он собирался посоветовать ей внимательней приглядеться к этому типу, Супаари, — есть в нем что-то подозрительное, и Энн не следует слепо доверять чувствам. Он собирался сказать ей, что был по-настоящему счастлив — даже в эти последние месяцы. Он думал, что у него есть еще несколько дней. Но у смерти собственный график и своя логика, и она захватила их обоих врасплох.


— Боже, — выдохнул Джордж. — Ну и дела.

— Иисус, Мария и Иосиф, — прошептал Джимми. — Это стоило ожиданий.

Оторвав взгляд от панорамы, Марк Робичокс посмотрел на Супаари Ва Гайджура, невозмутимо направлявшего маленькую моторную лодку к городу — через усеянные бакенами каналы.

— Сипадж, Супаари. Мы благодарим тебя за это, — негромко сказал он.

Подбородок торговца-джанаата чуть поднялся в знак подтверждения. Он тщательно спланировал их прибытие, обогнув мыс и попав в бухту Радина незадолго до второго захода. Окруженный тремя горами, Гайджур охватывал полумесяц гавани, далеко протянувшись с юга на север, а его здания из белого камня и красной глины мерцали в сочном перламутровом свете. Сгущающийся сумрак прятал сплетение кораблей, кранов, складов, мастерских, сгрудившихся вблизи причалов, и взгляды людей устремлялись выше — к Дворцу Галатна, помещенному, точно драгоценный камень, в пышную аквамариновую растительность средней горы. В это время дня, когда небо принимало цвета, напоминавшие Супаари о мраморе из Гардхана, город смотрелся лучше всего. К тому же сейчас было безопаснее всего доставить чужеземцев в порт.

Поглядев на Джимми и Джорджа, завороженных зрелищем, Марк улыбнулся. Он был рад за них. Почти шесть лет субъективного времени эти двое мечтали увидеть Город Певцов, которым, как они теперь знали, являлся Гайджур. Каждый раз, когда Супаари приезжал в Кашан, они намекали, торговались, чуть ли не требовали и почти умоляли, чтобы тот взял их сюда. Они хотят видеть настоящий город, говорили они ему. Им было трудно объяснить, почему они так стремятся в Гайджур. В руанджа не хватало слов для многого из того, что их интересовало, — тем более что их интересовало все. Они хотели выяснить, как выглядят дома, понять, откуда поступает пища, куда сливают нечистоты, как функционируют здешние университеты, правительство, больницы, на что похожи транспортные средства, как производят, хранят и используют электричество. Они хотели поговорить с химиками, физиками, астрономами, математиками. Понять, как на этой планете применяют принципы колеса, рычага, наклонной плоскости. Они хотели знать все.

Сам Марк не сходил с ума от желания выбраться из Кашана, но он тоже жаждал ознакомиться с городской архитектурой и искусством, услышать музыку, поглядеть на тамошние достопримечательности. Есть ли там парки? Музеи? Зоопарки? И Супаари сказал, что у них есть сады. Распланированные или нет, утилитарные или исключительно декоративные? Есть ли там храмы? Кто их посещает? Есть ли специалисты по религии: жрецы или жрицы, монахи, адепты? Верят ли они в магию, в Бога или в богов, в фатум, в судьбу, в воздаяние за добро, в наказание за зло? Как отмечают вехи жизни? Торжественной церемонией или кратким неофициальным подтверждением? А еда — лучше ли она в городе? Что горожане носят? Вежливы они или бесцеремонны, скрупулезны или небрежны? Что считается преступлением? Как наказывают за него? Что есть добродетель, а что — порок? Что им кажется забавным? Марк тоже хотел знать все.

В конце концов, задержав их на полный ракхатский год, Супаари Ва Гайджур счел, что все должным образом продумано, устроено и назрело время для того, чтобы чужеземцы посетили принявший его город. На протяжении трехдневного путешествия из Кашана, пока его катер плыл вниз по реке, минуя медленные торговые баржи и маленькие ялики, Супаари, как умел, отвечал на их вопросы. Их интересовали серно-алюминиевые батареи, снабжавшие энергией его судно, материал, из которого сделан корпус, водонепроницаемое покрытие, навигационное оборудование. В конце концов он убедил их, что просто использует лодку, а не строил ее, и чужеземцы стали расспрашивать о самом городе, а когда Супаари наконец не смог этого выносить и сказал: «Подождите! Скоро все увидите сами», — они продолжили говорить между собой на хинглиш, неуемные в своем любопытстве.

По дороге они останавливались заночевать в двух деревнях: первая — перед самой дельтой Пона, а вторая — на побережье Маснаа Тафаи, примерно в двенадцати часах пути от Гайджура. Как и в Кашане, чужеземцы были приняты жителями без лишнего ажиотажа. Супаари просто представил своих спутников как торговцев из дальних краев. Он рассчитывал, что руна, проживавшие в Гайджуре, будут реагировать так же, и приободрился, увидев подтверждение этому в удаленных деревнях — после стольких тревожных предчувствий. Но Супаари еще раз заставил чужеземцев пообещать, что они будут выходить лишь при красном свете и что даже тогда их будет сопровождать его руна-секретарь, Ауиджан. Было крайне важно, чтобы чужеземцев не увидели другие джанаата.

Это ограничение противоречило желанию Д. У. Ярбро установить контакт с правительством джанаата. Они и так слишком затянули, полагал он. Если иезуитская группа будет и дальше слоняться по окрестностям, не сообщая о себе, власти могут заподозрить пришельцев в коварстве и заинтересоваться, почему те скрывались так долго. Но люди были обязаны Супаари за его помощь, и в конечном счете Д. У. решил, что им следует держаться его правил. «Разведайте там, что и как, — сказал Ярбро Марку, Джорджу и Джимми перед их отплытием. — Когда вернетесь, обговорите это и решите, что делать дальше». Д. У. знал, что не будет участвовать в дискуссии. Он знал, что умирает. Они все знали.

Теперь, увидев Гайджур вблизи, трое людей поняли, как непросто будет получить даже поверхностное впечатление об этом городе за те шесть дней, что им выделены на визит. А у Марка Робичокса возникло ощущение, что здесь им предстоит еще одно пошаговое продвижение.

Завидев свою резиденцию, Супаари радировал Ауиджан, объявляя об их прибытии, и направил маленький катер сквозь ряды судов, высящихся у берега. Причалив с беспечной умелостью, он зевнул и с небрежной гордостью показал на ворота резиденции, полагая, что их впечатляющие размеры и очевидные признаки преуспевания уверят его визитеров, что они имеют дело с влиятельным человеком.

— Будете отдыхать или пойдете осматривать город? — спросил Супаари, отлично зная, что они скажут.

Услышав ожидаемый ответ, он поручил их своему секретарю, заверив, что Ауиджан сможет сопровождать гостей должным образом и отвечать на вопросы. А он, Супаари, теперь отправляется спать и увидится с ними завтра утром, после второго восхода.


И вот так, подготовившись как могли, Марк Робичокс, Джимми Квинн и Джордж Эдвардс впервые погрузились в инопланетный город. Нетрудно было предполагать, что он окажется удивительным и озадачивающим, но в действительности здесь был полный бедлам. Их захлестнули запахи и шумы Гайджура: склады, наполненные сладкими, пряными и травянистыми ароматами компонентов духов; доки и верфи, пахнущие мокрыми парусами, гниющая морская живность, герметики и краски, кричащие матросы и грузчики; харчевни, уличные лотки, фабрики, поочередно воняющие супами, аммиаком, жареными растениями, растворителями. Вокруг происходило огромное количество покупок и продаж, сделок, совершаемых во временных, но искусно сработанных будках с красивой мебелью, прислоненной к прекрасно уложенным кирпичным стенам. Торговцы продавали непонятные предметы с ручных тележек, просто сконструированных и отлично уравновешенных. Проходя тесными боковыми улочками, люди сквозь полуоткрытые двери видели руна, работавших с прижатыми к голове ушами среди оглушающего шума молотов и зубил, сверл и электрических пил.

Темп жизни был здесь куда стремительнее, чем в Кашане, а разнообразие типов сложения руна, насколько заметил Марк, намного больше. Докеры были более коренастыми, крепкими и вислоухими; другие были одеты как Супаари, когда люди впервые его встретили, но помельче, с внимательными тонкими лицами и прямыми смущающими взглядами, и одной из них была Ауиджан. Мех тоже был разный: у одних — жесткий и курчавый, у других — шелковистый и более длинный, чем у жителей Кашана. Региональные разновидности, думал Марк. Иммигранты, возможно, — город-то портовый.

Это было фантастическое ощущение — они разгуливали на виду у всех, странные и диковинные, и тем не менее толпы не собирались, а дети не кричали, не показывали пальцами, не прятались. Когда люди проходили по улицам, их замечали, негромко обсуждая, но когда Ауиджан предложила купить похожие на кебаб палочки с жареными овощами, торговец просто вручил им еду — с обычной вежливостью. Совершенно так же они могли бы покупать хот-доги в Филадельфии.

Когда наступила ночь, Ауиджан отвела их в резиденцию Супаари и проводила через открытый двор, мимо многих маленьких хранилищ, вдоль края внушительного склада, в жилые помещения, скромные и с гладкими стенами, но украшенные искрящимися гобеленами и устланные пышными коврами. После стольких месяцев сна в тесном окружении руна люди были потрясены, получив в свое распоряжение отдельные комнатки и обнаружив там округлые постели на поднятых платформах, похожие на гнезда и очень удобные для того, чтобы там сворачиваться в клубок. Они спали крепко и долго, проснувшись значительно позже первого рассвета.

Был уже полдень, когда Супаари встретился с ними для их первой и его единственной трапезы. Когда они развалились на подушках и валиках, уложенных вдоль стен, был принесен длинный низкий стол, а затем заставлен тарелками и чашами. Тут были супы, жареное мясо, экзотические блюда, оказавшиеся дарами моря, фаршированными чем-то острым, и фрукты, которых люди прежде не видели, и много видов овощей, простых и с соусами, искусно разрезанных и целых. Запахи были густыми или слабыми, мягкими или пряными. Обслуживание — неслышным и ненавязчивым; а трапеза длилась несколько часов. Ауиджан сидела чуть поодаль, пощипывая что-то, и наблюдала; на следующий день Марк заметил, что блюда, которых никто не удостоил внимания, на стол не подали, а те, которые понравились гостям больше всего, ставили к ним поближе и окружали новыми кушаньями.

В тот второй вечер Ауиджан увела чужеземцев дальше в город, вверх по склону, и во время этой экскурсии у них начало складываться впечатление о странной, гибридной планировке города. Здесь имелся, как они теперь поняли, каркас рациональной решетки, прямолинейная система главных улиц, вымощенных добротными тяжелыми булыжниками, и система каналов, деливших город на сегменты и позволявших доставлять грузы, которые поступали из деревень или океана, к обрабатывающим и распределяющим центрам Гайджура.

Город не переполняли жители, как это бывает в портах на Земле. Здесь не было ни нищих, ни калек, роющихся в мусоре, ни рахитичных детей, вцепившихся в усталых, отчаявшихся родителей. По мере того как люди поднимались по склону, контраст между богатством и бедностью делался заметнее, скученность уменьшалась, здания становились импозантнее, но это не смущало людей так, как смутило бы в Рио, Калькутте, Лиме или Нью-Йорке. Здесь создавалось ощущение, что преуспевание достижимо, что жители компетентны, уверенны и что каждый из них либо на пути к успеху, либо вполне доволен нынешним положением. Импровизированные рынки и суета, казалось, происходили от желания взяться за дело, не слишком заботясь о внешней стороне. И в этом была своя красота.

Люди не увидели школ, зато обнаружили множество маленьких мастерских, крохотных фабрик, миниатюрных литейных цехов, в которых подмастерья терпеливо учились мастерству. Несмотря на уличную беготню и сутолоку, сквозь калитки в маленькие дворы можно было наблюдать семьи на отдыхе, трапезничающие под выступающими свесами крыш, защищавшими от дождя, но позволявшими оставаться снаружи, на вечернем воздухе. Иногда, когда люди проходили через кварталы, где занимались ремеслами вроде портняжного дела и вышивания, не связанными с работой по металлу, наступала странная тишина, в которой были слышны лишь шаги ног в мягкой обуви, мелодичные голоса руна и шелест ровного дождя.

На третий вечер Ауиджан повезла чужеземцев по берегу бухты в квартал стеклодувов, чтобы они увидели, как производят великолепную посуду, вроде той, что украшала стол Супаари: тяжелое, гладкое стекло с узкими лентами искрящегося авантюрина, обвивающими ножки бокалов. Марк отметил две эстетические традиции: одни предметы инкрустировали, утяжеляя их отделкой, другие создавали в строгой простоте. Сделанные для джанаата и руна, соответственно, предположил он, посмотрев через бухту на Дворец Галатна и окружавшие его резиденции — с их мозаиками и фонтанами, высокими зубчатыми стенами, украшенными выступами, фасадами, сплошь покрытыми орнаментом. Больше денег, чем вкуса, неприязненно подумал Марк. Галатна напоминал классическую китайскую архитектуру — словно бы над ним работали слишком долго, наслаивая и добавляя то, без чего лучше было обойтись.

Когда они совершали обход следующей мастерской, Марк спросил об этом у Ауиджан.

— Большинство джанаата предпочитают такие вещи, — сказала Ауиджан, указав на богато изукрашенные предметы, и добавила тихим доверительным голосом: — Кое-кто устает на них смотреть.

Что укрепило Марка в его восхищении изысканным вкусом и тактом руна.

И все же в последний их день, проведенный в городе, Марку пришлось умерить свое неприятие искусства джанаата. Джордж и Джимми наконец сумели втолковать, что одно дело им нужно выполнить непременно: переговорить с химиком насчет топлива для посадочного катера. Объяснять пришлось довольно долго, но в конце концов Супаари понял, что им требовалось, и Ауиджан отправила в местный дистиллятор духов посыльного, вернувшегося с химиком, узколицым и на вид несколько нервным. После того, как ему показали периодическую систему элементов — дабы установить какие-то точки соприкосновения — и трехмерные изображения компонентов, необходимых для создания топлива, химик быстро ухватил суть проблемы. К громадному облегчению чужеземцев, формула вовсе не показалась ему устрашающей.

Но во время последовавшей за этим технической дискуссии глаза Марка сделались стеклянными, и Супаари, заскучавший не меньше его, спросил, не желает ли Робичокс увидеть кое-что из области искусства джанаата. Предложение выглядело таким деланно небрежным, что Марк, неплохо изучивший манеры Супаари, сразу заподозрил, что это спланировано заранее. Вызвали двухместные носилки, а Марку выдали мантию с капюшоном, слишком большую для него, и помогли забраться в занавешенную кабину паланкина. Супаари объявил, что будет сам сопровождать чужеземца Марка в этой экскурсии, оставив Ауиджан помогать Джорджу и Джимми в их общении с химиком.

День был в разгаре, и Марк, выглядывая сквозь щели между занавесками, пока их несли вверх по склону, видел новые районы и получал совершенно иное представление о городе. Здесь джанаата были повсюду и сразу же бросались в глаза. «В мантиях, — с легким сарказмом пробормотал Супаари, — столь же тяжелых, как их обязанности, и с головными уборами, столь же высокими, как их идеалы». Эти лица очень походили на лица руна, с которыми Марк был знаком, но отличались каким-то голодным, волчьим выражением, от которого делалось тревожно на душе. В отличие от Супаари, они казались не деятельными, но пугающе нацеленными, не дружественными, но холодно вежливыми, не остроумными, но весьма приметливыми, а более всего — неприступными. Руна отступали перед ними, кланялись, кивали или отворачивались. Марк отпрянул поглубже в кабину, нутром ощутив резонность неоднократных предупреждений Супаари насчет других джанаата, и возблагодарил Господа, что первыми они встретили руна.

По мере того как носилки поднимались по склону, повернув к гористому югу Гайджура, городская суматоха стихала. Наконец они прибыли к одинокому каменному строению — приземистому, широкому, с галереями и далеко выступавшими свесами крыши. Супаари велел Марку ждать и не высовываться наружу, а затем на некоторое время исчез. Вернувшись, он просунулся сквозь занавески и зашептал:

— Ты — почтенная госпожа джанаата, сюда прибыла, чтобы понаблюдать за церемонией в благочестивом уединении. Поэтому ты должна быть одна. Понимаешь?

Марк поднял подбородок в знак согласия. Джанаата способны лгать, отметил он с некоторым изумлением. Супаари прошептал едва слышно:

— Кое-кто купил эксклюзивные права на просмотр. Внутренний двор скоро освободят, так что ты сможешь пройти на балкон. Здесь не разрешено говорить на руанджа. Не говори ничего.

Когда они остались одни, если не считать носильщиков-руна, Супаари помог Марку выбраться из паланкина и повел, закутанного в слишком просторную для него одежду джанаата (точно ребенка, играющего в переодевания), в здание, а затем через открытый внутренний дворик с пахучими фонтанами. Поддерживая спадающие покровы, пряча кисти в длинных рукавах, Марк обнаружил, что поднимается по пандусу на галерею второго уровня. Он так старался не споткнуться о мантию и скрыть под ней свою инопланетную анатомию, что не видел вокруг почти ничего, пока они не достигли маленькой занавешенной комнаты, похожей на оперную ложу. Супаари вступил в нее первым и огляделся, прежде чем задернуть передние шторы. Потом махнул рукой, приглашая Марка внутрь, и закрыл задние занавески, погрузив ложу в полумрак и жестом показав, что теперь чужеземец может без опаски сбросить капюшон.

— Оставайся в глубине, но смотри внимательно, — прошептал Супаари. — Это очень красиво. Как твои «пейзажи».

Марк был польщен этим комплиментом, но очень беспокоился, что они подвергают себя какому-то ужасному риску. Прежде чем он смог что-то сказать, церемония началась, и, поскольку отступать было поздно, Марк решил довериться суждению Супаари и Божьему плану.

Чуть сдвинувшись, чтобы можно было видеть сквозь узкую щель между шторами, Марк посмотрел вниз, в маленькую комнату с серыми каменными стенами, сверкавшими, точно полированный гранит, с полом, вымощенным плитами из неведомого камня, испещренного прожилками и узорами, будто розовый мрамор. Там была большая, низкая, черная каменная чаша, наполненная бесцветной жидкостью, а вокруг нее преклонили колени шесть джанаата в простых мантиях. Рядом с каждым стоял набор керамических кубков с красками, а позади располагалась маленькая жаровня, в которой дымился фимиам. Запах достиг Марка как раз в тот момент, когда началось пение, и хотя ему было сказано, что это актеры, все напоминало настроение и благоговение богослужения.

И вот зазвучал напевный речитатив. Наклонившись в балетном движении торса и руки, каждый актер макнул кинжальные когти в кубки с красками и коснулся поверхности жидкости в большой чаше. На секунду возникли цвета — смешиваясь, распространяясь, расплываясь в сияющую мандалу. Снова и снова актеры, напевая, повторяли свои магические движения, и мерцающие рисунки менялись с каждой гипнотической строфой, а дым фимиама делался все крепче…

Потом Марк не мог вспомнить, как он покидал ложу и забирался в паланкин. Ритмичное покачивание носилок слилось в его сознание со стихами, которые он слышал, а обратная дорога в прибрежную резиденцию Супаари Ва Гайджур была смесью видений полусна и проплывающих мгновений реальности. Глядя расширенными глазами из своего матерчатого кокона, Марк вдруг со смутным и отстраненным интересом заметил, что они проезжают мимо какого-то общественного сквера. Сквозь щель в занавесках он увидел, как публично казнят троих руна: они стояли на коленях спиной к палачам джанаата, а те своими массивными когтями распороли горла жертв так же опрятно и гуманно, как убивают кошерные мясники.

Эта сцена запечатлелась на уровне подсознания, но Марк не был уверен, была она реальной или это наркотический бред. Прежде чем он смог об этом спросить, картинка уплыла прочь, затерявшись в пульсирующих вспышках пылающих красок и ритмичного речитатива.


Очевидно, это был день открытий.

Уверенные теперь, что топливо для посадочного катера можно воспроизвести, Джордж и Джимми испытали такое облегчение, что едва не рухнули, а затем пришли в ликующее возбуждение. Ауиджан не вполне поняла, в чем суть и цель только что заключенной сделки, но видела, что чужеземцы нуждаются в праздновании, и ей захотелось помочь им в этом.

Этому чувству Ауиджан поддалась не сразу, поскольку была противоестественно сдержанной и осмотрительной рунао, продуктом нескольких сотен поколений селекционного выведения и доскональной подготовки. Став у Супаари первым управляющим двора, она быстро выдвинулась в секретари, и он всегда обращался с ней, как с равной — подчиненной по должности, но не по статусу. В самом деле, родословная Ауиджан была более древней и в некоторых отношениях превосходила родословную самого Супаари — факт, который он отметил с характерной для него иронией. И хотя другие торговцы джанаата не одобряли его почти равноправные отношения с руна, а насчет Супаари и Ауиджан ходили беспочвенные слухи, она наслаждалась тем, что ее способности используются в полной мере, и жила с немалым комфортом. Ценой, которую Ауиджан платила за свое положение, стало одиночество. У нее не было друзей — никого, к кому можно было бы обратиться за советом. Она редко решалась покидать резиденцию Супаари, разве только по делам, надев надлежащие опознавательные знаки и стараясь держаться почтительно как перед джанаата, так и перед руна. Ей вовсе не хотелось вызывать гнев или будить зависть. Все это делало жизнь Ауиджан напряженной, зажатой. И ей требовалась отдушина.

— Завтра вы отправитесь обратно в Кашан, — сказала она чужеземцам, относившимся к ней с уважением и добротой. — Кое-кто хотел бы пригласить вас разделить трапезу. Будет ли это прилично?

Разумеется. Еще бы! И поэтому, когда полусонного Марка Робичокса несли по улицам Гайджура к бухте Радина, Джимми Квинн и Джордж Эдвардс следом за Ауиджан покинули резиденцию Супаари, направившись в соседний район, заселенный руна и расположенный неподалеку от гавани. Остановившись в воротах, они увидели перед собой некий аналог ресторана или частного клуба, наполненный руна многих типов, брызжущих весельем и шумных более обычного.

— Черт возьми, похоже на свадьбу, — сказал Джимми, широко улыбаясь.

Они вошли внутрь, и Ауиджан отвела их в угол, где люди устроились на полу, покрытом чем-то мягким. В толпе из рук в руки передавали огромные блюда, а также красивые тарелки со студенистыми лепешками, показавшимися Джорджу и Джимми восхитительными. Танцев и музыки не было, зато присутствовал рассказчик, окруженный слушателями, устраивались состязания в силе, затевались какие-то азартные игры, а деньги определенно переходили от одного к другому. Когда они расположились на подушках, Джордж легонько ткнул Джимми локтем и прошептал:

— Полагаю, городские руна не делаются пораи так легко, как сельские.

Вскоре даже сдержанная и замкнутая Ауиджан перестала церемониться, примкнув к шумному обсуждению истории, поведанной рассказчиком, а чужеземцы с удовольствием обнаружили, что их руанджа достаточно хорош, чтобы понимать смысл шуток. Джордж, Джимми и Ауиджан ели, смотрели, слушали, говорили, и тут вдруг один из руна предложил Джимми посостязаться в силе рук. Джимми пытался отвертеться, говоря: «Кое-кто будет опечален сделать твое сердце пораи», — что он полагал вежливым отказом, но что на самом деле было как раз тем ответным выпадом, который нравился толпе. Поэтому два непохожих противника приняли боевую стойку по разные стороны низкого стола. Ауиджан выдавала Джимми на удивление бесполезные спортивные советы, а Джордж бурно аплодировал, когда Джимми выиграл две из пяти попыток, несмотря на отсутствие опорного хвоста. И втроем они отпраздновали это новыми порциями студенистых лепешек, сладких, терпких и холодивших язык.

Внимание толпы переключилось на другую пару веселых борцов, а Джимми в конце концов разлегся на спине, выпрямив ноги и закинув руки за голову, и с безмятежной улыбкой поглядел сперва на Ауиджан, затем на Джорджа, который сидел рядом с ним, скрестив ноги. Он изумительно выглядит, внезапно подумал Джимми. С этими белыми волосами, шелковистыми волнами спадавшими по сторонам величавого старого лица, Джордж Эдвардс был воплощением почтенного достоинства: Сенека среди собрания сенаторов, развалившихся на римских ложах, — если не обращать внимания на все эти хвосты.

Словно почувствовав на себе взгляд Джимми, Джордж повернулся к молодому человеку. Наступила многозначительная пауза.

— Я не чувствую губ, — объявил Джордж и хихикнул.

— Я тоже. Но кое-что я чувствую.

Джимми прислушался к ощущению. Чтобы идентифицировать его, потребовалась полная концентрация.

— Я чувствую нестерпимое желание спеть «Дэнни-малыш».

Джордж пополам сложился от хохота, колотя кулаками по подушкам, будто услышал удачную шутку. Джимми сел и, протянув длинную руку, ухватил еще одну желейную лепешку с проплывающего мимо подноса. Нахмурившись, поглядел на нее непослушно косящими глазами, но с отчетливым научным интересом:

— Святые угодники! Это еда или выпивка?

— Стаканчики инопланетного «Джелло»! — пропел Джордж, задыхаясь.

Он наклонился, чтобы прошептать что-то, но не удержал равновесие и опрокинулся.

— Билл Косби был бы горд! — заверил он, лежа на боку.

— А кто такой Билл Косби? — ревниво спросил Джимми.

Не дождавшись ответа, он моргнул, с совиной задумчивостью глядя на Джорджа, и по секрету сообщил на своем собственном южно-бостонском наречии:

— Я надарс.

Джордж Эдвардс говорил на приличном руанджа, хорошем испанском и превосходном литературном английском. Он обдумал «надарс». Сравнил звук со многими мысленными образцами. И нашел соответствие.

— Надрался! — торжествующе вскричал Джордж, все еще лежа на боку. — Натрескался. Перебрал. Окосел. Нажрался. Нализался. Заложил за галстук.

Джимми посмотрел на маленькую желатиновую бомбу замедленного действия, невинно поблескивающую в его руке.

— Классная пакость, — объявил он, ни к кому не обращаясь, поскольку Джордж продолжал декламировать свою литанию синонимов, вовсе не переживая из-за отсутствия внимательной публики. — И не нужно тратить время, чтобы отлить.

Ауиджан, ни слова не понимавшая из того, что болтали ее разгулявшиеся гости, смотрела на них с довольством благодетеля. Ибо Ауиджан, безмятежно расслабившись и освободившись от постоянного напряжения, тоже была хороша: тихо, намеренно, замечательно пьяна, среди друзей.


Супаари знал, что его секретарю время от времени требуется развеять тоску, которой та подвержена, и хотя его удивило, что Ауиджан взяла чужеземцев с собой в клуб, он не сердился. По правде говоря, Супаари наслаждался почти полным молчанием, преобладавшим в первый день их путешествия обратно в Кашан.

Второй день принес некоторое оживление, но чужеземцы были странно задумчивы. Супаари подозревал, что у них найдется что рассказать друг другу, когда они достигнут своих уединенных жилищ в Кашане и встретятся с товарищами. По их вопросам и комментариям, по совместным трапезам Супаари знал, что Гайджур не разочаровал чужеземцев и что они оценили его гостеприимство. Это было приятно. Теперь он предвкушал, как сделает то же самое для Хаан и остальных, — чувствуя куда большую уверенность, что сможет контролировать ситуацию в городе.

Супаари осознал, что молчание последнего дня их пути было иного свойства, хотя не мог понять почему. И никто не сказал ему что, когда катер обогнул последнюю излучину реки и Супаари пришвартовался к причалу деревни Кашан, Марк Робичокс, Джордж Эдвардс и Джимми Квинн были готовы услышать горестную новость.

Зная, что Д. У. не протянет долго, они предлагали отложить поездку в Гайджур, но Ярбро настоял, чтобы они ехали, опасаясь, что Супаари, проканителив их целый год, не предложит свои услуги во второй раз. Поэтому все трое еще до отплытия попрощались с Д. У. Они увидели, что София заметила их с террасы, и смотрели, как она и Сандос спускаются по крутому склону к причалу. Измученные лица Эмилио и Софии сказали им все. Выбравшись из лодки, Джимми подошел к плачущей жене и, нагнувшись, обнял ее. Марк Робичокс, поняв очевидное, тихо произнес:

— Отец-настоятель.

Эмилио молча кивнул, но продолжал как-то странно и по-особому смотреть на Джорджа.

— И Энн, — помертвев, сказал Джордж, непонимающий, но уверенный.

Эмилио кивнул снова.


Руна все еще отсутствовали, собирая урожай анукар, так что они были одни в деревне. Вместе с ними Супаари поднялся в квартиру Софии и Джимми, зная лишь, что Хаан и Старейшина убиты. Он был потрясен, а вокруг себя видел горе. Они любят друг друга, подумал Супаари, не понимая, завидовать им или жалеть их.

Фиа, малышка с черной гривой, рассказала, что произошло. Зная, что Супаари относился к Хаан с нежностью, часть рассказа она повторила для него на руанджа. Ди и Хаан были убиты каким-то зверем, сообщила она.

— Манужаи и другие говорили нам остерегаться джанады. Кое-кто думает, что на них напал джанада.

— Это был не зверь. Джанада — это джанаата, понимаете? Но эти — бесчестные люди. Убийца был Ва Хаптаа, — произнес Супаари, подчеркивая свое презрение. — Вы понимаете это слово? Хаптаа? На руанджа это браи ноа.

Маленький смуглый переводчик впервые подал голос — сперва на руанджа, затем на хинглиш для остальных:

— Браи ноа. Без дома. Ва Хаптаа означает «ниоткуда». Безземельный, возможно.

Сандос, вспомнил тогда Супаари. Понемногу он выучил имена товарищей Хаан, но с именем переводчика были проблемы. Мило — называли его руна. А Хаан звала его Эмилио. Старейшина звал его Сын, а другие звали его Сандос. Так много имен! Они запутали Супаари.

— Ва Хаптаа — преступники, — пояснил Супаари. — У них нет места. Они чужие: нджорни. — Он поискал какую-нибудь простую параллель. — Помните первый день нашей встречи? Кое-кто был очень сердит, потому что это преступление: брать мясо без разрешения. Это называется кхукурик.

— Браконьерство, — сказал Сандос, поднимая подбородок, чтобы показать, что он понял.

— Ва Хаптаа берут без разрешения. Кхукурик не разрешен. Вам следует убить этого Ва Хаптаа, если встретите его опять, — сказал Супаари. — Кое-кто был бы вам благодарен за эту услугу. И Ва Кашани тоже будут признательны. Ва Хаптаа им опасны: джанада, — понимаете?

Они поняли. Слишком поздно, но теперь они поняли.

Супаари попрощался с ними, чувствуя, что пришло время оставить чужеземцев наедине с их покойными близкими. К пристани его проводил Сандос — неизменно вежливый, если понимал, как выразить почтение. Теперь Супаари знал чужеземцев достаточно хорошо, сознавая, что оскорбляют они всегда по неведению — не по злому умыслу.

— Сипадж, Сандос. Кое-кто сожалеет о вашей утрате, — сказал он, спустившись в лодку.

Сандос посмотрел на него. Странные коричневые глаза уже не вызывали у Супаари былой тревоги; он привык к крошечным круглым зрачкам и знал, что Сандос и другие чужеземцы видят не благодаря какому-то колдовству, а обычным способом.

— Ты очень добр, — наконец сказал Сандос.

— Кое-кто вернется сюда перед завершением партана.

— Наши сердца будут рады этому.

Супаари отчалил и, задним ходом обогнув причал, повернул катер в южный проток, направившись к деревне Ланджери, где у него были дела. Прежде чем лодка обогнула излучину реки, он оглянулся и увидел чужеземца, все еще стоявшего на причале, — маленький черный силуэт на фоне откоса Кашан.


Весь этот долгий вечер Джордж то сидел, молча и неподвижно, то ходил из угла в угол, то вдруг начинал всхлипывать, затем смеялся сквозь слезы, рассказывая Джимми и Софии про Энн и их супружество, потом внезапно замолкал. Было невозможно идти домой, где не было Энн, но в конце концов Джордж собрался уходить. София вновь расплакалась, совершенно выбитая из колеи воспоминаниями о горе своего овдовевшего отца и собственной печалью, а также мыслью, что может потерять Джимми, как Джордж потерял Энн. Прижав ладонь Джорджа к своему животу, она сказала со страстной убежденностью:

— Вы — дед этого малыша. И будете жить с нами.

И обнимала его, пока плач не прекратился, а затем уложила в постель, которую расстелил Джимми. Они присматривали за Джорджем, пока тот наконец не уснул.

— Я в порядке, — прошептала София затем. — Позаботься об Эмилио. Это было страшно, Джимми. Ты и представить себе не можешь. Это было ужасно.

Кивнув, Джимми поцеловал ее и ушел, чтобы проведать священников, которых не видел несколько часов. Нагнувшись, он заглянул в их квартиру и жестом вызвал Марка наружу.

— Д. У. велел бы тебе написать отчет, — произнес Джимми очень тихо, вместе с Марком отступив к дальнему краю террасы. — Вероятно, это может подождать до завтра, если ты не готов.

На лице Марка, бледном в свете луны, возникла жалкая улыбка. Он понял, что ему предложили достойное оправдание, дабы уклониться от его истинного долга: как-то утешить Эмилио. Увы, у него нет пастырского опыта. Что тут можно сказать? Сандос, как и все они, был готов к смерти отца-настоятеля, но гибель Энн… Ошеломляющий удар: потерять обоих сразу и так ужасно.

— Спасибо. Я напишу отчет сегодня ночью. Хоть чем-то займусь.

Вернувшись в квартиру за своим блокнотом, Марк помедлил, затем поднял блокнот отца-настоятеля, где уже были коды для пересылки, — зная, что такой день близок, Ярбро показал ему, как их использовать. Он посмотрел на Эмилио, беспокоясь, что такое напоминание о Д. У. причинит ему новую боль, но Эмилио, похоже, не сознавал, что Марк в комнате. Вернувшись на террасу, Марк шепнул Джимми:

— Я буду в квартире Аучи.

Оглянувшись на Сандоса, он снова повернулся к Джимми и пожал плечами. Положив ладонь на плечо Марка, Джимми посмотрел мимо него на Эмилио, сидящего в темноте.

— Все нормально. Я погляжу, что тут можно сделать.

Джимми вошел внутрь. Как и Марк, он чувствовал себя беспомощным, не представляя, что удерживает Эмилио от слез. Ирландец на поминках плачет, поет, пьет и говорит не смолкая, поэтому реакция Джорджа казалась Джимми нормальной и предсказуемой, такое проявление горя он понимал. Но это… Ты, несчастный мужественный ублюдок, вдруг подумал Джимми, осознав, что Сандос, вероятно, просто хочет остаться один, чтобы наконец поплакать без свидетелей, не стыдясь своих слез. Джимми поднялся было на ноги, но опять присел на корточки, вглядываясь в лицо Эмилио.

— Quieres companeros о estar solo?[50]. — мягко спросил он, желая быть уверенным, прежде чем оставит Сандоса одного.

— Soy solo[51].

Лишь на пороге Джимми уловил смысл ответа и вернулся обратно.

— Mirame, mano[52]. Посмотри на меня! — сказал он, снова опускаясь перед Эмилио.

Он положил руки на его плечи и слегка встряхнул. Бог знает из какой дали глаза Эмилио глянули на него.

— Ты не один, Эмилио. София их любила, и я тоже их любил. Слышишь меня? Может, не так долго. Может, не так сильно, но искренне и всей душой. Мы тоже их любили.

Лишь теперь, произнеся это, Джимми задохнулся, потрясенный неотвратимостью этих смертей, и его слезы не сдерживало никакое бремя стоицизма. Глаза Эмилио закрылись, он отвернул лицо в сторону, и тут наконец Джимми понял невысказанное.

— О Боже! Ты не одинок, Эмилио. Я люблю тебя. София любит тебя. И нашим малышам будет нужен дядя. Ты не одинок, дружище. У тебя есть мы, верно? О Боже, — снова сказал он, обнимая Сандоса. — Так-то лучше. Слава Господу! Так-то лучше…

Джимми надеялся, что ему удалось удержать Эмилио на краю бездны горя и отчаяния. Он немного подождал и, утерев глаза рукавом, поднял Сандоса на ноги:

— Пошли. Этой ночью никто не будет спать в одиночестве. Ты идешь со мной.

Он вывел Эмилио из хампий и хриплым от слез голосом позвал Робичокса:

— Марк, пойдем с нами. Этой ночью никто не будет спать в одиночестве.


Когда Джимми привел Эмилио и Марка, София еще не спала — глаза казались огромными на ее маленьком лице, губы и веки распухли. Услышав, что ее муж крикнул Марку, она догадалась, чем это вызвано. Почувствовав, как ее переполняет любовь, София сказала себе: я правильно выбрала. Слишком измученная, не в силах ему помочь, она смотрела, как Джимми на скорую руку устраивает из спальных подушек постели для обоих священников. Марк был подавлен, но держал себя в руках. София знала, что Эмилио на грани срыва, но он тоже выдохся и заснул почти сразу, как только Джимми его укрыл.

Уложив спать измученных друзей, Джимми подошел к ней, и София, взяв его за руку, устало поднялась на ноги. Выйдя на террасу, они уселись в двухместный планер, который построили Джордж и Манужаи. София устроилась у Джимми под рукой, положив маленькую ладонь на его бедро. Джимми привел кресло в движение, и какое-то время они молча раскачивались, понимая друг друга без слов. Собирались облака. Луны, лишь полчаса назад ярко сиявшие, померкли до смутных дисков, тлеющих в небе. София ощутила, как шевельнулся малыш, и, притянув руку Джимми к своему животу, увидела, как расцвело его лицо и затуманились глаза, обрамленные рыжими ресницами. Тогда они заговорили — с нежной и обыденной интимностью любящих супругов, угодивших в центр урагана. Джордж справлялся неплохо, учитывая обстоятельства. Марк находил утешение в работе. Эмилио почернел от горя, но он должен выстоять.

— А ты, София? Ты выглядишь такой усталой, — сказал Джимми, беспокоясь о ней и ребенке.

Боже! — внезапно подумал он. Что он будет делать без Энн? Что, если ребенок вздумает родиться ногами вперед? Пожалуйста, Господи, пусть это будет девочка, крохотная девочка, похожая на Софию и мою маму. Легкие роды — пожалуйста, Господи. И смогут ли они вернуться на Землю до предполагаемой даты, если горючее для катера удастся изготовить достаточно быстро? Но вслух сказал другое:

— Расскажешь сейчас, или подождем до завтра?

София поклялась, что больше никогда и ничего не утаит от Джимми. Ее клятва себе и ему: она не будет выносить тяготы в одиночку. Поэтому София, понизив голос, стала рассказывать о двух последних днях.


— Сандос? Извини.

Она смотрела, как Эмилио силится проснуться, и ощущала страшную неловкость от того, что его будит.

— Извини, — повторила София, когда он сел, стряхивая с себя остатки сна.

Эмилио огляделся, недоуменно моргая. Затем его глаза расширились, и он тревожно спросил:

— Д. У.?

Покачав головой, София пожала плечами:

— Мне что-то стало тревожно. Возможно, я паникерша, но Энн и Д. У. ушли уже давно. Пойдем поищем их.

Все еще туго соображая, он покорно кивнул: «Конечно, пойдем». И огляделся в поисках одежды. Его рука упала на сброшенную рубашку, и секунду Эмилио смотрел на нее, будто не понимая, что с ней делать. В конце концов он окончательно проснулся, и София сказала:

— Я подожду снаружи.

Пока Эмилио одевался, она ругала себя за трусость.

— Мне следовало пойти самой, — громко сказала она. — Не нужно было тебя поднимать.

Ухаживая за Д. У. по ночам, Эмилио нуждался в каждой минуте сна, который удавалось урвать днем. София чувствовала себя карикатурой на беременную женщину: ее пугали резкие звуки, она разражалась беспричинными рыданиями. Первые недели беременности утомили ее резкими эмоциональными перепадами.

— Нет. Все в порядке. Ты поступила правильно.

Минутой позже на террасе возник Сандос, более или менее оживший. Он проспал, наверное, четыре-пять часов.

Сначала они пошли к хампию и увидели там чашку с остатками супа. Отступив на шаг, Сандос огляделся вокруг.

— Здесь все спокойно, — произнес он, растягивая слова и прищурив глаза, точно ковбой из старого фильма. — Слишком спокойно.

Эмилио сказал это, чтобы ее рассмешить, и София улыбнулась, но ей не терпелось найти Д. У. и Энн.

— Обычно они уходят туда.

Он неопределенно махнул рукой в сторону юга.

— Ты останешься здесь. Я сам справлюсь.

Д. У. настолько исхудал, что Эмилио вполне мог принести его один. Или же вдвоем с Энн, сцепив руки, устроить для Д. У. что-то вроде стропа.

— Нет, — сказала София. — Не хочу сидеть тут и переживать. Уж лучше пойду с тобой.

Сандос посмотрел на нее с сомнением, поэтому она добавила:

— Все в порядке. Я чувствую себя прекрасно. В самом деле.

Еще не дойдя до катера, они поняли, что дела плохи. Должно быть, ветер поменял направление, донеся к ним запах — отчетливый запах крови. Подойдя к катеру, Эмилио тихонько приоткрыл грузовой люк на несколько дюймов, протянул туда руку и ухватил винчестер Д. У.

— Лезь внутрь, запрись и оставайся там, — сказал он Софии. Убедившись, что ружье заряжено, а в патроннике есть патрон, Эмилио, не оглядываясь, двинулся в обход катера.

София не поняла, что побудило ее нарушить приказ. Возможно, она испугалась одиночества и неведения или просто решила не уклоняться оттого, что ждало впереди, но она последовала за Эмилио, обходя катер, а затем, как и он, увидела в отдалении следы резни. Кое-что можно было различить даже с того места, где они стояли. Стало ясно, что они опоздали. Эмилио обернулся, мертвенно-бледный, и увидел Софию.

— Оставайся тут, — повторил он, и на сей раз София послушалась, застыв под наплывом воспоминаний о трупе своей матери.

Она увидела, как Эмилио подошел к телам, как ружье выпало из его рук, увидела, как он наклонился, а затем отвернулся. Справившись с приступом малодушия, он заставил себя снова посмотреть на кровавое месиво, и София увидела, как он схватился за голову. Она вдруг поняла, каково ему наедине с этим ужасом. Я Мендес, подумала она и заставила себя подойти ближе, но споткнулась, изо всех сил сдерживая тошноту. Нимрод, потрясенно подумала София. Охотник из Книги Бытия, чьей добычей были люди.

Оглянувшись, Эмилио увидел, что она снова идет к нему. София намеревалась оттащить его от этого места или как-то поддержать, но прежде, чем она успела приблизиться, Сандос произнес тихим ровным голосом:

— В катере есть брезент и лопата.

Он смотрел на нее бесстрастным требовательным взглядом, пока София не поняла, почему Эмилио отсылает ее. Струсив, София направилась к самолету. Когда она вернулась, Сандос был с ног до головы перепачкан кровью, но подготовил оба тела к погребению, вернув все конечности на место. Вытерев окровавленную руку о рубаху, он потянулся, чтобы закрыть покойникам глаза и поправить волосы.

София почти ослепла от слез, но, как и Эмилио, молчала. Она хотела помочь ему развернуть куски брезента, но руки не слушались; поэтому Эмилио один укрыл изуродованные тела отца своей души и матери своего сердца. София отошла к краю обрыва, и там ее стошнило.

На рытье могил ушло много времени, грунт был каменистым и неподатливым. Эмилио рыл их тут же — немыслимо было перетаскивать тела по частям. Он был слишком занят освоением языков, чтобы помогать садовникам, поэтому его ладони не привыкли к лопате. Спустя какое-то время София поняла, что Эмилио нужны перчатки, и пошла за ними, радуясь, что хоть чем-то может помочь. Потом она решила собрать в кучу камни, чтобы сложить их над могилами, когда те будут готовы. Потом просто сидела и наблюдала за Сандосом, но через час снова ушла, чтобы наполнить для него флягу. Пока тянулся долгий ракхатский вечер, Эмилио время от времени прекращал копать, глядя перед собой пустыми глазами, и в эти минуты безмолвно принимал от нее воду. Затем он снова брался за работу, и тишину разрезал упрямый скрежет лопаты. Когда наступили сумерки, София принесла из катера фонарь, и оставалась с Сандосом, пока он не закончил — уже за полночь.

Выбравшись из второй могилы, Эмилио какое-то время сидел, сгорбившись, на земле, уронив голову на руки. Затем он зашевелился и рывком поднялся на ноги. К этому времени София несколько пришла в себя. Вдвоем они опустили останки Д. У. Ярбро и Энн Эдвардс на ложе их вечного упокоения, и Сандос опять взял лопату.

Когда оба холмика были обложены камнями, эта короткая и бесконечная ночь завершилась, и они просто стояли, глядя на могилы, слишком измотанные, чтобы думать или говорить. Наклонившись, София выключила фонарь, чье оранжевое сияние растворилось в утреннем свете. А распрямившись, обнаружила, что смотрит прямо в глаза Эмилио Сандоса, и ужаснулась тому, что увидела.

Сколько они знакомы? — спросила себя София. Десять лет? И за все это время она ни разу не назвала его по имени… Она пыталась найти слова, которые скажут ему, что она сознает всю глубину и всю тяжесть этой утраты и разделяет его скорбь.

— Эмилио, — произнесла она в конце концов. — Я твоя сестра, и мы осиротели.

Он был, как ей думалось, слишком усталым, чтобы плакать, слишком потрясенным, но посмотрел на нее и кивнул, а затем позволил Софии приблизиться и коснуться его. И когда они наконец обнялись, она была замужней женщиной, беременной от его друга, а он — священником навсегда, опустошенным горем; и они цеплялись друг за друга — в немом, безысходном страдании.

Взяв Эмилио за руку, София повела его к реке вниз по откосу, прихватив чистую одежду. Они смыли с себя кровь, грязь, пот, потом оделись, и она привела Сандоса в свой хампий, столь же безмолвный, как в первый день, когда они вступили в эту странную и прекрасную деревню. София приготовила завтрак; сперва Эмилио отказывался, но София настояла. «Это еврейский обычай, — сказала она. — Ты должен поесть. Жизнь продолжается». Проглотив первый кусок, он ощутил жуткий голод и прикончил все, что София перед ним поставила.

София понимала, что его нельзя оставлять одного; поэтому она уложила Эмилио в свою постель, на место Джимми, и слегка прибралась в квартире, прежде чем лечь рядом с ним. И вот тогда София впервые почувствовала, как шевельнулся ребенок. С минуту она лежала неподвижно, изумленная и погруженная в себя. Затем потянулась к Эмилио, взяла его руку и приложила к своему животу. Какое-то время длилась пауза, не нарушаемая даже дыханием, затем — вновь шевеление, первые движения плода. София хотела, чтобы он понял: жизнь продолжается. Новая жизнь возмещает потери.

— Я и не думала, что это жестоко, — в отчаянии говорила она следующей ночью Джимми, сжав маленькие кулачки. — Я хотела, чтобы он снова ощутил биение жизни.

Внезапно Эмилио сел и отвернулся. Она умоляла простить ее, пыталась объяснить. Но ее благой порыв причинил ему новые страдания. Встав позади него на колени, София сжимала его в объятьях, словно боясь, что его тело рассыплется на части. Он плакал долго. В конце концов Эмилио лег спиной к ней, спрятав лицо в ладонях. «Боже, — слышала она, как он шепчет раз за разом, — Боже».

София прижалась к нему, баюкая дрожащее тело, пока не почувствовала, что рыдания стихают, и не услышала, что его дыхание делается медленнее и ровнее. И вот так, обделенные и измученные, они заснули.

31

Неаполь: август 2060

От Эмилио отец Генерал и его коллеги услышали выхолощенную версию рассказа Софии, но у них имелся доклад Марка Робичокса об этой ночи и о последующих днях.

— Ва Кашани были добры к нам, — сказал им Сандос. — Когда они вернулись и обнаружили, что случилось, то приняли меры, чтобы никто не оставался один. Полагаю, отчасти это шло от желания утешить нас, но, по-моему, они были обеспокоены тем, что охотник Ва Хаптаа, убивший Энн и Д. У., все еще бродит поблизости, выискивая легкую добычу. Они боялись за своих детей, естественно, но также и за нас, поскольку мы явно не знали, как позаботиться о себе. И мы привлекли беду.

Его головные боли были тогда очень сильными — они накатывали волнами каждые несколько часов, сокрушая мысли и молитвы, выдавливая из рассудка даже горе. Руна предполагали, что болезнь вызвали душевные страдания, и беспокоились, что не могут найти способа их облегчить. Аскама ложилась в темноте рядом с Эмилио, ожидая, пока его отпустит, и приходя в себя, он обнаруживал, что девочка пытливо смотрит на него, выискивая признаки улучшения. К тому времени Аскама подросла и повзрослела. «Мило, — сказала она по-английски однажды утром, — ты больше не можешь быть радостным? Я очень боюсь, что ты умрешь». Это стало поворотным пунктом, спасательным леером, за который Эмилио смог ухватиться, и он возблагодарил Господа. Он не хотел ее пугать.

— Отец Робичокс докладывал, что в то время там появилось много малюток, — сказал Джон.

Изучая отчеты миссионеров, Джон подумал, что этот своеобразный бум рождаемости, возможно, обусловил некое чувство обновления. Разве не об этом писал Робичокс, изумляясь, «какую радость приносит новое дитя, какое это счастье, когда на плече лежит влажная головка младенца». В последнем отчете, отправленном Робичоксом через две недели после гибели Энн Эдвардс и Д. У. Ярбро, Марк сообщал, что Джордж Эдвардс буквально оживал, когда ему давали подержать младенца, — словно получал некий животворный импульс. И потом, Квинны тоже ожидали ребенка.

Но при словах Джона Эмилио едва заметно насторожился.

— Да. Родилось много малюток.

Он говорил очень спокойно, но взглядом уперся в Йоханнеса Фолькера.

— Это все огороды.

Сознавая, что по какой-то причине обращаются прямо к нему, Фолькер покачал головой:

— Извините. Не понимаю.

— Ошибка. Та самая, о которой вы хотели узнать. Фатальная ошибка.

Вспыхнув, Фолькер глянул на отца Генерала, оставшегося бесстрастным, затем снова посмотрел на Сандоса.

— Полагаю, я заслужил это.

Сандос ждал.

— Я заслужил это, — повторил Фолькер, не делая оценок.

— На самом деле, у нас была вся информация, — сказал Эмилио. — Она вся была там. Мы просто не поняли. Полагаю, что, даже если бы нам сказали об этом прямо, мы все равно бы не поняли.

Они слушали, как тикают часы, и смотрели на него, не зная, продолжит он или уйдет. Затем Сандос вернулся к ним из дальнего далека — оттуда, где он был только что, — и заговорил.


Сначала они услышали пение. Воинственное и размеренное, с мощным ритмом. Вернее, его отголоски, принесенные издали ветром. Ва Кашани заволновались, собираясь вместе, и поднялись на равнину, чтобы видеть, как приближается патруль. Почему они не остались в квартирах? Почему не бежали? Они могли спрятать малышей, думал Эмилио позднее. С другой стороны, тогда они оставили бы след, по которому их нашел бы даже не самый умелый хищник. Какой в этом смысл? Поэтому они собрались в круг — младенцы, дети, отцы в центре — и ждали на равнине приближения патруля.

Потом, пожив некоторое время в Гайджуре, Эмилио лучше понял ограничения, наложенные на деревню руна; но в тот момент он находился в полном неведении. Руна позволили этим детям родиться. На каком-то уровне руна должны были сознавать, что им не позволят сохранить малышей, но соки жизни поднялись в них, и они сами выбрали себе партнеров, а их естество, подпитанное более обильной и доступной едой, которую их научили добывать чужеземцы, пробило себе дорогу.

— Видите ли, руна плодятся в зависимости от наличия корма, — сказал Сандос. — Я осознал это позже, а Супаари подтвердил. Система сбалансирована так, что обычно руна не испытывают сексуального голода. Они ведут семейную жизнь, но не размножаются, если джанаата не хотят, чтобы они плодились. При нормальном положении дел уровень жиров в их организме остается низким. Они путешествуют к естественно растущим ресурсам. На это тратится энергия, верно? Наш земледельческий эксперимент нарушил баланс.

Он по очереди посмотрел каждому в лицо, проверяя, поняли ли они.

— В это трудно поверить, не так ли? Понимаете, джанаата не держат руна на скотных дворах и не порабощают их. Руна трудятся внутри культуры джанаата, потому что сами хотят. Их выводят для этого, и это для них нормально. Когда корпоративный счет деревни достигает определенного уровня, им предоставляют дополнительную еду, добавочные калории, и это вызывает течку у женских особей.

Джулиани вдруг вспомнилась фраза из доклада.

— Пассивный залог, — сказал он. — Я удивился, когда это прочитал. Доктор Эдвардс писала, что партнеры руна выбираются с использованием критериев, отличных от тех, которые применяют при выборе супругов.

— Да. Тонко, не правда ли? Их партнеры выбираются за них — генетиками джанаата. — Сандос невесело усмехнулся. — Если вдуматься, это вполне человеческая система, сравнимая с тем, как мы разводим мясных животных.

Побледнев, Фелипе Рейес выдохнул:

— О Боже!

— Да. Теперь вы понимаете, правда?

Сандос посмотрел на Фолькера, который еще не сообразил. Затем глаза Фолькера закрылись.

— Теперь вы понимаете, — повторил он, следя за реакцией Фолькера. — Стандарты в городе, для специалистов, очень высоки. Но ничего не тратится впустую. Если результаты спаривания не дотягивают до стандарта, отпрыска устраняют как можно быстрей, пока не развилась привязанность. Что-то вроде телятины, можно сказать.

Йоханнес Фолькер выглядел так, будто его сейчас стошнит.

— Деревенским руна в некотором смысле повезло больше. Они собирают еду, волокна, прочие растительные продукты почти так же, как делали бы это без вмешательства джанаата в их жизнь. Их размножение строго контролируется, но на них не охотятся, как в прежние времена, — исключая редких браконьеров Ва Хаптаа, которые все еще эксплуатируют руна старым способом, как свободно пасущийся скот. Супаари сказал нам об этом. Когда? Через пару дней после того, как были убиты Энн и Д. У. Я сам использовал это слово: «браконьер». Я и не подозревал, что оно означает убийство особи с целью поедания ее плоти.

— Эмилио, это ничего бы не изменило, — произнес Джон. Сандос внезапно поднялся и начал расхаживать.

— Нет. Не изменило бы. Я понимаю это, Джон. Было слишком поздно. Огороды были разбиты и плодоносили. Дети были зачаты. По всему Инброкату. Даже если бы я вовремя понял смысл того, что сказал нам Супаари, это ничего бы не изменило.

Он остановился перед Фолькером.

— Мы спросили разрешения. Учли экологическое воздействие. Мы просто хотели прокормить себя, чтобы не быть обузой для деревни.

Эмилио замолчал, а затем, неукоснительно честный, добавил:

— И мы хотели питаться чем-то привычным. Никто не усмотрел в этом никакого вреда. Даже Супаари. Но он хищник! Он думал, что огороды декоративные! Ему и в голову не приходило, что мы станем употреблять растения в пищу.

Отец Генерал откинулся на спинку кресла:

— Расскажи нам, что произошло.

Эмилио долго стоял не двигаясь и смотрел на Джулиани, словно бы сбитый с толку. А затем он им рассказал.


Офицер джанаата явно знал о незаконном размножении и приказал руна вынести вперед младенцев. Это было исполнено в полном молчании, только некоторые из более старших детей, таких как Аскама, заплакали. Людей спрятали в центре толпы. Возможно, их не отыскали бы, не выйди София вперед. А может, и нет. Даже если б они сами не привлекли к себе внимание, их запах вряд ли бы остался незамеченным.

— Мы понятия не имели, что должно произойти. Мы просто поднялись на равнину, потому что это сделали остальные. Единственным из нас, кто видел других джанаата, кроме Супаари, был Марк, и его появление патруля очень встревожило. Ва Кашани просили нас оставаться в центре и вести себя тихо, и Марк думал, что это правильно. Он был очень взволнован. Он сказал мне, что видел в городе странную сцену, но не уверен, что правильно ее понял. Манужаи велел нам быть тихими, но я так и не узнал, что он имел в виду. Я недоумевал, почему Марк так напуган, ведь руна, казалось, воспринимают ситуацию довольно спокойно. Затем патруль начал убивать младенцев.

Эмилио сел, опустив голову на руки. Брат Эдвард пошел за програином, но когда он вернулся в кабинет, Сандос уже продолжал свой рассказ, а флакон с таблетками, который Бер поставил перед ним, проигнорировал.

— В иврите есть выражение, — говорил он. — «Эшет хаяль»: женщина великой отваги. София поняла, что происходит, раньше всех нас.

— И воспротивилась, — сказал Джулиани, представляя теперь, каким образом понятие насилия стали связывать с иезуитской группой.

— Да. Я слышал ее слова, а потом их подхватили Ва Кашани, повторяя нараспев: «Нас много, их единицы». София произнесла это и вышла вперед.

Он видел ее ночами, в снах: голова вскинута, царственная осанка.

— Она подняла с земли одного из младенцев. Полагаю, командир джанаата был так изумлен ее появлением, что поначалу просто растерялся. Но затем вся деревня хлынула вперед, чтобы вернуть детей, и когда руна двинулись, патруль отреагировал очень быстро. — Эмилио тяжело дышал, уставившись расширенными от ужаса глазами в стол. — Это была бойня, — сказал он наконец.

Фолькер наклонился вперед:

— Может, немного передохнете?

— Нет. Нет. Нужно закончить.

Подняв голову, Эмилио посмотрел на флакон програина, но не притронулся к нему.

— Наверное, патрульные на какое-то время потеряли головы от шока, вызванного нашим присутствием, и возмущения, что руна двинулись против них. И то, что сказала София, было для них ужасно. Вы должны понять, что джанаата строго ограничивают и свою численность. Их популяционная структура почти в точности совпадает со структурой хищных видов в дикой природе: примерно четыре процента от численности добычи. Мне это объяснил Супаари. Поэтому слышать, как руна твердят: «Нас много, их единицы», — наверное, было для них кошмаром.

— Не могу поверить: вы их защищаете! — сказал ошеломленный Фелипе.

Началась бурная дискуссия о стокгольмском синдроме. Эмилио, истерзанный болью, сжимал руками голову. Внезапно он опустил кулаки на стол — не слишком резко, опасаясь повредить скрепы, — и произнес со спокойной четкостью:

— Если вы будете шуметь, мне придется уйти.

Тогда они смолкли, и он сделал осторожный вдох.

— Я не защищаю их. Я пытаюсь объяснить, что случилось и почему. Но это их общество, и они сами расплачиваются за свой способ выживания.

Жестким взглядом он уперся в Рейеса и требовательно спросил:

— Каково сейчас население Земли, Фелипе? Четырнадцать, пятнадцать миллиардов?

— Почти шестнадцать, — тихо сказал Фелипе.

— На Ракхате нет нищих. Нет безработицы, нет перенаселенности. Нет голода. Нет экологической деградации. Там нет генетических болезней. Старики не страдают немощью. Те, у кого неизлечимая болезнь, не умирают годами. Они платят ужасную цену за эту систему, но мы тоже платим, Фелипе, и разменная монета — страдания детей. Сколько малышей умерло от голода, пока мы сидим тут? Только оттого, что их трупы не поедают, наш вид нельзя считать более нравственным.

Джулиани позволил этой вспышке самой выжечь себя. Когда Сандос вновь взял себя в руки, отец Генерал повторил:

— Расскажи нам, что произошло.

Эмилио посмотрел на него с горестным недоумением, но в конце концов понял, что сам сбился с дороги.

— Полагаю, поначалу патруль намеревался истребить только младенцев. Супаари позже сказал мне, что, если бы жители деревни во второй раз преступили запрет, это было бы уже серьезным правонарушением, и тогда наказанию подвергли бы женщин-рожениц. Но поскольку руна оказали сопротивление, патрульные перестарались. Они решили жестоко подавить бунт, чтобы другим было неповадно.

— Сколько погибло? — спросил Джулиани ровным голосом.

— Не знаю. Возможно, треть Ва Кашани. Может быть, больше.

Он отвел взгляд.

— И София. И Джимми. И Джордж.

Наконец сдавшись, Эмилио потянулся за програином — слишком поздно, чтобы от этого был прок. Все смотрели, как он запил водой две таблетки, а затем осушил стакан.

— А где был ты? — спросил Джулиани.

— Ближе к центру толпы. Аскама очень испугалась. Когда началась резня, Манужаи и я старались заслонить ее нашими телами. Чайпас была убита, защищая нас.

— А отец Робичокс?

— Он бежал.

Сандос посмотрел на Фелипе и тихо сказал:

— Я не защищаю его, но что он мог сделать? По их меркам мы не крупней подростка, а там творился полный хаос. О рыцарстве не было и помину. Любого, кто оказывался на расстоянии удара, убивали. — Эмилио почти умолял их понять. — Мы были к этому совершенно не готовы! Супаари совсем другой. Попытайтесь представить, как это выглядело!

— Военные джанаата — разящая рука расы разумных хищников, — тихо сказал Фолькер. — И они защищали цивилизацию, как ее понимали. Наверное, это было ужасающе.

— Да.

Ему становилось все хуже.

— Придется выключить свет.

Поднявшись, Фолькер сделал это за него. Потом Эмилио вновь услышал голос отца Генерала:

— Расскажи нам.

— Я был захвачен в плен.

Он слышал, как визжала Аскама.

— Марка изловили с легкостью. Нас забрал патруль джанаата. Водили от деревни к деревне. Вряд ли они понимали, что огороды — наших рук дело. Просто они не знали, что с нами делать. У них была работа, которую следовало выполнять, и они взяли нас с собой. Полагаю, в конечном итоге нас собирались доставить в город Инброкат, столицу. В каждой деревне на этом маршруте сжигали огороды и учиняли избиение младенцев… Я должен закончить.

Эмилио помолчал, сосредоточившись на том, чтобы успокоить дыхание.

— Марк… это ведь была его идея — разбить огороды. Каково ему было думать, что он стал невольной причиной этой бойни…

Еще несколько минут молчания.

— Джанаата ели только раз в день. Каждое утро нам предлагали еду, затем — многочасовой марш-бросок. Марк отказался есть. Я пытался его заставить, но он лишь говорил что-то по-французски. Несколько слов.

Убрав руки от головы, Эмилио попытался посмотреть на них.

— Я неграмотен на многих языках, — сказал он. — Я выучился говорить на арабском, амхарском, ксане, но не читаю на них. Французский — единственный язык, на котором я читаю, но не говорю. Разговорную речь я так и не освоил.

Свет был слишком ярким. Эмилио снова закрыл глаза.

— Когда я заставлял Марка поесть, он говорил: «Ill son, less and sawn». Что-то вроде этого. Мне следовало распознать…

— «Ils sont les innocents». — Это был голос Джулиани. — «Трудно думать о немыслимом». Они предлагали вам мясо младенцев.

Теперь Эмилио трясся всем телом.

— Да. Позже я и сам увидел, что… Ничего не тратится впустую… Эд!

Он сумел продержаться, пока брат Эдвард не довел его до туалета, а когда тошнота прошла, Эд сделал ему укол взамен извергнутого програина. Эмилио не имел понятия, кто доставил его в комнату, но перед тем, как заснуть, произнес:

— Иногда мне это снится.

Когда Эмилио проснулся, рядом сидел Йоханнес Фолькер, перебирая бусины четок.

— Простите меня, — сказал он.


Прошло двое суток, прежде чем Сандос смог продолжить.

— Вы сказали, что думали, будто военные ведут вас в столицу, — начал Джулиани. — Я понял это так, что вы не дошли до… — Он сверился со своими записями. — Инброката.

— Не дошли. Позже Супаари рассказал мне, что он прибыл в Кашан дня через два после резни. Он позаботился о тамошних делах, затем отправился за Марком и мной. Полагаю, Супаари не знал нашего маршрута. Мы находились в пути недели две, прежде чем он нас догнал. Этот отрезок времени был очень сумбурным. И мы были в скверном состоянии. Я убеждал Марка поесть. Я… Он не мог этого сделать. Спустя какое-то время я сдался.

— Но вы ели мясо, — сказал Джон. — После того, как узнали.

— Да.

Эмилио умолк, пытаясь найти какой-нибудь способ объяснить.

— В британской армии когда-то можно было приговорить человека к восьми сотням плетей. Читали о таком? Как ни удивительно, некоторые после этого выживали, и вот они рассказывали, что спустя какое-то время переставали ощущать боль. Они чувствовали лишь нечто вроде стука. С моей душой произошло похожее. Понимаете? Смотреть, как убивают детей, есть это мясо… Через какое-то время перестаешь воспринимать происходящее, уже не чувствуешь боли и слышишь только стук ударов плетей.

Он пожал плечами, зная, что представить такое им не под силу. Хотя они старались.

— Как бы то ни было, Супаари догнал патруль. К тому времени, когда он нас нашел, Марк очень ослабел. Думаю, командир вскоре прикончил бы его. Марк их задерживал.

Когда Эмилио увидел Супаари, то не почувствовал ничего. Они с Марком сидели на земле, слишком усталые, чтобы думать, надеяться или молиться. Несмотря на то, что он не отказывался от пищи, Эмилио был измучен. Он знал, что не сможет долго поддерживать Марка на ногах, что и сам вскоре свалится.

— Думаю, Супаари дал взятку командиру. Они долго говорили. На языке, которого я не знал.

— Значит, Супаари вернул вас в Кашан? — задал вопрос Джон, когда молчание затянулось.

Сандос очнулся:

— Нет. Не уверен, что там были бы нам рады. Он отвез нас в Гайджур. В свою резиденцию. Я больше никогда не видел Кашан.

— Судя по отчету отца Робичокса о его посещении этого города, вы были бы там в сравнительной безопасности, если бы держались вне поля зрения джанаата, — сказал отец Генерал. — Или я не прав?

— Полагаю, Супаари поначалу исходил из того, что там мы будем в безопасности. Я не очень понял его мотивы. Возможно, он ощущал некий долг по отношению к нам. Он был привязан к Энн — по-моему, искренне. Благодаря нам он разбогател. Для джанаата он был довольно чутким, способным сопереживать. Думаю, в какой-то мере Супаари мог представить, каково это: оказаться среди чужих без поддержки.

Винченцо Джулиани оцепенел, хотя Сандос этого не заметил. Я заслужил это, даже если эта фраза произнесена без умысла, подумал Джулиани, вторя Йоханнесу Фолькеру.

— Во всяком случае, — говорил Сандос, — он выкупил нас, привел в свой дом и взял на себя ответственность за нас. Он сделал нас частью своей семьи.

— Это тогда Супаари показал вам плющ, стаака? — спросил Джон.

— Да.

На сей раз, в виде исключения, Эмилио не пришлось объяснять. Бесстрастно сидя в кресле, он уплыл мыслями далеко, пока Джон Кандотти рассказывал остальным о хастаакала. О методе, с помощью которого руки делаются похожи на стелющиеся ветки плюща, который растет на более прочных растениях, — дабы символизировать и усиливать зависимость. Теперь Джон понял, отчего умер Марк. «Что, если у Марка развилась цинга? — спрашивал он у Сандоса. — Было там что-то, что ели вы и чего не ел Марк?» Марка Робичокса убила не цинга, его убили голод и анемия. И наверняка — отчаяние.


Позже Эмилио осознал, что, когда трансформация его левой руки была наполовину завершена, он впал в клинический шок. В течение следующих нескольких дней Эмилио лишь время от времени приходил в себя — вспотевший, продрогший, страдающий от жажды, как никогда в жизни. Не хватало воздуха, часто снилось, что он задыхается или тонет. Иногда в бреду Эмилио тянулся к чему-то, пытаясь вытащить себя на воздух, а его кисти конвульсивно дергались, как подергиваются лапы собаки, когда ей снится погоня, и он просыпался с воплем, как только непроизвольное движение посылало тонкие молнии фосфоресцирующей боли по длинным нервам его рук.

Некоторое время Эмилио не мог увидеть то, что с ним сотворили, — из-за почти полной обездвиженности, вызванной потерей крови. Казалось, руки переломаны, распухли, в них пульсировала нестерпимая боль, но он не мог поднять голову, чтобы посмотреть на них. Периодически кто-то приходил и упражнял его пальцы, растягивая на плоскости. Эмилио понятия не имел, зачем это делалось. Он знал лишь, что растягивание было мукой, и, всхлипывая, умолял это прекратить. Его мольбы произносились на испанском и, разумеется, были непонятны, но даже если б Эмилио жаловался на чистом и безупречном высоком ксане, это не играло бы роли. Они полагали, что необходимо предотвратить застой в мышцах, дабы не испортить линию пальцев, спадающих от запястий. Поэтому не обращали внимания на его вопли.

Когда его организм постепенно восстановил потерянную кровь, он смог двигаться, но выгадал от этого мало. Раны покрывались коркой, и зуд, предшествующий заживлению, сводил Эмилио с ума. Его привязали, чтобы он, неистовый и плачущий от боли, не разорвал повязки зубами. Его борьба с путами, возможно, предотвратила образование в сосудах ног кровяных сгустков, которые могли бы вызвать смерть от инсульта или инфаркта. И — Боже, помоги ему — Эмилио ел мясо во время долгого марша из Кашана и поэтому не был истощен, когда подвергся хастаакала. К добру или ко злу, но все это, возможно, спасло его жизнь.

Его первым предложением на языке руанджа стал вопрос о состоянии Марка. «Этот не сильный», — сказали ему, но Эмилио, произнеся несколько слов, так устал, что отключился, не услышав ответа, и на сей раз спал без снов.

Когда он опять проснулся, голова была ясной и он находился один, не связанный, в комнате, залитой солнцем. С громадным усилием Эмилио перевел себя в сидячее положение и в первый раз посмотрел на свои кисти. У него не осталось сил для каких-то эмоций, он был слишком слаб даже для того, чтобы поинтересоваться, зачем это сделали.

Эмилио все еще сидел, глядя в никуда, — сгорбившийся, бледный, — когда вошел один из рунао-слуг.

— Сердце кое-кого заболеет, если он не увидит Марка, — сказал он настолько твердо, насколько мог.

Как младенцев-близнецов помещают в разные комнаты, дабы они не будили друг друга, так разделили чужеземцев. Руна знали, что физическая стойкость, демонстрируемая криками, означает, что более мелкий из этих двоих, вероятно, выживет. На выздоровление тихого они не очень надеялись и отселили его, чтобы он не терял силу от постоянных пробуждений другого.

— Этот спит, — сказала Ауиджан Сандосу. — Кое-кто приведет тебя к нему, когда он проснется.

Двумя днями позднее он снова сидел, ожидая ее и решив теперь во что бы то ни было пойти к Марку.

— Сердце кое-кого остановится, если он не увидит Марка, — настойчиво сказал Эмилио и, поднявшись, на слабых непослушных ногах двинулся к двери.

Когда он упал, рунао подхватила его и, бормоча что-то, понесла через коридор в комнату, где спал Марк.

Тут все провоняло кровью, а Марк был белый как полотно. Эмилио сел на край спального гнезда, положив свои изуродованные кисти на колени, и окликнул Робичокса по имени. Глаза Марка открылись, и в них блеснуло узнавание.

У Эмилио не было ключа к тому, что Марк сказал в течение последних часов своей жизни. По-латыни он спросил Марка, желает ли тот исповедаться. В ответ опять услышал шепот на французском. Когда Марк замолчал, Эмилио отпустил ему грехи. Тогда Марк заснул, и он тоже задремал, сидя на полу возле постели и положив голову рядом с правой рукой Марка, все еще истекавшей кровью. Несколько раз в эту ночь Эмилио чувствовал, как что-то гладит его волосы, и слышал, как кто-то говорит: «Deus vult». Возможно, это был сон.

Утром, когда в глаза ударил солнечный свет, Эмилио проснулся, одеревенелый и несчастный. Кое-как поднявшись, он вышел из комнаты и попытался заставить рунао вызвать целителя или наложить давящую повязку на кровоточащие раны между пальцами Марка. Ауиджан лишь тупо смотрела на него. Позже Эмилио спрашивал себя: соображал ли он, что нужно говорить на руанджа? Может, он опять изъяснялся на испанском? Но так и не вспомнил.

Марк Робичокс умер через два часа, так и не придя в сознание.


— Когда их подвергли этой процедуре, отец Робичокс находился в плохом физическом состоянии, — говорил Джон, — и после нее не выжил.

Эмилио поднял взгляд и увидел, что все смотрят на его руки. Он положил их на колени.

— Наверное, это было очень тяжело, — сказал отец Генерал.

— Да.

— И ты остался один.

— О нет, — мягко возразил Эмилио. — Нет. Со мной был Господь.

Он произнес это с огромной искренностью, и невозможно было понять, серьезен он или иронизирует. Выпрямившись, Сандос посмотрел в глаза Винченцо Джулиани:

— Как по-вашему? Был ли со мной Господь?

Он огляделся, всматриваясь в каждого из них: Джона Кандотти, Фелипе Рейеса, Йоханнеса Фолькера, Эдварда Бера, — и снова остановил взгляд на Джулиани, который вдруг обнаружил, что лишился голоса.

Поднявшись, Сандос подошел к двери, открыл ее. И вдруг застыл, пораженный мыслью.

— Не комедия. Не трагедия.

Тут он засмеялся — каким-то мрачным, загробным смехом.

— Возможно, фарс? — предположил Сандос. А затем он ушел.

32

Неаполь: август 2060

— Думаю, я разочаровал Супаари, — сказал Сандос на следующий день. — Работать с Энн было для него удовольствием, и они очень нравились друг другу. А я вовсе не был приятным собеседником.

— Вы были убиты горем, напуганы, истощены, — решительно заявил Фолькер.

А Джон кивнул, впервые согласившись с тем, что сказал Йоханнес Фолькер. — Да! Жалкий сотрапезник.

Сегодня голос Сандоса звучал весело и оживленно. Джулиани явно не одобрял такое странное расположение духа; Сандос его игнорировал.

— Я не уверен, что Супаари все досконально продумал, прежде чем принять меня в своем доме в качестве иждивенца. Так сказать, спонтанный жест межпланетной доброй воли. Может, он хотел в итоге передать меня правительству. — Сандос пожал плечами. — Во всяком случае, он был жизненно заинтересован в торговых аспектах этой ситуации, а из меня вышел неважный экономический советник. Супаари спросил как-то, не считаю ли я, что с Земли могут прибыть другие группы. Я сказал, что мы радировали на свою планету о нашем положении и что другие вполне могут прилететь. Но когда это произойдет, нам неизвестно. Он решил учить с моей помощью английский, поскольку это наш лингва-франка. Он уже начал перенимать его от Энн.

— Итак, ты работал как лингвист, — сказал Джулиани небрежным тоном. — По крайней мере, какое-то время.

— Да. Супаари выжал из ситуации, что возможно. Когда я достаточно окреп, чтобы разобраться, каким языком следует пользоваться, у нас было много бесед. Для него это было хорошей практикой в английском, и он многое мне объяснил. Вам следует быть ему благодарными. Большая часть того, что я понял о случившемся, поступила от него. Супаари был очень полезен.

— Как долго ты с ним пробыл? — спросил Джулиани.

— Не знаю. От шести до восьми месяцев. Все это время я учил ксан. Чудовищно сложный язык. В жизни не встречал ничего подобного. Часть шутки, я полагаю, — усмехнулся своим мыслям Эмилио.

Он встал и начал нервно прохаживаться по комнате, мешая остальным сосредоточиться.

— Ты что-нибудь слышал про насилие, о котором докладывали By и Исли? — спросил Джулиани, наблюдая, как он мечется из угла в угол.

— Нет. Я был в полной изоляции, уверяю вас. Однако могу предположить, что со свойственным им творческим пылом руна стали развивать идею Софии, что их много, а джанаата — единицы.

— Как только Аскама привела By и Исли в резиденцию Супаари, они спросили о тебе, — Джулиани сделал паузу, увидев, что Сандос вздрогнул. — Супаари сказал им, что он уже распорядился твоей судьбой и ты теперь в другом месте. Как же он выразился? А, вот: «Это больше соответствует его натуре». Можешь объяснить, почему тебя убрали из его семьи?

Раздался неприятный смех.

— Знаете, что я однажды сказал Энн Эдвардс? Бог в «почему».

Сейчас Сандос не смотрел ни на кого. Он стоял спиной к ним и смотрел в окно, осторожно, чтобы не зацепиться скрепами за ткань, отодвинув тонкую штору. Затем они опять его услышали:

— Нет. Я не знаю, что у него было на уме, но уверен, что угрызения совести его не мучили.

— Его не мучили, — повторил Джулиани негромко. — А тебя? Ты не сделал ничего такого, что могло вызвать твое изгнание?

— О Господи! — Сандос круто развернулся к нему. — Даже теперь? После всего, что вы узнали?

Он прошел к своему месту у окна и сел, дрожа от гнева. Когда Эмилио опять заговорил, его голос был очень тихим, но он явно сражался с яростью, прижав заключенные в скрепы руки к коленям, уставившись глазами в стол.

— При дворе Супаари Ва Гайджура я был на положении искалеченного иждивенца. Супаари не назовешь взбалмошным, но, полагаю, он от меня устал. Или почувствовал — когда стал достаточно сведущ в английском, — что я выполнил свою роль домашнего учителя языка и что мне пришло время занять, так сказать, иную должность. — Тут он посмотрел прямо на Джулиани. — Меня никогда не спрашивали, чем я хочу заниматься и где предпочел бы жить. А теперь я должен вывернуться перед вами наизнанку?


Когда сразу после рассвета за ним пришли, Эмилио спал. Запутавшись в паутине сна, он сперва не понял, наяву или во сне держат его чьи-то руки, а когда пришел в себя, уже не мог пошевелиться. Впоследствии Эмилио спрашивал себя: почему я не сбежал? — хотя знал, что вопрос глупый. Куда он мог уйти? Где скрыться? Столь же бессмысленно было бороться, требовать объяснений. Первый удар вырвал воздух из его легких, второй — почти лишил сознания. Зная свое дело, они не стали тратить время на дальнейшее избиение. Пока его полутащили-полунесли, Эмилио старался запомнить направление, ощущая, что дорога круто поднимается в гору. Когда они прибыли в Дворец Галатна, его голова уже была ясной и он мог дышать без боли.

Связав Эмилио руки, его поволокли мимо фонтанов, которые он видел из резиденции Супаари, через боковой вход провели во дворец, а затем вниз по коридорам, пестрящим разноцветными плитками, с полами из мрамора и яшмы, мимо внутренних двориков под сводчатыми ребристыми потолками. Даже самые простые детали интерьера покрывала позолота, стены затягивала сетка из серебряной проволоки — каждая диагональ четко обозначена, искрится драгоценными камнями: изумрудами, рубинами, аметистами, алмазами. Следуя меж конвоирами, Эмилио видел комнату с широким балдахином из желтой шелковистой ткани, вышитой бирюзовыми, ярко-красными и бледно-зелеными узорами, с кисточками и бахромой из золотой нити. Роскошное убранство комнаты довершала груда подушек, красных, голубых, цвета слоновой кости, обшитых золотой тесьмой.

Комната за комнатой — ни одной прямой линии, ни одного пустого места, ничего бесхитростного в своей простоте. Даже воздух был украшен! Всюду витали запахи: сотни ароматов, которых Эмилио не мог ни назвать, ни узнать. Это самое живописное и безвкусно декорированное место, подумал он ошеломленно, которое я когда-либо посещал. И выглядит и пахнет, точно дешевый бордель, правда, драгоценные камни здесь настоящие, а каждая драхма духов стоит, вероятно, как годовой урожай деревенской корпорации.

С каждым встречным Эмилио пытался говорить как на руанджа, так и на ксане, но никто не отвечал, и сперва он решил, что все здешние слуги немые. Пока тянулся этот длинный день, ему отдавали короткие приказы на диалекте ксана, который был ему незнаком, как аристократический немецкий может быть незнаком простолюдину. Иди туда. Сиди здесь. Жди. Эмилио старался выполнять; если понимал неверно, получал затрещину. Понять его самого никто и не пытался.

Он не был связан, но не был и свободен. Помимо него, в незримых, но прочных клетках содержались и другие пленники. Можно было перемещаться из клетки в клетку, но не внутрь дворца. Зоопарк, думал Эмилио, пытаясь найти во всем этом смысл. Я в зоопарке.

Была здесь группа необычных и странных, но очень красивых руна, несколько джанаата, а еще особи, чей вид Эмилио не мог определить с уверенностью. Руна, делившие с ним эту позолоченную неволю, приходили к нему на помощь, когда он нуждался в ней из-за своих искалеченных рук. Они были необычайно ласковы и дружелюбны, старались вовлечь его в это странное сообщество, обитавшее в богато украшенных покоях. По-своему они были добры, но казались недоразвитыми, словно их вывели только ради внешности, — с шерстью необычных расцветок, пятнистой или пестрой, а одна была полосатая, точно зебра. У большинства были мелкокостные лица с признаками вырождения, кто-то имел гриву, у кого-то почти отсутствовал хвост. Никто не говорил на диалекте руанджа, который он изучал в Кашане.

Плененные джанаата содержались в отдельном помещении и не обращали на Эмилио внимания, хотя он не заметил никакого отличия в их статусе внутри зоопарка. Они были облачены в громоздкие одеяния с головными уборами, закрывавшими их лица, более мелкие, чем у Супаари. Позже Эмилио выяснил, что они женщины, а еще позднее осознал, что они, должно быть, выполняют тут роль стерильных партнеров, про которых ему рассказывал Супаари. Эмилио обращался к ним на ксана, просил объяснить ему, что это за место, но они не откликались. Он так и не смог добиться, чтобы с ним поговорили хоть на каком-то из языков.

У Супаари его кормили нерегулярно, хотя обильно, словно домашнюю зверушку, к которой утратили интерес. Здесь же еду предоставляли в любое время, по желанию, — видимо, потому что тут было много руна, нуждавшихся в постоянной кормежке. Но ему не хотелось есть. Правда, руна так трогательно радовались, когда он принимал от них пищу. Поэтому Эмилио ел, чтобы отплатить за доброту.

Ему пришло в голову, что теперь он совершенно бесполезен и, вероятно, содержится здесь в качестве диковинки, столь же необычной и странной, как яркие безделушки, которыми, как он видел в тот первый день, набиты палаты и альковы Галатны. А затем Эмилио снабдили ошейником, украшенным драгоценными камнями, и его унижение сделалось полным. Он стал точной копией капуцина, которого держал на золотой цепочке какой-нибудь европейский аристократ шестнадцатого века.

Супаари, сколь бы холодно и высокомерно он ни держался, был, по крайней мере, умным собеседником. Ныне Эмилио пытался противостоять разрушительной силе полного интеллектуального одиночества, быть терпеливым к пустой нереальности, которую ощущал. Он решал в уме арифметические задачи или пел песни, молился, но вдруг в ужасе осознавал, что смешивает языки. Он больше не был уверен в различиях между испанским и руанджа, и это пугало его столь же сильно, как недавние трагические события. Настал день, когда Эмилио понял, что не может вспомнить имен своих соседей в Пуэрто-Рико. Я теряю рассудок, подумал он.

Все это время Эмилио был растерян и подавлен безотчетным страхом, но заставлял себя придерживаться какого-то режима, выполнять упражнения. Это веселило его сокамерников-руна, но он не сдавался. В распоряжении узников имелись пахучие ванны, изощренные и вычурные, как и все прочее в этом месте. Поскольку тут никто ему не приказывал, Эмилио выбирал воду с наименее отталкивающим запахом и старался как мог содержать себя в чистоте.


— Расскажи нам, — услышал он голос отца Генерала.

— Я думал, что меня продали в качестве зоологического образца, — сказал Эмилио Сандос, дрожа всем телом, уставившись в стол; каждое тихое слово — отдельный акт самоконтроля. — Какое-то время я полагал, что нахожусь в зверинце, которым владеет Рештар Галатны. Аристократ. Великий поэт. Автор многих песен. Господин разносторонних вкусов. На самом деле это был гарем. Подобно Клитемнестре, я должен был выучиться смирению и покорности.


Минуло три недели или месяц, когда один из охранников подошел к месту, выделенному для Эмилио, и заговорил с руна, пыхтевшими, подергивавшимися и теснившимися вокруг него. Эмилио не имел понятия, о чем речь, поскольку не прилагал никаких усилий выучить что-то, кроме самых элементарных фраз, на языке, который был тут в ходу. Наверное, это было формой протеста. Если он не станет учить язык, то и не должен здесь оставаться. Глупо, конечно. По причинам, которые Эмилио не мог сформулировать, он вдруг испугался, но успокоил себя мыслями, которые очень скоро вдребезги разобьют его душу. Он сказал себе: я в руках Господа. Что бы ни случилось со мной, случится по воле Божьей.

Ему выдали одеянье, очевидно, сшитое специально для него, так как оно пришлось впору. Одежда была тяжелой и жаркой, но лучше так, чем разгуливать нагишом. Крепко держа за руки, его отвели в простую и пустую белую комнату, лишенную мебели и запахов. Она поразила его. Эмилио испытал такое облегчение, выбравшись из сумбура, из зрительной, обонятельной и слуховой неразберихи, что едва не пал на колени. Потом он услышал голос Супаари и с забившимся сердцем ощутил прилив надежды. Супаари заберет меня домой, подумал Эмилио. Все это было какой-то ошибкой, решил он и простил Супаари за то, что тот не пришел раньше.

Когда Супаари вступил в комнату, Эмилио попытался заговорить, но стражник ударил его по затылку, и, оступившись, он упал, потеряв равновесие в непривычно тяжелом наряде. Эмилио давно перестал сердиться на плохое обращение и устыдился своей неловкости. Поднявшись на ноги, он взглядом поискал Супаари и нашел его, но затем увидел джанаата среднего роста и безграничного достоинства, с фиолетовыми глазами исключительной красоты, которые встретили и захватили взгляд Эмилио своим — столь прямым и ищущим, что ему пришлось отвести глаза. Рештар, понял он. Его дух исполнен большой учености и таланта. Супаари рассказывал ему о Рештаре: великий поэт, автор потрясающих песен, которые привели Эмилио Сандоса и его товарищей на Ракхат…

И тут Эмилио осенило, и восторг переполнил его. Он шел сюда дорогой потерь и страданий, шаг за шагом, чтобы встретиться с этим сыном Ракхата: Хлавином Китери, поэтом… возможно, даже пророком… Скорее он, чем кто-либо из его народа, мог знать Бога, которому служил Эмилио Сандос. Это был момент раскрепощения — столь желанный и столь нежданный, что Эмилио заплакал, устыдившись, что его вера разъедена зародившимся страхом и изоляцией. Он старался взять себя в руки, стать более сильным, более выносливым — лучшим инструментом для исполнения замысла своего Господа.

Бывают периоды, скажет он Рештару, когда мы оказываемся на середине жизненного пути, — моменты, равноудаленные от рождения и смерти; моменты красоты, когда природа или любовь полностью раскрываются нам; моменты ужасного одиночества — вот в такие минуты на нас нисходит священное и пронзительное понимание. Оно принесет глубокое внутреннее спокойствие или прилив захлестывающих эмоций. Может показаться, что оно пришло извне, нежданное и божественное, или из глубин души, вызванное прекрасной музыкой или дыханием спящего ребенка. Если в такие моменты мы распахиваем сердца, мироздание открывается нам — во всем своем великолепии и полноте. И когда мы переживаем такие моменты осознания, наши сердца жаждут запечатлеть его навеки в словах, дабы остаться верными его высшей правде.

Он скажет Рештару: «Когда мой народ искал имя для правды, которую мы чувствуем в эти моменты, он назвал ее Богом, а когда это понимание воплощается в вечной поэзии, мы зовем ее молитвой. Услышав твои песни, мы поняли: ты тоже нашел слова для того, чтобы назвать и сохранить такие моменты правды. Мы знали, что твои песни были зовом Бога, дабы привести нас сюда и узнать тебя…»

Он скажет Рештару: «Я здесь, чтобы изучать твою поэзию и рассказать тебе о нашей».

Вот почему я жив, сказал он себе и всей душой возблагодарил Господа за то, что тот позволил ему пребывать здесь и наконец понять все это…

Сосредоточенный на прихлынувших мыслях, захваченный уверенностью в своей правоте, Эмилио почти не следил за диалогом, продолжавшимся без его участия, хотя тот происходил на диалекте ксана, на языке Супаари. Он не был шокирован, когда с него сняли одежду. Нагота сделалась привычной. Эмилио знал, что он инопланетянин и что его тело представляет такой же интерес для ученого, как и его мышление. Какой образованный человек не ощутил бы любопытства, впервые видя иной разумный вид? Кто не стал бы комментировать странность почти полной безволосости, неразвитый нос? Необычные темные глаза… удивительное отсутствие хвоста…


— … но соразмерные пропорции, элегантная мускулатура, — говорил Рештар.

Восхищаясь этой грациозной миниатюрностью, он задумчиво двигался вокруг экзотического тела, выставив одну руку, и своими острыми когтями оставлял на безволосой груди тонкие линии, на которых вскоре проступали красные бусинки. Он провел ладонью вокруг плеча и, разглядывая изгиб шеи, охватил ее своими кистями, отметив ее хрупкость: да ведь этот позвоночник можно переломить одним движением. Его руки двинулись снова, легонько гладя безволосую спину, опустились ниже — к причудливой пустоте, к пленительной уязвимости бесхвостия. Отступив, он увидел, что чужеземец дрожит. Удивленный столь быстрым откликом, Рештар надвинулся, чтобы проверить готовность, — подняв подбородок чужеземца, посмотрел прямо в темные нечитаемые глаза. Его собственные глаза сузились, оценивающе приглядываясь к жертве: голова быстро отвернулась, демонстрируя покорность, глаза закрылись, все тело затряслось. Жалкий в некотором отношении и необученный, но невероятно привлекательный.

— Повелитель? — напомнил о себе торговец. — Ты доволен?

— Да, — сказал Рештар, отвлекаясь.

Он посмотрел на Супаари, затем нетерпеливо подтвердил:

— Да. Мой секретарь работает над юридической стороной договора. Ты можешь заключить контракт по вязке с моей сестрой на любую дату, которая тебе подходит. Брат, да будут у тебя дети.

Его взгляд вернулся к чужеземцу.

— Теперь оставьте меня, — велел он, и Супаари Ва Гайджур, произведенный в Основатели нового рода за свою службу Рештару Галатны, вместе с охранником, доставившим Сандоса из сераля, пятясь покинул комнату.

Оставшись наедине с диковинной тварью, Рештар сделал еще один круг, но остановился позади чужеземца. Затем он сбросил собственную одежду и некоторое время стоял с закрытыми глазами, сосредоточившись на восприятии запаха, более интенсивного, более сложного, чем раньше. Мощный, будоражащий аромат, бесподобный и неотразимый. Мускусное благоухание незнакомых аминов, странных масляных и каприновых углеродных цепей, затуманенное простыми строгими диоксидами прерывистого дыхания и сдобренное запахом крови, содержащей железо.

Хлавин Китери, Рештар Дворца Галатны, величайший поэт своего века, который облагораживал презираемое, возвеличивал обычное, увековечивал мимолетное, чье своеобразное вдохновение сначала концентрировалось, а затем высвобождалось, усиливаясь несравненным и беспрецедентным, глубоко вдохнул. Об этом будут петь в течение поколений, подумал он.


Язык, труд его жизни и его услада, язык, который Эмилио Сандос начал забывать в заточении, ныне отказался ему служить. Содрогаясь в неистовых волнах унижения, он обонял тошнотворную железистую вонь собственного ужаса. Лишенный дара речи, он был неспособен даже мысленно подобрать слово для неописуемого обряда, в котором ему предстояло исполнить неведомую роль, — даже когда его схватили сзади за руки. Но когда мощные хватательные ступни стиснули его лодыжки, а сзади прижался живот и началось прощупывание, Эмилио оцепенел от бездонного ужаса, наконец поняв, что сейчас произойдет. Проникновение исторгло вопль из его глотки. А после стало еще хуже.

Спустя десять минут его оттащили в незнакомую комнату — истекающего кровью, всхлипывающего. Оставшись один, Эмилио блевал, пока не изнемог. Долгое время он ни о чем не думал, лишь неподвижно лежал, открыв глаза в углублявшуюся темень. В конце концов пришел слуга, чтобы отвести его к ваннам. К этому моменту жизнь Эмилио безвозвратно поделилась на «до» и «после».


Тишину кабинета отца Генерала нарушил Йоханнес Фолькер:

— Я не понял. Чего хотел от вас Рештар?

«Боже, — думал Джулиани, — у гениальности, возможно, есть пределы, но глупость безгранична. Как я мог поверить…». Закрыв глаза, он услышал голос Эмилио, тихий, мелодичный и опустошенный:

— Чего он хотел от меня? Да того же, полагаю, чего педераст хочет от маленького мальчика. Славной, тугой норки.

В наступившем остолбенелом молчании Джулиани поднял голову. «Романита, — подумал он, — римский дух. Знай, что делаешь, и поступай без жалости, когда момент настал».

— Ты кто угодно, но только не трус, — сказал Эмилио Сандосу отец Генерал. — Расскажи нам.

— Я все рассказал.

— Сделай так, чтобы мы поняли правильно.

— Мне наплевать, как вы понимаете. Это ничего не изменит. Думайте, что хотите.

Джулиани пытался вспомнить название рисунка Эль Греко: эскиз умирающего испанского дворянина. Романита исключает эмоции, сомнения. Это должно произойти сейчас, здесь.

— Ради собственной души — скажи это.

— Я не продавал себя, — яростным шепотом сказал Сандос, не глядя ни на кого. — Меня продали.

— Этого недостаточно. Скажи все!

Сандос сидел неподвижно, глядя в пустоту и дыша с механической регулярностью, словно бы тщательно планировал и выполнял каждый вздох; пока не наступил миг, когда Эмилио вдруг отшатнулся от стола, упершись ногой в край, и перевернул его, развалив на куски, — в вулканическом взрыве ярости, расшвырявшем остальных по краям комнаты. Лишь отец Генерал остался на прежнем месте, а все звуки мира свелись к тиканью старинных часов и хриплому тяжелому дыханию человека, одиноко стоявшего в центре комнаты, чьи губы складывали слова, которые они едва могли слышать:

— Я не давал согласия.

— Скажи это, — неумолимо повторил Джулиани. — Так, чтобы мы слышали.

— Я не был проституткой.

— Нет. Не был. Кто же ты был тогда? Скажи это, Эмилио.

Отделяя каждое слово, измученный голос наконец выдавил:

— Я был изнасилован.

Они видели, чего ему стоило это произнести. Он стоял, слегка покачиваясь, с застывшим лицом. Джон Кандотти выдохнул: «Мой Бог», — и где-то на дне своей души Эмилио Сандос нашел ржавое и хрупкое железо рыцарских доспехов, напомнившее ему, что надо повернуть голову и мужественно стерпеть сочувствие в глазах Джона.

— Ты так думаешь, Джон? Это был твой Бог? — спросил он с ужасающей вкрадчивостью. — Видишь ли, для меня как раз в этом дилемма. Потому что, если Бог вел меня к Божьей любви, как это казалось, если я признаю, что красота и восторг были реальны и истинны, тогда остальное тоже было волей Божьей, и это, господа, повод для горестных раздумий. Но если я просто обманутая обезьяна, слишком серьезно воспринявшая ворох старых сказок, тогда я виновник своих бед и гибели моих товарищей и вся эта история становится фарсовой, не так ли? Учитывая обстоятельства, я нахожу, что проблема атеизма в том, — продолжал он с академической аккуратностью, каждым едким словом электризуя воздух, — что мне некого презирать, кроме себя. Если же я предпочту верить, что Господь порочен, тогда у меня, по крайней мере, будет утешение в ненависти к Богу.

Эмилио наблюдал, как на лицах слушателей проступает понимание. Что они могли сказать ему? Он почти смеялся.

— Угадайте, о чем я думал за секунду перед тем, как мной попользовались впервые, — предложил Эмилио, снова начав прохаживаться. — Это забавно. Это очень смешно! Видите ли, я был напуган, но не понимал, что происходит. Я не представлял… да и кто мог представить такое? Я в руках Господа, думал я. Я любил Бога и доверял Его любви. Занятно, не правда ли? Я убрал всякую защиту. У меня не было ничего, кроме любви Господа. И меня изнасиловали. Я был нагим пред Богом, и меня изнасиловали.

Взволнованная ходьба прервалась, когда он услышал собственные слова; его голос сорвался, когда Эмилио до конца осознал свою опустошенность. Однако он не умер, не провалился сквозь землю, а, переведя дух, посмотрел на Винченцо Джулиани, который встретил его взгляд и не отвел свой.

— Расскажи нам.

«Два слова. Это самое трудное, — подумал Винченцо Джулиани, — что я когда-либо делал».

— Вы хотите еще! — спросил Сандос, не веря своим ушам. Затем он снова сорвался с места, не в силах сохранять неподвижность или молчать.

— Я могу засыпать вас подробностями, — предложил он, теперь став театрально экспансивным и беспощадным. — Это продолжалось… я не знаю, как долго. Месяцы. Они казались вечностью. Он делил меня со своими друзьями. Я сделался весьма модным. Немало изысканных субъектов приходило попользоваться мной. Думаю, это было формой дегустации. Иногда, — остановившись, сказал Эмилио, глядя на каждого из них и ненавидя за то, что они стали свидетелями его признания, — иногда там бывали зрители.

Джон Кандотти закрыл глаза и отвернулся, а Эдвард Бер молча плакал.

— Прискорбно, не правда ли? Дальше будет хуже, — заверил Сандос со свирепым весельем, двигаясь как слепой. — Импровизированные стихи были продекламированы. Были сочинены песни, описывающие новый опыт. И концерты, конечно, были переданы по радио — в точности как и те, которые слышали мы… Аресибо еще коллекционирует записи? Должно быть, вы уже слышали и те творения, где поется обо мне. Это не молитва. Боже! Не молитва — порнография. Песни звучали очень красиво, — признал он, скрупулезно точный. — Меня заставляли слушать, хотя я был, пожалуй, неблагодарным ценителем этого искусства.

Сандос осмотрел их, одного за другим, бледных и безмолвных.

— Вы достаточно услышали? Как вам такая деталь: их возбуждал запах моего страха и моей крови. Хотите еще? Желаете узнать в точности, сколь темной может сделаться ночь души? — спросил он, теперь подстрекая их. — Был момент, когда мне пришло в голову спросить себя, является ли скотство грехом для скотины, — ведь моя роль на этих празднествах была, без сомнения, именно такой.

Фолькер внезапно двинулся к двери.

— Вам хочется блевать? — заботливо спросил Сандос, наблюдая, как Фолькер покидает комнату. — Не стыдитесь! — крикнул он. — Со мной это происходит постоянно.

Сандос повернулся лицом к остальным.

— Он хотел, чтобы, так или иначе, это было моей виной, — сообщил он, оглядев всех и задержав взгляд на Кандотти. — Он неплохой парень, Джон. Такова человеческая природа. Он хотел, чтоб это было какой-то ошибкой, которую сделал я, а он бы не сделал, каким-нибудь изъяном во мне, который он бы не разделил; чтобы он мог думать, что с ним этого бы не случилось. Но это не было моей виной. Это была или слепая, глупая, дурацкая судьба, от начала и до конца, — и в этом случае мы все, господа, заняты не тем; или это был Бог, которого я не могу почитать.

Сотрясаемый дрожью, Эмилио ждал, взглядом вызывая их на разговор.

— Нет вопросов? Нет обсуждения? Нет утешений для страждущего? — спросил он с едкой веселостью. — Я предупреждал вас. Я говорил, что вы не захотите этого знать. Теперь вы хлебнули отравы. Теперь вам придется жить с этим знанием. Но это было мое тело. Это была моя кровь, — сказал он, задыхаясь от ярости. — И это была моя любовь.

Внезапно замолчав, Сандос наконец отвернулся от них. Никто не двигался, они прислушивались к его неровному дыханию, то замедлявшемуся, то вновь ускорявшемуся.

— Джон остается, — сказал он в конце концов. — Все остальные — вон.

Дрожа, он смотрел на Джона Кандотти, дожидаясь, пока все выйдут. Направляясь к выходу, Джулиани грациозно переступил через обломки на полу; брат Эдвард помедлил у двери, подождав, пока пройдет Фелипе Рейес, сжавший белые губы, но наконец тоже ушел, с тихим щелчком затворив дверь. Больше всего сейчас Джон хотел отвернуться, уйти вместе с остальными, но он знал, для чего он здесь, поэтому остался и постарался быть готовым к тому, что придется услышать.

Когда они остались одни, Сандос снова начал расхаживать и говорить, и пока он незряче метался из угла в угол, с его губ срывались тихие ужасные слова:

— Спустя какое-то время новизна развлечения сошла на нет, и приходить стали главным образом охранники. Теперь меня держали в маленькой каменной комнате без светильников. Было очень тихо, и я слышал только свое дыхание и кровь, звенящую в ушах. Затем дверь открывалась, и я видел за ней вспышку света. — Эмилио ненадолго умолк, не понимая, что тут явь, а что — сон, обернувшийся кошмаром. — Я никогда не знал, принесли они еду или… или… Они держали меня в изоляции, потому что мои крики беспокоили остальных. Моих коллег… Тех, кого ты видел на рисунке, — тогда, в Риме, помнишь? Наверное, это нарисовал кто-то из гарема. Мне его передали однажды вместе с едой. Ты и представить не можешь, что я почувствовал. Бог оставил меня, но кто-то помнил и думал обо мне.

Тут он остановился и в упор посмотрел на Джона Кандотти, оцепеневшего, точно кролик под взглядом кобры.

— В конце концов я решил, что убью следующего, кто войдет в эту дверь, следующего, кто… коснется меня.

Сандос опять зашагал, вскидывая и опуская руки, стараясь объяснить, заставить Джона понять.

— Я… Бежать было некуда. И я подумал: «Я должен перейти к нападению, и тогда меня оставят в покое. Тогда меня убьют». Я думал: «В следующий раз, когда кто-нибудь придет сюда, один из нас умрет. Мне все равно кто». Но это была ложь. Потому что мне было не все равно. Они меня заездили, Джон. Они меня заездили. Я хотел умереть.

Снова остановившись, он беспомощно взглянул на Кандотти:

— Я хотел умереть, но вместо меня Бог взял ее. Почему, Джон?

Джон этого не знал. Но этот вопрос ему много раз задавали неутешные осиротевшие люди, и он ответил Эмилио так, как отвечал им:

— Потому, я полагаю, что души не взаимозаменяемы. Ты не можешь сказать Господу: «Возьми меня взамен».

Сандос не слушал.

— Я не спал — долгое время. Я ждал, когда дверь откроется, и думал о том, как убить без помощи рук…

Он все еще стоял перед Кандотти, но больше не видел его.

— Итак, я ждал. Проваливался в сон на несколько минут. Но было так темно, что сознание стало путаться, и я уже не понимал, открыты мои глаза или закрыты. А потом услышал шаги, поднялся и встал в дальнем углу, чтобы можно было разбежаться, и дверь открылась, и я увидел силуэт, и он был какой-то странный. Мои глаза узнали ее, но тело было на взводе. Это было как… камень из пращи. Я врезался в нее с такой силой… Джон, я слышал, как в ее груди сломались кости.


Эмилио отчаянно пытался смягчить удар, спружинив своими загубленными руками, но прежде чем смог их поднять, оба они врезались в каменную стену, и столкновение сокрушило Аскаму.

Он обнаружил, что лежит на полу, удерживая свой вес на коленях и локтях, а под ним — смятое тело Аскамы, и ее лицо так близко к его лицу, что он смог расслышать ее шепот. Девочка улыбнулась ему — кровь пузырилась на губах, сочилась из ноздрей. «Видишь, Мило? Твоя семья пришла за тобой. Я нашла тебя для них». Затем он услышал голоса, человеческие голоса, и поднял взгляд от трупа Аскамы, ослепленный светом второго восхода, льющимся в открытую дверь. Увидел их глаза с одной радужной оболочкой, не веря себе и страшась, как, наверное, боялась его Аскама, впервые встретившись с ним. Увидел, как потрясение сменилось отвращением.

— Боже, вы убили ее, — сказал мужчина постарше.

Затем он умолк, разглядев ошейник, усыпанный драгоценными камнями, нагое тело, украшенное пахучими лентами, засохшие и кровавые свидетельства последнего рода занятий священника.

— Боже, — повторил он.

Второй из них кашлял и прижимал к носу рукав, прикрываясь от вони, в которой смешались запахи крови, пота, духов.

— Я By Ксинг-Рен, а это мой коллега, Тревор Исли. Организация Объединенных Наций, комитет внешних сношений, — наконец сказал он. И добавил, не сдержав презрения в голосе: — А вы, должно быть, отец Сандос.

Тут раздался звук, похожий на смех, шокирующий и возмутительный, который перешел в поскуливание и визг. Истерика длилась долго и прекратилась только тогда, когда Эмилио выдохся. Но они так и не добились от него ничего вразумительного.


— Почему, Джон? Почему все случилось именно так, если этого не хотел Бог? Я думал, что понимаю…

Его голос смолк, и Кандотти ждал, не зная, что сказать или сделать.

— Сколько же лет прошло, Джон?

Застигнутый врасплох внезапной сменой темы, Джон нахмурился и покачал головой, не поспевая за мыслями Сандоса.

— А я подсчитал. Двадцать девять лет. Я запутался в вопросах времени, но мне было пятнадцать, а сейчас вроде как сорок пять…

Сандос осел на пол. Подойдя к нему, Джон опустился рядом на колени, а Эмилио плакал, шепча слова, тихие и четкие:

— Понимаешь, я знаю множество людей, давших обет безбрачия, заключивших соглашение. Они по-разному следуют ему, кто-то даже ищет окольных путей. Но штука в том, что я этого не делал. И я… я думал, что понял. Это была тропа к Богу, и я думал, что понял. Бывают моменты, Джон, когда твоя душа подобна огненному шару, и она тянется ко всему и ко всем одинаково. Я думал, что понял.

Эмилио вытер глаза, прерывисто вздохнул, а когда вновь заговорил, его голос был нормальным, обыденным, усталым и от этого звучал еще печальнее:

— Как бы то ни было, мне исполнилось, кажется, сорок четыре, когда это… когда… это случилось, — выходит, прошло около двадцати девяти лет.

Его губы растянулись в ужасную улыбку, и он начал смеяться, поблескивая безрадостными глазами.

— Джон, если это сделал Бог, то сотворить такое с давшим обет безбрачия — дьявольская шутка. А если Бог этого не делал, то кто тогда я? — Он беспомощно пожал плечами. — Безработный лингвист с множеством мертвых друзей.

Он снова заплакал.

— Они погибли оттого, что я верил. Джон, они все мертвы. Я так старался понять, — прошептал Сандос. — Кто может простить меня? Я не уберег своих друзей…

Джон Кандотти притянул его к себе, обхватив руками и раскачиваясь, пока они оба плакали. Затем Джон прошептал:

— Я прощаю тебе, — и произнес первые слова обряда отпущения грехов: — Absolvo te… absolvo te…

Горло перехватило, но главные слова были произнесены.


— Это злоупотребление властью, — шипел Фелипе Рейес. — Вы не имели права… Господи, разве можно подвергать человека такой пытке?

— Это было необходимо.

От своего кабинета отец Генерал быстро прошел по длинному гулкому коридору и, распахнув застекленные двери, вышел в сад, надеясь собраться с мыслями на солнце и в тишине. Но Рейес последовал за ним, возмущенный тем, что Эмилио Сандоса вынудили исповедаться в присутствии стольких свидетелей.

— Зачем вы принуждали его? — упорствовал непреклонный Рейес. — Хотели насладиться властью, потешить свое самолюбие…

Развернувшись к нему, Джулиани ледяным взглядом заставил священника умолкнуть.

— Это было необходимо. Будь он художником, я приказал бы ему перенести свою муку на холст. Будь он поэтом, я велел бы написать стихи. Поскольку Эмилио тот, кто он есть, я заставил его говорить об этом. Так было надо. А наш долг был выслушать его.

Еще секунду Фелипе Рейес смотрел на своего начальника, затем сел на скамью, окруженную летними цветами, залитую слепящим солнцем, — потрясенный, но все еще не убежденный. Здесь росли подсолнухи, желтые лилии, гладиолусы, а откуда-то ветер приносил запах роз. Близился вечер, ласточки уже не летали, и громче звенел хор насекомых. Отец Генерал сел рядом с Фелипе.

— Вы бывали во Флоренции, Рейес?

Откинувшись на спинку скамьи, Фелипе осклабился с раздраженным непониманием.

— Нет, — язвительно ответил он. — Я не увлекаюсь туризмом, Сэр.

— Жаль. Видите ли, там есть серия скульптур Микеланджело, на которую стоит посмотреть, — «Пленники». Из огромной бесформенной глыбы возникают фигуры рабов: головы, плечи, торсы, — устремленные к свободе, но наполовину увязшие в камне. Есть души, Рейес, мятущиеся и томящиеся в плену. Есть души, которые пытаются вырвать себя из собственной бесформенности. Сломленный и покалеченный, Эмилио Сандос упорно продолжает искать смысл в том, что с ним случилось. Он все еще старается найти во всем этом Бога.

Несколько секунд Фелипе Рейес осмысливал сказанное и, хотя он был слишком упрям, чтобы сразу согласиться с Джулиани, все-таки признал:

— Выслушав его исповедь, мы помогли ему.

— Да. Мы помогли ему. И должны помогать снова и снова, пока он не найдет смысл.

В этот миг вся размеренная, благоразумная, полная сдержанности и здравого смысла жизнь Винченцо Джулиани показалась ему пустой и суетной.

— Он истинный праведник, Рейес. Всегда им был. Он еще крепко увяз в бесформенном камне, но сейчас он ближе к Богу, чем любой из нас. А у меня даже нет мужества, чтобы завидовать ему.


Они еще долго сидели в золотистом свете и мягком воздухе угасающего августовского дня, слушая тихие звуки сада. Затем к ним присоединился Джон Кандотти. Остановившись напротив скамьи, по другую сторону садовой дорожки, он грузно опустился на траву, положив голову на руки.

— Тяжело? — спросил отец Генерал.

— Да. Очень.

— Почему погибла Аскама?

— Наверное, это можно назвать неумышленным убийством. — Джон лег на спину, примяв траву. — Нет, — поправил он сам себя. — Это не был несчастный случай. Он намеревался убить, но при самозащите. А что погибла именно Аскама — трагическая случайность.

— Где он сейчас?

Кандотти устало посмотрел на них.

— Я отнес его в его комнату. Спит мертвым сном… Зловещая метафора. В общем, он спит. С ним Эд.

После паузы он прибавил:

— Надеюсь, Эмилио полегчало. Лучше бы мне никогда не слышать такого, но я действительно думаю, что теперь ему лучше. — Джон ладонями закрыл глаза. — Видеть все это в снах. Друзей, детей… Теперь мы знаем.

— Теперь мы знаем, — согласился Джулиани. — Я все пытаюсь понять, почему подозрение в проституции казалось менее ужасным, чем открывшаяся истина. Тот же самый акт физической близости.

Сейчас он не был отцом Генералом. Он был просто Винчем Джулиани, не знающим всех ответов. Сам того не сознавая, он шел тропой рассудительности, по которой следовала в самые страшные для нее годы София Мендес.

— Полагаю, у проститутки есть по крайней мере иллюзия собственного достоинства. Это сделка. Предполагается какой-то элемент согласия.

— В проституции больше достоинства, — грустно предположил Фелипе Рейес, — чем в групповом изнасиловании. Даже если это группа поэтов.

Внезапно Джулиани поднес ладони ко рту:

— Как страшно думать, что тебя соблазнил и изнасиловал Господь.

«А затем вернуться обратно и сдаться на нашу милость», — уныло подумал он.

Джон сел и воспаленными глазами уставился на отца Генерала:

— Вот что я вам скажу. Если выбирать между презрением к Эмилио и ненавистью к Богу…

Прежде, чем Джон успел сказать что-то, о чем бы потом пожалел, вмешался Фелипе Рейес:

— Эмилио не заслуживает презрения. Но Господь не насиловал его, даже если сейчас Эмилио понимает это именно так.

Откинувшись на спинку кресла, он посмотрел на древние оливы, обозначавшие границу сада.

— Есть старое еврейское предание, в котором говорится, что в начале времен Бог был повсюду и во всем. Но чтобы завершить сотворение мира, Богу пришлось, так сказать, освободить от Своего присутствия часть Вселенной, дабы там могло существовать что-то помимо Него. Поэтому Он сделал вдох, и в тех местах, откуда Бог удалился, существует мироздание.

— Значит, Бог просто ушел? — спросил Джон, сердясь на то, что Эмилио переживал как личную трагедию. — Покинул мироздание? А вы, приматы, копошитесь и разбирайтесь без меня.

— Нет. Он наблюдает за нами. Он радуется. Он плачет. Он следит за духовной драмой человеческой жизни и придает ей смысл тем, что любит нас и помнит.

— Евангелие от Матфея, глава десятая, стих двадцать девятый, — негромко произнес Винченцо Джулиани. — «И ни одна малая птица не упадет на землю без воли Отца вашего».

— Но птица все-таки падает, — сказал Фелипе. Какое-то время они сидели молча, и каждый думал о своем.

— Знаете, он всегда был хорошим священником, — снова заговорил Фелипе, вспоминая, — но в то время, когда они планировали миссию, что-то в нем изменилось. Это походило… я не знаю, как сказать, но временами он прямо-таки… воспламенялся. — Фелипе красноречиво взмахнул руками. — В его лице проступало что-то возвышенное, прекрасное — и неземное. И я думал: вот высшая награда для священника… Словно бы Господь принял его любовь и воздал за нее сторицей.

— А теперь, — произнес отец Генерал усталым голосом, сухим, как августовская трава, — медовый месяц закончился.


Солнце было уже довольно высоко, когда Эдвард Бер проснулся от звяканья чашки, неловко поставленной на блюдце. Моргая, он приподнялся из деревянного кресла, в котором провел ночь, и застонал: ноги затекли и не слушались. Затем увидел Эмилио Сандоса, стоявшего у ночного столика и осторожно опускавшего на него чашку с кофе; сервоприводы разжали хватку почти столь же быстро, как это сделала бы здоровая рука.

— Который час? — спросил Эд, потирая шею.

— Начало девятого, — отозвался Сандос.

Он присел на край кровати, глядя, как брат Эдвард потягивается и трет глаза.

— Спасибо. За то, что остались со мной. — Брат Эдвард пытливо посмотрел на него.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — ответил Эмилио, и его слова прозвучали непривычно легко и свободно. — Я чувствую себя хорошо.

Он встал и, подойдя к окну, отодвинул штору. Вид отсюда был не слишком живописный: гараж да часть горного склона.

— Раньше я был неплохим бегуном на средние дистанции, — по-свойски доверительно сказал Сандос. — Сегодня утром я одолел полкилометра. И большую часть пути пришлось пройти шагом. — Он пожал плечами. — Неплохо для начала.

— Совсем неплохо, — согласился Эдвард Бер. — Вы и с кофе хорошо управились.

— Угу. Не раздавил чашку. Только пролил немного. — Сандос задернул штору. — А сейчас собираюсь принять душ.

— Вам помочь?

— Нет. Спасибо. Сам справлюсь.

Не рассердился, отметил брат Эдвард, наблюдая, как Эмилио выдвигает из комода ящик и вынимает чистую одежду. Пусть не очень быстро, но Сандос все сделал отлично. Когда он двинулся к двери, брат Эдвард снова заговорил.

— Знаете, это еще не кончилось, — предупредил он. — Через такое нельзя перескочить сразу.

Некоторое время Эмилио смотрел в пол, затем вскинул взгляд.

— Да. Знаю. — Помолчав несколько секунд, он спросил: — Кем вы были раньше? Санитаром? Терапевтом?

Фыркнув, Эдвард Бер потянулся за кофе.

— И близко нет. Я был фондовым брокером. Специализировался на компаниях-банкротах.

Он не ждал, что Сандос поймет. Большинство священников, давших обет бедности, было безнадежно невежественно в финансовых вопросах.

— Это предполагало признание ценными вещей, которых другие люди не ценили, и заставляло ценить вещи, которые другие считали бесполезными.

Сандос намека не понял.

— Вы преуспевали?

— О да. Я многого добился.

Брат Эдвард поднял чашку и сказал:

— Спасибо за кофе.

Он проводил Сандоса взглядом, а затем, неподвижно сидя в тишине, Эдвард Бер начал утреннюю молитву.


Около десяти утра раздался металлический стук в дверь. «Входите», — откликнулся отец Генерал и не удивился, увидев, что в кабинет входит Эмилио Сандос. Без затруднений справившись с дверной ручкой, тот закрыл за собой дверь.

Джулиани хотел было встать, но Эмилио сказал:

— Нет. Сядь, пожалуйста. Я пришел… я хотел поблагодарить тебя. Наверняка тебе было нелегко.

— Это было жестоко, — признал Винч Джулиани. — Ведь я мог только слушать.

— Нет. Ты сделал больше.

Сандос оглядел кабинет, показавшийся странно пустым. Неожиданно он хмыкнул и потянулся к волосам, словно хотел расчесать их пальцами, — старая привычка, из-за которой сейчас могли запутаться суставные механизмы скреп. Эмилио опустил руки.

— Извини за стол. Он был дорогим?

— Бесценным.

— Назови сумму.

— Забудь об этом. — Джулиани откинулся в кресле. — Ну что ж, ты выглядишь лучше.

— Да. Я хорошо спал. Готов спорить, что бедняга Кандотти не сомкнул глаз, но я спал отлично. — Эмилио улыбнулся: — Джон — молодчина. Спасибо, что привлек его к делу. И Эда. И Фелипе. Даже Фолькера. Я бы не смог…

Его лицо исказилось, и он отвернулся, но тут же снова посмотрел на Джулиани.

— Это было как… как промывание желудка.

Джулиани не ответил, и Эмилио продолжал с легкой иронией:

— Я где-то слышал, что исповедь облегчает душу.

Джулиани дернул уголком рта:

— Это именно тот принцип, коим я руководствовался.

Эмилио подошел к окну. Из кабинета открывался лучший вид, чем из его комнаты. Высокий пост имеет свои преимущества.

— Ночью мне снился сон, — сказал он негромко. — Я стоял на дороге, а рядом не было никого. И во сне я сказал: «Я не понимаю, но могу научиться, если ты станешь меня учить». Думаешь, кто-нибудь слушал?

Он не отводил взгляда от окна.

Джулиани встал и подошел к книжному шкафу. Выбрав маленький том с потрескавшимся кожаным переплетом, он перелистал страницы и протянул томик Сандосу.

Повернувшись, тот принял книгу и посмотрел на корешок.

— Эсхил?

Джулиани указал на отрывок, и какое-то время Эмилио медленно переводил в уме с греческого. Наконец он произнес:

— В нашем сне боль, кою нельзя забыть, падает, капля за каплей, на сердце, пока, в нашем отчаянии, против нашей воли, через ужасную милость Бога не приходит мудрость.

— Хвастун.

Эмилио засмеялся, но, снова отвернувшись к окну, перечитал отрывок еще раз. Вернувшись к письменному столу, Джулиани сел, ожидая, пока Сандос заговорит.

— Меня интересует, могу ли я остаться здесь еще на какое-то время, — сказал Эмилио. Он сам не ожидал, что попросит об этом. Он собирался уехать. — Я не хочу навязываться. Ты был очень терпелив.

— Вовсе нет.

Сандос не обернулся, чтобы посмотреть на отца Генерала, но Джулиани услышал, как изменился его тон:

— Я не знаю, священник ли я. Я не знаю… не знаю… совсем ничего не знаю. Я даже не знаю, следует ли мне этого желать.

— Оставайся, сколько захочешь.

— Спасибо. Ты был очень терпелив, — повторил Эмилио. Он подошел к двери, и заключенные в скобы пальцы аккуратно взялись за ручку.

— Эмилио, — окликнул отец Генерал, не повышая голоса, благо в комнате было тихо. — Я посылаю другую группу. На Ракхат. Полагаю, тебе следует знать об этом. Мы могли бы тебя использовать. В качестве переводчика.

Сандос застыл.

— Слишком рано, Винч. Слишком рано об этом думать.

— Конечно. Я просто считал, что тебе следует знать.

Эмилио покинул кабинет. Не сознавая, что делает, ведомый давней привычкой, Винченцо Джулиани поднялся, подошел к окну и долго стоял, глядя через поросший травой открытый двор на панораму, в которой смешались средневековые строения и нагромождение скал, правильный сад и искривленные деревья, — декорацию величественную и издревле прекрасную.

Благодарность

Как бывший ученый, я ощущаю себя неловко без примечаний и обширной библиографии; даже как романист, я полагаю, что должны быть названы некоторые из множества источников, которые я использовала. Из романа «Голод памяти» Ричарда Родригеса я узнала, как живут стипендиаты. Великолепная проза Алена Корбина, его книга «The Foul and the Fragrant», послужила источником вдохновения для ранней поэзии Рештара. Я благодарю госпожу Ивинс за понимание Техаса, черепах, броненосцев и за ее книгу «Молли Ивинс не может сказать это, не правда ли?» («Molly Ivins Can't say That, Can She?»), благодаря которой смог заговорить Д. У. Идея о мимикрии хищников, почерпнутая в «Новых динозаврах» Дугала Диксона, показалась мне слишком захватывающей, чтобы ее не использовать. Момент озарения Эмилио, описанный в последней главе, был вдохновлен теологией Артура Грина в «Seek My Face, Speak My Name». И наконец, Дороти Даннет может считать «Птицу малую» одной длинной благодарственной записью за ее роскошную лаймондовскую серию.

Спасибо также моей матери, Луизе Дьюинг Дориа, чье отношение «Просто делай это» намного опередило рекламный ролик, и моему отцу, Ричарду Дориа, который всегда воспринимал меня всерьез. Маура Кирби поверила в эту книгу гораздо раньше меня. Дон Рассел помогал мне выбираться из сюжетных тупиков, сконструировал «Стеллу Марис» и является источником чувства юмора Эмилио. Мэри Дьюинг учила меня, как нужно писать; наша пятнадцатилетняя переписка была моей учебой. Мэри также читала все черновики этой книги и всякий раз находила способ сделать текст лучше. Много друзей помогали мне улучшить рукопись; я благодарю Томаша и Марию Рыбак, Вивиан Сингер и Дженнифер Такер — в частности, за критическое чтение в критические времена. Чарлз Нелсон и Элена Фиоре были ключевыми звеньями в общении с издательским миром. Стэнли Шмит подбадривал меня и наделял бесценными советами. Мэри Фиоре делала то же самое, а затем распахнула двери, которые вели к Дженнифер Мак Глэшэн, Мириам Годерич и моему неукротимому агенту, Джейн Дайстил. И я всегда буду благодарна Дэвиду Розенталю из «Villard» и Леоне Невлер из «Ivy-Fawcett» за их поддержку и веру в эту книгу. И я приношу величайшую благодарность всему коллективу «Villard», очень много сделавшему для этой книги и снисходительно сносившему беспокойство новичка-автора. Рэй Буко, иезуит, прочитал последний черновик «Птицы малой» и подтвердил, что настоящие иезуиты действительно похожи на моих. Но ответственность за все возможные ошибки в изображении жизни иезуитов я, как автор, полностью беру на себя. Спасибо также сотрудницам библиотеки Кливленда, облегчившим мне поиск справочной литературы.

В заключение обращаюсь к Дону и нашему сыну, Даниэлю, которые никогда не сетовали на недостаток времени, внимания и любви, расточаемых мной на вымышленных героев, в то время как самые дорогие мне люди пребывали рядом. Спасибо, парни. Вы — лучшие.

Примечания

1. Язык (исп.). — Здесь и далее примеч. ред.

2. Парнишка, девчонка (исп.).

3. Прежде, недавно (исп.).

4. Да, мамочка (исп.).

5. «Реляции иезуитов» — коллективный труд, в Составлении которого принимали участие Поль Ле Жен, Бартелеми Вимон, Жером Лалеман, Поль Рагено, Франсуа Ле Мерсье, Жан де Бребеф. Большая часть реляций была опубликована в Париже в 1632–1672 гг. В реляциях подробно, хотя и далеко не беспристрастно, рассказывается о жизни Новой Франции, о ее городах и отдаленных форпостах, о светской деятельности иезуитов и их постоянном вмешательстве в дела колонии, о повседневных трудах и заботах миссионеров. Но больше всего внимания уделяется в реляциях описанию жизни индейских племен, их нравов, обычаев, верований, языков. При этом реальные, исторически ценные сведения переплетаются с рассказами о чудесах, а отбор и подача событий имеют целью укрепить и усилить религиозные чувства читателей. Некоторые страницы реляций отмечены подлинным вдохновением, что делает их заметным явлением в религиозной литературе XVII в.

6. К вящей славе Божьей (лат.).

7. Teddy Bär — медвежонок Тедди (нем.).

8. Здесь: плавно ритмичные (исп.).

9. Нежные (исп.).

10. Твердые, окаменевшие (исп.).

11. Боже мой, бакалайтос (национальное португальское блюдо из соленой сушеной трески) (исп.).

12. Асопао — густой суп с мясом рисом и овощами; тостонес — жареные кусочки банана.

13. Tembleque — трепещите (исп.), colmado — продуктовый магазин (кат.), batatas — батат (исп.), yuca — маниока (исп.), amarillos — спелые бананы (исп. в Пуэрто-Рико).

14. Anejo — приложение (исп.).

15. «Не моя воля, но Твоя да будет» (Лк 22:24) (лат.).

16. Приятель (исп., мекс. разг.).

17. Взрослая душой (ивр.).

18. Моя дорогая (фр.).

19. Сеньорита, какое счастье! К вашим услугам! (исп.).

20. Работа делает свободным (нем.).

21. Распорядок правил, устав ордена (лат.).

22. «Мы безумны Христа ради» (1 Кор 4:10) (лат.).

23. Желаю успеха, моя дорогая! (фр.).

24. Падре, тут вас хотят видеть (ит.).

25. Человек, который хочет вас видеть (ит.).

26. Вот и готово, падре! Очень хорошо! (ит.).

27. Вы меня не узнаете (исп.).

28. Придурка (исп.).

29. Божья воля (лат.).

30. По воле Господа, друзья мои (лат.).

31. Мать моего сердца (исп.).

32. Сын моей души (исп.).

33. Неправильного распорядка (лат.).

34. Божья воля, святой отец (лат.).

35. Ладно? (фр.).

36. Ис 55:8.

37. Сандос вспомнил святую Веронику, благочестивую женщину, по преданию, давшую Христу, шедшему на распятие, свой платок, чтобы обтереть пот и кровь.

38. Мой друг (фр.).

39. Бог, который начал, сам завершит (лат.).

40. Крошка (исп.).

41. Здесь: невесть чем, невразумительностью (фр.).

42. О вкусах не спорят (лат.).

43. Здесь: Падре, вам плохо? (исп.).

44. «Ты священник вовек» (Евр 7:17) (лат).

45. Дерьмо (фр.).

46. Боже мой! (фр.).

47. Не за что (фр.).

48. Соус из чеснока, лука, томатов, перца и зелени.

49. Терпение правит миром (лат.).

50. Дружище, хочешь побыть в одиночестве? (исп.).

51. Я всегда один (исп.).

52. Посмотри, друг (исп.).

Комментарии для сайта Cackle

Тематические страницы