Избранные произведения

Генрих Степанович Батищев является одним из наиболее ярких философов советского времени. А по нашему убеждению, одним из самых выдающихся и глубоко ответственных философов ХХ столетия. Он относится к поколению так называемыхшестидесятников —плеяды талантливых творческих личностей, которая сформировалась на волне событий, последовавших сразу после ХХ съезда КПСС, одним из достижений которого было то, что получило название разоблачения культа личности И. В. Сталина. Свои шестидесятники появились во всех областях культуры — в поэзии и прозе, в живописи и скульптуре, в театре и кинематографе. Появились они и в области философии. Кроме Г. С. Батищева, это прежде всего (в алфавитном порядке) Ю. М. Бородай, П. П. Гайденко, Т. П. Григорьева, О. Г. Дробницкий, М. А. Киссель, М. С. Козлова, В. А. Лекторский, М. К. Мамардашвили, Н. В. Мотрошилова, Л. К. Науменко, Е. П. Никитин, А. П. Огурцов, В. А. Смирнов, Э. Ю. Соловьев, М. Т. Степанянц, В. С. Степин, Г. М. Тавризян, Н. Н. Трубников, В. С. Швырев и многие другие (всех и не перечислить). У них, конечно, были предшественники — Э. В. Ильенков, А. А. Зиновьев, П. В. Копнин, М. М. Розенталь, А. С. Арсеньев, В. С. Библер и другие. Но их тоже можно относить к шестидесятникам, так как их собственный талант раскрылся в полную силу именно в шестидесятые годы.

Философы-шестидесятники в своем большинстве не просто продолжили то, на что их ориентировали старшие коллеги, но расширили спектр философских поисков. Одни продолжили дело учителей и одни стали разрабатывать теорию диалектики, другие стали заниматься проблемой человека, третьи ушли в формальную и математическую логику, четвертые стали заниматься теми уровнями и аспектами теории познания, которые не затрагивались теорией диалектики, пятые занялись исследованием (по непременной терминологии того времени, «критикой») современных немарксистских («буржуазных», по официальной терминологии того времени) направлений философии, и так далее. И везде, в каждой из областей шестидесятники раздвигали горизонты философской тематики и проблематики, обнажали до того не исследованные проблемные пласты. Можно сказать, что именно шестидесятники в сотворчестве или в полемике со своими учителями создали основной каркас того позитивного, что осталось и еще надолго сохранится от философии советского периода.

Им было нелегко. В философии, с одной стороны, был непочатый край работы, а с другой — «пограничные столбы» и «колючая проволока» непререкаемых догм Государственной философии, которая, к тому же, к этому времени еще не вышла из гетто «Краткого курса истории ВКП(б)», в который вошла сразу же канонизированная работа Сталина «О диалектическом и историческом материализме». Следует специально отметить (или, может быть, напомнить), что хотя «хрущевская оттепель» длилась крайне недолго (после того как в августе 1968 г. в Чехословакию были введены войска стран Варшавского Договора, резко наступила «брежневская зима»), шестидесятники успели много сделать. А именно: они обозначили проблемные поля и задали планку философской работы, на которую вынуждены были равняться даже ярые противники всего того, что они делали. Это и обеспечивало выживание подлинной философии в условиях брежневско-андроповско-черненковского режима. И, несмотря на идеологический прессинг, работа продолжалась.

Каждый из философов-шестидесятников был яркой индивидуальностью и личностью. Таким был и Г. С. Батищев. Он относится к числу тех редких мыслителей, которые находились в постоянном искании. Достигнув определенных рубежей, на любом из которых многие могли бы успокоиться, он устремлялся дальше, к новому рубежу и, достигнув его, стремился его преодолеть. Он различал философию как деятельностьисследованияи философию как духовноеискание.В том случае, когда работа в философии сведена к исследованию, человек-философ имеет и сохраняет определеннуюдистанциюпо отношению к предмету своего исследования и ставимых и решаемых в связи с ним задач и проблем. Исследовательская деятельность по самому своему понятиюпредмето-центрична.Человек-философ в процессе философского исследования и решания возникающих в нем задач и проблем сам может при этом оставаться относительнонеизменным. У него, конечно, изменяется профессиональная культура, могут меняться взгляды на что-то, но эти измененияне затрагиваютбытийственные, экзистенциальные его регистры. Он, говоря словами самого же Г. С. Батищева, «преимущественно занят в рабочее время пошивом понятийных одежд для других — сообразно требованиям спроса или заказа, но сам он способен быть весьма далеко в стороне от них: они внешни ему, и он не живет ими»[1].

В том же случае, когда работа в философии является для философа исканием, она есть не только работа с проблемами, индуцированными предметным полем исследования, но есть одновременно — и дажепрежде всего —работа философанад самим собой, над своим душевно-духовным миром, решание проблем, связанных с собственным мировоззренчески-мироотношенческим самоопределением и духовным самообретением[2]. Такая работа не может не захватыватьвсегочеловека во всей его целостности. Здесь философия как всего лишь «любовь к Мудрости» (φιλο-σοφία) приближается и почти совпадает с действительной Мудростью (σοφία). Мудрость же есть гармония образа мысли и образа жизни на началах Истины, Добра, Красоты. В этой связи философия-искание есть не просто любовь, влечение, но действенно претворяемыйПутьк Мудрости.

Для философии-искания совершенноне обязательнафиксация результатов работы философа в виде специальных текстов. И потому не случайно Сократа, не написавшего ни одного трактата, «можно, — по словам К. Маркса, — назвать олицетворением философии…»[3]Для философии-исследования же опредмечивание результатов исследования в произведениях, текстахнепременно.Разумеется, искание тоже может получать произведенческую форму выражения. Стало быть, дело не в самих по себе произведениях. Дело вприоритетах.Нужно различать — по крайней мере для самого философа —уровни работы:первичный уровень работы над собой и вторичный уровень решания внешне-предметных проблем. И если оба эти уровня присутствуют в работе философа, то они присутствуют и в его произведениях. Философ-искатель отличается от философа-исследователя еще и тем, что его собственные личностные бытийственные уровни более тесно взаимоувязаны и взаимообусловлены, чем у последнего. Поэтому для него искание себя, себя-выработка осуществляется отнюдьне тольков границах философской работы, но также надо-инадфилософских уровнях. С Г. С. Батищевым именно так и обстояло. И чем дальше он продвигался по своему жизненному Пути, тем более явственно на собственно философской работе сказывалось влияние над-философского, душевно-духовного уровня.

Бросим теперь беглый взгляд на философию ХХ столетия. Много ли мы найдем философов, для которых философия была прежде всего исканием, а не просто профессиональным исследованием? Вряд ли. А Генрих Степанович Батищев именно таким и был. (В скобках отметим, что философия как исследование не есть самая низшая форма философии. Но здесь не место уделять этому внимание[4]). Его работа в философии была постояннымтрансцендированием.Но это было трансцендирование отнюдь не в пределах только одной, избранной раз навсегда мировоззренческой парадигмы. Так обстоит у большинства, даже у великих, философов. Взять хотя бы Г. В. Ф. Гегеля или Э. Гуссерля, М. М. Бахтина или Э. В. Ильенкова… Изменения и развитие у них происходят, но выходаза пределыоднажды принятого масштаба —нет.Г. С. Батищев трансцендировал не только малые, но и большие, т. е.мировоззренческие,парадигмы. Но преодолевал он их и оставлял позади не раньше, чем понимал их границы и ограниченность. Ведь будучи в первую очередь не исследователем, а искателем, он «отдавался полностью тому, что на том или ином этапе жизни ему представлялось истиной»[5]. Он не просто ориентировался на принятую парадигму, нопроживалее всем своим существом. Кризис принятой парадигмы был для него в этой связи отнюдь не только гносеологически-методологическим и даже не только мировоззренческим, но также имироотношенческим,бытийственным, экзистенциальным кризисом. Поэтому такой кризис всякий раз являлся для него личностной жизненной драмой.

Многие философы на определенном этапе своего творчества иногда дают себе отчет о том пути, который они прошли. Дал себе такой отчет и Г. С. Батищев. Сам он так говорил о своем Пути: «Мои искания и проблемы для меня, и правда, явились мучительно пережитой драмой, ибо я действительно пережил и выстрадал как субстанциализм, так и анти-субстанциализм. Для меня явилось не отвлеченной, а всежизненной, судьбической проблемой, что в логике субстанциализма (всякого!) онтологическая междусубъектность, а вследствие этого и онтологическая субъектность каждого подвергается снижению и разрушению, дезонтологизации и обращению в эфемерную фикцию или служебную функцию. Не было возможности честно избежать ущерба между-субъектности, ее «снятия» ради честного утверждения субъект-объектного отношения. Для меня явилось не меньшей судьбической проблемой также и то, что в логике анти-субстанциализма (опять же всякого!), наоборот, многое из того, что надо мужественно встретить не просто на объектно-вещном уровне, но и на произведенческом, на аксиологическом — сугубо предметно, объективно-эпически, увы, подвергается ущербному псевдоприятию, снижению, тоже «снятию». Не было возможности честно избежать развенчания тех объективных смыслов, которые должно чтить, утверждая честно и последовательно суверенность субъекта-человека через «снятие» всего остального. Обе концептуальные позиции-тенденции были пережиты и изжиты как две формы гео- и антропоцентризма. Выход был: путемснятия самой логики снятия —к логике глубинного общения, междусубъектной сопричастности, полифонирования»[6]. На деле же его действительный путь в философии не вполне соответствовал изображенной им триаде, подчиняющейся ритму отрицания отрицания[7].

В философской эволюции Ф. В. Й. Шеллинга тоже выделяют три первых из четырех периодов как соотносящиеся по логике отрицания отрицания: 1) философия природы, 2) трансцендентальная философия, 3) философия тождества. Однако переход от одной ступени к другой, а от нее к третьей не совершался потому, что философвыработалпроблематику первой ступени и понял ее ограниченность, что повлекло необходимость переходить к другой ступени. И также-де обстояло и со второй ступенью. Нет. Это был продуманный план перехода. Об этом писал и сам Шеллинг: «После того как в течение многих лет я делал попытки изложить одну и ту же философию, которую знаю как истинную, с двух совершенно разных сторон — как натурфилософию и как трансцендентальную философию, сейчас я вижу себя вынужденным нынешним положением дел в науке, раньше чем я сам этого бы хотел, изложить публично саму ту систему, которая лежала в основании этих моих изложений, и познакомить всех тех, кто интересуется данным предметом, с тем, чем до сих пор я обладал в одиночестве и чем делился, может быть, только с очень немногими»[8].

Шеллинг, таким образом, с самого начала промыслил задуманное целое, но дискурсивно и эксплицитно он мог, по его убеждению, изложить это целое лишь поэтапно. С Г. С. Батищевым обстояло не так. Он стремился к философской истине и, переходя от позиции субстанциализма, на которой он и в самом деле стоял первоначально, к новой позиции (которую он неточно именовал позицией анти-субстанциализма), он стремился двигаться ко все той же Истине, но вскоре понял, что это — не тот путь. И сменил обе проработанные позиции.

Повторим: процесс перехода от одних рубежей к другим для Г. С. Батищева не сводился к простой замене одних философско-мировоззренческих парадигм другими; он фактически был для него многоуровневым кризисом, затрагивавшим как высшие мировоззренческие и аксиологические измерения его духа, так и глубинные душевные регистры. Ведь он не просто руководствовался принятой парадигмой, ножил ею. Он входил в нее всем своим существом и честно проживал ее в ее принципиальных моментах. Он обладал тем типом мышления, которое М. М. Бахтин называлучастныммышлением[9]. Это — мышление-поступок,осуществляемый личностью «из себя, со своего единственного места» в каждое здесь-и-теперь. Напомним: согласно Бахтину, «жить из себя не значит жить для себя, а значит быть из себя ответственно участным, утверждать свое нудительное действительное не-алиби в бытии»[10]. Именно такой была философская и по большей части вне-философская жизнь Г. С. Батищева.

Прежде чем перейти к характеристике того пути, который прошел Г. С. Батищев, кратко коснемся его общего жизненного пути. Он родился 21 мая 1932 года в г. Казани. Его отец, Степан Петрович Батищев, был профессиональным философом. С 1943 г. он с родителями переезжает в Москву, где его отец получает ответственный пост в Отделе агитации и пропаганды ЦК ВКП(б). Мальчик Генрих поступает в 4-й класс Московской средней школы № 59, которую он оканчивает в 1950 г. с серебряной медалью. Его одноклассником (с четвертого класса) и другом на всю жизнь стал В. А. Лекторский.

В 1948 г. С. П. Батищев по личному указанию И. В. Сталина подвергается критике по партийной линии за публикацию им в 1946 г. в журнале «Большевик» статьи о Г. В. Плеханове, недостаточно критичной, по мнению «корифея всех наук». С. П. Батищев был уволен из аппарата ЦК ВКП(б).

В библиотеке отца было много добротной философской литературы, которую он очень рано начал штудировать. «У Генриха, — отмечает В. А. Лекторский, — не было никаких сомнений относительно того, куда поступать после окончания школы — только на философский факультет!»[11]Они с Лекторским подали заявления на Философский факультет МГУ, однако его заявление не приняли из-за отца. В том же году он поступает в Московский государственный экономический институт и лишь через год — на философский. В 1956 г. он оканчивает факультет и до середины 1958 г. работает в философской редакции издательства «Прогресс». Осенью 1958 г. он поступает в аспирантуру по кафедре философии Московского института народного хозяйства им. Г. В. Плеханова, а в 1962 г. защищает кандидатскую диссертацию на тему «Категория диалектического противоречия в познании» (его научным руководителем был Б. Э. Быховский). В этом же году он был принят на должность младшего научного сотрудника в Сектор диалектического материализма Института философии АН СССР, в котором уже работал его друг, а затем (с 1969 г.) и заведующий этим Сектором В. А. Лекторский. В этом Секторе Г. С. Батищев проработал в должности старшего научного сотрудника до конца своей жизни.

Он завил о себе целой серией глубоких публикаций, в том числе и индивидуальной монографией «Противоречие как категория диалектической логики» (М.: Высшая школа, 1963). Его позицию подвергали критике те, кто не смог отойти от догм «О диалектическом и историческом материализме» Сталина и «Материализм и эмпириокритицизм» В. И. Ленина. Однако это особо не влияло на судьбу Генриха Степановича. Но вот в 1970 г. в издательстве «Наука» вышла приуроченная к 100-летию со дня рождения В. И. Ленина коллективная монография «Ленинизм и диалектика общественного развития». Десятая глава этой книги («Задачи воспитания нового человека»), представлена Г. С. Батищевым. Статья фактически является перепечаткой статьи «Современные проблемы воспитания в свете ленинских идей», опубликованной в журнале: Воспитание школьников. 1967. № 2. С. 24. 2-й стбц — 29. 3-й стбц. В том же году статья была опубликована в сборнике «Наука убеждать» (М.: Молодая гвардия, 1967. С. 145-170). Тогда статья прошла без каких-либо претензий к ее автору. Однако ее перепечатка в данной книге вызвала гнев со стороны «высших инстанций».

Монография была передана ревнителями философской ортодоксии тогдашнему секретарю ЦК КПСС по идеологии, члену Политбюро М. А. Суслову. При этом особое внимание последнего было обращено на опубликованные в книге статьи Г. С. Батищева и Е. Г. Плимака. Суслов пришел в ярость при знакомстве с этими статьями и дал указание подвергнуть эти тексты идеологической критике. Разнос книги был устроен на заседании Отделения философии и права АН СССР (вел заседание «сталинский философ» академик-секретарь Ф. В. Константинов). На этом заседании был поставлен вопрос о возможности пребывания Г. С. Батищева в Институте философии АН СССР. Тогдашнему директору Института П. В. Копнину и заведующему Сектором диалектического материализма В. А. Лекторскому удалось отстоять Батищева и сохранить его в Институте. С этого времени в жизни Генриха Степановича наступила темная полоса. Реакция усиливалась. С 1971 г. начали травить директора Института философии П. В. Копнина, который, не выдержав этой травли, умер в конце этого же года. В 1973 г. директором Института был назначен Б. М. Кедров, исполнявший в то же время обязанности директора ИИЕТ АН СССР. Когда он уволился с прежней работы и снялся там с партийного учета, его сняли с должности директора Института философии. Он вернулся на прежнее место, а директором Института философии был назначен Ю. С. Украинцев — крайне агрессивная посредственность.

Началась травля талантливых сотрудников. Первой жертвой стал Э. В. Ильенков, за ним Н. Н. Трубников — оба из Сектора, руководимого В. А. Лекторским. С этого времени Г. С. Батищев публикуется главным образом в изданиях, выходящих очень ограниченными тиражами (максимальный — 300 экз.), часто отпечатанных ротапринтом. В подготовленной им монографии «Введение в диалектику творчества» по решению Ученого совета Института философии было изменено название на «Диалектика творчества». Кроме того, тот же Ученый совет не рекомендовал рукопись к изданию в открытой печати, а рекомендовал ее лишь к депонированию. А это означало, что с нею можно было ознакомиться лишь в библиотеке ИНИОН АН СССР или же заказать его копию. Но желающему это обходилось довольно накладно. Текст был напечатан через два интервала и составлял 548 страниц. Заботясь о будущих читателях, Генрих Степанович решил перепечатать рукопись через полтора интервала. Получилось 443 страницы. В таком виде она и была депонирована в ИНИОН АН СССР лишь в ноябре 1984 г. По настоянию В. А. Лекторского Г. С. Батищев подготовил докторскую диссертацию в форме доклада на тему «Диалектический характер творческого отношения человека к миру», которую и защитил 26 декабря 1989 г., т. е. за десять месяцев до кончины…

Следует отметить еще одну веху в жизни Г. С. Батищева. В 1977 г. он принимает православие и при крещении получает церковное имя Иоанн. В тех условиях властями такое не приветствовалось, а если учесть, что учреждения, подобные Институту философии АН СССР, официально считалисьидеологическими, то понятно, что Генрих Степанович вынужден был срывать свое посвящение. Со временем, однако, ищейки режима пронюхали это. В 1983 г. из КГБ СССР в дирекцию и партийное бюро Института философии стали поступать материалы о регулярном посещении Батищевым церкви и о его тесных контактах со священнослужителями. По счастью, директором Института был уже не Украинцев, а Г. Л. Смирнов. После беседы последнего и заведующего Сектором В. А. Лекторским с Г. С. Батищевым, было принято решение об оставлении его в Институте. 31 октября 1990 г. Генриха Степановича Батищева не стало.

А теперь дадим краткую характеристику философскому пути Г. С. Батищева.

Центральной темой и проблемой, фокусом философской работы Г. С. Батищева, которой он посвятил свою жизнь, была тема и проблемачеловеческого творчествав ее онтологических, эпистемологических, антропологических и аксиологических аспектах и измерениях. Данная проблематика для Г. С. Батищева с самого начала артикулировалась в форме двух основных тематических областей: во-первых, это тема, связанная с теорией диалектики, ее сущностью и ее категориями (прежде всего и главным образом — с категориейпротиворечия); во-вторых, это тема, связанная с сущностью человека, способом его бытия в мире и превратными формами существования этой сущности (прежде всего сотчуждением). Нечего и говорить, что большинство тех, кто специально занимался разработкой теории диалектики (за исключением, может быть, Э. В. Ильенкова) не только не ставили и не решали в связи с этой разработкой проблему человека и творчества, но и не осознавали необходимости сопряжения этих двух казавшихся им чужеродными проблемных областей философии. Сфера диалектики принималась большинством как некое бессубъектное, анонимное царство, где «действующими лицами» выступают сами по себе категории и «законы» диалектики.

В то же время тема и проблема творчества ставилась и решалась Г. С. Батищевым не только в однозначно-эксплицитной форме, но и в формах, на первый взгляд отличных от нее. Отсюда — то многообразие и, на неискушенный взгляд, пестрота тематики опубликованных его работ. На деле же все они глубинно взаимоувязаны. Все они являются аспектами (а во временном плане — ступенями) решания все той же проблемы человеческого творчества. Он мог бы вслед за Кун Фу-цзы (Конфуцием) сказать: «В моем пути все пронзено одним»[12]. Только это одно у него, в отличие от Конфуция, ориентировавшегося на древние каноны[13], постоянно развивалось и совершенствовалось. Он, как уже сказано, различал философию как исследование и философию как искание. Именно последняя требует всецело творческого отношения к миру и к самому себе. И он был подлиннымискателем-творцом.«Вся жизнь Генриха Степановича, — очень точно констатирует В. А. Лекторский, — была постоянным исканием, которое не прекращалось до самой смерти»[14]. С полной ответственностью можно утверждать, что вся философская (и шире — вообще душевнодуховная) жизнь Генриха Степановича Батищева, говоря его же словами, «это — столь же открытый путь, сколь и непрестанное открытие пути, его творческое пролагание»[15].

Проблему творчества Г. С. Батищев решалтворческиже (да по-иному она не может быть не только решена, но и поставлена). Он, как показано выше, был убежден, что он прошел путь от приверженностисубстанциализму(т. е. такой философско-мировоззренческой позиции, при которой абсолютизируетсясубстанцияв ущерб субъекту), к приверженностианти-субстанциализму(т. е. к прямо противоположной философско-мировоззренческой позиции, при которой возвеличиваетсясубъектв противовес и в ущерб субстанции), и, преодолев односторонности как того, так и другого, — к принятию и утверждению новой философско-мировоззренческой позиции, которую он определял по-разному: какне-субстанциалистскую, какне-антропоцентристскую, как позициюмеждусубъектностииполифонирования. В его творчестве, действительно, можно выделить ряд периодов, или этапов. Он, действительно, начинал с субстанциализма. Такой была та философия, в которую он пришел. Если авторитет Сталина уже ушел в прошлое, то авторитет Ленина и его труда «Материализм и эмпириокритицизм» предписывался как философская библия, высказывать сомнения по поводу «истин» которой не допускалось. В этом труде Ленин, продолжая Ф. Энгельса, объявлял материю в ее трактовке, восходящей к Т. Гоббсу, единственной субстанцией всего сущего: «Мир есть движущаяся материя…»[16]Или вот в еще более категоричной форме: «В мире нет ничего, кроме движущейся материи.»[17]Данная догма для советской Государственной Философии была непререкаемой.

По счастью, у В. И. Ленина были еще «Философские тетради», в которых была зафиксирована иная позиция, чем в «Материализме и эмпириокритицизме». Здесь Ленин высоко ценит вклад Гегеля в теорию диалектики, а в ее дальнейшей разработке ориентирует на «Капитал» К. Маркса. Именно этому стал следовать Э. В. Ильенков, задавший новую парадигму в советской философии. На данную парадигму стал ориентироваться и Г. С. Батищев. Он был едва ли не вторым после Э. В. Ильенкова, кто в 60-е годы прошлого столетия увидел и оценил мировоззренческую и методологическую значимость категории предметной деятельности. Данная категория и основанный на ней принцип предметной деятельности были выработаны К. Марксом еще весной 1845 г., во время его работы совместно с Ф. Энгельсом над «Немецкой идеологией». Данный принцип позволил Марксу выработать собственную философскую концепцию человека, создать в принципиальных чертах собственную концепцию отчуждения, да и разработать свою, до сего времени не устаревшую в своих принципиальных чертах систему политической экономии. Однако так называемые «марксисты», начиная с Ф. Энгельса, вплоть до конца 1950-х годов в подавляющем своем большинстве прошли мимо духа этого принципа и категории предметной деятельности.

Наиболее определенно трактовка Г. С. Батищевым категории деятельности в данный период представлена в его монографии «Противоречие как категория диалектической логики» (1963 г.). «Деятельность, — пишет он здесь, — оказывается истинным всеобщим «эфиром» новой формы развития, ее субстанцией-субъектом, как сказал бы Гегель, т. е. тем, что саморазвивается»; «эта категория на деле есть не что иное, как элементарнейшаясоциальнаясвязь, простейшеесоциальноеотношение, в котором деятельность как труд и деятельность как общение еще совпадают и не разделились в относительно самостоятельные сферы. Это — «клеточка» (и историческая, и логическая), т. е. предельно абстрактная конкретность всех социальных процессов, всей общественной формы движения. Эта «клеточка» выступает как то, из чего образована вся материальная и духовная культура человечества, ибо деятельность есть faςon d’etre культуры, способ ее жизни и развития»[18]. Речь в данных фрагментах идет о том, что предметная деятельность является субстанциейкультуры. Следует также добавить, что в данный период Г. С. Батищев, кроме того, следуя традиции, восходящей к И. Канту, акцентирует в деятельностисубъект-объектноеотношение. Деятельность понимается им преимущественно как диалектика субъекта и объекта.

Достижением данного периода философского творчества Г. С. Батищева явилось положительное истолкование понятияраспредмечивания. Дело в том, что К. Маркс в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» употребил данное понятиевнегативномсмысле. Он пишет здесь: «…Гегель рассматривает самопорождение человека как процесс, рассматривает опредмечивание как распредмечивание, как отчуждение и снятие этого отчуждения.»[19]Стало быть, для К. Маркса распредмечивание (Entgegenstandlichung) есть форма проявленияотчуждения, то есть предметной деятельности,не соответствующейсвоему понятию.

Первым, кто стал вкладывать в понятие «распредмечивание» смысл, прямопротивоположныйтому, который вкладывал в него К. Маркс, был П. Л. Кучеров. Он вкладывает в него ненегативный, аглубоко позитивныйсмысл. В 1930 г. он писал: «Вскрывая существо субъекта, практическая деятельность раскрывает и бытие предмета. Переход деятельности в предмет раскрывает для деятельности предметное бытие. Предмет теряет свою противоположную субъекту внешность, раскрывается в действии субъекта, обнаруживает свою действительную предметную природу, «распредмечивает» (выражение Маркса) свою природу.

Раскрытие предмета для субъекта, «распредмечивание», обнаруживается в практике в проникновении субъективной деятельности в объект, в «опредмечивании». Проникновение в объект, переход из формы деятельности в форму бытия есть в то же время раскрытие предмета. Переход субъективной деятельности в бытие (опредмечивание) и раскрытие объекта субъекту (распредмечивание) представляют единый процесс, процесс практики, предметной деятельности. «Опредмечивание» нужно понимать как «распредмечивание», оба процесса находятся в единстве друг с другом. В единстве обоих процессов в труде обнаруживается существо субъекта, субъект является формой практики, предметной деятельности»[20].

Из процитированного видно, что хотя П. Л. Кучеров и повторяет выражение К. Маркса «опредмечивание выступает как распредмечивание», он — в отличие от Маркса — вкладывает в понятие распредмечиванияпозитивныйсмысл. Вторым, кто употребил понятие «распредмечивание» в позитивном смысле, был Э. В. Ильенков. В статье «Идеальное» он пишет: «И[деальное] как форма субъективной деятельности усваивается лишь посредством активной же деятельности с предметом и продуктом этой деятельности, т. е. через форму ее продукта, через объективную форму вещи, через ее деятельное «распредмечивание»»[21]. Слово «распредмечивание», как и у П. Л. Кучерова, здесь взято в кавычки, однако лишь постольку, поскольку Э. В. Ильенков употребил его наподобиеметафоры, то естьне в строгоконцептуальном смысле. И этим его позиция отличается от позиции П. Л. Кучерова, который, хотя и заключал это слово в кавычки, тем не менее, придал ему именноконцептуальныйсмысл, делая его специальнымтермином. Тем, кто непосредственно продолжил тенденцию П. Л. Кучерова, стал Г. С. Батищев. Он стал развивать именно его точку зрения на распредмечивание. Остается, конечно, неясным, как приверженцы доктринального «марксизма — ленинизма» и сторожевые псы государственной идеологии не обратили на это внимания. Скорее всего, потому, что сами никогда основательно не штудировали тексты К. Маркса. Не то, непременно обвинили бы в «ревизионизме» и сделали соответствующие «оргвыводы».

Однако нельзя не заметить, что благодаря приданию позитивного смыслапонятиюраспредмечивания Г. С. Батищев вслед за П. Л. Кучеровым в понимании сущности человеческой деятельности идетзначительно дальшеК. Маркса. Ведь сам Маркс специальноконцептуальноне разрабатывал тот атрибут, или тот аспект предметной человеческой деятельности, который теперь определяется как распредмечивание. В своих исследованиях онограничилсяатрибутом, или аспектом опредмечивания. Это объясняется в первую очередь тем, что в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» (которые правильнее было бы назвать «Философско-экономическими») К. Маркс приходит к сущности деятельности, в основном, через работы политико-экономов, а в «Капитале» сам исследует экономическую действительность. А. Смит, Д. Риккардо и сам К. Маркс исследовали капиталистически организованное материальное производство. А в этом производстве, во-первых, деятельность фигурирует в форме труда, а во-вторых, сфера обмена (обращения)превалируетнад сферой производства. Другими словами, здесь социально-экономически значимыми являютсяпродуктытруда (товары) и их обращение. В этой связи и труд принимается во вниманиелишьсо стороныпродуцированиятоваров, следовательно, — лишь со стороныопредмечивания.

Второй период философского творчества Г. С. Батищева начался примерно в 1966 г. и продолжался где-то до 1974 г. Главной работой данного периода является объемная статья «Деятельностная сущность человека как философский принцип» (1969 г.)[22]. В этот период Г. С. Батищев сохраняет ранее наработанное и, кроме того, развивает его. Он определял его как анти-субстанциалистский. Это, однако, неправильно. Он и вправду отрекается от субстанциализма но к анти-субстанциализму отнюдь не приходит. Следует отметить, что статья «Деятельностная сущность человека как философский принцип» знаменует собой важную веху не только в философской биографии самого Г. С. Батищева (как бы он впоследствии к ней ни относился), но и веху в советской философии как таковой. Во-первых, здесь наиболее полно представлена архитектоника предметной деятельности. Во-вторых, здесь наиболее полно реконструирована и частично до-развита Марксова концепция отчуждения. Никому не удавалось продвинуться в этом дальше Г. С. Батищева. Наконец, в-третьих, в этой работе впервые после К. Маркса продемонстрированодействиедиалектического противоречия в познании: Г. С. Батищев, исследуя архитектонику предметной деятельности, формулирует содержательную антиномию, разрешает ее и движется дальше, к формулировке другой антиномии и ее разрешению, и так далее (всего здесь пять антиномий).

Приведем одну из этих антиномий. Г. С. Батищев пишет: «Деятельность совершается и может совершаться толькосогласнологикекаждогоособенного предмета, но в то же время она не совершается и не может совершаться согласно логикени одногоиз особенных предметов. Другими словами, человек находитсебя в предметном миреи только в нем одном, но отнюдьнев качестве одного из предметов или их совокупности. Он обусловливает себяпредметностьюи ничем кроме нее, но в то же время это именноон самсебя обусловливает ею, и в противном случае она вовсе не есть для негопред-метность.

Разрешить эту антиномию можно, лишь установив такие определения человеческой деятельности, в которых логика каждого особенного предмета выступает именно как особенная по отношению к ней и благодаря которым она может сама себя обусловливать этой особенной логикой. Но каждое особенное выступает как особенное только для универсальной всеобщности, для субстанциальности. Равным образом и самообусловленность возможна только как присущая универсальной всеобщности и субстанциальности. Чтобы обращаться с каждым особенным предметом как с особенным, взятым в его собственной логике, в его имманентной мере и сущности, и чтобы обусловливать себя им как особенным, человек долженделать определениями своей деятельности универсально-всеобщиеопределения всей действительности ипринимать на себякак вершителя деятельностисубстанциальный характер»[23]. Но человек не просто делает своими определения Субстанции, отмечает Г. С. Батищев, но идо-развиваетих в своей деятельности. В противном случае он не может быть субъектом[24]. Таким образом, этот период никак не подпадает под определение анти-субстанциалистского. В этот период Г. С. Батищев отходит от философии своего учителя Э. В. Ильенкова, но еще придерживается философии К. Маркса.

Третий период философского творчества Г. С. Батищева начинается примерно с начала 1970-х годов. Именно в этот период начинаются принципиальные трансформации в его мировоззрении. В 1971-1974 в духовной жизни Г. С. Батищева происходит, по крайней мере, два важных события, которые во многом определили дальнейшую перспективу его философского творчества. Во-первых, он знакомится с учением Агни-Йоги (Живой Этики), во-вторых, в 1973 г. публикуются письма А. А. Ухтомского, в которых тот распространяет свое учение о доминанте на человеческую жизнедеятельность. Знакомство со всем этим решающим образом повлияло на все дальнейшее философское творчество Г. С. Батищева. Знакомство с учением Махатм Шамбалы побудило его посмотреть на свои идеи 1966-1969 гг. как наантропоцентристские. Более того, он усматривает антропоцентризм в философии К. Маркса. При этом он подчеркивает, что философское употребление термина «антропоцентризм» оправдано «лишь тогда, когда имеется в видуабсолютный(а не лишь локальный и относительный)свое-центризм, обнимающий притязание на человеческую монополию и исключительность в обладании ценностями, т. е. антропоцентризм также иаксиологический»[25].

И если критика субстанциализма развела его в концептуальном отношении со многими коллегами, в частности с Э. В. Ильенковым, то с этого момента Г. С. Батищев пересматриваетвсюсвою прежнюю философско-мировоззренческую позицию и тем самым отходит также и от философииКарла Маркса, на которой и строилась эта позиция. Если до этого Маркс и его философия обладали для него практически непререкаемым авторитетом, то теперь они утратили этот авторитет. Данный отход от философии К. Маркса зафиксирован в до сих пор не публиковавшемся его сочинении «Тезисы не к Фейербаху»[26]. В данном произведении Г. С. Батищев различает два типа антропоцентризма —активныйипассивный[27]. Однако в своих публикациях он подвергает критике лишьактивныйвариант антропоцентризма, молчаливо представляя его читателю как антропоцентризмвообще. Это, скорее всего, объясняется тем, что в 1977 г. Г. С. Батищев принялправославие(церковное имя — Иоанн), а оно, будучи монотеистической религией, подпадает под понятие именно пассивного анропоцентризма.

Упомянутые письма А. А. Ухтомского поколебали уверенность Г. С. Батищева в том, что предметная деятельность является единственным и универсальным способом бытия человека в мире. А. А. Ухтомский пишет, что «человек видит реальность такою, каковы его доминанты, т. е. главенствующие направления его деятельности»[28]. Казалось бы, что тут такого? Ведь Г. С. Батищев и сам писал: «Человек осваивает мир в формах своей деятельности…»[29]Но А. А. Ухтомский продолжает: «Человек видит в мире и в людях предопределенное своею деятельностью, т. е. так или иначе самого себя. И в этом может быть величайшее его наказание!»[30]Он говорит о формировании своеобразной «доминантной абстракции», которая мешает человеку правильно ориентироваться в объективной действительности. Стало быть, предметная деятельность обнаруживает свою собственную антитетику и свою ограниченность. Так Г. С. Батищев начинает искать имманентные границы предметной деятельности.

Второй идеей, содержащейся в цитировавшихся выше письмах А. А. Ухтомского и оказавшей важное влияние на философские воззрения Г. С. Батищева, была идея «другодоминантности», как назвал ее В. И. Авдеев (данный термин был одобрен и даже принят Г. С. Батищевым). А. А. Ухтомский противопоставляет Двойнику, то есть содержащемуся в натуре человека «своему самозамкнутому, самоутверждающемуся, самооправдывающемуся Я»[31]— Собеседника, т. е. прямо противоположное начало. А если в себе самом доминанту поставить на Собеседника, то тогда человек обретает способность ставить эту доминанту и на Другого. И это необходимо в себе воспитывать. «Если, — отмечает А. А. Ухтомский, — было бы иллюзией мечтать о «бездоминантности», о попытке взглянуть на мир и друга совсем помимо себя…, то остается вполне реальным говорить о том, что в порядке нарочитого труда следует культивировать и воспитывать доминанту и поведение «по Копернику» — поставив «центр тяготения» вне себя,на другом: это значит устроить и воспитывать свое поведение и деятельность так,чтобы быть готовым в каждый данный момент предпочесть новооткрывающиеся законы мира и самобытные черты и интересы другого «ЛИЦА» всяким своим интересам и теориям касательно них»[32]. C этого примерно времени в работах Г. С. Батищева появляются такие негативные понятия, как «своемерие», «своецентризм», «своезаконие», появляется критикасамоутвержденчества и т. д. Но как человек философски гениальный, он, как и в случае с Агни-Йогой, не просто перенял охарактеризованные идеи, но их развил и усовершенствовал.

Принятие идей А. А. Ухтомского, резюмирующихся в понятии друго-доминантности, привело Г. С. Батищева к определению междусубъектных отношений как более высоких не только относительно отношений субъект-объектных, но и относительно отношений субъект-произведенческих, а отсюда — к идее о том, чтонедеятельность сама по себе,а именнообщение, в том числе и внутрисоциальное, является тем, что связывает человека с Универсумом. Он пишет: «Отношение к другим членам общества, или общественное отношение, здесь выступает, как и должно выступать, — лишьопосредствующимзвеном и надежнымпроводникомсвязи человека со всею внечеловеческой действительностью Вселенной. Стало быть, созидательноеотношение, взятое само по себе, вне каких бы то ни было его частных или превратных форм, по сути своейне-геоцентрично, не-антропоцентрично»[33].

С этого времени в своем философском творчестве Г. С. Батищев начинает осуществлятьдвуединуюстратегию: 1) выясняет границы онтологического статуса предметной деятельности и соответственно — границы применимости соответствующей категории и основанного на ней принципа, или «подхода», и подвергает критике абсолютизацию данной категории и данного принципа; 2) продолжаетразвиватькатегорию предметной деятельности. Эти две стратегии порой не пересекаются. Так, его вторая в жизни индивидуальная монография «Введение в диалектику творчества» (подготовлена в 1982 г.) и даже докторская диссертация, защищенная менее чем за год до уходя из жизни, не дают даже намека на то, что этим же автором в то же самое время, но в других работах, подвергается критике абсолютизация деятельности как объяснительного принципа. В какой-то мере можно говорить, что обе эти стратегии встретились в полифонирующем творческом единстве в двух главах, написанных Г. С. Батищевым для второго тома четырехтомной «Теории познания»[34]. И тут открывалась большая перспектива. Однако реализовать ее Г. С. Батищеву уже не было суждено.

Отметим сначала, что нового вносит Г. С. Батищев, осуществляя вторую из названных стратегий. Прежде всего, он теперь противопоставляет деятельность не просто активности как таковой, аобъектной, илиобъектно-вещной, активности. Он пишет: «В деятельности как таковой согласно ее сущности и ее понятию, субъективный процесс самоизменения главенствует над объектным: человек преобразует обстоятельства лишь ради того, чтобы достигнуть преобразования самого себя. В объектно-вещной активности, напротив, все перевернуто вверх дном: объектно-вещная задача выступает как самодостаточная, самоцельная, люди же всего лишь вынуждены учитывать требования, которые такая задача каждый раз предъявляет к решающему ее субъекту и более или менее внешне приспособляться к таким требованиям, подгонять себя под них»[35]. Для объектно-вещной активности характерно то, что самосозидание и самоизменение субъектов выступает каккосвенный, побочныйрезультат и ни в коем случае как цель. Превращение объектной активности в универсальный объяснительный принцип делает невозможным объяснение многих и многих феноменов действительности. Ведь данный принцип обязывает видеть везде и повсюду лишь мир объектов-вещей, включая и других субъектов. В свете объектной активностипредметноесодержание, т. е. содержание, являющееся опредмеченной деятельностью одного субъекта и его предметным отношением к другому субъекту, аннигилируется и редуцируется кобъектно-вещномусодержанию, с которым можно поступать по своему усмотрению. Те, кто руководствуется принципом объектной активности, и само субъект-субъектное отношение трактуют каквидэтой активности.

Г. С. Батищев также пересматривает свою прежнюю трактовку соотношения в предметной деятельности субъект-объектного и субъект-субъектного отношений. Если прежде (в 1966-1969 гг.) он рассматривал их как относительно равноправные, или равнодостойные атрибуты предметной деятельности, то теперь он отдает приоритет субъект-субъектному отношению. Он теперь утверждает, что «субъект-объектное отношение предстает здесь не как нечто самостоятельное и в самом себе укорененное, а лишь как момент, принадлежащий и подчиненный контексту субъект-субъектных связей, которые только и придают этому моменту и конечную целесообразность и глубинный смысл»[36]. Но данное положение является лишь философски резюмированным известным положением К. Маркса[37]. Впоследствии Г. С. Батищев конкретизирует это положение о приоритете субъект-субъектного отношения по сравнению с субъект-объектным. При этом, согласно ему, «деятельность — в отличие от объектно-вещной активности как своей превратной формы —начинаетне с вещи, а сдругих субъектов, и столь же непременнозавершаетсяне в вещи самой по себе, а в судьбахдругих субъектов, которым адресуется она также и своим опредмеченным бытием. Другими словами, …деятельность в ее сущностных силахмеждусубъектна»[38]. Кроме того, Г. С. Батищев отмечает: «Между субъектом, взятом в его специфическом бытии, и объектом, т. е. тем объектным бытием, с которым как-то соотносится субъект в исторически доступных и социально определенных формах, всегда необходимо хотя бы минимально сказывается влияние или присутствие еще одного, третьего, промежуточного рода бытия —произведенческого. Последнее радикально отлично от обоих других, и нет полной редуцируемости высшего рода к низшим»[39]. Вследствие этого «получается синтетическая, объединяющая формула: «субъект — произведение — объект — произведение — субъект»»[40]. И еще: теперь Г. С. Батищев подчеркивает, что чем более развитой становится человеческая деятельность, тем более в ней преобладает момент распредмечивания над моментом опредмечивания.

Широко известна Марксовапериодизирующаятипология социальных связей и отношений[41]. Г. С. Батищев предлагаетнепериодизирующуюих типологию, то есть такую, которая присутствует на всех стадиях исторического процесса. Он выделяет три типа таких связей: 1) социал-органические, 2) социал-атомистические и 3) гармонические. В первых двух типах он выделяет по два подтипа: разомкнутые и замкнутые. На каждом историческом этапе и в каждом социуме характер соотношения и степень выделенности каждого типа и (или) его подтипа различна. То же относится и к жизнедеятельности отдельного индивида. «Каждый конкретный человек, — пишет Г. С. Батищев, — как бы сильно ни преобладали в его актуально претворяемом и явно зафиксированном образе жизни связи какого-то одного определенного типа или даже подтипа, тем не менее никогда не исчерпывается теми аспектами своего бытия, которые включены в эти связи. В каждом конкретном человеке всегда есть еще и иные, инородные аспекты и стороны, включенные или могущие быть включенными в совершенно другого типа связи. В конечном счете в каждом виртуально таится весь полный спектр возможных гетерогенных связей, как бы резко они не отрицали друг друга непосредственно и несмотря на их прямую несовместимость и несогласуемость между собой»[42].

Обратимся теперь к той стратегии, которая выше была определена как первая. Своеобразная парадоксальность ситуации того времени состояла в том, что если в 1960-е — первую половину 1970-х годов многие философы и психологи еще противились принципу предметной деятельности, опасаясь предполагаемого наличия в нем элементов субъективизма и идеализма, то впоследствии обращение к категории деятельности и принципу предметной деятельности стало едва ли не массовым. Принцип этот превратился в так называемый «деятельностный подход» и стал применяться в том числе в психологии и педагогике (как особой научной дисциплине). Эта массовость неизбежно повлекла за собой, во-первых, снижение концептуального смысла категории деятельности, во-вторых, универсализацию принципа предметной деятельности.

Г. С. Батищев обнаруживает в философской, психологической и педагогической литературе, с одной стороны, почти тотальнуюабсолютизациюкатегории предметной деятельности, а с другой стороны,недостаточнуюреализованность потенциала данной категории в философии, психологии, педагогике. Он также не может не видеть того, что распространение «деятельностного подхода» сопровождается вульгаризацией и, по сути, дискредитацией категории предметной деятельности. Помимо того, что многие стали толковать предметную деятельность исключительно в духе субъект-объектного редукционизма, как всего лишь объектную активность, сами понятия опредмечивания и распредмечивания стали толковаться плоско, однонаправленно и в отрыве друг от друга. Опредмечивание стало толковаться как однонаправленный процессотсубъекта, «изнутри» егововне, как воплощение деятельности в отделимую от нее предметность, как простоэкстериоризация.«На самом же деле, — отмечает Г. С. Батищев, — такое воплощение деятельности всегда происходит одновременно с опредмечиванием ее в структуре самих же сущностных сил субъекта, когда последний преобразует самого себя»[43]. Распредмечивание же стало интерпретироваться в духетеории интериоризации. «Вот и приходится теперь, — с грустью констатирует Г. С. Батищев, — защищать одновременно и внедеятельностные слои бытия субъекта от подведения их под сверхкатегорию деятельности, и смысловое наполнение категории деяния от некоторых модных вариантов «деятельностного подхода» с его грубыми притязаниями на универсализм»[44].

В бытии человека Г. С. Батищев теперь выделяет три уровня: 1)до-деятельностный, 2) деятельностный и 3)над-деятельностный. Предметная деятельность в свете данной иерархии занимаетсрединноеположение. То есть она теперьне исчерпывает собою весьспособ бытия человека в мире. «На самом же деле, — отмечает Г. С. Батищев, — деятельность есть способ бытиятолько лишь актуализируемой, поддающейся распредмечиваниючастикультурно-исторической действительности и самого человека»[45]. Ведь, к примеру, уровень бессознательного вряд ли возможно истолковать какдеятельностныйфеномен. В свете выявления данной многоуровневости Г. С. Батищев отвергает Марксово (и, разумеется, прежнее свое) убеждение в том, что предметная деятельность есть динственный способ бытия человека в мире и единственный способ существования созидаемой им действительности — культуры. Г. С. Батищев теперь выдвигает положение о том, что «деятельность не есть единственно возможный, универсальныйспособ бытиячеловека, культуры, социальности, не есть единственный и всеохватывающий способ взаимосвязи человека с миром»[46].

Но предметная человеческая деятельность каждый раз обладает конкретным уровнем развитости. На каждой ступени ее развитости сфера доступного распредмечиванию вполне конкретна и, стало быть, ограничена. И Г. С. Батищев вводит понятиепорога распредмечиваемости. Этот порог всегда относителен. Как для индивида, так и для социума в целом. Но он всегда существует. «И все то, что находится по ту сторону этого порога, образует внедеятельностную и додеятельностную действительность, в том числе и внутри самого человека, в его «дремлющих потенциях», пока еще не поддающихся пробуждению. Для этих виртуальных слоев деятельность не может быть способом их бытия, разумеется, до тех пор, пока исторически они не перейдут в сферу актуализируемых предметных содержаний культурно-исторического процесса»[47]. Однако наряду с относительными порогами, которые могут быть сдвинуты, трансцендированы более развитой деятельностью (особенно благодаряобщениюсубъектов), существуют иабсолютныепороги, то есть порогидля предметной деятельности как таковой.Выяснилось, стало быть, что предметная деятельность имеетграницы: существуют целые слои в Универсуме и в человеке, которыепринципиально(т. е. не временно, авообще)не доступныей. Кроме того, в соответствующей своему понятию деятельности, как отмечено выше, приоритет принадлежитнеопредмечиванию,нораспредмечиванию: «Только распредмечивание размыкает деятельностный круг»[48].

Понимание человека как существа многоуровневого привело Г. С. Батищева не только к различению имобщественных отношенийиобщения,но также к различениюдеятельностииобщения. Общественные отношения строятся деятельностью, тогда как общение охватываетне толькодеятельностный, но также до-деятельностный и над-деятельностный уровни. «Общение, — пишет Г. С. Батищев, — есть встреча-процесс, развертывающийся одновременнона разных уровнях,принципиально не поддающихся редукции друг к другу и радикально разных по степени явности»[49]. Выше отмечено, что в 1977 г., Г. С. Батищев принял православие. Это не могло не сказаться на его философском творчестве. Но по условиям того времени открыто положительно относиться к религиозному отношению человека к миру было невозможно, и он нашел ему терминологический эквивалент «глубинное общение». Ему посвящена отдельная публикация[50]. Но православие — не вообще религия, а религия монотеистическая, постулирующая бытие Бога. Для его наименования Г. С. Батищев изобрел несколько странную вербальную конструкцию: «объективная беспредельная диалектика».

Переосмысление статуса предметной деятельности привело также и к существенному переосмыслениюсущноститворчества: оно было отграничено Г. С. Батищевым от деятельности, в том числе и оттворческойдеятельности. «Творчество, — утверждает теперь он, — отличается от деятельности тем, что ономожетименно то, что деятельность принципиальноне может, ибо оно есть прогрессивное сдвигание самих порогов распредмечиваемости, ограничивающих деятельность и замыкающих ее в ее собственной сфере — при любой ее относительно внешней (парадигмально той же самой) экспансии. Конечно, — уточняет он, — творчество естьтакже и деяние, креативное деяние. Но прежде чем стать деянием и для того, чтобы стать им, творчество сначала должно быть особенного рода над-деятельностнымотношениемсубъекта к миру и к самому себе, отношением ко всему сущему как могущему бытьи иным»[51].

Творческое (по своей сути со-творческое) отношение к Универсуму является, согласно Г. С. Батищеву, принципиально открытым отношением. «Универсум, — отмечает он, — предстает какеще не достроенноемироздание — такое, в котором есть что созидать в самом фундаментальном смысле»[52]. И «тем самым утверждается возможность, хотя и не больше, …быть находящим себя на подвижной границе между бытием и не-бытием, быть конструктивно-проективнымучастникомпродолжающегося становления всего универсального бытия, «садовником космогенеза»»[53]. Данную идею Г. С. Батищев проводит во многих своих публикациях. Творчество как гармонически-полифоническое отношение должно иметь имманентные ему границы и потому постоянно находиться под контролем и судомсовестной инстанции. Г. С. Батищев ставит вопрос обоправданностичеловеческого творчества, о, так сказать, креатодицее. Это как раз игнорировали и игнорируют те, для кого творчество как таковоене нуждаетсяв оправдании; креатодицея-де — излишня.

Критика антропоцентризма привела Г. С. Батищева к переосмыслению феноменагуманизма. «Прежде всего, — пишет он, — в этом понятии выделяется ярко выраженная и как бы сросшаяся с ним нормативная окрашенность, принятая нынешним общественным мнением и закрепленная в привычном обиходе — не только обыденном и идеологическом, но и в научном. Мало сказать, что эта окрашенность сугубо положительная, она к тому же еще ставится выше критики и придает положительный оттенок всякому предмету с эпитетом «гуманистический». А это уже — тревожный симптом, говорящий о том, что за ним может скрываться бездуховная вера, некий идеологически-публицистический кумир-идол, якобы источник-носитель всегда чего-то очень хорошего (например, «активность — это всегда хорошо» или «творчество — это всегда хорошо, лучше некуда»)»[54]. Он анализирует позиции М. Хайдеггера и Ф. М. Достоевского, равно (хотя и исходя из разных оснований) неудовлетворенных понятием гуманизма. Ближе ему, конечно, Ф. М. Достоевский, ратующий зачеловечностьи отвергающий гуманизм. Г. С. Батищев соглашается с тем, что в понятии гуманизма «таится двусмысленность, роковая антитетичность, коварное и сбивающее с толку двойничество и оборотничество»[55]. Гуманизм, трактуемый как абсолютный, не поддающийся положительному ограничению феномен и принцип есть, согласно Г. С. Батищеву, апология антропоцентризма, возведения человека на вершину и в центр Универсума. Гуманизм же, трактуемый какчеловечность, ограничен миромчеловеческой действительности. А в этом мире давно уже царит отнюдь не гуманизм и потому-то он настоятельно требуетгуманизации. Г. С. Батищев понимает «под гуманизацией установление или восстановление человечности и человеко-сообразности там, где это по высшим ценностным критериям оправдано и уместно. Человек выступает как гуманизатор, который налагает печать своих культурно-исторических, сущностных особенностей на обстоятельства, условия, предметные носители и способы осуществления своей жизни и очеловечивает их. Окружающая его обстановка и принадлежащий ему предметный мир становится тем самым воплощающим в себе и как бы продлевающим собой атрибуты человека живого, запечатлевающим его ритмику и топику, его формы и образы, его стилевые черты поведения и предпочтения, его устремления…»[56]Так понимаемая гуманизация, согласно Г. С. Батищеву, не только желательна, но и насущно необходима. Гуманизации подлежит буквально все в ставшем бессубъектным мире человека — и система социальных институтов, и сфера науки и техники, и система образования и воспитания, и так далее.

Отметим еще один момент. С 1980-х годов и в СССР, и за рубежом стали популярными работы выдающегося философа и литературоведа М. М. Бахтина. Стала даже до известной степени модной его теория диалога. Г. С. Батищев не принимал его концепцию карнавально-смеховой культуры, но к разрабатываемой им проблематике диалога в целом относился положительно. Но в то же время он увидел «в его наследии две мировоззренчески различных позиции, или тенденции. Обе они «диалогические», обе чужды и противостоят монологизму, авторитарному мышлению, панлогизму. Тем не менее между ними не просто расхождение, но аксиологическая пропасть. Во-первых, это холодный, несопричастный диалогизм, характерный для тех самоутверждающихся индивидов-«атомов», для которых нет никакой ценностной вертикали, никакой иерархии смыслов, уровней бытия: релятивизм, карнавальность. Во-вторых, это полифонический диалог, многоуровневая, глубинная встреча, включающая в себя запороговые ярусы; другодоминантность, готовность к предпочтению себе других, полнота судьбической сопричастности, верность абсолютным ценностям, тяготение к ненавязчивой Гармонии»[57].

До этого мы сосредоточили внимание, в основном, на философской антропологии и отчасти на философии истории Г. С. Батищева. Однако для него не была посторонней и проблематикаонтологии. Человек и его культура для него — феномены глубоко онтологические. В 1980-е годы он разработал «аксиологически ориентированный, иерархическиймногоуровневыйподход, согласно которому подобное встречается с подобным. Более высокие уровни в принципе не могут быть редуцированы к более низким, хотя и пронизывают их, — ни внутри человеческого бытия, ни во встречаемом нами мире, будучи все проникнуты и объемлемы объективной диалектикой»[58]. При этом «речь идет о таких уровнях, которые не подлежат и не могут подлежать снятию и которые никоим образом не устранимы как уровни. Они кардинальны, а не просто феноменальны…Их иерархия нерушима»[59]. Уровни человеческого бытия корреспондируют с соответствующими уровнями Универсума. И насколько человек открыт Универсуму, настолько и Универсум открыт ему.

На протяжении многих тысячелетий основным способом бытия человека в Мире была предметная деятельность — от самых низших ее форм и ступеней до самых высших. Другие уровни — до-деятельностный и над-деятельностный — были отодвинуты на задний план и модерированы. В этой связи такой способ бытия, способ мироотношениясужаетспектр возможностей открытости человека Универсуму и Универсума человеку. «Речь, — пишет Г. С. Батищев, — идет не только о неприемлемости и вредности узкоутилитарного отношения к бытию в пределах поля полезностей. Речь идет также о том обеднении, которое мы вносим в бытие, когда отказываем ему во всем том, что выходит за горизонт деятельностного освоения, за границу распредмечиваемомти, что надолго, а может быть, и навсегда останется неосвояемой и неприсвояемой, но предстоящей нам перспективой, — безусловнойценностнойперспективой, великой в ее неприкосновенности и недоступности»[60].

В завершение коснемся вклада Г. С. Батищева в теорию диалектики. Отметим лишь главное[61]. Можно отметить, что в первый период своего творчества он не только в проблеме человека стоял на субстанциалистских позициях, но также и в разработке проблем диалектики. С 1970-х годов он начинает подвергать критике субстанциализм в области теории диалектики. Наиболее значимыми можно назвать две работы: «Диалектика без альтернативы: субстанциализм и анти-субстанциализм»[62]и «Проблема всеобщего и ее культурно-исторический смысл»[63]. В 1980-е годы Г. С. Батищев начинает переосмысливать то основание, на котором должна строиться мировоззренчески и методологически релевантная теория диалектики.

Для Гегеля, для Маркса и для марксистов диалектика толковалась как объективная логика Универсума и как логикапознанияимышления. Такое истолкование именовалось тождеством диалектики, логики и теории познания. Согласно Ленину, «логика, диалектика и теория познания [не надо 3-х слов: это одно и то же…]»[64]. На той же позиции стоял и Г. С. Батищев в первый период своего философского творчества. В конце 1970-х годов он уже писал, что «полнота мироврззренческой функции требует, чтобы категория противоречия (и, вероятно, не только эта категория диалектики) была целостно синтезирующей в себе познавательную культуру с нравственной и художественной, т. е. чтобы в ней было осуществлено взаимопроникновение этих трех сторон духовной культуры»[65]. «И вообще, — заявлял он, — дело в определенной, целостной и всеохватывающеймировоззренческойпозиции, в триединой — познавательно-эстетически-нравственной — культуре, логическим подытоживанием которой выступает развивающаяся открытая система философских категорий»[66]. В конце концов Г. С. Батищев добавляет к ним также и глубинное общение (то есть религиозное отношение человека к Миру) и именно его объявляет основанием синтеза всех других мироотношенческих модальностей в диалектике как системе.

Универсум, согласно Г. С. Батищеву, объективно многоуровнев. И эти уровни «суть уровни и внутри самой логики,до глубины самой логики, они суть образующие собой логическую, а не производную от нее многоярусность»[67]. Эта объективная логика и естьДиалектика. «Объективная диалектика, — пишет Г. С. Батищев, — внутри себя всегда многоуровнева, и в этой иерархии нет предела совершенствованию: и в микро- и в мегамасштабах»[68]. Все это, согласно ему, должно учитываться при построении философской диалектики как системы.

Принято считать, что высшей формой систем, или целостностей, являетсяорганическаясистема, или целостность. Г. С. Батищев показал, что «всеобщим и всеохватывающим, не знающим исключений и ограничений способом существования органических систем, причем как в том, что касается внутренних отношений, так и отношений к чему бы то ни было вне находимому, к любому окружению, является именнологика снятия»[69]. Диалектика Гегеля и Диалектика Маркса, а также те варианты диалектики, которые обсуждались и разрабатывались в советской философии, ориентировались как на идеал именно на органическую целостность. Г. С. Батищев ввел понятиегармонической, илигармонически-полифоническойсистемы, или целостности. Она является более высокой, чем механическая и органическая системы. В гармонической системе «изначальный системообразующий принцип уже не выступает как единственный и окончательный «заранее установленныймасштаб». Ибо здесь помимо и наряду со снятием утверждается неантагонистическое противоречиво-гармоническое сотрудничество подсистем внутри системы. И поэтому такого рода система заслуживает названиягармонической. Ей присуща и ее отличает гармонически-системная связь.

Как можно видеть,принцип снятия сам претерпевает здесь своего рода «снятие»!Ибо между участвующими в системе элементами и подсистемами имеет место более сложная, более тонкая, более многосторонняя взаимосвязь и взаимодействие, главной особенностью которых выступает обогащение не только какой-то одной подсистемы в ущерб и за счет подавляемого прогресса других либо за счет лишь узкофункционалистски повышаемой роли других, т. е. сугубо одностороннего и заранее предустановленного их «подтягивания» до ограниченного положения и места, но, напротив, обогащениевсехподсистем и элементов системы благодаря отображению достояния каждой в достояниях всех остальных, благодаря разноуровневой циркуляции содержаний по всей системе»[70].

И Г. С. Батищев пришел к выводу, что Диалектика —философскаяДиалектика, имеющая не только прикладное методологическое, но и, прежде всего, мировоззренческое значение, — может и должна быть построена по логике гармонических систем. В свете идеала такой логики метод восхождения от абстрактного к конкретному выглядит отнюдь не универсальным, не «единственно возможным» (К. Маркс) способом теоретического постижения Мира, а лишь таким, применение которогоограниченоорганическими целостностями. Ведь «в рамках метода восхождения синтез, включение исторического содержания и возможные коррекции процесса совершаются только при условии сохранения в неприкосновенности исходного начала, с которым строго соподчинены все дополнительные «малые начала» (вся их «цепь») и котороезадаетдля всего процесса логическое пространство и направление исследования»[71]. А это значит, что метод восхождения от абстрактного к конкретному не может быть тем методом, посредством которого, как утверждали многие, должна быть построена философская диалектика как система.

Такова в предельно эскизном изображении эволюция философских воззрений Г. С. Батищева, его философская одиссея. Мы многого не коснулись. Например, трактовки проблемыотчуждения, в решение которой он внес наибольший вклад[72].

Выше отмечено, что в 1977 г. Г. С. Батищев принял православие. До начала 80-х годов все это еще почти никак не сказывается в публикуемых им работах. Но долго это продолжаться не могло: Г. С. Батищев был не такой человек. Но в условиях атеистического климата об этом невозможно было говорить в полный голос или писать «прямым текстом». И Г. С. Батищев прибегал к разного рода намекам, аллюзиям, иносказаниям и т. п., изобретал новую, подчас неуклюжую, терминологию. Это была по своей сути примерно та же социокультурная ситуация, о которой (разумеется, по иному поводу) писал К. Маркс: «Дух говорил непонятным, мистическим языком, ибо нельзя… было говорить в понятных словах о том, понимание чего запрещалось»[73]. Так, например, термин «глубинное общение» — это «кодовое» наименованиерелигиозного отношения.Г. С. Батищев так пишет о глубинном общении: «Чтобы его понять, надо в него реально вступить,действительно, поступочновойти внутрь негокак в (Nota bene! —А. Х.) особенное междусубъектное отношение…»[74]. Именно в этой «особенности» и кроется суть. Но речь у Г. С. Батищева в 1980-е годы идет уже не вообще о религиозном отношении и не о всяком религиозном отношении, а о христианском (православном) его варианте. А поскольку православие естьтеистическаярелигия, постольку необходимо было говорить и писать оБоге. Но как? К примеру, Н. А. Бердяев мог спокойно писать о том, что человек «раскрывает себя для Бога и тем продолжает миротворение», что «человек — соучастник в Божьем деле творческой победы над ничто»[75]. У Г. С. Батищева такой возможности не было. И он изобретает, как уже сказано, весьма странную вербальную конструкцию «беспредельная объективная диалектика Универсума». Это и есть «кодовое» наименование Бога[76]в данный период. И, пользуясь этим наименованием, он вынужден был выражать свои мысли примерно так: «Человек призван не замыкаться на себе самом, подчиняя и покоряя Вселенную, но быть объективносамокритичнымсоработником объективной диалектики Вселенной во всех ее неисчерпаемо богатых возможностях и перспективах»[77]. Поэтому В. А. Лекторский абсолютно прав, говоря: «Не зная о религиозности Г. С. Батищева, просто нельзя понять многих его идей этого времени»[78].

Это, конечно, верно. Однако в текстах Генриха Степановича усмотреть собственно православное учение было почти невозможно. Больше в них просвечивает влияние на него учения Махатм. Некоторые его идеи и положения можно толковать как в духе Махатм, так и в духе православия. И лишь одна его работа, написанная им в самом конце его жизни и опубликованная посмертно, радикально отличается отвсехдо этого опубликованных. Это статья «Найти и обрести себя». В ней Г. С. Батищев впервые открыто излагает свою позицию, бескомпромиссно пронизанную духом православия и однозначно отвергает все то, что он писал и утверждал не только в первые два периода своего творчества, но и в третий. Он подвергал критике субстанциализм и субстанциалистскую Логику. Он писал об этой Логике: «Собственно Логика идентифицируется с Миропорядком, но совершенно исключается из Миротворчества. […] С точки зрения такой субстанциалистской Логики — Логики Миропорядка, — акт подлинного творчества, если только он вообще возможен и если он все-таки нечто большее, чем иллюзия, абсолютно вне-логичен, а-логичен и до-логичен»[79]. Этот Миропорядок — закрыт и именно в нем обитает Абсолют, «как бы он ни истолковывался.»[80]Г. С. Батищевым подвергалась критическому осуждению «всемудрая опека и всегарантирующая принадлежность материальному или духовному абсолюту.»[81]Он отвергал альтернативу: «либо убожество под сенью Абсолюта, либо самообожествление.»[82]как ложную и отдавал предпочтение таким субъектам, «которые сами в состоянии начинать с самих себя именно потому, что они не находят себя под сенью какого бы то ни было Абсолюта и не вынуждены измерять себя никаким заранее установленным мерилом»[83].

В статье же «Найти и обрести себя» Г. С. Батищев заявляет: «Человек призван уважать и чтить превыше всего то и на самом деле есть абсолютное Начало и Итог. Он может и должен жить в предстоянии лицом к лицу с самим абсолютным Началом-Итогом, и именно это уготовляет ему место среди всех существ чрезвычайно высокое, полифонически со-творческое. Поистине велика такая честь!

Однако, имея столь славную перспективу, человек отнюдь не находится в состоянии готовности и не может изнутри самого себя, своими собственными силами сделать себя готовым для этой славной и высокой перспективы и предназначения. Онникогда не застает себя таким, каким призван и должен быть по своему высшему назначению. Более того, он никогда не может застать внутри самого себя достаточное богатство явных и неявных, скрытых потенций и резервов, т. е. такую полноту возможностей для выполнения им своего высшего назначения, выявление, развертывание и развитие которых изнутри его сущности позволило бы ему со временем ответить своему призванию и стать тем, кем он должен быть. Наконец, скажем еще резче и категоричнее: человек изначально никогда не имеет в самом себе, не располагает в себе тем самым внутренним Я, которое руководствовалось бы именно жаждой абсолютного смысла и предстоянием абсолютному над-адресату искания, т. е. безначальному Истоку и всеохватывающему Итогу всего Вселенского бытия. В человеке нет не только полноты совершенства — это легче понять и осознать, — но нет также и целостности того сущностного ядра, из которого такое совершенство могло бы развиться. Человек не обладает изначально подлинностью самого себя, своего внутреннего Я, своих внутренних предпосылок и достаточностью дарований.

Поэтому мало сказать, что человеку изначально не дано, но лишь предоставляется найти и обрести обращенность и посвященность над-адресату искания, т. е. обращенность к Абсолюту. Надо еще добавить, что человеку не дано и самому быть подлинным собой.Он еще и самого-то себя в существенной степени должен постараться разыскать и обрести»[84]. И в этом, согласно данной позиции Г. С. Батищева, есть величайший онтологический смысл.

Абсолют есть и Начало, и Итог… Разве теперь человек не находится «под сенью Абсолюта»?! В своей докторской диссертации один из параграфов (4-й) он назвал: «Ценностный потенциал детского личностного мира как креативного и как имманентного «внутреннему человеку» вообще». Теперь же оказывается, что этот «внутренний человек» даже у ребенка, достоинства которого Г. С. Батищев так расписал в этом параграфе[85], — нечто совсем эфемерное без нисхождения на него благодати от Абсолюта.

Не станем подвергать критике данную позицию. Может, она кому-то покажется близкой. Мы не знаем, как бы сложилась дальнейшая человеческая и философская судьба Г. С. Батищева. Ведь он ушел из жизни всего в 58 лет. Когда он что-либо принимал, он уходил в неговсем своим существом. На протяжении своего творчества он трансцендировал, прожив и исчерпав три метафизические парадигмы. Эта была четвертой. Не исключено, что со временем он и ее бы успешно преодолел.

Но для Философии Г. С. Батищев ценен не этой последней статьей, а всем своим прежним творчеством на каждом из пройденных им этапов. Надо специально отметить, что на каждом из этих этапов он достигал вершин, до которыхне доходилиочень и очень многие. В этой связи читатель может избрать любую из охарактеризованных выше парадигм. Так, Г. С. Батищев еще в середине 1970-х годов преодолел позицию абсолютизации предметной деятельности. Большинство за ее пределы не вышло и по сей день. Ну и что ж. Можно обратиться к тому периоду, когда и он абсолютизировал деятельность. Но при этой абсолютизации оннамного глубжедругих раскрыл ее атрибуты. Так что, как говорится, дело хозяйское. И. Г. Фихте писал: «Какую кто философию выберет, зависит. от того, какой кто человек.»[86]

Г. С. Батищев как философ при его жизни не получил должного признания. Это объясняется и общим духом советской Государственной Философии, и уровнем подавляющего большинства советских философов, которые — за незначительным меньшинством — были вузовскими работниками, отрабатывавшими свой хлеб насущный, следуя спущенной сверху программе курса философии, да учебникам философии, утвержденными Министерством образования. Естественно, что они и из статей и монографий принимали и усваивали лишь то, что соответствовало их собственному уровню и кругозору. Ведь, как сказал русский философ Серебряного века И. А. Ильин: «Подобное доступно подобному и открывается только ему»[87]. Кроме того, большинство работ Батищева 1980-х годов были труднодоступными широкому кругу читателей. Так чтонастало времявсерьез знакомиться с наследием этого большого философа. «Я, — пишет друг и коллега Батищева В. А. Лекторский, — думаю, что философская концепция Генриха Степановича до сих пор еще полностью не осмыслена. Вытекающие из нее выводы для понимания человека и наук о человеке еще не сделаны. Настоящее открытие мира Г. С. Батищева еще впереди»[88]. Раньше, в советское время можно было и не вполне понимать написанное и опубликованное Г. С. Батищевым. Сегодня иные времена. «Я, — пишет В. А. Лекторский, — глубоко убежден в том, что основные идеи Генриха Степановича могут быть по-настоящему оценены и поняты именно сегодня»[89]. Остается присоединиться к этим словам.

В настоящем издании помещены некоторые главные работы Г. С. Батищева, позволяющие выработать некоторое представление о масштабах и уровне его философского творчества. Хочется надеяться, что они будут способствовать расширению и углублению собственной философской, мировоззренческо-методологической культуры читателя.

Тексты расположены в хронологическом порядке за исключением первого — «Вступительное слово на защите докторской диссертации» — и последнего — текста самой диссертации. Это сделано намеренно: этим как бы очерчены основные контуры философского наследия Г. С. Батищева. В качестве Приложения помещены сохранившиеся письма философа к автору данного Предисловия. При публикации соблюдены современные требования к оформлению цитат и справочного аппарата. Примечания Г. С. Батищева помечены арабской цифрой и приводится на соответствующих страницах подстрочно.

А. А. Хамидов