Annotation

Merged files:

1. Уильям Шекспир: Тит Андроник

2. Уильям Шекспир: Ромео и Джульетта

3. Уильям Шекспир: Юлий Цезарь

4. Уильям Шекспир: Гамлет, принц датский (пер. Б. Пастернака)

5. Уильям Шекспир: Отелло

6. Уильям Шекспир: Король Лир

7. Уильям Шекспир: Макбет

8. Уильям Шекспир: Антоний и Клеопатра

9. Уильям Шекспир: Кориолан

10. Уильям Шекспир: Троил и Крессида

11. Уильям Шекспир: Тимон Афинский

Шекспир Уильям

Уильям Шекспир

Действующие Лица

ПРОЛОГ

АКТ I

АКТ II

АКТ III

АКТ IV

АКT V

"РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА"

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ "РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ"

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

АКТ I

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

АКТ II

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

СЦЕНА 4

АКТ III

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

АКТ IV

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

АКТ V

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

СЦЕНА 4

СЦЕНА 5

«ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ»

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ «ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ»

Вильям Шекспир. Гамлет, принц датский (пер. Б.Пастернак)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

АКТ ПЕРВЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

СЦЕНА ПЯТАЯ

АКТ ВТОРОЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

АКТ ТРЕТИЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

СЦЕНА ПЯТАЯ

СЦЕНА ШЕСТАЯ

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

АКТ ПЯТЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

Уильям Шекспир

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

АКТ I

АКТ II

АКТ III

АКТ IV

АКТ V

"ОТЕЛЛО"

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ "ОТЕЛЛО"

Уильям Шекспир

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

АКТ I

АКТ II

АКТ III

АКТ IV

АКТ V

"КОРОЛЬ ЛИР"

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ "КОРОЛЯ ЛИРА"

Уильям Шекспир

Действующие лица

Акт I

АКТ II

АКТ III

АКТ IV

АКТ V

А. Аникст «МАКБЕТ»

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ «МАКБЕТА»

АНТОНИЙ И КЛЕОПАТРА

Акт первый

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Акт второй

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая

Сцена седьмая

Акт третий

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая

Сцена седьмая

Сцена восьмая

Сцена девятая

Сцена десятая

Сцена одиннадцатая

Сцена двенадцатая

Сцена тринадцатая

Акт четвертый

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая

Сцена седьмая

Сцена восьмая

Сцена девятая

Сцена десятая

Сцена одиннадцатая

Сцена двенадцатая

Сцена тринадцатая

Сцена четырнадцатая

Сцена пятнадцатая

Акт пятый

Сцена первая

Сцена вторая

Шекспир Уильям

Действующие лица

AКT I

СЦЕНА 1

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

СЦЕНА 4

СЦЕНА 5

СЦЕНА 6

СЦЕНА 7

СЦЕНА 8

СЦЕНА 9

СЦЕНА 10

АКТ II

СЦЕНА 1

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

АКТ III

СЦЕНА 1

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

АКТ IV

СЦЕНА 1

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

СЦЕНА 4

СЦЕНА 5

СЦЕНА 6

СЦЕНА 7

АКТ V

СЦЕНА 1

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

СЦЕНА 4

СЦЕНА 5

СЦЕНА 6

А.Аникст

А.Смирнов

Шекспир Уильям

Шекспир Уильям

Действующие лица

AKT I

СЦЕНА 1

СЦЕНА 2

АКТ II

СЦЕНА 1

СЦЕНА 2

АКТ III

СЦЕНА 1

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

СЦЕНА 4

СЦЕНА 5

СЦЕНА 6

АКТ IV

СЦЕНА 1

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

АКТ V

СЦЕНА 1

СЦЕНА 2

СЦЕНА 3

СЦЕНА 4

А.Смирнов. ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ «ТИМОНА АФИНСКОГО»

А.Аникст. «ТИМОН АФИНСКИЙ»

notes

1

2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

1

1

2

3

4

5

6

7

Шекспир Уильям
Тит Андроник

Уильям Шекспир

Тит Андроник

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Сатурнин, сын умершего римского императора, потом император.

Бассиан, брат Сатурнина.

Тит Андроник, знатный римлянин.

Марк Андроник, народный трибун, брат Тита.

Люций |

Квинт |

} сыновья Тита Андроника.

Марций |

Муций |

Люций Младший, мальчик, сын Люция.

Публий, сын Марка Андроника.

Эмилий, знатный римлянин.

Аларб |

Деметрнй } сыновья Таморы.

Хирон |

Арон, мавр, возлюбленный Таморы.

Военачальник, трибун, гонец, деревенский парень (шут), римляне и

готы.

Тамора, королева готов.

Лавиния, дочь Тита Андроника.

Кормилица и черный ребенок.

Родственники Тита, сенаторы,

трибуны, военачальники, воины, слуги.

Место действия - Рим и его окрестности

АКТ I

СЦЕНА 1

Рим. Перед Капитолием. Видна гробница Андроников.

Трубы.

Входят наверху трибуны и сенаторы; затем входят внизу,

с барабанами и знаменами, с одной стороны - Сатурнин и его

приверженцы, с другой - Бассиан и его приверженцы.

Сатурнин

Патриции, опора прав моих,

Оружьем защищайте их законность;

И вы, сограждане, друзья, мечами

Наследный сан отстаивайте мой:

Я - первородный сын того, кто был

До нас последним венценосцем Рима.

Величие отца за мной упрочьте

И старшинство мое не опорочьте.

Бассиан

Вы, римляне, защита прав моих,

Коль Бассиан, сын цезаря, снискал

Благоволенье царственного Рима,

Вход в Капитолий охраняйте здесь.

Да не приблизится порок бесчестить

Трон цезарей, величью посвященный,

Умеренности, правде и добру;

Да воссияют в избранном заслуги.

Боритесь за свободный выбор ваш.

Входит наверху Марк Андроник с короной.

Марк

При помощи друзей и партий, принцы,

Вы боретесь за титул и за власть,

Но знайте, что народом Рима, чьею

Особой волей мы облечены,

На цезарский престол единогласно

Андроник избран, по прозванью Пий,

За многие заслуги перед Римом:

Достойней мужа, воина храбрее

Нет в наше время в городских стенах.

Сенатом он на родину отозван

С войны тяжелой против диких готов;

С сынами смелыми, грозой врагов,

Он покорил воинственное племя.

Десятилетье протекло с тех пор,

Как, став за Рим, он дерзких покарал

Оружием; пять раз он возвращался,

Изранен, в Рим и сыновей отважных

К нам привозил в гробах.

И вот, добычей славной отягченный,

Андроник добрый возвратился в Рим,

Достойный Тит, великий в деле бранном.

Во имя цезаря, кому хотели б

Преемника достойного вы дать,

И правом Капитолия с сенатом,

Столь чтимых нами, говорите вы,

Вас заклинаем избежать насилья

И, отпустив друзей, в смиренье, я мире

За право состязаться как истцы.

Сатурнин

Смирил мой дух трибун красноречивый!

Бассиан

Так в честь твою я верю, Марк Андроник,

И в беспристрастие и в прямоту,

Так почитаю и люблю тебя,

И Тита, брата твоего, с сынами,

И ту, которой предан я всецело,

Лавинию, красу и гордость Рима,

Что отпустить своих друзей готов;

И милости народа и судьбе

Вверяю я мое избранье взвесить.

Приверженцы Бассиана уходят.

Сатурнин

Друзья, за ревность к праву моему

Благодарю всех вас и отпускаю;

И милости, любви моей отчизны

Вверяю я избранье и себя.

Приверженцы Сатурнина уходят.

Будь так же милостив ко мне, о Рим,

И справедлив, как мною ты любим!

Открыть ворота! Пропустить меня!

Бассиан

И я войду в них, скромный соискатель.

Трубы.

Сатурнин и Бассиан поднимаются в Капитолий.

Входит военачальник.

Военачальник

Дорогу, римляне! Андроник добрый.

Поборник правды, Рима лучший воин,

Победоносный в битвах, данных им,

Вернулся к нам со славою и честью,

Мечом из римских вытеснив владений

И в рабство наших обратив врагов.

Трубы и барабаны.

Входят Марций и Муций, за ними два человека, несущих

покрытый черным гроб; затем Люций и Квинт. За ними Тит

Андроник; затем Тамора, королева готов, с Аларбом, Хироном,

Деметрием, Ароном и другими пленными готами; за ними

следуют воины и народ. Гроб ставят на землю, и Тит говорит.

Тит

Привет, о Рим, и в трауре победный!

Как тот корабль, который груз свой сбросил

И с драгоценной кладью входит в порт,

Откуда с якоря впервые снялся,

Андроник прибыл, лаврами повит,

Приветствовать отчизну со слезами,

Слезами счастья о возврате и Рим.

Хранитель Капитолия великий,

Будь милостив к обрядам предстоящим!

Вот двадцати пяти сынов отважных,

Приам имел и вдвое больше их,

Остаток жалкий - мертвых и живых!

Кто жив, тех награди любовью, Рим;

Кого я вез к последнему жилищу,

Тех подле праха предков упокой.

Мне дали готы в ножны меч вложить.

Что ж, допускаю, нерадивый к близким,

Сынов своих еще не погребенных

Блуждать по мрачным Стикса берегам!

Им возле братьев отведите место.

Открывают гробницу.

В молчанье встретьтесь, как довлеет мертвым,

И спите с миром, за отчизну пав!

Вместилище былой моей отрады,

Обитель доблести и благородства,

Хранишь ты многих сыновей моих

И никогда не возвратишь мне их!

Люций

Дай нам славнейшего из пленных готов,

Чтоб, изрубив, мы на костре его

Ad manes fratrum в жертву принесли

{Братским теням... (Все иноязычные фразы

и отдельные слова в этой пьесе - латинские.)}

Перед земной темницей их останков,

Чтоб не томились тени неотмщенных,

Смущая нас зловещим появленьем.

Тит

Возьмите, вот знатнейший из живых:

Он старший сын несчастной королевы.

Тамора

О, стойте, братья-римляне! Ты, Тит,

Великодушный победитель, сжалься

Над матерью, страдающей за сына;

О, если дорог сын тебе родной,

Подумай! Мне ведь так же дорог мой!

Иль мало вам того, что нас пригнали

Украсить въезд твой триумфальный в Рим,

Твоих рабов и Рима подъяремных?

Ужели сыновей моих зарежут

За подвиги в защиту их отчизны?

О, если этот подвиг должно чтить

В твоих сынах, - в моих он так же славен.

Андроник, не пятнай гробницы кровью.

Ты хочешь уподобиться богам?

Так будь же в милосердье им подобен;

Ведь милосердье - признак благородства.

Оставь мне сына, благородный Тит.

Тит

Прости мне, королева, и смирись.

Вот братья тех, кого видали готы

В живых и мертвыми; за павших жертвы

Благочестиво требуют они.

Твой сын к тому намечен и умрет,

Чтоб успокоить тени отошедших,

Люций

Забрать его и развести огонь!

Мечами будем тело на костре

Рубить, пока не обратится в пепел.

Сыновья Андроника с Аларбом уходят.

Тамора

Обряд бесчеловечный, нечестивый!

Хирон

Была ли Скифия такой жестокой?

Деметрий

Со Скифией сравнится ль властный Рим?

Аларб почиет, мы же остаемся

Под грозным взором Тита трепетать.

Смирись же, королева, но надейся,

Что боги, давшие царице Трои

Возможность беспощадно отомстить

В его шатре фракийскому тирану,

Тебе помогут, королеве готов,

Пока мы готы, ты ж их королева,

За кровные обиды отплатить.

Входят сыновья Андроника с окровавленными мечами.

Люций

Отец и господин, исполнен нами

Обряд наш римский. Уж Аларб изрублен,

И внутренности брошены в огонь,

И дым, как фимиам, воскурен в небо.

Похоронить осталось наших братьев

И бранным звоном в Риме здесь их встретить.

Тит

Да будет так, и да пошлет Андроник

Последнее прощанье душам их.

Трубы. Гроб вносят в гробницу.

Здесь, сыновья, покойтесь с миром, с честью;

Герои Рима, тихо почивайте,

Сокрыты от превратностей и бедствий.

Не сторожат измена здесь, ни зависть,

Отрава не растет; здесь нет ни шума,

Ни бурь, но тишина и вечный сон.

Здесь, сыновья, покойтесь с миром, с честью!

Входит Лавиния.

Лавиния

Да здравствует Андроник с миром, с честью!

Отец и господин, живи во славе!

Здесь, на могиле, приношу слезами

Дань погребенью братьев и, склонясь

К твоим ногам, я слезы проливаю

От радости, что ты вернулся в Рим.

Благослови меня десницей славной;

Ее победам рукоплещет Рим.

Тит

Рим благосклонный бережет любовно,

На радость сердцу, старости утеху!

Переживи мой век! Цвети по праву,

Извечной добродетели во славу!

Входят внизу Марк Андроник и трибуны; возвращаются

Сатурнин и Бассиан со свитой.

Марк

Да здравствует любимый брат мой Тит,

Любезный взорам Рима, триумфатор!

Тит

Благодарю, трибун и брат мой Марк.

Марк

Племянники, с победой поздравляю

И вас, живых, и спящих в славе, вас!

В удаче все вы, юноши, сравнялись,

Поднявшие за родину мечи.

Но погребенья торжество надежней:

Оно Солонова взыскует счастья,

На ложе чести победив превратность.

Андроник Тит, тебе народ наш римский,

Чьим другом истинным ты был всегда,

Через меня, посредника, трибуна,

Шлет паллий непорочной белизны

И намечает к выборам на царство

С наследниками цезаря - тебя:

Надев его, стань нашим candidatus

{Носящий белый плащ (паллий), какой надевали в Риме

на высокие государственные должности.}

И Рим наш обезглавленный возглавь.

Тит

Прилична телу славному глава

Получше этой, что от лет трясется.

К чему смущать нас, в паллий облачившись?

Быть избранным сегодня всенародно,

А завтра власть сложить, и жизнь отдать,

И новые навлечь на вас заботы?

Рим, сорок лет я был твоим солдатом,

И силой ратной управлял с успехом,

И девятнадцать смелых сыновей

Похоронил, что мужественно пали

За родину с оружием в руках.

Почетный посох дайте мне на старость,

Не скипетр - миром управлять; держал

Его высоко, кто держал последним.

Марк

Тит, пожелай лишь - и получишь власть.

Сатурнин

Трибун надменный, можешь ли ручаться?

Тит

Терпенье, принц.

Сатурнин

О Рим, будь справедлив

Меч обнажив, патриции, не прячьте,

Пока я в Риме цезарем не стал.

Андроник, в ад отравишься ты прежде.

Чем у меня сердца народа взять!

Люций

Гордец ты, Сатурнин,- добру мешаешь,

Которое готовит Тит тебе!

Тит

Принц, успокойся, я верну тебе

Сердца народа, у него ж отняв их.

Бассиан

Андроник, я не льщу тебе, но чту

И буду чтить тебя, пока не умер;

И если партию мою поддержишь,

Признателен я буду; для достойных

Признательность - почетней всех наград.

Тит

У римского народа и трибунов

Поддержки я прошу и голосов.

Их дружески Андронику дадите ль?

Трибуны

Чтоб доброго Андроника почтить,

Отпраздновав счастливое прибытье,

Кто избран им, того народ признает.

Тит

Благодарю, трибуны, и прошу,

Чтоб выбор пал на старшего из принцев,

На Сатурнина, чья заслуги, верю,

Рим озарят, как землю - луч Титана,

И правосудие в стране взрастят.

Итак, совет мой вам - венчать его,

Провозгласив; "Да здравствует наш цезарь!"

Марк

С согласья и при одобренье всех,

Патрициев, как и плебеев, принца

Им императором провозглашаем:

"Да здравствует наш цезарь, Сатурнин!"

Непрерывные трубные звуки, пока они сходят вниз.

Сатурнин

Андроник, за твои услуги, нынче

Оказанные при избранье нам,

Тебе я благодарность изъявляю

И по заслугам наградить хочу.

И для начала, Тит, чтоб возвеличить

Твой славный род, хочу императрицей

Лавинию назвать, царицей Рима,

Властительницей сердца моего,

С ней сочетавшись браком в Пантеоне.

Доволен этим предложеньем ты?

Тит

Да, господин мой, и высокой честью

Союз тот почитаю для себя.

И здесь же, перед Римом, Сатурнину,

Вождю и повелителю народа,

Властителю вселенной, посвящаю

Мой меч, и пленников, и колесницу

Дары, достойные владыки Рима.

Прими же их как дань, трофеи славы,

К твоим ногам повергнутые мной.

Сатурнин

Благодарю, отец моей любви,

Тит славный! Как я горд тобой и даром

Свидетель Рим; и, если я забуду

Малейшую из всех заслуг бесценных,

Вы, римляне, забудьте верность мне.

Тит

(Таморе)

Ты цезаревой пленницею стала;

Согласно с саном, Тамора, твоим

Поступит благородно он с тобою.

Сатурнин

(в сторону)

Красавица от головы до ног!

Ах, если б ею обладать я мог!

(Громко.)

Лик скорбный, королева, проясни.

Войны превратности тому причиной;

Но ты явилась в Рим не на позор:

В тебе всегда признают королеву.

Доверься мне и не давай печали

Затмить надежды все. Твой повелитель

Возвысить может королеву готов.

Лавиния, не гневаешься ты?

Лавиния

О нет! Порукой Сатурнина честь,

Что эта речь - лишь царственная лесть.

Сатурнин

Благодарю. - Ну, римляне, идемте.

Без выкупа мы пленных отпускаем.

Пусть нашу славу трубы возвестят.

Трубы.

Сатурнин ухаживает за Таморой.

Бассиан

(хватая Лавинию за руку)

Тит, разреши мне! Девушка - моя.

Тит

Как! Ты серьезно говоришь, мой принц?

Бассиан

Да, Тит, вполне; и доказать намерен

Как право, так и правоту свою.

Марк

Suum cuique {Всякому - свое.} - в нашем римском праве:

Лишь собственность берет по праву принц.

Люций

И он возьмет ее, коль буду жив.

Тит

Изменники! Где стража государя?

Лавиния похищена! Измена!

Сатурнин

Похищена! Но кем же?

Бассиан

Тем, кто прав,

Свою невесту ото всех отняв.

Бассиан и Марк с Лавинией уходят.

Муций

Вы, братья, помогите скрыться ей,

А я останусь охранять здесь двери.

Квинт, Люций и Марций уходят.

Тит

Ее верну я. Государь, за мной!

Муций

Ты не пройдешь здесь.

Тит

Как, мальчишка дерзкий!

Путь в Риме преграждаешь мне?

(Закалывает Муция.)

Муций

На помощь!

(Умирает.)

Во время этой схватки Сатурнин, Тамора, Деметрий, Хирон

и Арон уходят и появляются наверху.

Входит Люций.

Люций

Отец, ты больше чем несправедлив:

В неправой ссоре умертвил ты сына.

Тит

Ни ты, ни он - не сыновья вы мне:

Так сын не опозорил бы. Изменник,

Лавинию ты цезарю вернешь!

Люций

Лишь мертвою! Она обручена

С другим - и цезарю женой не будет!

(Уходит.)

Сатурнин

Знай, Тит, нет нужды цезарю в тебе,

Ни в ней, ни в ком из твоего семейства.

Я лучше вверюсь тем, кем был осмеян,

Вам - никогда, надменным, вероломным

Виновникам позора моего.

Иль не нашлось вам на потеху в Риме

Другого никого? Согласны, Тит,

Дела такие с похвальбой твоей,

Что у тебя я выклянчил державу.

Тит

Чудовищно! Какое оскорбленье!

Сатурнин

Но будь по-твоему; отдай девчонку

Тому, кто за нее махал мечом;

Зять будет славный: он поспорить может

С беспутными твоими сыновьями

В уменье государство возмутить.

Тит

Нож - эта речь для раненого сердца.

Сатурнин

Ты ж, Тамора, правительница готов,

Затмившая собой красавиц римских,

Как дивная Фебея - нимф своих,

Коль выбором нежданным ты довольна,

Тебя, своей супругою избрав,

Провозглашу императрицей Рима.

Одобришь ли мой выбор, королева?

Здесь римскими богами я клянусь,

Затем, что близко жрец с водой святою,

И факелы пылают, и готово

Для Гименея все, - не покажусь

На римских улицах, и во дворец

Я не войду, пока, обвенчан с нею,

Не уведу отсюда я супругу.

Тамора

Здесь, пред лицом небес, клянусь я Риму,

Коль Сатурнин возвысит королеву,

Она слугой его желаний станет

И матерью - для юности его.

Сатурнин

В храм, королева. - Следуйте, друзья,

За императором с супругой милой,

Дарованною Сатурнину небом,

Исправившим судьбу ее премудро.

Там совершатся брачные обряды.

Уходят все, кроме Тита.

Тит

Не позван я сопровождать невесту.

Когда ты был, Андроник, так отвергнут,

Так опозорен, обвинен в измене?

Входят Марк, Люций, Квинт и Марций.

Марк

О Тит, подумай, что ты совершил!

В ничтожной ссоре сына ты убил.

Тит

Нет, нет, глупец-трибун, не сын мне он;

И ты и те сообщники деянья,

Нас опозорившего, - кто вы мне?

Презренный брат, презренные сыны!

Люций

Дай схоронить его как подобает;

Как братьев, Муция дай схоронить.

Тит

Не сметь, изменник! Здесь ему не место,

Гробница эта пять веков стоит;

Я заново ее отстроил пышно.

Здесь только воины и слуги Рима

Покоятся во славе - не буяны.

Где знаете, кладите, но не здесь.

Марк

О брат мой, это будет нечестиво:

Оправдывают Муция деянья.

Он должен с братьями быть погребен.

Квинт и Марций

И будет, иль за ним уйдем мы следом.

Тит

"И будет"! Кто сказал здесь это слово?

Квинт

Тот, кто его повсюду подтвердит.

Тит

Как! Схоронить без моего согласья?

Марк

Нет, славный Тит, но просим у тебя

Прощенья Муцию и погребенья.

Тит

И ты меня ударил, Марк, по шлему!

С мальчишками ты ранил честь мою!

Вас за врагов всех почитаю я;

Уйдите прочь, оставьте все меня.

Марций

Он вне себя; нам лучше удалиться.

Квинт

Не схоронив останков, не уйду.

Марк и сыновья Тита становятся на колени.

Марк

Мой брат, природы голос умоляет...

Квинт

Отец, природы голос говорит...

Тит

Молчи, твой голос их надежд лишает.

Марк

О Тит, часть большая души моей...

Люций

Отец, душа и сущность сыновей...

Марк

О, допусти, чтоб был схоронен Маркой

В жилище добродетели племянник,

Погибший за Лавинию и честь!

Ты римлянин - так варваром не будь.

Ведь греки предали земле Аякса,

Убившего себя; об этом их

Просил усердно мудрый сын Лаэрта.

Дай Муцию - он был твоей утехой

Сюда войти свободно.

Тит

Встань же, Марк!

Несчастней дня я не знавал, чем этот:

Я опозорен сыновьями и Риме!

Похорони его, за ним - меня.

Муция вносят в гробницу.

Люций

Покойся там с друзьями, милый Муций,

Пока трофей гробницы не украсил!

Все

(преклонив колени}

По Муцию не проливайте слез:

Кто пал за дело чести, жив во славе.

Марк

Врат, чтоб из мрачного унынья выйти,

Скажи, как хитрой королеве готов

Возвыситься вдруг в Риме удалось?

Тит

Не знаю, Марк, но знаю - это так.

А ловкостью иль нет, то скажет небо.

Но не обязана ль она тому.

Кто издали привел ее к величью?

Да, и она вознаградит его.

Трубы.

Входят с одном стороны Сатурнин со свитой, Тамора,

Деметрий, Хирон и Арон; с другой - Бассиан, Лавиния и другие.

Сатурнин

Ты получил награду, Бассиан!

Пошли тебе бог счастья от супруги.

Бассиан

Тебе того же. Больше не скажу

И меньше не желаю. С тем оставлю.

Сатурнин

Коль в Риме есть закон и власть у нас,

Ты с шайкою раскаешься в насилье.

Бассиан

Насильем называешь, что беру я

Свое - мою невесту и жену?

Но пусть законы Рима все решат;

Пока же, что мое, тем и владею.

Сатурнин

Отлично, принц; ты очень резок с нами;

Так будем столь же строги мы с тобой.

Бассиан

За то, что я свершил, я в полной мере

Ответить должен и отвечу - жизнью.

Одно лишь милости твоей скажу

Из чувства долга моего пред Римом:

Патриций этот, благородный Тит,

Во мненье всех и в чести опорочен,

Лавинию освободить пытаясь,

Убил он сына собственной рукой,

Служа тебе и разъяренный тем,

Что дар, который он тебе назначил,

Похитили тебе наперекор.

Верни же милость, Сатурнин, тому,

Кто выказал себя во всех поступках

Как друг, отец и Риму и тебе.

Тит

Не защищай мои поступки, принц.

Ты сам помог предать меня позору.

Пусть судит Рим и праведное небо,

Как мной любим и чтим был Сатурнин!

Тамора

О цезарь, если Тамора достойна

Благоволенья в царственных глазах,

Послушай, что скажу я беспристрастно,

И прошлое, прошу тебя, прости.

Сатурнин

Как! Получить открыто оскорбленье

И низко вытерпеть, не отомстив?

Тамора

Нет, государь, да не допустят боги,

Чтоб на тебя я навлекла позор!

Но честью я осмелюсь в том ручаться,

Что неповинен добрый Тит ни в чем:

Гнев непритворный говорит о горе.

Взгляни же милостиво на него;

Из подозренья не лишайся друга,

В нем сердце строгим взглядом не печаль.

(Тихо, Сатурнину.)

Послушайся меня, на просьбы сдайся,

Печаль свою и недовольство скрой.

Ты только что взошел на свой престол;

Народ и знать, все на сторону Тита

По здравом размышленье могут стать,

Тебя низвергнув за неблагодарность,

Что Рим считает низменным пороком.

Склонись к мольбам и предоставь все мне:

Я день найду, чтоб всех их перерезать,

Искоренить их партию и род,

Отца-злодея, сыновей коварных,

Кого за сына милого молила:

Пусть впредь не заставляют королеву

С мольбой средь улиц падать на колени.

(Громко.)

Прости же, цезарь! - Подойди, Андроник!

Ты старца подними, ободри сердце,

Убитое грозою гневных глаз.

Сатурнин

Встань, Тит, императрица победила.

Тит

Вас, государь, благодарю обоих:

От этих слов и взглядов ожил я.

Тамора

Тит, я сроднилась с Римом. Принял он

Как римлянку меня, тем осчастливив,

И я должна подать благой совет.

Все распри ныне кончены, Андроник.

Честь предоставь мне, добрый государь,

Тебя с друзьями помирить твоими.

Принц, за тебя замолвила я слово

И обещанье цезарю дала,

Что станешь ты сговорчивей и мягче.

Лавиния, вы, юноши, - не бойтесь:

Совет мой вам - смиренно на коленях

У цезаря прощения просить.

Люций

Охотно, и клянемся государю,

Что поступали сколь возможно мирно,

Честь уважая нашу и сестры.

Марк

В том я своею честью заверяю.

Сатурнин

Прочь, и молчать: не досаждайте нам!

Тамора

Нет, цезарь, нет, нам должно быть друзьями.

Они пощады просят на коленях.

Ужели ты откажешь мне, любимый?

Сатурнин

Марк, снизойдя к мольбам твоим и Тита,

По настояньям Таморы любезной,

Я юношам прощаю их проступки.

Вставайте!

Лавиния, пусть брошен я тобою,

Но я нашел подругу. Клятвой, верной

Как смерть, клянусь, что жрец нас повенчает.

Пойдем, - пусть двор отпразднует две свадьбы:

Будь гостьей у меня с друзьями всеми.

(Таморе.)

День нынешний пусть будет днем любви.

Тит

А завтра, коль тебе угодно будет

Загнать со мной пантеру, нас разбудят

Рога и лай - охотничий привет.

Сатурнин

Пусть так и будет. Тит, благодарю.

Трубы.

Уходят.

АКТ II

СЦЕНА 1

Рим. Перед дворцом.

Входит Арон.

Арон

Достигла Тамора высот Олимпа,

Ударам рока недоступна там,

Защищена от грома и от молний,

Над завистью грозятся вознесясь.

Как солнце в час, когда, зарю встречая

И золотя лучами океан,

По зодиаку мчится в колеснице

И озирает выси дальних гор,

Так Тамора!

Все на земле ей льстиво угождает,

Трепещет добродетель перед ней.

Арон, во всеоружье сердца, мыслей

С любовницей венчанной вознесись;

Возвысься с той, которую ты долго

Держал, как пленницу, в цепях любви,

Прикованной к очам Арона крепче,

Чем Прометей прикован был к скале.

Прочь, рубище раба и раболепство!

Хочу блистать я в жемчугах и злате,

Императрице новой послужить.

Служить? Нет, тешиться с ней, королевой,

Богиней, нимфою, Семирамидой,

Сиреною, завлекшей Сатурнина,

И видеть гибель Рима и его.

Эй! Это что за шум?

Входят Деметрий и Хирон, угрожая друг другу.

Деметрий

Твоим годам, Хирон, недостает

Ума. Уму же - остроты, с которой

Проник бы он туда, где я любезен

И даже буду, может быть, любим.

Хирон

Деметрий, ты всегда самонадеян;

И тут ты хочешь похвальбою взять.

Не оттого, что я на год моложе,

Я менее удачлив и любим.

И я, как ты, возлюбленной служить

И милость заслужить ее способен.

Меч подтверди! сейчас мои слова

И на любовь Лавинии права.

Арон

(в сторону)

Дубин, дубин! Влюбленные буянят.

Деметрий

Не потому ль, что мать неосторожно

Твой бок украсила мечом для танцев,

Ты стал так яростно грозить друзьям?

Уйди отсюда! И пускай твой меч

Игрушечный прилипнет к детским ножнам,

Пока ты им владеть не научился.

Хирон

Тем временем и с небольшим уменьем

Я покажу тебе, на что гожусь.

Деметрий

Храбришься, мальчик?

Они обнажают мечи.

Арон

(выступая вперед)

Это что такое?

Так близко от дворца открыто смели

В подобной ссоре обнажить мечи!

Известна мне причина вашей распри;

И за мильон не пожелал бы я,

Чтоб знали те о ней, кто в том замешан;

Ни за какие деньги ваша мать

Не пожелала б в Риме так срамиться.

Стыдитесь! Прочь оружье!

Деметрий

Нет, покуда

Меч не вложу я в грудь ему и с ним

Не всуну в глотку все попреки эти,

Которыми порочил он меня.

Хирон

Трусливый сквернослов! Ты мечешь громы

Лишь языком, но не было ни разу.

Чтоб ты оружьем что-нибудь свершил.

Арон

Прочь, говорю!

Клянусь богами непокорных готов,

Нас всех погубит ваш пустой раздор.

Иль не подумали вы, как опасно

На право принца дерзко посягать?

Лавиния ли стала столь распутной,

Иль Бассиан так низко пал, что в ссору

Вступать возможно за ее любовь,

Ни правосудья не страшась, ни мести?

Узнай причину ссоры ваша мать,

Не по сердцу была б ей эта распря.

Хирон

Что в том? Пусть мать узнает и весь мир:

Лавиния милей мне, чем весь мир.

Деметрий

Молокосос, пониже выбирай:

В Лавинии - Деметрия надежда.

Арон

В уме ли вы? Не знаете, как в Риме

Несдержанны и вспыльчивы мужья?

Что здесь соперников в любви не терпят?

Себе готовите вы только смерть

Таким путем.

Хирон

И тысячу раз смерть

Готов принять я, чтоб добиться милой.

Арон

Добиться! Как?

Деметрий

Что странного в том видишь?

Коль женщина она, то добивайся!

Коль женщина она, бери ее!

И коль Лавиния,- любви достойна.

На мельнице воды уходит больше,

Чем видит мельник, и украсть легко

Кусочек от разрезанного хлеба.

Пусть Бассиан - брат цезаря, - носили

И лучшие Вулкана украшенье.

Арон

(в сторону)

И так же хорошо, как Сатурнин.

Деметрий

Так что ж отчаиваться, если знаешь,

Как нежным взглядом, словом обольстить?

Иль не умел ты серну уложить

И унести под самым носом стражи?

Арон

Сдается мне, что нечто в этом роде

Уладит дело?

Хирон

Если б сладить с ним!

Деметрий

(Арону)

Попал ты в цель.

Арон

Попасть бы так и вам,

Чтоб не шумели вы по пустякам.

Послушайте, иль глупы вы настолько,

Чтоб ссориться? Вам мало, если вместе

Вам повезет?

Хирон

Не мне.

Деметрий

Ни мне, будь я один из двух.

Арон

Сдружитесь в том, из-за чего вы в ссоре.

Помогут хитрость и уменье вам

Желанным овладеть; итак, решайтесь:

Чего достичь не в силах, как хотели б,

Как можете, исполнить то должны.

Лукреция была не чище, верьте,

Лавинии, подруги Бассиана.

Скорейший путь, чем долгое томленье,

Должны избрать мы; я нашел тропу.

Готовится парадная охота;

Там соберутся римлянки, друзья.

Лесные чащи глубоки, обширны,

И много там пустынных уголков,

Природой созданных для злодеяний;

Туда сманите лакомую лань,

С ней справьтесь силой, если не словами.

Лишь этот путь надежду подает.

Императрице, чей священный разум

Бесчестию и мести посвящен,

Откроем мы намерения наши;

Ее совет отточит нам оружье;

Он не допустит ссоры между вами,

На высоту желаний вознесет.

Двор Цезаря подобен храму Славы,

Что полон глаз, ушей и языков.

Леса безжалостны, дремучи, глухи;

Кричите там, творите что хотите,

Насытьте страсть, от взоров неба скрыты,

Сокровищем Лавинии натешьтесь.

Хирон

Совет твой трусостью не отзывает.

Деметрий

Sit ras aut nefas, до поры, когда

{Будет ли это законно или незаконно.}

Найду поток, что охладит мой пыл,

И чары, что утихомирят страсти.

Per Styge, per manes vehor.

{Я несусь через Стикс и царство мертвых.}

Уходят.

СЦЕНА 2

Лес близ Рима.

Слышны рога и собачий лай.

Входят Тит Андроник с охотниками, Марк, Люций, Квинт

и Марций.

Тит

Охота началась, сияет утро.

Поля благоухают, зелен лес.

Спустите псов, и пусть их лай разбудит

И цезаря с супругою и принца;

И пусть звенит охотничий призыв,

Весь двор наполнив многозвучным эхом.

Вы, сыновья, себе поставьте долгом,

Как мы, особе цезаря служить.

Мой сон был неспокоен нынче ночью,

Но вновь дохнул отрадою рассвет.

Собаки лают, рога звенят.

Входят Сатурнин, Тамора, Бассиан, Лавиния, Деметрий,

Хирон и свита.

Дней добрых много, государь, желаю,

И столько ж их, императрица, вам!

Я обещал вам славную охоту.

Сатурнин

Да, звучно вы трубили, господа,

Но рановато все ж для новобрачных.

Бассиан

Лавиния, что скажешь ты?

Лавиния

О нет,

Уж два часа прошло, как я проснулась.

Сатурнин

Идемте же; коней и колесницы

Подайте нам.

(Таморе.)

Ты римскую охоту

Увидишь, государыня.

Марк

Затравят

Сильнейшую пантеру псы мои,

На высочайшую из гор взберутся.

Тит

За зверем вслед погонится мой конь

И ласточкой над долом пронесется.

Деметрий

(тихо, Хирону)

Надеемся без псов и без коней

Мы лакомую лань загнать верней.

Уходит.

СЦЕНА 3

Пустынная часть леса.

Входит Арон с мешком золота.

Арон

Разумный муж сочтет меня безумцем

За то, что столько золота я прячу

Под деревом, чтоб не владеть им больше.

Пусть знает тот, кто обо мне так мыслит,

Что это золото перекуется

В жестокий замысел, который будет

Искусно выполнен и породит

Поистине прекраснейшую подлость.

(Зарывает золото в землю.)

Покойся, чтоб у тех покой отнять,

Кто дар императрицы должен взять.

Входит Тамора.

Тамора

Арон мой милый, что печален ты,

Когда все похваляется, ликуя?

На каждой ветке птицы распевают;

Змея на солнышке, свернувшись, спит;

Под свежим ветерком листва трепещет.

Бросая пятнами на землю тень.

Под сенью сладостной, Арон, присядем

И, между тем как эхо дразнит псов,

На звук рогов крикливо отзываясь,

Как будто две охоты слышны разом,

Сидеть мы будем, слушая их лай.

Вслед за борьбой, какою, полагаем,

С Дидоной тешился скиталец-принц,

Когда, застигнутых грозой счастливой,

Пещера скрытная их приютила,

В объятиях друг друга сплетены,

Сном золотым забудемся, натешась,

Меж тем как лай, рога и пенье птиц

Нам будут колыбельной песней няньки,

Баюкающей сонное дитя.

Арон

Тобою, Тамора, Венера правит

В твоих желаньях; мной в моих - Сатурн.

Что означает взор мой омертвевший,

Задумчивая мрачность и молчанье,

Моих волос развившиеся кольца,

Так змей коварный распускает кольца,

К смертельному готовясь нападенью?

Нет, Тамора, то не Венеры знаки;

Месть в этом сердце, смерть в моей руке,

Кровь и отмщенье мне стучат в виски.

Души моей владычица, в которой

Заключено все небо для нее,

День роковой настал для Бассиана;

Отнимется язык у Филомелы;

Похитив честь ее, сыны твои

Омоют руки кровью Бассиана.

Вот здесь письмо, - прошу тебя, возьми

И цезарю отдай фатальный свиток.

Не спрашивай, - за нами наблюдают:

Сюда идет добычи нашей часть,

О гибели своей не помышляя.

Тамора

Мой милый мавр, ты жизни мне милее!

Арон

Довольно, Тамора, вот Бассиан.

Будь резкой с ним; я сыновей сыщу,

Чтоб поддержать тебя во всяком споре.

(Уходит.)

Входят Бассиан и Лавиния.

Бассиан

Кто это здесь? Императрица Рима,

Без свиты, подобающей по сану?

Иль то Диана (весь наряд - ее!)

Покинула священные дубравы,

Чтоб на охоту смертных посмотреть?

Тамора

Хулитель дерзостный поступков наших!

Имей я власть, присущую Диане,

Твой лоб рогами тут же б увенчался,

Как с Актеоном было то, - и псы

На тело превращенное твое

Набросились бы, мерзостный невежа!

Лавиния

Сдается, милая императрица,

Что ты умеешь наделять рогами,

И с мавром ты затем уединилась,

Чтоб в этом опыт с ним произвести:

Храни Юпитер цезаря от псов!

Жаль, если за оленя будет принят.

Бассиан

Твой черный киммериец, королева,

Поверь мне, запятнает честь твою

Позорным, грязным, гнусным цветом тела.

Зачем бы удалилась ты от свиты,

Со снежно-белого сойдя коня,

И забрела в глухое это место

В сопровожденье мавра-дикаря,

Коль не была б влекома низкой страстью?

Лавиния

За то, что помешал твоей утехе,

Супруг мой славный в дерзости тобою

Был обвинен. - Уйдем, и пусть любовью,

Как ворон черной, тешится она,

Ложбина эта отвечает цели.

Бассиан

Узнать об этом должен брат мой, цезарь.

Лавиния

Проступка знак уже давно он носит.

Наш добрый цезарь, - как обманут он!

Тамора

Ужель терпенья хватит все снести?

Входят Деметрий и Хирон.

Деметрий

В чем дело, матушка и королева?

Ты так бледна! Скажи нам, что с тобою?

Тамора

Бледна я, думаете, без причины?

Вот эти двое завлекли меня

В бесплодную, проклятую ложбину!

Деревья даже летом здесь мертвы,

Их душат мох и злобная омела;

Здесь солнца нет, и водятся здесь только

Сова ночная да зловещий ворон.

И, показав мне этот гнусный ров,

Они сказали, что глухою ночью

Здесь тысячи злых духов, змей шипящих,

Раздутых жаб и тысячи ежей

Такой нестройный, страшный крик поднимут,

Что каждый смертный, услыхав его,

Сойдет с ума вдруг иль умрет внезапно.

Едва окончив адский свой рассказ,

Здесь привязать меня они грозили

К стволу грозящего бедою тиса

И жалкой этой гибели предать.

Меня прелюбодейкой грязной звали,

Распутной готкой, всяким бранным слоном,

Какое уху слышать доводилось,

И, если б чудом не явились вы,

Они свершили б надо мной расправу.

Отмстите, если любите вы мать.

Иль впредь детьми моими не зовитесь.

Деметрий

Вот доказательство, что я твой сын.

(Поражает Бассиана.)

Хирон

И я ударом силу покажу.

(Также поражает Бассиана, который умирает.)

Лавиния

Семирамида! Нет, тебе пристало

Лишь варварское имя, что ты носишь!

Тамора

Дай мне кинжал: отплатит ваша мать

Своей рукою за свою обиду.

Деметрий

Стой, государыня: ей мало смерти:

Хлеб смолоти, потом солому жги.

Красотка чистотой горда своею

И верностью супружеской и ею

Бросает вызов вашему величью.

Ужели ей в могилу все забрать?

Хирон

Да, если так, пусть евнухом я буду!

Давай ее супруга стащим в ров:

Пусть труп послужит изголовьем страсти.

Тамора

Желанный мед вкусив, не оставляйте

Осу живой, не то ужалит вас.

Хирон

Уж ты поверь, ее мы приручим.

Идем, голубушка: мы насладимся

Насильно чистотой, что ты блюла.

Лавиния

О Тамора! Ты женщина лицом...

Тамора

Я не желаю слушать. Прочь ее!

Лавиния

Друзья мои, пусть даст сказать хоть слово.

Деметрий

Позволь ей, матушка, и торжествуй

При виде слез ее; но сердце им

Пусть, как кремень дождю, не поддается.

Лавиния

Иль учат мать тигрята? Не внушай

Ей ярости, тебе внушенной ею.

От молока ее окаменел ты:

Жестокость ты с младенчества всосал.

Но не всегда же сын на мать походит!

(Хирону.)

Проси; пусть женскую проявит жалость.

Хирон

Как! Доказать, что сын я незаконный?

Лавиния

Ты прав: дрозда не высидит ворона

Но я слыхала, - если б это сбылось!

Что, тронут жалостью, позволил лев

Себе обрезать царственные когти.

Вороны кормят брошенных детей,

Птенцов голодных оставляя в гнездах.

О, будь ко мне, хоть сердцу вопреки,

Не столь добра, но только милосердна.

Тамора

Я этих слов не понимаю. Прочь!

Лавиния

Дай научить тебя. Во имя Тита

Тебе ведь жизнь он дал, хоть мог убить!

Не будь жестокосердной и глухою.

Тамора

Не будь тобой оскорблена и даже,

Из-за него тебя не пощажу.

(Сыновьям.)

Вы помните, как слезы я лила,

Чтоб в жертву брат ваш не был принесен,

Свирепый же Андроник не смягчился.

Возьмите, тешьтесь ею как хотите:

Чем хуже ей, тем вы милее мне.

Лавиния

О Тамора, будь доброй королевой,

Своей рукой ты здесь меня убей!

Молила я так долго не о жизни:

Со смертью Бассиана я мертва.

Тамора

О чем ты молишь, глупая, оставь.

Лавиния

О смерти здесь, немедля, и о том,

Что женский мой язык сказать не смеет,

Избавь меня от худшего, чем смерть,

От похоти их мерзкой. Брось меня

В глубокую, ужаснейшую яму,

Где трупа не увидит глаз людской.

Убей, но будь убийцей милосердной.

Тамора

Лишить награды милых сыновей?

Нет, пусть насытят страсть красой твоей.

Деметрий

Вперед! И так ты здесь нас задержала.

Лавиния

Ни жалости? Ни женственности? Зверь!

Позор и враг ты имени всех женщин!

Да поразит...

Хирон

Нет, рот тебе заткну я. - Брат, скорей

Тащи-ка в ров сюда ее супруга.

Здесь спрятать труп его велел Арон.

Деметрий бросает тело Бассиана в ров, после чего Деметрий и

Хирон уходят, уводя силой Лавинию.

Тамора

Счастливый путь! Вы с нею обручитесь.

И пусть веселья сердцем не вкушу,

Пока с Андрониками не покончу.

Теперь пойду за милым мавром я.

Пусть эту тварь бесчестят сыновья.

(Уходит.)

Входят Арон с Квинтом и Марцием.

Арон

Сюда, друзья мои, прибавьте шагу:

Сейчас я приведу вас к страшной яме,

Где спящую пантеру подстерег.

Квинт

В глазах темнеет; это неспроста.

Марций

И у меня. Когда б не стыдно было,

Я бросил бы охоту и заснул.

(Падает в яму.)

Квинт

Как, ты упал? Предательская яма,

Прикрытая терновником лесным!

На листьях - крови капли незасохшей,

Свежей росы поутру на цветах!

Зловещим кажется мне это место.

Брат, при паденье ты не пострадал?

Марций

От зрелища ужасного страдаю:

Изноет сердце, глядя на него!

Арон

(в сторону)

Теперь я государя приведу:

Найдя их здесь, сочтет он вероятным,

Что брат его был ими умерщвлен.

(Уходит.)

Марций

Что ж не ободришь, не поможешь выйти

Из окровавленной проклятой ямы?

Квинт

Я поражен необычайным страхом.

Дрожу, холодным потом весь облит,

И сердце чует больше, чем я вижу.

Марций

Чтоб убедиться, что ты чуешь правду,

С Ароном вместе в яму посмотри,

И ты увидишь ужас - кровь и смерть!

Квинт

Арон ушел, а состраданье в сердце

Не позволяет глазу видеть то,

В предчувствии чего оно трепещет.

Скажи, что там? Досель я не боялся

По-детски так, не зная сам чего.

Марций

Принц Бассиан окровавленной тушей

Лежит здесь, как зарезанный ягненок,

В проклятой, черной, полной крови яме.

Квинт

Но в темноте как ты узнал его?

Марций

На пальце окровавленном надет,

Бесценный перстень яму освещает;

Подобно факелу в гробнице, он

Землистые ланиты мертвеца

И недра взрытой ямы озаряет.

Так свет луны Пирама озарял,

Когда лежал он, весь в крови девичьей.

Брат, помоги рукою ослабевшей,

Коль ты от страха ослабел, как я.

Подняться из прожорливой трущобы,

Как устье мглистое Коцита, мерзкой,

Квинт

Дай руку мне, тебе я помогу;

Иль, если сил не хватит это сделать,

Я провалюсь в разверстую утробу

Той ямы, где схоронен Бассиан.

Я вытащить тебя наверх не в силах.

Марций

А я не в силах выйти без тебя.

Квинт

Дай руку вновь; не выпущу ее,

Пока тебя не вытащу наверх,

Иль окажусь внизу, с тобою вместе.

Ты не придешь, так я к тебе приду.

(Падает в яму.)

Входит Сатурнин и Арон.

Сатурнин

Идем, - взгляну я, что за яма эта

И кто тут спрыгнул только что в нее.

Скажи, кто ты, скрывающийся в черном

Зияющем провале? Отвечай!

Марций

Несчастный сын Андроника, попавший

Не в добрый час сюда, чтоб твоего

Найти здесь брата, Бассиана, мертвым.

Сатурнин

Мой брат - здесь, мертвый? Шутишь ты, конечно,

Он в домике охотничьем с женой

На северной окраине загона

Лишь час назад оставлен мною был.

Марций

Не знаем, где оставлен был живым,

Но здесь, увы, он найден нами мертвым!

Входят Тамора со свитой, Тит Андроник и Люций.

Тамора

Где цезарь, мой супруг?

Сатурнин

Здесь, Тамора; но страждет он смертельно.

Тамора

А где же брат твой, Бассиан?

Сатурнин

До глубины исследуешь ты рану;

Лежит здесь бедный Бассиан, убит.

Тамора

(подавая письмо)

Я опоздала с роковым письмом,

Где этой ранней смерти план начертан.

Дивлюсь я, сколько лютости лицо

Скрывать умеет под улыбкой сладкой.

Сатурнин

(читает)

"Коль в час удобный мы его не встретим,

Охотник милый (речь о Бассиане),

Ты вырой сам могилу для него;

Ты понял нас. Ищи себе награду

В крапиве возле корня бузины,

Что осеняет ямы той отверстье,

Где мы зарыть решили Бассиана.

Исполни; в нас найдешь друзей навеки.

О Тамора! Да слыхано ли это?

Вот яма здесь, а вот и бузина;

Ищите, не найдется ль и охотник,

Который должен был убийцей стать?

Арон

Мой государь, вот с золотом мешок.

Сатурнин

(Титу)

Твои щенки, породы кровожадной,

Лишили жизни брата моего.

Из ямы вытащив, в тюрьму их бросьте;

Пусть изнывают там, пока для них

Неслыханной не выдумаем казни.

Тамора

Как! В яме здесь они? Вот чудеса!

Как быстро обнаружилось убийство!

Тит

Великий император, на коленях

Молю тебя в слезах, - я редко плачу!

Проступок адский сыновей проклятых,

Проклятых, если б он доказан был...

Сатурнин

"Доказан был"! Смотри: он очевиден!

Кто, Тамора, письмо нашел? Не ты ль?

Тамора

Его нашел и поднял сам Андроник.

Тит

Я, государь. Дай мне их на поруки.

Гробницей предков, чтимой мной, клянусь:

Лишь повели - и тотчас же они

За подозренье вам заплатят жизнью.

Сатурнин

Ступай за мной; не дам их на поруки.

Убитого возьмите и убийц.

И пусть молчат - вина неоспорима.

Найдись конец, что горше смерти будет,

Клянусь, такой конец им уготован.

Тамора

Андроник, цезаря я упрошу;

Не бойся, - сыновья не пострадают.

Тит

Оставь их, Люций, и пойдем со мной.

Уходят.

СЦЕНА 4

Другая часть леса.

Входят Деметрий и Хирон с обесчещенной Лавинией, у которой

отрублены руки и отрезан язык.

Деметрий

Ступай, рассказывай всем, если можешь,

Кто отнял у тебя язык и честь.

Хирон

Пиши, что думаешь, чего желаешь;

Изображай с обрубками писца.

Деметрий

Смотри, что нацарапает значками.

Хирон

Спроси воды душистой вымыть руки.

Деметрий

Нет языка - спросить, ни рук - умыть.

Мы предоставим ей гулять в молчанье.

Хирон

На месте бы ее я удавился.

Деметрий

Будь руки у тебя, чтоб взять веревку.

Деметрий и Хирон уходят.

За сценой охотничьи рога.

Входит Марк в охотничьем костюме.

Mapк

Кто здесь? Племянница? И прочь бежит?

Одно лишь слово: где же твой супруг?

О, если сплю, все дам я, чтоб проснуться!

Не сплю, - так пусть недобрая планета

Сразит меня, чтоб я заснул навек!

Скажи, чьи руки грубые так зверски

От стана отрубили твоего

Две ветви, сладостное украшенье,

Под сенью чьей мечтали короли

Забыться сном, но счастья не снискали

Твоей любви. Но что же ты молчишь?

Увы! Ручей горячей алой крови,

Как водомет под ветром, то встает,

То падает меж уст окровавленных

Вслед за дыханьем сладостным твоим.

Тебя Терей, знать, некий обесчестил,

Язык отняв, чтоб выдать не могла.

Ах, вот, стыдясь, лицо ты отвращаешь.

О, несмотря на всю потерю крови,

Из трех отверстий бьющей, как из труб,

Оно зарделось, словно лик Титана,

Когда столкнется с облаками он.

Отвечу ль за тебя? Скажу ль - то правда?

О, если б сердце знать твое, знать зверя.

Чтоб душу облегчить, прокляв его!

Как печь закрытая, немое горе

Сжигает в пепел сердце, где живет.

Лишь языка лишилась Филомела

И вышила рассказ свой на холсте.

Но у тебя возможность эту взяли,

Хитрейшего ты встретила Терея:

Он отрубил прекрасные персты,

Что выткали б искусней Филомелы.

О! Если б изверг видел эти руки

Лилейные, когда они касались

На лире струн, как листья трепетавших

В восторженных и нежных поцелуях,

О нет, он отрубить бы их не смог!

Внимая же гармонии, творимой

Сладчайшим языком,

Заснуло б, выронив кинжал, как встарь

У ног фракийского поэта Цербер.

Пойдем со мной и ослепи отца:

Ведь он при зрелище таком ослепнет.

За час грозы затопятся луга,

За годы слез что станется с глазами?

Останься, будем вместе слезы лить,

Когда бы стон мог горе облегчить!

Уходят.

АКТ III

СЦЕНА 1

Рим. Улица.

Входят судьи, сенаторы и трибуны со связанными Марцием

и Квинтом, которых ведут на казнь; Тит идет впереди, умоляя.

Тит

Молю, сенаторы! Трибуны, стойте!

Из сожаленья к старику, чья жизнь

Прошла средь войн, пока вы мирно спали;

Во имя крови, пролитой за Рим,

Ночей морозных, проведенных в бденье,

И горьких этих слез, текущих ныне

По старческим морщинам на щеках,

Над осужденными сынами сжальтесь,

Чьи души не испорчены, поверьте!

О двадцати двух сыновьях не плакал,

На ложе чести умерли они;

Об этих же в пыли напечатлею

Тоску сердечную и скорбь души.

Пусть слезы жажду утолят земли;

Кровь сыновей краснеть ее заставит.

(Бросается на землю.)

Судьи и другие проходят мимо него и уходят.

Земля! Тебе я услужу дождем,

Струящимся из этих древних ура

Сильнее ливней юного апреля:

Я летом знойным орошу тебя,

Зимою снег я растоплю слезами

И вечную весну тебе доставлю,

Не пей лишь крови сыновей моих.

Входит Люций с обнаженным мечом.

О старцы благосклонные, трибуны!

Возьмите смертный приговор назад,

Пусть я, еще ни разу слез не ливший,

Скажу, что ныне слезы победили.

Люций

Отец мой, ты взываешь здесь напрасно:

Трибуны не услышат, все ушли,

И скорбь свою ты поверяешь камню.

Тит

За братьев, Люций, дай просить твоих.

Еще раз умоляю вас, трибуны...

Люций

Тебя не слышит ни один трибун.

Тит

Что в том? Не важно это, друг; и слыша,

Не вняли б мне, а если бы и вняли,

Не пожалели бы; но, хоть и тщетно,

Я должен умолять...

Вот почему я скорбь вверяю камням;

Пусть отозваться на тоску не могут,

Но лучше для меня они трибунов

Уж тем, что не прервут моих речей.

Когда я плачу, камни молчаливо

Приемлют слезы, словно плачут вместе;

И если бы их в тоги облачить,

Трибунов равных не нашлось бы в Риме.

О, камни - мягкий воск, трибуны тверже камней

Безмолвен камень, зла он не творит;

А ведь трибуны языком жестоким

Людей на смерть способны обрекать.

(Поднимается на ноги.)

Но почему ты меч свой обнажил?

Люций

Двух братьев я хотел спасти от смерти,

Но за попытку эту вынес суд

Мне приговор: изгнание навеки.

Тит

Счастливец ты! Он услужил тебе.

Как, глупый Люций, разве ты не видишь,

Что Рим - пустыня, где живут лишь тигры?

Нужна добыча им; но в Риме нет

Для них добычи, кроме нас: как счастлив

Ты, изгнанный от хищников навек!

Но кто идет к нам вместе с братом Марком?

Входят Марк и Лавиния.

Марк

Твои глаза готовы ль плакать, Тит,

Иль сердце благородное - разбиться?

Смертельную тебе несу я муку.

Тит

Коль смерть она мне даст, приму ее!

Марк

Вот это дочь твоя была.

Тит

И есть.

Люций

Убит я тем, что вижу!

Тит

Встань, мальчик малодушный, и смотри.

О дочь моя! Лавиния! Скажи нам,

Скажи нам, чья проклятая рука

Тебя свирепо сделала безрукой?

Глупец! Он воду в море подливал,

Он поджигал пылающую Трою!

Достигла скорбь предела: ты пришла

Она, как Нил, из берегов выходит.

Где меч мой? Руки отрублю себе

За то, что Рим напрасно защищали;

Питая жизнь мою, вскормили скорбь,

С мольбою безуспешной простирались

И бесполезно послужили мне.

Одной лишь, требую от них услуги:

Чтоб мне одна другую отрубила.

Дочь, хорошо, что у тебя нет рук:

На службе Риму руки не нужны нам.

Люций

Прекрасная сестра моя, скажи нам:

Кто страшное нанес тебе увечье?

Марк

Орудье усладительное мыслей,

Им выраженных с вялым красноречьом,

Из клетки ныне вырвано прелестной,

Где сладкогласной птицей распевало

И сладкозвучьем нам пленяло слух.

Люций

Сам за нее ответь: чье это дело?

Марк

Такой я повстречал ее в лесу,

Где в поисках убежища блуждала

Она, как насмерть раненная лань.

Тит

О лань моя! Тот, кто ее изранил,

Меня сильней, чем смертью, поразил.

И я тому подобен, кто с утеса,

Пустыней моря окружен, следит

За нарастающим в волнах прибоем

И ждет, чтоб он его коварным валом

В своих соленых недрах поглотил.

Здесь сыновья мои прошли на казнь;

Вот здесь стоит мой третий сын, изгнанник;

Здесь брат мой плачет над моей бедою.

Но всех больнее дочь мне душу ранит,

Дочь милая, милей моей души,

Явись ты мне такой в изображенье,

Я б обезумел; что же делать мне,

Когда тебя такой во плоти вижу?

Рук лишена, чтоб слезы отереть,

И языка, чтоб мне назвать злодея.

Супруг твой умер; братьев, обвиненных

В его убийстве, нет уже в живых.

Смотри-ка, Марк, ax, Люций, посмотри:

Лишь братьев назвал, выступили слезы

Росой медовой на ее лице,

Как на завядшей сорванной лилее.

Марк

О том ли плачет, что убит он ими,

Иль потому, что нет вины на них?

Тит

Будь рада, если ими он убит:

Закон свершил возмездие над ними.

Нет, в деле мерзостном они невинны:

О том сестры свидетельствует скорбь.

Дай, поцелую, милая, тебя,

Иль сделай знак мне, как тебя утешить.

Не сесть ли брату Люцию и дяде,

Тебе и мне, всем нам у водоема;

Склонясь над ним, смотреть на щеки наши.

Подобные лугам еще сырым

И в пятнах ила после наводненья;

И долго на воду смотреть, пока

Свой чистый вкус она не потеряет,

Соленой став от горьких наших слез?

Иль руки отрубить, как у тебя?

Иль, откусив нам языки свои,

Остаток дней проклятых провести?

Что делать нам? Пусть, языком владея,

Замыслим мы дальнейшие несчастья,

Чтоб в будущем все удивлялись нам.

Люций

Отец, не надо слез; при виде их

Несчастная сестра моя рыдает.

Марк

Терпи, племянница. - Тит, вытри слезы.

Тит

Ах, Марк, мой Марк! Прекрасно знаю, брат:

Платок твой слез моих впитать не может;

Своими ты, бедняк, его смочил.

Люций

Лавиния, тебе я вытру щеки.

Тит

Смотри-ка, Марк! Я понял знак ее.

Имей она язык, она бы брату

Сказала то же, что и я тебе:

Его платок, его слезами смочен,

Ее заплаканных не вытрет щек.

Единодушны мы среди мучений,

Как ад - блаженству, чужды утешений!

Входит Арон.

Арон

Андроник! Государь мой цезарь шлет

Приказ свой: если сыновей ты любишь,

Пусть Люций, Марк иль сам ты, старый Тит,

Любой из вас, - себе отрубит руку

И цезарю пошлет, а он за это

Тебе вернет живыми сыновей.

То будет выкуп их за преступленье.

Тит

О добрый цезарь! Милый мой Арон!

Певал ли ворон с жаворонком сходно,

Несущим о восходе солнца весть?

Всем сердцем рад я государю руку

Послать.

Арон, ты мне ее отсечь поможешь.

Люций

Постой, отец мой! Доблестную руку,

Сразившую бесчисленных врагов,

Нельзя послать; моя в обмен послужит:

Кровь легче в юности нам расточать;

Так пусть моя спасает братьям жизнь.

Марк

Не каждая ль из ваших рук за Рим

Кровавую секиру поднимала,

Смерть начертав на вражеских стенах?

За каждой есть высокие заслуги,

Моя ж осталась праздной. Пусть послужит

За жизнь невинных выкупом она;

Ее сберег я для достойной цели.

Арон

Решайте же, чью руку отрубить,

Не то умрут, не получив прощенья.

Марк

Пошлем мою.

Люций

Ее мы не пошлем!

Тит

Друзья, не будем спорить: подобает

Засохшие растенья вырывать;

А посему мою рубите руку.

Люций

Отец мой милый, если я твой сын,

Дай мне от смерти выкупить двух братьев.

Mapк

Нет, в честь отца и материнской ласки

Дай доказать мне братнюю любовь.

Тит

Кончайте сговор! Сохраню я руку.

Люций

Я принесу топор.

Марк

Я в ход пущу топор.

Люций и Марк уходят.

Тит

Я их обоих обману; дам руку

Тебе, Арон, но помоги своею.

Арон

(в сторону)

Коль это звать обманом, - буду честным

И никогда не обману я так.

Но по-другому обману я вас,

С чем согласитесь, не пройдет и часа.

(Отрубает руку Титу.)

Входят Люций и Марк.

Тит

Оставьте спор наш: должное свершилось.

Дай эту руку цезарю, Арон:

Скажи, что ей обязан он спасеньем

От тысяч бед; пусть он ее схоронит,

Хотя достойна большего она.

Скажи, что сыновей ценю не меньше

Алмазов, дешево приобретенных,

И вместе дорого: свое купил я.

Арон

Иду, Андроник, и взамен руки

Жди с сыновьями скорого свиданья,

(в сторону)

Верней - с их головами. О, я сыт

Одной лишь мыслью о злодействе этом!

Кто чист и глуп, утешен добрым делом;

Я ж буду черен и душой и телом.

(Уходит.)

Тит

Я воздеваю руку к небесам,

Обрубок жалкий долу опуская;

Коль сила есть, что тронется слезами,

Взываю к ней.

(Лавинии.)

Стать хочешь на колени?

Стань, милая, мольбы услышит небо,

Иль вздохами затмим мы небосвод

И солнце затуманим, словно тучи,

Когда его объемлет лоно их.

Марк

О брат мой, рассуждай благоразумно

И так глубоко в крайность не впадай.

Тит

Не глубока ли скорбь, коль дна ей нет?

Так пусть отчаянье бездонным будет.

Марк

Но жалобой пусть разум управляет.

Тит

Когда бы в этих бедах разум был,

Я заключил бы скорбь свою в границы.

Заплачет небо, - залита земля;

Вихрь забушует, - обезумев, море

Грозится небу вздувшимся челом.

А ты разумности в смятенье ищешь?

Я - море; слышишь, как оно вздыхает?

Оно, как небо, плачет; я - земля;

Меня, как море, вздох ее волнует;

Меня, как землю, слез его поток

Потопом заливает, наводняя;

Я не могу вместить его скорбей.

Как пьяница, я должен их извергнуть.

Оставь меня: кто много потерял,

Тот горькой речью облегчает сердце.

Входит гонец, неся две головы и руку.

Гонец

Андроник, плохо ты вознагражден

За руку, посланную государю.

Вот головы двух сыновей твоих,

И руку шлют тебе назад с насмешкой.

Забавно горе им, смешна решимость.

Скорблю сильней я о твоих скорбях,

Чем вспоминая об отце умершем.

(Уходит.)

Марк

Пусть Этны жар в Сицилии остынет,

В моем же сердце запылает ад!

Несчастья эти свыше наших сил.

Кто плачет с нами, нашу боль смягчает;

Осмеянное горе - смерть вдвойне.

Люций

Ах, это зрелище так тяжко ранит,

А все проклятой жизни пет конца!

Пусть жизни смерть свое уступит имя,

Раз в жизни благо лишь одно - дышать!

Лавиния целует Тита.

Марк

Бедняжка, безотраден поцелуй:

Вода студеная земле замерзшей.

Тит

Когда же сну жестокому конец?

Марк

Не обольщай себя; умри, Андроник!

Не сновиденье это; посмотри

Вот головы двух сыновей твоих,

Твоя рука, и дочь твоя - калека,

И третий сын - изгнанник, смертно-бледный

При этом зрелище, и я, твой брат,

Как изваянье, хладный и недвижный.

Ах! Сдерживать не стану скорбь твою:

Рви серебро седин своих, и руку

Грызи зубами в ярости, и пусть

При страшном этом зрелище навеки

Сомкнутся наши скорбные глаза!

Теперь безумствуй. Что же ты затих?

Тит

Ха-ха-ха!

Марк

Что ты смеешься, Тит? Не время смеху.

Тит

Нет больше слез, чтоб плакать, у меня.

К тому же горе - враг и завладеть

Глазами, влагой полными, желало б,

Чтоб ослепить их данью слез моих.

Но как найду тогда берлогу Мести?

Все мнится, головы мне говорят,

Грозя, что не достигну я блаженства,

Пока все злодеянья в глотки тех,

Кто учинил их, вновь не возвратятся.

Подумаем - решим, что делать мне.

Несчастные, вокруг меня вы встаньте,

Чтоб каждому из вас душой поклясться

Я мог отмстить за зло, я клятву дал.

Возьми же, брат, одну из двух голов;

Своей рукой я понесу другую.

Ты, дочь, участье в этом примешь тоже:

Ты эту руку понесешь в зубах.

А ты ступай, мой мальчик, удались;

Изгнанник ты и здесь не должен медлить.

Отправься к готам, набери войска.

И, если любите меня, как верю,

Обнимемся, пойдем. Нас ждут дела.

Уходят все, кроме Люция.

Люций

Прощай, Андроник, мой отец достойный,

Несчастнейший из всех, кто в Риме жил!

Прощай, надменный Рим. Вернется Люций:

В залог остались те, кем был он жив.

Прощай, Лавиния, сестра моя.

О, если б ты была такой, как прежде!

И Люций и Лавиния живут

В забвенье ныне и в жестоких муках.

Но отомщу я, если буду жив:

Пусть Сатурнин с женою у ворот

Здесь молят, как Тарквиний с королевой.

Теперь же - к готам: собирать войска,

Чтоб Риму отомстить и Сатурнину.

(Уходит.)

СЦЕНА 2

Зала в доме Тита. Накрытый стол.

Входят Тит, Марк, Лавиния и Люций Младший - мальчик.

Тит

Садитесь же; смотрите, есть не больше,

Чем следует, чтоб силы поддержать

Для мщения за горькие обиды.

Марк, разомкни сплетенье скорбных рук;

И дочь и я - безрукие страдальцы,

И выразить не можем тяжкой боли,

В отчаянье заламывая руки.

Ты видишь, только правая рука

Осталась у меня, чтоб грудь терзать.

И, если сердце, обезумев с горя,

Забьется здесь, в глухой темнице плоти,

Вот так стучу по нем.

(Лавинии.)

Ты, образ скорби, говоришь без слов!

Но коль неистово забьется сердце,

Ударом в грудь его не усмирить.

Рань сердце вздохом, стонами убей;

Иль в зубы ножик небольшой возьми

И возле сердца сделай им отверстье,

Чтоб слезы все, текущие из глаз,

Струились в сток и скорбного безумца

Своей соленой влагой затопили.

Марк

Стыдись! Так дочь ты учишь налагать

На жизнь свою насильственные руки?

Тит

Ты заговариваться стал от горя!

Нет, Марк, безумным должен быть лишь я.

Как может руки наложить она?

О, для чего ты молвил слово: руки!

Энея ль принуждать, чтоб гибель Трои

И скорбь свою поведал дважды он?

Руководись иным, не трогай руки,

Чтоб не напомнить, что у нас их нет.

О стыд! Я речь слагаю, как безумец!

Как будто мы забыли б, что безруки,

Не повтори брат Марк нам слово: руки!

Давайте есть. Отведай это, дочь.

Здесь нет питья! Марк, слушай, дочь сказала.

Толкую я страдальческие знаки,

Сказала: нет питья ей, кроме слез,

От горя накипевших на щеках.

Хочу понять страдалицу немую

И выучить движенья наизусть.

Как нищие отшельники молитву:

Вздохнешь ли ты, обрубки ль к небу вскинешь

Мигнешь, кивнешь иль станешь на колени,

Из жестов всех составить алфавит

И научиться понимать все мысли.

Люций Младший

Брось, дедушка, ты сетовать так горько,

Развесели забавной сказкой тетю.

Марк

Увы, мой нежный отрок, - он растроган

И плачет, видя огорченье деда.

Тит

О нежный отпрыск! Создан ты из слез,

И слезы скоро жизнь твою растопят.

Марк ударяет по блюду ножом.

Что ты ударил, Марк, своим ножом?

Марк

То, что убил я, брат мой: это муха.

Тит

Убийца! Сердце мне ты убиваешь...

Мой взор пресыщен видом всяких зверств:

Нет, не пристало Марку, брату Тита,

Убить невинного. Уйди отсюда:

Мы, видно, не товарищи с тобой.

Марк

Увы! Убита мной всего лишь муха.

Тит

А если мать с отцом у мухи были?

Как золотые крылышки повесят

И жалобно в пространство зажужжат!

Бедняжка муха!

Жужжаньем мелодическим потешить

Явилась к нам, - а ты убил ее.

Марк

Прости, - была противной, черной муха,

Как мавр Арон,- и я убил ее.

Тит

О-о-о!

Тогда прости, что упрекал тебя:

Ты, значит, совершил благодеянье.

Дай мне твой нож, натешусь я над нею,

Вообразив себе, что это мавр,

Чтоб отравить меня, сюда явился!

Так вот тебе! За Тамору теперь!

Ах, подлый!

Надеюсь я, не так мы низко пали,

Чтоб мухи не убить нам, если муха,

Как уголь, черным мавром мнится нам.

Марк

Увы, бедняк так горем поражен,

Что призраки за правду принимает.

Тит

Убрать все со стола! - К тебе пойдем,

Лавиния, и вместе мы прочтем

О старине печальные сказанья.

Идем со мной, мой мальчик; зреньем юный,

Читай, когда начнет слабеть мое.

Уходят.

АКТ IV

СЦЕНА 1

Рим. Сад Тита.

Входят Люций Младший и Лавиния, которая преследует его;

мальчик, с книгами под мышкой, убегает от нее. Затем входят Тит и

Марк.

Люций Младший

На помощь, дедушка, на помощь! Тетя

Преследует меня - зачем, не знаю.

О дядя, посмотри, она бежит!

Мне страшно; я не знаю, что ей надо...

Марк

Встань, Люций, подле нас, не бойся тети.

Тит

Она тебя, мой мальчик, нежно любит,

И зла тебе не сделает она.

Люций Младший

Любила - да, когда отец был в Риме.

Марк

Что хочет знаками сказать она?

Тит

Не бойся, милый Люций. В самом деле,

Она как будто что-то затевает:

Смотри, как около тебя хлопочет;

Куда-то хочет увести тебя.

Ах! Сыновьям Корнелия читала

Не так усердно, как она тебе,

Стихи и книгу Туллия "Оратор".

Марк

Ты отгадал, что от тебя ей нужно?

Люций Младший

Не знаю, не могу и отгадать;

Безумье, верно, ею овладело.

Я слышал, дедушка так говорил:

Чрезмерность горя делает безумным.

И я читал, - троянская Гекуба

От горя помешалась. Потому

И стало страшно мне, хоть знаю - тетя

Меня так любит, как любила мать,

И, не сойдя с ума, пугать не стала б.

Вот почему бежал я, бросив книги,

Напрасно, может быть. Прости мне, тетя;

И если с нами дядя Марк пойдет,

Тогда и я пойду с тобой охотно.

Марк

Идем же, Люций.

Лавиния своими обрубками перебирает книги, которые уронил Люций.

Тит

Ну что, Лавиния? - В чем дело, Марк?

Какую-то из этих книг ей нужно.

Которую же, дочь? - Раскрой их, мальчик.

Но ты читала больше, больше знаешь,

Найди же нужную средь книг моих

И горе позабудь, пока нам небо

Проклятого злодея не открыло.

Но почему она таким движеньем

Поочередно руки поднимает?

Марк

Мне кажется, ей хочется сказать,

Что не один в содеянном виновен,

А может быть, она вздымает руки,

Взывая об отмщенье, к небесам...

Тит

Но что за книгу треплет так она?

Люций Младший

Овидий это, матушкин подарок,

"Метаморфозы".

Марк

Любовь к умершей, может быть, внушилась...

Тит

Ты видишь, как листы перебирает?

Помочь бы ей...

Что хочет отыскать? - Прочесть тебе

Трагический рассказ о Филомеле,

Предателе Терее и насилье;

Боюсь, - в том корень и твоей беды.

Марк

Смотри, смотри, мой брат, с каким волненьем

Она глазами пожирает строки!

Тит

Была ль настигнута ты так же, дочь,

И обесчещена, как Филомела,

В дремучем и безжалостном лесу?

Смотри!

То место, где охотились мы вместе,

О, лучше б не охотились мы там!

Вот здесь оно описано поэтом,

Природой созданное для злодейств.

Марк

Не создала б она такой трущобы,

Не возлюби трагического боги!

Тит

Дай знак нам, милая, - здесь все друзья,

Кто из патрициев пошел на это?

Иль Сатурнин прокрался, как Тарквиний,

Покинувший свой стан, чтобы на ложе

Лукрецию бесчестьем осквернить?

Марк

Садись, племянница; брат, сядь. - О боги,

Паллада, Аполлон, Юпитер строгий,

Внушите, как предательство раскрыть!

Смотри-ка, брат, - Лавиния, смотри:

Песок здесь гладкий, вслед за мной попробуй

Водить вот этим.

(Пишет свое имя тростью, держа ее во рту и направляя ногами.)

Имя здесь свое

Я написал, не пользуясь руками.

Будь проклят тот, кто прибегать к уловкам

Принудил нас! - Попробуй написать

И ты, племянница, и нам поведай,

Что бог судил разоблачить для мщенья.

О, да поможет бог напечатлеть

Рассказ плачевный о твоих невзгодах,

Чтоб мы узнали правду о злодеях!

Лавиния берет трость в рот и, направляя ее своими обрубками, пишет.

Тит

Прочел ты, брат, что написала дочь?

"Stuprum. Chiron. Demetrius".

{"Изнасилование. Хирон. Деметрий".}

Марк

Как! Таморы распутные сыны

Виновники кровавого злодейства?

Тит

Magni Dominator poli,

Tarn lentus audis scelera? Tarn lentus vides?

{Великий властелин мира, столь терпеливо

внемлешь ты злодействам? Столь терпеливо

взираешь на них?}

Марк

Брат, успокойся, хоть и знаю я:

Здесь на земле начертано довольно,

Чтоб возмутить кротчайшие умы

И громкий вопль исторгнуть у младенцев.

Мой брат, Лавиния, - все на колени!

И ты, мой мальчик, в ком надежду видит

Наш римский Гектор! - Поклянемся все,

Как Юний Брут с отцом и мужем жертвы

Насилия - Лукреции невинной,

Что будем мы осуществлять упорно

Жестокую злодеям-готам месть,

Что мы их кровь увидим иль умрем

С позорной мыслью, что не отомстили.

Тит

Все это так, когда б я знал как взяться;

Но, медвежат затронув, берегись:

Проснется матка их, тебя почуяв,

Со львом в союзе, на спине валяясь,

Заигрываньем усыпит его

И сделает тогда, что пожелает.

Марк, ты неопытный охотник: брось!

Я медный лист возьму и острой сталью

На нем слона вот эти напишу

И сохраню их. Северные ветры

Песок развеют, как листы Сивиллы,

И где ж урок твой? - Что ты скажешь, мальчик?

Люций Младший

Скажу я, дед, что, будь мужчиной я,

И матери их спальня не укрыла б

Рабов негодных римского ярма.

Марк

Да, мальчик мой! Так делал твой отец

Не раз для родины неблагодарной.

Люций Младший

И я так сделаю, коль буду жив.

Тит

Пойдем со мной, и в оружейне, Люций,

Я снаряжу тебя; затем, мой мальчик,

Снесешь ты сыновьям императрицы

Мной предназначенные им подарки.

Пойдем, пойдем. Исполнишь порученье?

Люций Младший

Да, дедушка, всадив им в грудь кинжал.

Тит

Нет, мальчик, научу тебя другому.

Ступай же, дочь. - Марк, присмотри за домом,

Идем мы подвизаться при дворе;

Да, право так, и примут нас с почетом.

Тит, Лавиния и Люций Младший уходят.

Марк

О небо! Слыша праведника стоны,

Не тронешься, не сжалишься над ним?

Марк, будь ему, безумному, опорой!

На сердце больше шрамов у него,

Чем на щите его зарубок вражьих.

Но столь он праведен, что мстить не станет.

О небо, за Андроника отмсти!

(Уходит.)

СЦЕНА 2

Рим. Зала во дворце.

Входят с одной стороны - Арон, Деметрий и Хирон, с другой

Люций Младший и слуга, несущий связку оружия с написанными

на нем стихами.

Хирон

Деметрий, вот сын Люция пришел;

Какое-то принес он порученье.

Арон

Безумен дед, безумно порученье.

Люций Младший

От имени Андроника смиренно

Приветствую я, принцы, вашу честь.

(В сторону.)

И у богов вам гибели молю.

Деметрий

Благодарю. Что у тебя за новость?

Люций Младший

(в сторону)

Что вас разоблачили - вот вам новость,

Как злых насильников.

(Громко.)

Не обессудьте;

Мой дедушка послал через меня

Вам лучшее оружье от себя,

Им жалуя в вас юношей достойных,

Надежду Рима, - как велел сказать,

Я так и говорю, - чтоб ваша милость

В подарках этих в случае нужды

Имела все оружье и доспехи.

С тем вас оставлю,

(в сторону)

подлецов кровавых!

Люций Младший и слуга уходят.

Деметрий

Что это? Свиток; весь кругом исписан!

Прочтем...

(Читает.)

"Integer vitae, sceleris que purus,

Non eget Mauri jaculis, nec arcu".

{"Тот, кто живет честно и чужд беззакония,

не нуждается ни мавританских копьях, ни в луке".}

Хирон

Стих из Горация; знаком он мне:

В грамматике читал его когда-то.

Арон

Стих из Горация, он самый, точно.

(В сторону.)

Однако вот что значит быть ослом!

Здесь не до шуток! Их разоблачив,

Старик им шлет оружье со стихами,

Разящими помимо их сознанья.

Будь хитрая императрица наша

Сейчас здорова, сразу бы она

Андроника затею оценила,

Но надо дать покой ей в беспокойстве.

(Громко.)

Арон

Ну, принцы, не счастливая ль звезда

В Рим привела нас, иноземцев пленных,

Чтоб возвести на эту высоту?

Не счастье ль было - у ворот дворца

Трибуну вызов бросить перед Титом?

Деметрий

Не счастье ль видеть, как вельможа важный,

Заискивая, шлет подарки нам?

Арон

Иль оснований нет к тому, Деметрий?

Не дружески ль вы с дочкой обошлись?

Деметрий

Пусть тысяча б красавиц римских пала.

Затравлена, чтоб утолить нам страсть.

Хирон

В желанье том - любовь и милосердье.

Арон

Нет только матери - сказать; аминь.

Хирон

Сказала б то же, будь их двадцать тысяч.

Деметрий

Пойдем и станем всем богам молиться

За матушку в мученьях родовых.

Арон

(в сторону)

Чертям молитесь, - боги нас забыли.

За сценой трубы.

Деметрий

Что трубы цезаря нам возвещают?

Хирон

Рожденью сына радуется он.

Деметрий

Тсс... Кто идет?

Входит кормилица с черным ребенком на руках.

Кормилица

День добрый, принцы.

Вы не видали, где Арон-арап?

Арон

Раб, или господин он, иль никто,

Вот здесь Арон: что нужно от Арона?

Кормилица

О дорогой Арон, мы все погибли!

Спасай, иль горе вечное тебе!

Арон

Ну, что еще тут за концерт кошачий?

Что кутаешь и тискаешь в руках?

Кормилица

Что скрыть хотела бы от взоров неба,

Императрицын стыд, бесчестье Рима!

Ах, принесла она, ах, принесла.

Арон

Что? И куда?

Кормилица

Куда? В постель! Ребенка!

Арон

Дай бог ей счастья. Кто ж ей послан богом?

Кормилица

Да черт.

Арон

Ну что ж! Мать чертова она!

Счастливый вывод.

Кормилица

Выводок дурной

Неладный, черный, гадкий, будто жаба,

Среди породы белой наших стран.

Императрица шлет тебе твой оттиск,

Чтоб острием кинжала окрестить.

Арон

Черт побери! Чем черный цвет так плох?

Морданчик милый, славненький цветочек!

Деметрий

Что сделал ты, подлец?

Арон

Тебе того не переделать.

Хирон

Бед матери наделал.

Арон

Ее лишь матерью я сделал.

Деметрий

И этим, чертов пес, ей бед наделал.

Будь проклят выбор мерзостный ее!

Проклятье дьявольскому порожденью!

Хирон

Он жить не должен.

Арон

Нет, он не умрет.

Кормилица

Так надлежит, Арон: так мать желает.

Арон

Как - надлежит? Так пусть никто другой,

Сам плоть и кровь свою предам я смерти.

Деметрий

Я головастика проткну мечом.

Дай мне его: покончу с ним я скоро.

Арон

Скорей я выпущу тебе кишки.

(Берет ребенка у кормилицы и обнажает меч.)

Прочь, подлецы! Убить хотите брата?

Но светочами я клянусь небес,

Сиявшими, когда зачат был мальчик,

Тот под мечом моим умрет, кто тронет

Наследника и первенца Арона!

Вам говорю, юнцы: ни Энкелад

С исчадьями грозящими Тифона,

Ни славный сам Алкид, ни бог войны

Его не вырвут из отцовских рук.

Мальчишки, выбелены вы, как стены,

Как вывески кабачные, пестры!

Цвет черный лучше всех других цветов:

Он отвергает все цвета другие.

Не обелить всем водам океана

Вовеки черных лебединых лап,

Хоть он их омывает непрестанно.

Скажи императрице, - я не мальчик:

Свое возьму; пусть делает как знает.

Деметрий

Ты хочешь госпожу свою предать?

Арон

То госпожа моя, а это - сам я;

Подобье юности моей и сила.

Я это миру предпочту всему,

Я это миру вопреки спасу,

Иль поплатиться вам придется в Риме.

Деметрий

Осрамлена навеки этим мать.

Хирон

Рим заклеймит ее позор презреньем.

Кормилица

И в гневе цезарь обречет на смерть.

Хирон

При мысли о бесчестье я краснею.

Арон

В том преимущество всех вас, красавцев:

Коварный цвет! Он краской выдает

Поступки скрытые и тайны сердца!

Вот паренек, окрашенный иначе:

Плутишка улыбается отцу,

Как будто молвя: "Старина, я твой".

Он брат ваш, принцы: той же кровью вскормлен,

Которая дала вам прежде жизнь;

Из той же заключавшей вас утробы

Освободясь, явился он на свет;

Так, он ваш брат с вернейшей стороны,

Хоть на лице мою печать он носит.

Кормилица

Арон, что я скажу императрице?

Деметрий

Решай, Арон, что делать надлежит:

Мы под твоим подпишемся решеньем.

Спаси дитя так, чтоб мы все спаслись.

Арон

Присядем и давайте все обсудим.

Нам с сыном лучше быть настороже:

Садитесь-ка подальше, и давайте

Про безопасность нашу толковать.

Они садятся.

Деметрий

А сколько женщин видело ребенка?

Арон

Так, молодцы! Когда мы все в ладу,

Ягненок я; но лишь заденьте мавра,

Ни бешеный кабан, ни львица гор,

Ни океан, вздымающийся бурно,

С неистовством Арона не сравнятся.

Но кто ж ребенка видел? Отвечай!

Кормилица

Корнелия-повитуха, я сама,

Да кто ж еще? - Одна императрица.

Арон

Императрица, бабка, ты сама...

Хорош секрет, коль третьего в нем нет.

Ступай скажи о том императрице.

(Закалывает кормилицу.)

Куви! Куви!

Вот так визжит пред вертелом свинья.

Деметрий

Что ты, Арон! Зачем ты это сделал?

Арон

Принц, осторожностью поступок вызван.

В живых оставить - выдала бы нас

Болтливым длинным языком. Нет, принцы!

Узнайте же намеренье мое:

Мулей, земляк мой, близко здесь живет;

Его жена вчера лишь разрешилась.

Дитя - в нее и белое, как вы.

Дав золота жене, вы с ним столкуйтесь

И расскажите все подробно им:

Как через то возвысится ребенок,

И цезаря наследником он станет

За моего, подмененного им,

Чтоб успокоить при дворе грозу;

И пусть с ним цезарь нянчится, как с сыном.

Смотрите, принцы, я ей дал лекарство,

(показывая на кормилицу)

А вы устройте похороны ей;

Поля вблизи, вы ловкие ребята.

Покончив с этим, не теряйте время,

Сейчас же присылайте бабку мне.

А раз кормилицу и бабку сбудем,

Пусть женщины болтают что хотят.

Хирон

Ты тайны, вижу, на ветер не бросишь,

Арон.

Деметрий

За мать и за вниманье к ней

Премного мы обязаны тебе.

Деметрий и Хирон уходят, унося тело кормилицы.

Арон

Теперь быстрее ласточки я - к готам:

Пристроить там сокровище мое

И Таморы друзей увидеть тайно.

Я унесу тебя, мой толстогубый;

Ведь это ты толкнул пас на уловки.

Кормиться будешь ягодами ты,

Кореньями, плодами, творогом,

Сосать козу, и жить в пещере будешь,

И станешь воином и полководцем.

(Уходит.)

СЦЕНА 3

Площадь.

Входит Тит, неся стрелы, к концам которых прикреплены записки

с ним Марк, Люций Младший и другие патриции

(Публий, Семпроний и Кай) с луками.

Тит

Сюда, мой Марк, сюда. - Друзья, вот здесь.

Ну, покажи свою стрельбу мне, мальчик.

Потуже натяни, - достигнет цели.

Terras Astraea reliquit {Астрея покинула землю.}.

Марк, помнишь ты - она бежала, скрылась.

Ну, примемся за дело. Вы, друзья,

Измерьте океан, закиньте сети:

Поймаете ее, быть может, в море,

Хоть там не больше правды, чем на суше.

Нет, Публий и Семпроний, вы должны

Лопатою и заступом рыть землю

И прорубиться в самый центр ее;

А вступите в Плутоново владенье,

Не откажите передать прошенье;

Сказать, что помощи и правосудья

Старик Андроник просит у него,

Что страждет он в неблагодарном Риме.

О Рим! Тебя несчастным сделал я

В тот час, как отдал голоса народа

Тому, кто ныне так жесток ко мне.

Ступайте и внимательнее будьте,

Военные суда все обыщите:

Преступный цезарь мог сослать ее

И правды ищем мы, что ветра в поле.

Марк

О Публий мой, не тяжело ли видеть

В таком расстройстве дядю твоего?

Публий

И потому, отец, и днем и ночью

Нам следует заботиться о нем

И потакать причудам всем его,

Пока не сыщем средства к исцеленью.

Марк

Друзья, его скорбям нет исцеленья.

Соединимся с готами; войной

Отплатим Риму за неблагодарность

И Сатурнину лживому отмстим.

Тит

Ну что же, Публий? Что, друзья мои?

Вы не нашли ее?

Публий

Нет, но Плутон велел тебе сказать,

Что просьбу о возмездье ад исполнит;

Астрея же так занята на небе

С Юпитером иль где-нибудь еще,

Что подождать еще тебе придется.

Тит

Увы, меня отсрочками он кормит!

Я в огненное озеро нырну

И вытащу ее из Ахерона.

Марк, лишь кустарник, а не кедры мы;

Костяк наш сделан не под стать циклопам.

Но мы - металл, мы сталь вплоть до спины,

Хоть от обид спина разбита, гнется.

И если правды нет в аду, ни здесь,

Мы к небу обратимся: пусть нам боги

Для мщенья правосудье ниспошлют.

За дело! Ты стрелок хороший, Марк.

(Раздает им стрелы.)

Ad lovem - это вам; вот - ad Apollinem;

Ad Martem - для меня;

{Юпитеру... Аполлону... Марсу.}

Меркурию, Палладе это, мальчик;

Сатурну это, Кай, не Сатурнину:

Ты б на ветер пустил свою стрелу.

Когда скажу я, Люций, Марк, - стреляйте!

Поверьте, я обдуманно писал:

Мной из богов никто не обойден.

Марк

Друзья, пускайте во дворец все стрелы:

Мы цезаря в гордыне уязвим.

Тит

Теперь стреляйте!

Они стреляют.

Славно, Люций! В лоно

Ты Девы угодил: теперь - в Палладу.

Марк

Брат, целюсь я на милю за Луну;

Твое письмо уж получил Юпитер.

Тит

О Публий, Публий, что же ты наделал?

Смотри, смотри, ты рог отбил Тельцу.

Марк

Брат, вот потеха: выстрелил наш Публий,

И Бык, задетый, Овна так боднул,

Что во дворец рога бараньи сбросил.

Кто ж их нашел? Подлец императрицын.

Она же - рассмеялась и велела

Их цезарю в подарок поднести.

Тит

В час добрый! Дай бог радость государю!

Входит деревенский парень, неся корзину с парой голубей.

Весть! С неба весть! Вот почта, Марк, пришла!

Что нового, приятель? Нет ли писем?

Добьюсь ли правды? Что сказал Юпитер?

Парень

Кто? Палач Питер? Он говорит, что разобрал виселицу, потому что молодчика будут вешать не раньше будущей недели.

Тит

Я спрашиваю тебя: что сказал Юпитер?

Парень

Виноват, сударь! С господином Юпитером я не знаком; отродясь не выпивал с ним.

Тит

Как, плут, разве ты не разносишь письма?

Парень

Сударь, я разношу только своих голубей.

Тит

Как, разве ты не явился с небес?

Парень

С небес? Виноват, сударь, никогда там не был. Упаси боже, я не такой смельчак, чтобы в мои молодые годы торопиться на небо. Я иду со своими голубями к народному т_р_е_п_у_н_у, чтобы уладить ссору между моим дядей и одним из и_м_п_е_р_ь_я_л_ь_с_к_и_х слуг.

Марк

Брат, вот самый подходящий случай, чтобы передать твое послание; и пусть он поднесет императору голубей от твоего имени.

Тит

Скажи, можешь ли ты учтиво передать императору это послание?

Парень

По правде говоря, нет, сударь; насчет чтива я всю жизнь свою был очень слаб.

Тит

Поди сюда. Не рассуждай, приятель,

Но цезарю ты голубей вручи,

И чрез него найдешь ты правосудье.

Возьми пока; здесь деньги за услугу.

Перо мне и чернил!

Вручить учтиво можешь ты прошенье?

Парень

Да, сударь.

Тит

Вот тебе прошенье. И когда ты придешь к императору, ты прежде всего должен преклонить колени; потом поцеловать ему ногу: потом вручить ему твоих голубей и затем ожидать награды; я буду. сударь, поблизости; постарайся же исполнить все как следует.

Парень

Ручаюсь, сударь; положись на меня.

Тит

Есть нож с тобою? Покажи-ка мне.

Вот, Марк, возьми и заверни в посланье:

Его писал смиренный челобитчик.

(Парню.)

Когда же цезарю все передашь,

Зайди ко мне, скажи, что он ответил.

Парень

Храни тебя бог, сударь; приду.

(Уходит.)

Тит

Идем же, Марк. - За мною следуй, Публий.

Уходят.

СЦЕНА 4

Рим. Перед дворцом.

Входят Сатурнин, Тамора, Деметрий, Хирон, патриция

и другие. У Сатурнина в руках стрелы, пущенные Титом.

Сатурнин

Не оскорбленье ль это? Кто видал,

Чтоб в Риме цезарю так досаждали,

Противоречили; за правый суд

К нему с таким презреньем относились?

Известно вам, как и богам всесильным,

Что ни шептали бы смутьяны там

Народу в уши, - по закону были

Андроника мятежные сыны

Осуждены. И если огорченье

Рассудок повредило в нем, - ужели

Должны мы выносить его причуды,

Припадки бешенства и раздраженья?

Теперь он пишет к небесам прошенья:

Юпитеру, Меркурию. Смотрите:

Вот - богу Аполлону, вот - Аресу...

Как раз летать им в Риме, этим свиткам!

Ведь это клевета на наш сенат

И обвинение в неправосудье!

Прекрасная, не правда ли, забава?

Как будто в Риме правосудья нет!

Пока живу я, мнимому безумью

Прикрытьем оскорблений не бывать!

Пусть знает он, что мною правосудье

Живет и совершается. Не надо

Его будить, когда оно задремлет:

Оно способно в ярости казнить

Мятежника надменнейшего в мире.

Тамора

Мой государь, мой милый Сатурнин,

Владыка дней моих, властитель мыслей,

Не гневайся на старца, чьи проступки

Печалью вызваны о сыновьях,

Потеря их ему пронзила сердце,

И лучше утоли его печали,

Чем знатного иль низкого карать

За оскорбления.

(В сторону.)

Так подобает

Высокоумной Таморе всем льстить.

Тит, ранен мной, ты кровью истекаешь;

И, если будет мой Арон разумен,

Все спасено, в порту наш якорь брошен.

Входит деревенский парень.

Ты что, приятель? Ты по делу к нам?

Парень

Ну да, похоже на то, коль вы - господин Имперьял.

Тамора

Императрица я; вот император.

Парень

Он это. - Дай тебе бог и святой Стефан доброго вечера. Я принес тебе письмо и пару голубей.

Сатурнин

(читает письмо)

Эй, взять его и тотчас же повесить!

Парень

А сколько мне отвесят?

Тамора

Ступай, повешен будешь

Парень

Повешен? Святая дева, славный же конец я уготовил своей шее!

(Уходит под стражей.)

Сатурнин

Жестокие, несносные обиды!

Чудовищную подлость допущу ль?

Известно мне, откуда все исходит.

Стерплю ли? - Будто б сыновья его

Не по закону за убийство принца,

По произволу мною казнены!

Эй, за волосы притащить мерзавца:

Ни сан его, ни годы не спасут.

Я палачом твоим за дерзость буду.

Притворщик подлый, ты меня возвысил

В надежде Римом управлять и мной!

Входит Эмилий.

Что нового, Эмилий?

Эмилий

К оружию! В опасности наш Рим!

Вновь готы поднялись и с силой ратной

Из удальцов, наклонных к грабежу,

Идут сюда стремительно; их Люций.

Сын старого Андроника, ведет,

Грозя расправу учинить над нами

Такую же, как встарь Кориолан.

Сатурнин

У готов полководцем - храбрый Люций?

Весть гибельная: никну головой,

Как цвет в мороз или трава под вихрем.

Да, вот оно, начало наших бедствий:

Простым народом очень он любим;

Я слышал сам, как говорили,

Когда бродил как частное лицо,

Что Люций незаконно изгнан был,

И цезарем его иметь желали.

Тамора

К чему боязнь? Не укреплен ли город?

Сатурнин

Но Люций в милости у горожан,

И против нас они его поддержат.

Тамора

Как в имени, имей величье в мыслях.

Затмят ли солнце мошки, в нем летая?

Орел дает и малым пташкам петь,

О том, что на уме их, не заботясь,

Уверенный, что тенью крыл своих

Он при желанье прекратит их пенье:

Так не заботься о смутьянах Рима.

Развеселись и знай ты, император,

Я старика Андроника прельщу

Словами сладостнее и опасней,

Чем клевер для овцы, живец для рыбы:

Одна бывает ранена крючком.

От корма сладкого другая гибнет.

Сатурнин

За нас просить не станет сына он.

Тамора

Но, если Тамора упросит, - станет.

Слух старческий сумею я задобрить

Посредством обещаний золотых;

Пусть неприступно сердце, глухи уши,

Ушам и сердцу мой язык - приказ.

(Эмилию.)

Ступай вперед послом от нас, - скажи,

Что цезарь с Люцием в переговоры

Вступить желает, для свиданья дом

Его отца, Андроника, назначив.

Сатурнин

Исполни поручение достойно;

И, если он заложников захочет

Для верности, пусть выберет их сам.

Эмилий

Я в точности исполню ваш приказ.

(Уходит.)

Тамора

Я к старому Андронику отправлюсь;

Склоню его со всем моим искусством

От храбрых готов Люция отвлечь.

Так будь же снова весел, император,

Сладчайший цезарь! Позабудь тревоги

И спрячься в сети хитрости моей.

Сатурнин

Ступай скорей и убеди его.

Уходят.

АКТ V

СЦЕНА 1

Равнина близ Рима.

Трубы.

Входят Люций и готы с барабанами и знаменами.

Люций

Испытанные воины, друзья,

Великий Рим шлет письма, где мне пишут

О том, как цезаря там ненавидят

И как нетерпеливо все нас ждут.

Итак, вожди, согласно с саном вашим,

Из гордости обид не потерпите

И, в чем бы ни нанес ущерб вам цезарь,

Вознагражденья требуйте втройне.

Первый гот

Ты, смелый отпрыск доблестного Тита,

Чье имя, нас страшившее, нам - радость,

Чьи подвиги высокие презреньем

Вознаградил неблагодарный Рим,

Доверься нам: пойдем вслед за тобою,

Как жалящие пчелы в знойный день

За маткою летят на луг цветущий,

И Таморе проклятой отомстим.

Готы

Что он сказал, то все мы повторяем.

Люций

Благодарю его и вас усердно.

Кого ведет к нам этот честный гот?

Входит второй гот, ведя Арона с ребенком на руках.

Второй гот

Я отошел от войска, славный Люций,

Чтоб поглазеть на древний монастырь.

Но лишь внимательней я присмотрелся

К строению разрушенному, вдруг

Из-за стены раздался детский крик;

Я бросился туда и услыхал,

Как кто-то уговаривал ребенка:

"Молчи, смугляк, в ком я и мать смешались.

Когда б не выдал цвет, чье ты отродье,

Будь создан ты похожим лишь на мать,

Ты стал бы императором, бездельник;

Но, если бык с коровой снежно-белы,

Им черного теленка не родить.

Молчи, пострел! - так он журил ребенка.

Я к готу верному тебя снесу.

Узнав, что ты - дитя императрицы,

Он ради матери тебя возьмет".

С мечом в руке к нему я устремился,

Напал врасплох и к вам его привел,

Чтоб поступить с ним, как найдете нужным.

Люций

Так знай же, это воплощенный дьявол,

Лишивший Тита доблестной руки,

Жемчужина очей императрицы;

А это пылкой страсти гнусный плод.

Куда снести ты думал, белоглазый,

Подобье хари дьявольской своей?

Что ты молчишь? Как! Иль ты глух? Ни слова?

Веревку! Вздернуть их на сук - отца

И плод прелюбодейства подлеца.

Арон

Не тронь его! Он царственного рода.

Люций

Он весь в отца: в нем злобная природа.

Сперва дитя повесьте: пусть глядит

Отец на корчи сына и скорбит.

Эй, лестницу!

Приносят лестницу, на которую заставляют подняться Арона.

Арон

Спаси ребенка, Люций,

Императрице отнеси его.

Исполнишь это - я открою вещи,

Которые тебе полезно знать.

А не исполнишь, - будь что будет с нами,

Скажу одно: "Пусть месть покончит с вами!"

Люций

Рассказывай; и, если угодишь мне.

Ребенок твой и жив и вскормлен будет.

Арон

Я угожу ль? О, будь уверен, Люций,

Всю душу истерзает речь моя;

То об убийствах речь, резне, насильях,

Ночных злодействах, гнусных преступленьях,

Злых умыслах, предательствах - о зле,

Взывающем ко всем о состраданье;

И это все уйдет со мной в могилу,

Иль поклянись, что сын мой будет жить.

Люций

Я обещаю. Говори теперь.

Арон

Клянись, что будет жить, тогда начну.

Люций

Чем клясться мне? Не веришь в бога ты:

Какой же можешь ты поверить клятве?

Арон

А если б и не верил? Да, не верю,

Но знаю: ты к религии привержен,

В тебе есть то, что совестью зовут;

Поповских выдумок и церемоний

Усердный, знаю, исполнитель ты.

Вот почему и требую я клятвы.

(В сторону.)

Дурак за бога палку принимает

И держит клятву, данную ему,

Того и надо мне.

(Громко.)

Клянись же богом,

Тем самым, - кто бы ни был этот бог,

Которого ты чтишь, пред ним склоняясь,

Спасти дитя, вскормить и воспитать,

Иначе ничего я не открою.

Люций

Клянусь мной чтимым богом, все исполню.

Арон

Знай, что ребенок - от императрицы.

Люций

Развратница, чья похоть ненасытна!

Арон

Ну, это лишь невинная забава

В сравненье с тем, что ты услышишь здесь:

Ее сыны убили Бассиана,

Лишили чести, языка и рук

Твою сестру, - украсили на славу.

Люций

Украсить - это ты зовешь, мерзавец!

Арон

Смочить, подстричь, украсить всю на славу

Забава славная для тех, чей труд!

Люций

О звери, варвары, как и ты сам!

Арон

То правда, я наставником их был.

Мать похотливостью их наделила,

Вот так выигрывает карта ставку;

А кровожадность взяли у меня.

Вот так бульдог хватает всех за горло.

Чего я стою, пусть дела покажут:

Я братьев двух твоих к коварной яме,

Где Бассиана труп лежал, завлек;

Я исписал найденный Титом свиток

И спрятал клад, указанный в письме,

В согласье с Таморой и сыновьями.

И делалось ли что тебе на горе

Без злобного участья моего?

Обманом раздобыл я руку Тита,

А получив, в сторонку отошел

И сердце чуть не надорвал от смеха.

Я подсмотрел сквозь трещину в стене,

Как получил он головы детей,

Как плакал, - и смеялся так усердно,

Что прослезился я и сам, как он.

А выслушав забавный мой рассказ,

Пришла в восторг моя императрица,

За весть поцеловав меня раз двадцать.

Люций

Ты говоришь все это, не краснея?

Арон

Как в поговорке - словно черный пес.

Люций

Ты не жалеешь обо всем, что сделал?

Арон

Жалею лишь о том, что сделал мало.

Кляну я каждый день, - хоть дней таких

Немного в жизни у меня бывало,

Когда бы я злодейства не свершил:

Не умертвил, убийства не замыслил,

Не подготовил, не свершил насилья,

Не обвинил и не дал ложных клятв,

Не перессорил насмерть двух друзей,

Скотину бедняка не покалечил,

Гумна иль стога ночью не поджег,

Хозяев принудив гасить слезами.

Частенько, вырыв из могилы трупы.

Перед дверьми друзей я ставил их,

Когда печаль была почти забыта:

На коже их, как на коре древесной,

Я по-латыни вырезал ножом:

"Да не умрет печаль, хоть я и умер".

И тысячу я ужасов свершил

Так, невзначай, как убивают муху;

Но лишь одно мне сердце сокрушает:

Что в тысячу раз больше не свершу.

Люций

Спустите черта; умереть не должен

Столь легкой, скорой смертью, как в петле.

Арон

Коль черти есть, хотел бы я быть чертом,

Чтоб жить и в вечном пламени гореть

И, ваше общество имея в пекле,

Вас ядовитым языком язвить!

Люций

Заткните рот ему, пусть он умолкнет.

Входит третий гот.

Третий гот

Мой государь, там посланный из Рима

Желает, чтобы принял ты его.

Люций

Пусть он войдет.

Входит Эмилий.

Привет, Эмилий, что за весть из Рима?

Эмилий

О славный Люций, готские вельможи,

Вам римский император шлет привет

И просит, раз взялись вы за мечи,

Вступить в переговоры в доме Тита;

А если вы заложников хотите,

То их сейчас же предоставят вам.

Первый гот

Что вождь наш скажет?

Люций

Эмилий, пусть заложников отцу

Иль дяде Марку даст ваш император

И мы придем. - Вперед!

Трубы.

Уходят.

СЦЕНА 2

Рим. Перед домом Тита.

Входят переодетые Тамора, Деметрий и Хирон.

Тамора

Так, в этом странном, мрачном одеянье

Перед Андроником предстану я,

Скажу, что Месть я, посланная адом

С ним сообща обиды возместить.

Стучитесь в комнату, где он сидит,

Обдумывая план жестокой мести;

Скажите - Месть пришла, чтоб с ним сдружиться

И гибель принести его врагам.

Они стучатся.

Входит наверху Тит.

Тит

Кто размышление мое тревожит?

Иль хитрость то, чтоб дверь я отворил

И скорбные решенья разлетелись,

Бесплодны оказались все труды?

Ошиблись вы: что я намерен сделать,

Я написал кровавыми чертами.

И что написано - должно свершиться.

Тамора

Тит, сговориться я пришла.

Тит

Ни слова, нет; чем речь я подчеркну?

Руки лишен, чтоб делать жесты ею.

Неровня мы с тобой; на том и кончим.

Тамора

Узнав меня, ты стал бы говорить.

Тит

Я не безумец, знаю я тебя:

Порукой - кровь письмен, обрубок жалкий;

Порукой - и морщины от забот;

Порукой - ночи гнет и дня томленье;

Порукой - горе в том, что узнаю

В тебе я Тамору, императрицу;

Не за другой ли ты рукой пришла?

Тамора

Несчастный, знай: не Тамора я вовсе;

Враг Тамора тебе, а я - твой друг.

Я - Месть и послана подземным царством,

Чтоб коршун дум, терзающий тебя,

Насытился возмездьем над врагами.

Сойди, приветствуй нас на этом свете.

Поговорим о смерти и убийстве.

Вертепа нет, ни потаенных мест,

Тьмы непроглядной, ни долины мглистой,

Где б подлое насилье иль убийство

Укрылись в страхе: я настигну их

И страшное шепну им в уши имя,

Обидчиков дрожать принудив: Месть.

Тит

Ты - Месть? И послана ко мне затем,

Чтоб стать для недругов моих мученьем?

Тамора

Я - Месть; сойди приветствовать меня.

Тит

Но услужи мне прежде, чем сойду.

Ведь здесь с тобой Насилье и Убийство:

Так докажи на деле, что ты - Месть;

Убей их, раздави под колесницей

И я приду, и буду править ею,

И понесусь вокруг земли с тобою.

Достань двух черных, словно смоль, коней,

Чтоб мчать карающую колесницу,

Накрыть убийц в преступных их вертепах.

Когда же головами их она

Наполнится, сойду и у колес

Бежать весь день, как скороход, я буду.

С восхода над землей Гипериона

Вплоть до заката за морем его.

Я день за днем труд тяжкий понесу

Лишь уничтожь Насилье и Убийство.

Тамора

Они - помощники; пришли со мною.

Тит

Твои помощники? Как их зовут?

Тамора

Насилье и Убийство; так зовутся

За то, что мстят творящим это зло.

Тит

Как Таморы сынов напоминают,

Вы ж - Тамору! Но мы, земные люди,

Безумны, жалки, и наш глаз неверен.

О сладостная Месть, иду к тебе!

И коль одной руки тебе довольно,

Я тотчас же обнять тебя сойду.

(Уходит наверху.)

Тамора

Его безумью сговор этот впору.

Чем мозг его больной я ни потешу,

Вы поддержать меня должны речами:

Теперь меня считает Местью он.

В безумной мысли той его уверив,

Уговорю за Люцием послать

И, задержав на пиршестве его,

Изобрету я хитрую уловку,

Чтоб готов легковерных разогнать

Иль сделать их хотя б его врагами.

Вот он идет, я роль должна играть.

Входит внизу Тит.

Тит

Я долго был из-за тебя несчастен.

Добро пожаловать в мой скорбный дом,

О Фурия, Насилье и Убийство.

Не Тамору ль я вижу с сыновьями?

Прибавьте мавра - сходство будет полным.

Иль не нашлось в аду такого беса?

Прекрасно знаю я, - императрица

Без мавра не выходит никогда,

И, чтобы правильно ее представить,

Вам дьявола бы надо привести.

Но все ж пожалуйте. Что будем делать?

Тамора

Чего хотел бы ты от нас, Андроник?

Деметрий

Дай мне убийцу, - я расправлюсь с ним.

Хирон

Дай подлеца, свершившего насилье,

Я послан, чтобы отомстить ему.

Тамора

Дай тысячу обидчиков своих,

И за тебя я отомщу им всем.

Тит

Ищи среди преступных улиц Рима

И, увидав подобного себе,

Рази его, Убийство: он - убийца.

Ступай и ты и, если в свой черед

Увидишь сходство в ком-нибудь с собою,

Рази его, Насилье: он - насильник.

Ступай и ты: при цезарском дворе

Царица есть в сопровожденье мавра;

Узнать ее ты можешь по себе:

Вся с головы до ног с тобою схожа.

Прошу тебя, дай лютую им смерть,

Они ко мне и близким люты были.

Тамора

Ты хорошо нас научил, - исполним,

Но будь так добр, Андроник, и пошли

За храбрым сыном, Люцием, идущим

С воинственными готами на Рим.

Проси его на пир в твой дом явиться:

Когда придет на празднество твое,

Сюда я приведу императрицу,

И цезаря, и всех твоих врагов;

Пусть на коленях молят о пощаде;

На них ты сердце отведешь свое.

Что скажешь ты на эту мысль, Андроник?

Тит

Марк, брат мой! Тит тебя зовет несчастный.

Входит Марк.

Марк, к Люцию, племяннику, ступай;

Ты должен разыскать его у готов.

Проси прийти ко мне и привести

Кого-нибудь из самых знатных готов;

Проси оставить в лагере войска.

Скажи - императрица, как и цезарь,

Со мной пируют; должен быть и он.

Исполни все, и он пусть все исполнит,

Жизнь престарелого отца ценя.

Марк

Исполню все и возвращусь немедля,

(Уходит.)

Тамора

Теперь отправлюсь по твоим делам

И уведу помощников с собою.

Тит

Оставь со мной Насилье и Убийство:

Иначе брата я верну назад,

Соединясь лишь с Люцием для мести.

Тамора

(тихо, сыновьям)

Что скажете? Хотите с ним остаться,

Пока я к императору схожу,

Чтоб рассказать, как удалась мне шутка?

Его причудам потакайте, льстите,

Беседуйте, пока я не вернусь.

Тит

(в сторону)

Я знаю их, хоть им кажусь безумцем.

В их собственные сети всех поймаю,

И матку и проклятых адских псов.

Деметрий

Ступай же, матушка, оставь нас здесь.

Тамора

Прощай, Андроник. Месть идет, чтоб сети

Расставить для врагов твоих на свете.

Тит

Я знаю, сладостная Месть, прощай.

Тамора уходит.

Хирон

Скажи, старик, что ты готовишь нам?

Тит

Довольно дела у меня найдется.

Кай, Валентин, сюда идите! Публий!

Входят Публий и другие.

Публий

Чего же хочешь ты?

Тит

Кто эти двое?

Публий

Деметрий и Хирон, два наших принца.

Тит

Стыдись, стыдись! Жестоко ты ошибся.

Убийством и Насильем их зовут.

А потому вяжи их, милый Публий.

Кай, Валентин, их за руки хватайте.

О, как давно я ждал такого часа,

И вот - дождался; так скрутите крепче

И рты заткните, лишь начнут кричать.

(Уходит.)

Публий и другие хватают Деметрия и Хирона.

Хирон

Не сметь! Мы сыновья императрицы.

Публий

Мы потому приказ и выполняем.

Заткните рты им, пусть они умолкнут.

Надежно связаны? Вяжите крепче.

Входят Тит и Лавиния; он несет нож, она - таз.

Тит

Смотри, Лавиния, врагов связали.

Заткните рты им, пусть они молчат

И страшные слова мои услышат.

О подлые Деметрий и Хирон,

Источник этот загрязнили вы,

С зимой своей ее смесили лето;

Убили мужа и за грех тот подлый

Ее двух братьев на смерть обрекли;

Мне руку отрубили для забавы;

Язык и обе руки, то, что рук

И языка дороже, - непорочность,

Насильем отняли вы у нее.

Что вы сказали б, разреши я вам?

Стыд помешал бы вам просить пощады.

Так слушайте, как стану вас пытать:

Рукой оставшейся я вас зарежу,

Лавиния же таз меж двух обрубков

Возьмет, чтоб кровь преступную собрать

Со мной пирует ваша мать и Местью

Себя зовет, безумцем мнит меня.

Так вот, я в порошок сотру вам кости,

Из них и крови тесто приготовлю.

Из теста сделаю два пирога

Два гроба для голов презренных ваших,

И вашу мать, бессовестную шлюху,

На славу угощу: пусть, как земля,

Она пожрет свое же порожденье.

Вот пир, к которому я звал ее,

Вот блюдо, что должно ее насытить.

Лютей, чем к Филомеле, к дочке были,

Лютей, чем Прокна, буду отомщен.

Подставьте глотки. - Подойди, Лавиния.

(Перерезает горло Деметрию и Хирону.)

Кровь собери. Когда ж они умрут,

Я в мелкий порошок сотру их кости

И с этой скверной жидкостью смешаю,

Чтоб головы их в тесте том запечь.

Иди, иди, готовить помоги;

Пир более жестокий и кровавый

Хочу устроить я, чем пир кентавров.

Тащите их; как повар, постараюсь

К приходу матери сготовить их.

Уходят, унося трупы.

СЦЕНА 3

Двор в доме Тита. Накрыты столы.

Входят Люций, Марк и готы с пленным Ароном.

Люций

Когда отца в том воля, дядя Марк,

Чтоб в Рим вернуться мне, я повинуюсь.

Первый гот

И мы с тобой, что б ни судил нам рок.

Люций

Запри злодея-мавра, добрый дядя,

Он хищный тигр, проклятый дьявол он,

Держи в цепях и пищи не давай,

Пока пред Таморой он не предстанет.

Чтоб обличить ее в поступках грязных;

И укрепи засаду из друзей:

Боюсь, недоброе задумал цезарь.

Арон

Мне на ухо проклятья шепчет дьявол

И побуждает мой язык излить

Яд злобы, переполнившей мне сердце!

Люций

Прочь, пес безжалостный, проклятый раб!

Друзья, вы с дядей уведите мавра.

Готы с Ароном уходят.

Трубы за сценой.

Что цезарь близко, трубы возвещают.

Входят Сатурнин и Тамора, Эмилий, трибуны, сенаторы

и другие.

Сатурнин

Как! Разве не одно на небе солнце?

Люций

Что проку, если солнцем назовешься?

Марк

Прошу обоих - бросьте пререканья

И мирно разрешите этот спор.

Готово к пиру все; заботой Тита

Достойной целью он имеет мир,

Любовь, содружество и благо Рима;

Прошу приблизиться, занять места.

Сатурнин

Охотно, Марк.

Гобои.

Все садятся за стол.

Входит Тит, одетый поваром, и ставит блюда на стол;

за ним Лавиния, под покрывалом, Люций Младший и другие.

Тит

Привет тебе с супругой грозной, цезарь;

Привет вам, готы; Люцию - привет;

Привет вам всем. Хоть скромен стол, - желудки

Наполнит вам; отведать вас прошу.

Сатурнин

Зачем ты нарядился так, Андроник?

Тит

Хотел увериться, что угостят

Как должно цезаря с императрицей.

Тамора

Андроник, мы признательны тебе.

Тит

Да, были б, если б знали это сердце.

Но вот что ты реши мне, государь:

Виргиний пылкий хорошо ли сделал,

Дочь умертвив своей рукой за то,

Что чести и невинности лишилась?

Сатурнин

Да, хорошо, Андроник.

Тит

Твой довод, государь?

Сатурнин

Не подобало жить ей, честь утратив,

И вечно скорбь отца возобновлять.

Тит

Да, довод основательный и веский,

Пример, живое указанье мне:

Несчастный, так же поступить я должен.

Умри, Лавиния, и стыд с тобою!

А со стыдом и скорбь отца умри!

(Убивает Лавинию.)

Сатурнин

Что сделал ты, чудовищный злодей?

Тит

Убил ее; я слеп от слез о ней.

Несчастен так же я, как был Виргиний,

И более причин имел, чем он,

Свершить жестокость эту я. Свершилось!

Сатурнин

Но кем же обесчещена она?

Тит

Откушай: угощение на славу.

Тамора

Как мог убить ты? Это дочь твоя!

Тит

Убил Хирон, Деметрий, а не я:

Лишили чести, отрубили руки;

Они, они ей причинили муки.

Сатурнин

Чтоб тотчас же сюда их привели!

Тит

Их в этом пироге мы запекли,

Которым лакомилась мать родная,

Плоть, вскормленную ею, поедая;

Порукой в этом - острие ножа.

(Убивает Тамару.)

Сатурнин

Умри, несчастный, за свой грех проклятый!

(Убивает Тита.)

Люций

Помирится ли сын с такой утратой?

За плату - плата: смерть прими, проклятый!

(Убивает Сатурнина.)

Все в смятении. Люций, Марк и другие поднимаются наверх.

Марк

Вы, скорбные, народ и дети Рима,

Разъятые враждой, как стая птиц,

Рассеянная вихрями и бурей,

О, дайте научить вас, как собрать

В единый сноп разбитые колосья

И в плоть одну разрозненные члены,

Чтоб сам себе не стал отравой Рим

И он, пред кем склоняются держаны,

В отчаянье, как жалкий отщепенец,

Постыдно не покончил сам с собой.

Но, если иней старости, морщины

Свидетельство об опыте нелживом,

Не убедят вас выслушать меня,

(Люцию)

Друг Рима, говори. Как встарь наш предок,

Когда торжественно повествовал

Дидоне скорбной и больной любовью

О ночи мрачной, пламенной, когда

Лукавый грек взял Трою у Приама,

Скажи, какой Синон нас обольстил,

Кто ввез машину, нашей Трое - Риму

Гражданскую тем рану нанеся.

Не камень сердце у меня, не сталь;

Заговорю ль о горьких наших бедах,

Потоки слез затопят красноречье,

Прервав правдивый мой рассказ в тот миг,

Когда он должен захватить вниманье

И вызвать сострадание у вас.

Вот вождь, за ним рассказ: от слов его

В вас сердце содрогнется и заноет.

Люций

Итак, друзья, да будет вам известно:

Проклятые Деметрий и Хирон

Вот кто зарезал цезарева брата,

Кто нашу изнасиловал сестру.

За их вину казнили наших братьев,

Презрев отца их слезы и лишив

Руки, сражавшейся за Рим достойно,

Его врагов в могилу отправлявшей.

И, наконец, и сам я изгнан был.

За мной ворота затворились; плача,

Пошел просить о помощи врагов.

В моих слезах вражда их потонула,

Объятья их раскрылись для меня.

Отверженный, да будет вам известно,

Я охранял ценою крови Рим

И меч врага от Рима отводил,

Сталь направляя в грудь свою отважно.

Вы знаете, я хвастать не люблю;

Мои рубцы порукой в том, хоть немы,

Что мой рассказ и точен и правдив.

Довольно! Слишком я и так отвлекся

Хвалой себе недолжной. О, простите!

Нет друга - сами хвалим мы себя.

Марк

Черед за мной. Смотрите, вот ребенок:

(указывая на ребенка, которого держит на руках слуга)

Им разрешилась Тамора; он ею

От мавра нечестивого рожден,

Зачинщика, творца всех этих бедствий.

Мерзавец жив; здесь, в доме Тита, он

И это подтвердит, как ни преступен.

Решите, мог ли Тит не отомстить

За несказанные обиды эти,

Их ни один бы смертный не стерпел!

Узнав всю правду, римляне, судите!

В чем погрешили - укажите нам;

И с места, где нас видите сейчас,

Андроников несчастные остатки,

Мы об руку низринемся вдвоем

И, раздробив себе мозги о камни,

Положим роду нашему конец.

Ответьте, римляне; скажите слово

И с Люцием мы броситься готовы.

Эмилий

Сойди, сойди к нам, муж почтенный Рима,

И за руку к нам цезаря снеди:

Наш цезарь - Люций; в том я убежден:

Единогласно будет избран он.

Все

Привет, о Люций, повелитель Рима!

Марк

Ступайте в дом Андроника печальный

(Слугам.)

Безбожного сюда тащите мавра,

Чтоб к страшной смерти присудить его,

За жизнь преступную его карая.

Слуги уходят.

Люций, Марк и другие спускаются.

Все

Привет, о Люций наш, правитель Рима!

Люций

Благодарю. Когда б я мог так править,

Чтоб Рим от горя и от слез избавить!

Но дайте срок мне, римляне: природой

Тяжелый долг возложен на меня.

Посторонитесь. - Дядя, подойди

Прощальную слезу на труп пролить.

(Целует Тита.)

Горячий поцелуй устам холодным

И слезы на лице окровавленном

Вот сына верного последний долг!

Марк

Слезу слезой, лобзание лобзаньем

Брат на устах здесь возместит тебе.

О, будь число их, должных мной, несметно

И бесконечно, - расплачусь за все!

Люций

Поди сюда, учись у нас, мой мальчик,

Как слезы лить. Тебя твой дед любил.

И на коленях все качал, бывали,

И песнею баюкал на груди;

И он тебе рассказывал немало,

Что твоему младенчеству пристало.

Из уваженья к этому, с любовью

Пролей слезинки от своей весны,

Как требует того закон природы:

Друг должен с другом разделить невзгоды.

Простись же с ним, предай его могиле

И, долг отдав ему, расстанься с ним.

Люций Младший

О дедушка! Желал бы я всем сердцем

Сам умереть, чтоб только ты был жив!

Отец, мне слезы говорить мешают,

Рыданья душат, лишь раскрою рот.

Входят слуги с Ароном.

Один из римлян

Андроники, конец страданьям вашим!

Произнесите приговор злодею,

Виновнику событий роковых.

Люций

По грудь заройте в землю, не кормите:

Пусть бесится, вопит о пище он;

Кто, сжалившись над ним, ему поможет,

Умрет за это. Вот наш приговор.

Смотрите, чтоб зарыт был в землю прочно.

Арон

Но что ж во мне замолкли гнев и ярость?

Я не ребенок, чтоб с мольбой презренной

Покаяться в содеянном мной зле.

Нет, в десять тысяч раз еще похуже

Я б натворил, лишь дайте волю мне.

Но, если я хоть раз свершил добро,

От всей души раскаиваюсь в этом.

Люций

Пусть тело цезаря друзья возьмут,

Чтоб схоронить его в отцовском склепе,

Отца же моего с сестрою должно

В гробницу родовую поместить.

А что до Таморы, тигрицы злобной,

Ни трауром, ни чином погребальным,

Ни похоронным звоном не почтить,

Но выбросить зверям и хищным птицам:

Жила по-зверски, чуждой состраданья,

И вызывать не может состраданья.

Пусть правосудие свершат над мавром,

Он бедам всем начало положил.

Затем в стране мы учредим порядок,

Чтоб не пришла от дел таких в упадок.

Уходят.

"ТИТ АНДРОНИК"

Уже в начале (I, 2) трагедии на сцену вносят гроб, и в нем покоятся останки двадцати сыновей Тита Андроника, погибших в сражениях. Триумф полководца Тита венчается тем, что одного из пленных принцев, Аларба, уводят, чтобы разрубить на куски и сжечь на костре как жертву богам. Эта казнь возбуждает у пленной царицы Таморы жажду мести, которая послужит причиной многих последующих событий.

Убийства следуют одно за другим. Тит Андроник закалывает своего сына Муция, осмелившегося ослушаться его. Сын Таморы Деметрий убивает Бассиана и сваливает вину на двух сыновей Тита, которых казнят. Деметрий и его брат Хирон насилуют дочь Тита Лавинию и, чтобы она не выдала их, отрезают ей язык и руки, лишая возможности и говорить и писать. Тит Андроник, поверив коварному мавру Арону, отрубает себе левую руку, надеясь этой жертвой спасти двух осужденных сыновей. Мавр Арон закалывает кормилицу царицы, чтобы та не выдала тайну его связи с Таморой, и обещает сделать то же самое с повивальной бабкой, помогавшей царице разрешиться от бремени.

На казнь отправляют крестьянина, передавшего императору Сатурнину дерзкое послание Тита. Тит осуществляет месть над насильниками, обесчестившими его дочь, и, в то время как он наносит смертельные раны связанным Деметрию и Хирону, Лавиния в обрубках рук держит таз, в который стекает кровь ее обидчиков. Но и отмщенная Лавиния не остается в живых - ее убивает отец, чтобы она не пережила своего позора. Тит убивает и своего главного врага - Тамору, но сначала он угощает ее пирогом, в который запечено мясо ее сыновей. Сатурнин мстит за смерть своей жены, убивая Тита Андроника, а сын последнего Луций поражает мечом Сатурнина. И, наконец, мавра Арона, злобного интригана, подстроившего ряд убийств, подвергают страшной казни; закапывают живым в землю в отместку за содеянное им зло.

Четырнадцать убийств, тридцать четыре трупа, три отрубленные руки, один отрезанный язык - таков инвентарь ужасов, наполняющих эту трагедию.

Мог ли написать ее Шекспир, тот, кого современники называли "благородным", "медоточивым", "сладостным"? Тот, кто написал столь изящные комедии и такие глубокие философские трагедии?

Многие критики отказываются верить этому. Содержание "Тита Андроника" столь грубо, низменно, жестоко, говорят они, что невозможно признать это произведение плодом гения Шекспира, хотя бы и молодого. Никакая незрелость не может оправдать столь чудовищное нагромождение ужасов. Только дурной вкус и примитивная фантазия могли породить трагедию такого рода, создать которую мог кто угодно, только не Шекспир.

Весь арсенал средств критики был привлечен для того, чтобы "обелить" Шекспира и смыть пятно, марающее чистую одежду гения. Ссылались на то, что три прижизненных издания "Тита Андроника" (1594, 1600, 1611) были напечатаны без имени автора на титульном листе.

Приводили слова драматурга XVII века Эдуарда Рейвенскрофта, который в предисловии к своей переделке "Тита Андроника" (поставленной в 1678 и напечатанной в 1687 г.) писал: "Люди, издавна осведомленные в театральных делах, говорили мне, что эта пьеса первоначально не принадлежала Шекспиру, а была принесена посторонним автором, и он лишь приложил руку мастера к одной или двум ролям или характерам; и я склонен поверить этому, ибо из всех его произведений это самое неудобоваримое; оно напоминает скорее кучу мусора, нежели постройку".

Текстологи посредством скрупулезных сравнений стиля показывают, что "Тит Андроник" отличается лексикой, фразеологией, версификационными приемами от пьес, достоверно являющихся шекспировскими. Они приводят данные, свидетельствующие о сходстве трагедии с пьесами его предшественников, среди которых будто бы и следует искать автора трагедии, каковым мог быть Марло, Грин, Кид, Нэш, Пиль - кто угодно, но только не божественный Уильям.

Но против всей массы доказательств, предположений и умозаключений критиков есть два непоколебимых свидетельства, возлагающих ответственность за "Тита Андроника" на Шекспира. Френсис Мерес, перечисляя в 1598 году известные ему пьесы Шекспира, называет в числе других и "Тита Андроника". А Хемминг и Кондед, друзья Шекспира, приготовившие первое собрание его сочинений, включили "Тита Андроника" в фолио 1623 года. И от этих двух фактов никуда не уйдешь: они делают неопровержимой и бесспорной принадлежность этой пьесы Шекспиру, как бы мы ни оценивали ее с точки зрения художественности.

Другое дело вопрос, является ли Шекспир единоличным автором пьесы. Здесь можно допустить, что он работал по тексту уже ранее существовавшей пьесы и, переделывая ее, дополнял, сокращал и, может быть, сохранил кое-что из рукописи предшественника. Но если это имело место, то, так или иначе, Шекспир принял на себя ответственность за пьесу, а мы знаем по другим драмам, что Шекспир всегда перерабатывал старые тексты самым кардинальным образом.

Соображения, выдвигавшиеся против авторства Шекспира, были не только эстетическими. Смущало не одно лишь то обстоятельство, что создатель этой трагедии нагромоздил кучу убийств и злодейств, вызывающих у зрителей начиная с XVIII века и по наше время лишь чувство отвращения. Против авторства Шекспира говорит как будто и то, что пьеса полна выспренности, ложного пафоса, крикливой декламации, психологическая мотивировка поступков либо до крайности примитивна, либо просто отсутствует.

Отрицать это невозможно. "Тит Андроник" действительно не имеет ничего общего ни с другими "римскими" трагедиями Шекспира, ни с "Ромео и Джульеттой", ни с "Гамлетом", ни с "Лиром". Но это не дает основания отрицать его авторство.

Пути писательские неисповедимы. Творческие биографии величайших художников сложны, противоречивы и складываются из фактов, кажущихся несовместимыми. Разве мы поверили бы, что Гете, написавший "Фауста", был также автором "Триумфа чувствительности", если бы не знали этого наверняка? Разве не было у Лоне де Вега и Кальдерона пьес пустых и просто плохих?

"Тита Андроника" написал Шекспир. И от этого он становится для нас более достоверно живым человеком и писателем. Этот факт его творческой биографии делает очевидным то, что в начале своей драматургической деятельности Шекспир пробовал разные пути, искал и ошибался, прежде чем обрел те качества, которые сделали его тем великим художником, который покорил мир. Не в готовом виде, не из головы Зевса, не из пены морской, а в процессе борьбы и исканий родилось искусство Шекспира. Именно родилось, и пьесы, подобные "Титу Андронику" и трем частям "Генриха VI", ценны для нас тем, что раскрывают Шекспира-художника в процессе его развития. Они - первые ступени его творчества. И отнюдь не бесплодным является открытие исследователей, показавших сходство "Тита Андроника" с драматургией конца 80-х - начала 90-х годов XVI века.

Шекспир во всех жанрах начинал с того, что вступал на уже проторенные пути. Так было и с жанром трагедии. Одной из первых форм этого жанра, утвердившихся на сцене английского театра эпохи Возрождения, была "кровавая трагедия", высшие образцы которой дали Марло и Кид. Есть писатели, начинающие с того, что отвергают все сделанное предшественниками. Шекспир не принадлежал к числу таких. Его стремление состояло в другом: превзойти предшественников в том, в чем они сами были сильны.

"Испанская трагедия" Томаса Кида поразила воображение театральной публики того времени чудовищным нагромождением злодейств. Мы можем как угодно расценивать вкусы этой публики, но остается фактом, что жанр "кровавой трагедии" пользовался большой популярностью.

Шекспир не был художником-творцом, сидевшим в башне из слоновой кости, где он творил шедевры для будущих поколений. Он был театральным деятелем, чутко реагировавшим на запросы зрителей. Он следовал закону, что театр должен давать публике то, чего она хочет. И он написал "Тита Андроника". При этом он не стремился нарушить основы жанра "кровавой трагедии", а, наоборот, в полной мере следовал им. Как автор, он поставил себе лишь одну задачу "переиродить самого Ирода", как выразится впоследствии Гамлет. И действительно, Шекспир превзошел в "Тите Андронике" все ужасы "Испанской трагедии", не преминув при этом использовать некоторые приемы Кида, доказавшие свою театральную эффективность.

Жанр "кровавой трагедии" отнюдь не стремился угодить "низменным вкусам толпы", как это представляют иногда буржуазные историки драмы. Он имел исторические истоки как в самой жизни, так и в культуре эпохи. Старинные летописи и современная хроника в изобилии давали материал для пьес такого рода. Кровавая месть, физическое истребление соперников, тайные и явные убийства, совершаемые самыми изощренными способами, были не плодом воображения писателей, а повседневной жизненной практикой. В особенности в среде высшего сословия насилие было постоянным средством разрешения жизненных конфликтов. "Кровавая" драма эпохи Возрождения лишь отразила реальные факты.

Этот жанр явился важной вехой в развитии драматического искусства. Он был одним из знамений рождения нового искусства и нового миропонимания. Средневековое мировоззрение, отразившееся и в драме того времени, воспринимало жизнь как некое организованное явление, в котором индивидуальное всегда было отклонением от нормы и закона. Эпоха Возрождения отмечена тем, что прежнему единству жизни, основанной на иерархии, противостало бесконечное разнообразие враждующих между собой индивидуальных стремлений. Это мы видим и в "Испанской трагедии" и в "Тите Андронике". Перед нами мир, управляемый не богом, не гражданскими законами, а единственно лишь действиями индивидов, составляющих общество.

Если внимательно вчитаться в "Тита Андроника", то раскроется, что трагедия при всей ее кажущейся примитивности не лишена определенного идейного стержня.

Тит Андроник - носитель патриотического начала. Его жизненный идеал служение родине, Риму, которому он принес в жертву все свои силы и кровь многочисленных сыновей. Он желает гражданского мира и потому отказывается от предложенной ему власти в пользу Сатурнина, лишь бы избавить Рим от раздоров.

Но патриархальные добродетели Тита Андроника уже не являются гарантией внутреннего мира. Им противостоят честолюбие Сатурнина, мстительность Таморы и хищническая жестокость Арона. Вероятно, неслучайно то, что разрушителями внутреннего мира выступают чужеземцы - Тамора и Арон, эти пленники римского полководца, хитро проникшие к источнику власти и разрушающие Рим изнутри.

Тематически и идейно трагедия о Тите Андронике смыкается с трилогией о Генрихе VI. И здесь и там основу конфликта составляет распад патриархального уклада жизни под натиском своекорыстного индивидуализма. Сюжет и его идейное наполнение в "Тите Андронике" содержат, таким образом, зерна подлинной трагедии, имеющей исторически эпохальное значение. Но само понимание трагического и его художественное облачение здесь еще примитивны. Так мы подходим к литературным и драматургическим истокам жанра.

Понимание трагического у гуманистов эпохи Возрождения формировалось под влиянием римской драматургии. Хотя "Поэтика" Аристотеля и была известна гуманистам, не она определила их понимание жанра, а единственные доступные тогда его образцы - трагедии Сенеки. В "кровавых" драмах эпохи Возрождения трагическое предстает лишь в чисто внешнем качестве - как ужасное. И таково то понимание трагического, которое лежит в основе "Тита Андроника".

Сопоставив это с тем, как начинал Шекспир в области комедии, мы убедимся в том, что "Тит Андроник" так же представляет собой примитивное понимание трагического, как "Комедия ошибок" дает элементарное выражение комического, заключающегося в случайных и внешних совпадениях. Оба произведения находятся на одном и том же эстетическом уровне, что косвенно подтверждает авторство Шекспира в отношении "Тита Андроника", как и не случайна связь обеих пьес с традициями "римской" драмы.

Обращение молодого Шекспира к античному сюжету было вполне в духе эпохи Возрождения, когда гуманисты культивировали изучение истории и литературы древнего мира. Не забудем, что изучение латыни и памятников римской литературы составляло главное содержание обучения в грамматической школе, которую окончил Шекспир, возможно, после этого и сам преподававший некоторое время. Интерес Шекспира к античности сказался не только в "Тите Андронике". Вспомним, что его "Комедия ошибок" представляет собой переработку "Менехмов" Плавта. Наконец, об этом же свидетельствуют многочисленные ссылки на античную мифологию и историю в таких ранних произведениях, как "Укрощение строптивой", "Бесплодные усилия любви", в "Генрихе VI" и т. д.

Мы не знаем, правда, источника, послужившего основой сюжета "кровавой трагедии" Шекспира. Возможно, что он опирался на не дошедший до нас полулегендарный рассказ. Не менее вероятно, что источником ему послужила чья-либо пьеса на тот же сюжет. В записях театрального антрепренера той эпохи Филиппа Хенсло встречаются упоминания пьес со сходным названием, но никаких оснований для суждения по этому вопросу они не дают.

Для нашего восприятия "Комедия ошибок" более приемлема эстетически, чем "Тит Андроник", в силу того что эмоции, вызываемые комическим даже в его самой примитивной форме, связаны все же с удовольствием, тогда как трагическое в его элементарном проявлении вызывает лишь отвращение. Но не такова была реакция современников Шекспира. Документальные данные свидетельствуют о популярности пьесы. Шекспир написал и поставил ее около 1594 года, но она имела долгую сценическую жизнь. Даже появление "Гамлета" и "Короля Лира" не могло вытеснить "Тита Андроника", и Бен Джонсон в 1614 году с иронией отмечал в прологе к своей комедии "Варфоломеевская ярмарка", что "Испанская трагедия" и "Тит Андроник" продолжают находить поклонников. По мнению Бена Джонсона, "тот, кто клянется, что "Иеронимо" (другое название "Испанской трагедии". - Ред.) и "Тит Андроник" являются лучшими пьесами, показывает, что его вкус не сдвинулся с места за прошедшие 25-30 лет".

Кровавая драма была вскоре превзойдена трагедией более высокого художественного уровня. Но и на своем новом этапе искусство трагедии сохранило некоторые элементы более ранней формы жанра. В "Гамлете", "Макбете" и "Короле Лире" зритель видит достаточное количество ужасов и злодейств. Однако внешне трагическое отступает там на второй план по сравнению с истинно трагическим.

Хотя "Тит Андроник" в художественном отношении бесконечно ниже великих трагедий Шекспира, но и в этой пьесе есть черты примечательные. Это прежде всего энергия, с какой ведется действие, и несомненная театральность. Автор уже тогда обладал чувством драматизма. Каждая сцена пьесы представляет собой стычку, столкновение, конфликт. Сюжет развивается стремительно и целеустремленно.

Хотя здесь нет еще характеров и персонажи представляют собой типы, лишенные индивидуальности, контуры фигур обладают драматургической определенностью. Добродетельный воин, гражданин и отец Тит Андроник, страдалица Лавиния, элодей Арон, коварная Тамора, безумный эгоист Сатурнин и другие наполняют сцену кипением страстей, изливающихся в речах, полных условной театральной патетики, среди которой изредка сверкают искорки истинных чувств и подлинной поэзии. Некоторые из этих персонажей - первые, весьма несовершенные типы характеров, которые получат впоследствии глубокое раскрытие у Шекспира. Наибольший интерес в этом отношении представляют два образа. В Таморе есть черты, предвещающие и леди Макбет и Клеопатру, а мавр Арон - первый эскиз Яго, Эдмунда и других подобных гениев зла в пьесах зрелого Шекспира.

Самые несовершенства "Тита Андроника" интересны для нас как показатели того, с чего Шекспир начинал в сфере трагедии, они помогают лучше понять и оценить стремительное развитие его гения, уже вскоре давшего в "Ромео и Джульетте" новое и более глубокое понимание трагического.

А. Аникст

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ "ТИТА АНДРОНИКА"

...чьею особой волей мы облечены... - Марк - народный трибун.

...по прозванью Пий... - Пий (лат. Pius) значит "благочестивый".

Хранитель Капитолия великий - верховный бог римлян Юпитер.

Стикс - река в подземном царстве, на берегах которой, согласно верованиям древних, души блуждали, пока их тела не предавали погребению.

...возможность беспощадно отомстить в его шатре фракийскому тирану... Троянская царица Гекуба вырвала глаза фракийскому царю Полимнестору, убившему одного из ее сыновей.

Солон - афинский мудрец и законодатель VII-VI веков до н. э., по преданию, полагал, что истинно счастливыми можно считать лишь умерших, потому что они более неподвластны превратностям судьбы.

...и новые навлечь на вас заботы? - Заботу о необходимости избрать нового правителя.

Фебея - одно из наименований Дианы, богини луны.

И ты меня ударил, Марк, по шлему! - то есть нанес оскорбление.

Ведь греки предали земле Аякса... - Греки под Троей по совету Одиссея, сына Лаэрта, предали погребению Аякса, который в припадке ярости хотел перебить их и затем в отчаянии покончил с собой.

День любви - юридический термин, означавший день, назначенный для мировых соглашений.

Дубин, дубин! - обычный крик английских горожан, призывавших стражу, чтобы разнять уличную свалку.

...твой бок украсила мечом для танцев... - Для танцев кавалеры времен Шекспира привешивали к поясу бутафорские мечи, которыми нельзя было сражаться.

Вулкана украшенье - рога, так как жена Вулкана Венера изменила ему с Марсом.

Храм Славы - или, что почти то же, Молвы - в представлении древних весь состоял из глаз, ушей и языков.

Скиталец-принц - Эней, история любви которого к карфагенской царице Дидоне, составляющая один из эпизодов его странствий после разрушения греками Трои, рассказана в "Энеиде" Вергилия.

Сатурн. - По астрологическим верованиям, лица, родившиеся под планетой Сатурном, отличались холодностью чувств.

Об истории Филомелы см. предисловие к пьесе.

Актеон - юный охотник, подсмотревший, как Диана купалась со своими нимфами. Разгневанная богиня обратила Актеона в оленя, после чего он был разорван собственными псами.

Твой черный киммериец... - О киммерийцах в "Одиссее" сообщается, что они обитали на крайнем Западе, в области, куда никогда не проникали лучи света. В историческое время киммерийцами назывался народ, живший на Таврическом полуострове. Однако ни тем, ни другим черный цвет кожи не приписывался. Слово "черный" здесь применено в переносном смысле - лишенный света, мрачный душой.

...к стволу грозящего бедою тиса... - Тис считался зловещим деревом, весьма пригодным для всякого колдовства.

Семирамида - полумифическая царица Ниневии, по преданию, отличавшаяся чрезвычайной жестокостью.

Так свет луны Пирама озарял, когда лежал он, весь в крови девичьей. - В "Метаморфозах" Овидия рассказывается история любви Пирама и Фисбы. Придя на свидание, Фисба встретила льва и бежала от него, оставив свое покрывало, которое лев, перед тем кого-то растерзавший, разорвал и испачкал своей окровавленной мордой. Явившись немного позже на свидание, Пирам увидел покрывало и, решив, что его возлюбленная погибла, закололся мечом. Вернувшаяся Фисба, увидев труп Пирама, тоже покончила с собой.

Коцит - река в загробном мире.

Титан - одно из наименований бога солнца Феба.

...у ног фракийского поэта Цербер. - Пес Цербер, сторожащий вход в загробный мир (ад), заснул, убаюканный сладостным пением Орфея, отправившегося в ад за своей женой Эвридикой.

Энея ль принуждать, чтоб гибель Трои и скорбь свою поведал дважды он? Свой рассказ Дидоне о пережитых им бедствиях Эней в "Энеиде" Вергилия начинает следующими словами: "Царица, ты приказываешь мне вновь пережить невыразимое страданье".

Ах! Сыновьям Корнелия читала... стихи и книгу Туллия "Оратор". Корнелия - мать Гракхов, воспитавшая в них самоотверженный патриотизм и любовь к народу. Туллий - Марк Туллий Цицерон.

Magni Dominator... - два слегка измененных стиха из трагедии Сенеки "Ипполит".

И ты, мой мальчик, в ком надежду видит наш римский Гектор! - Как надеждой троянского Гектора был его малолетний сын Астианакс, так надеждой "римского Гектора"Люция является его юный сын Люций.

...как Юний Брут с отцом и мужем жертвы насилия - Лукреции невинной... - Юний Брут поклялся вместе с отцом и мужем обесчещенной Лукреции отомстить за нее. Согласно преданию, результатом этого было свержение в 509 году до н. э. царской власти в Риме и установление республики.

Северные ветры песок развеют, как листы Сивиллы... - Легендарные "книги Сивиллы", будто бы содержавшие пророчества о грядущих судьбах Рима, хранились в Капитолии под надзором жрецов. Позже они исчезли при неизвестных обстоятельствах.

Марк, будь ему, безумному, опорой! - Не поняв горького сарказма предыдущих слов Тита, Марк решает, что он от горя лишился рассудка.

Латинская цитата из "Од" Горация (книга I, ода XXII).

Не счастье ль было - у ворот дворца трибуну вызов бросить перед Титом? - Намек на события, изображенные в акте III, сцене 1.

...ни Энкелад с исчадьями грозящими Тифона, ни славный сам Алкид... Энкелад и Тифон - гиганты, побежденные Зевсом (Юпитером). Алкид - Геркулес.

Он отвергает все цвета другие. - Арон хочет сказать, что черный цвет нельзя закрасить никаким другим.

Латинская цитата из "Метаморфоз" Овидия, где рассказывается, что Астрея, богиня справедливости, покинула землю после наступления "железного века", сменившего "золотой", и с тех пор сияет на небе в виде созвездия Девы.

...и прорубиться в самый центр ее... - В поисках Астреи, которой больше уже нет на земле.

Ad lоvеm... - Адресатами стрел являются столько же небесные светила, сколько и самые боги, имена которых носят эти светила.

..и Бык, задетый, Овна так боднул, что во дворец рога бараньи сбросил. - Марк делает вид, что принимает упавшие на землю стрелы за отбитые им куски созвездий.

...трепуну (трибуну) ...имперьяльских (императорских)... - Здесь и дальше, подобно другим шутовским персонажам Шекспира, парень иногда коверкает слова.

Гиперион - одно из наименований Гелиоса (Солнца).

...пир более жестокий и кровавый хочу устроить я, чем пир кентавров. На свадебном пиру паря лапифов Пирифоя приглашенные в качестве гостей кентавры, напившись, хотели похитить невесту, но были перебиты.

...дочь умертвив своей рукой за то, что чести и невинности лишилась? Шекспир допускает неточность: согласно преданию, древний римлянин Виргиний убил свою дочь для того, чтобы предупредить грозившее ей бесчестье.

Как встарь наш предок... - Эней считался родоначальником римлян.

Синон - хитрый грек, который соорудил деревянного коня, погубившего Трою. Синон уговорил троянского царя Приама ввезти в город этого коня, из которого потом вышли спрятанные в нем греческие воины.

А. Смирнов

Уильям Шекспир
Ромео и Джульетта

William Shakespeare. Romeo and Juliet

Действующие Лица

Эскал, герцог Веронский.1

Парис, молодой дворянин, родственник герцога.

Монтекки, Капулетти, главы двух враждебных домов.

Старик, родственник Капулетти.

Ромео, сын Монтекки.

Меркуцио, родственник герцога и друг Ромео.

Бенволио, племянник Монтекки и друг Ромео.

Тибальт, племянник синьоры Капулетти,

Брат Лоренцо, Брат Джованни, францисканские монахи.

Бальтазар, слуга Ромео.

Самсон, Грегори, cлуги Капулетти.

Пьетро, слуга кормилицы Джульетты.

Абрам, слуга Монтекки.

Аптекарь.

Три музыканта.

Паж Меркуцио.

Паж Париса.

Пристав.

Синьора Монтекки, жена Монтекки.

Синьора Капулетти, жена Капулетти.

Джульетта, дочь Капулетти.

Кормилица Джульетты.

Горожане Вероны, родственники обоих домов, мужчины и женщины, маски, стража, часовые и слуги.

Хор.

Место действия — Верона и Мантуя.

ПРОЛОГ

2

Входит Хор.

Хор

В двух семьях, равных знатностью и славой,

В Вероне пышной разгорелся вновь

Вражды минувших дней раздор кровавый,

Заставил литься мирных граждан кровь.

Из чресл враждебных, под звездой злосчастной,

Любовников чета произошла.

По совершенье их судьбы ужасной

Вражда отцов с их смертью умерла.

Весь ход любви их, смерти обреченной,

И ярый гнев их близких, что угас

Лишь после гибели четы влюбленной, —

Часа на два займут, быть может, вас.

Коль подарите нас своим вниманьем,

Изъяны все загладим мы стараньем.

(Уходит.)

АКТ I

СЦЕНА 1

Площадь в Вероне.

Входят Самсон и Грегори, вооруженные мечами и щитами.

Самсон

Уж поверь моему слову, Грегори, мы бобов разводить не станем.

Грегори

Конечно, нет, а то мы были бы огородниками.

Самсон

Я хочу сказать: чуть что — я огород городить не намерен, сразу схвачусь за меч!

Грегори

Смотри, хватишься, а уж попал в беду.

Самсон

Стоит меня затронуть — я сейчас в драку.

Грегори

Да затронуть-то тебя трудно так, чтобы ты раскачался.

Самсон

Любая собака из дома Монтекки уже затрагивает меня.

Грегори

Кто затронут, тот трогается с места; смелый — стоит на месте. Значит, если тебя затронут, ты удерешь?

Самсон

Нет уж, ни от одной собаки из этого дома не побегу! На стену полезу и возьму верх над любым мужчиной, над любой девкой из дома Монтекки.

Грегори

Вот и значит, что ты слабый трус: только слабому стена служит защитой.

Самсон

Верно! Оттого-то женщин, сосуд скудельный, всегда и припирают к стенке. Так вот: всех мужчин из дома Монтекки я сброшу со стены, а всех девок — припру к стене.

Грегори

Да ведь ссорятся-то наши хозяева, а мы — только их слуги.

Самсон

Это все равно. Я покажу свое злодейство. Когда справлюсь с мужчинами, жестоко примусь за девок; всем головы долой!

Грегори

Головы долой?

Самсон

Ну да, головы или что другое, понимай сам как знаешь.

Грегори

Это уж им придется понимать, смотря по тому, что они почувствуют.

Самсон

Меня-то они почувствуют, пока я в силах держаться. А я ведь, известно, не плохой кус мяса!

Грегори

Хорошо, что ты не рыба, а то был бы ты вяленой треской. Вытаскивай свой меч: сюда идут двое из дома Монтекки!

Входят Абрам и Бальтазар.

Самсон

Мой меч наготове! Начинай ссору, я — за тобой.

Грегори

Как, спрячешься за мной — и наутек?

Самсон

За меня не бойся!

Грегори

Боюсь, что улепетнешь.

Самсон

Надо, чтоб закон был на нашей стороне: пусть они начнут ссору.

Грегори

Я нахмурюсь, проходя мимо них; пусть они это примут, как хотят.

Самсон

Нет, как посмеют! Я им кукиш покажу. Такого оскорбления они не стерпят.

Абрам

Это вы нам показываете кукиш, синьор?

Самсон

Я просто показываю кукиш, синьор.

Абрам

Вы нам показываете кукиш, синьор?

Самсон

(тихо, к Грегори)

Будет на нашей стороне закон, если я отвечу да?

Грегори

Нет.

Самсон

Нет, синьор! Я не вам показываю кукиш, синьор! Я его просто показываю, синьор!

Грегори

Вы желаете завести ссору, синьор?

Абрам

Ссору, синьор? О нет, синьор!

Самсон

Но если вы желаете, синьор, то я к вашим услугам. Я служу такому же хорошему хозяину, как вы.

Абрам

Да уж не лучшему!

Самсон

Так, синьор!

Входит Бенволио.

Грегори

(тихо, Самсону)

Скажи — лучшему: сюда идет племянник нашего хозяина.

Самсон

Нет — лучшему, синьор!

Абрам

Вы лжете!

Самсон

Мечи наголо, если вы мужчины! Грегори, вспомни свой хваленый удар.

Дерутся.

Бенволио

Стой, дурачье! Мечи в ножны вложите!

Не знаете, что делаете вы!

(Ударом меча вышибает у них из рук оружие.)

Входит Тибальт.

Тибальт

Как, бьешься ты средь челяди трусливой?

Сюда, Бенволио, смерть свою встречай!

Бенволио

Я их мирил. Вложи свой меч в ножны

Иль в ход его пусти, чтоб их разнять.

Тибальт

С мечом в руках — о мире говорить?

Мне даже слово это ненавистно.

Как ад, как все Монтекки, как ты сам!

Трус, начинай!

Сражаются.

Входят приверженцы обоих домов, которые присоединяются к драке; затем горожане и пристава с дубинками.

Первый пристав

Эй, топоры, дубины, алебарды!

Бей их! Бей Капулетти! Бей Монтекки!

Входит Капулетти в халате, за ним синьора Капулетти.

Капулетти

Что здесь за шум? Подать мой длинный меч!3

Синьора Капулетти

Костыль, костыль! К чему тебе твой меч?

Капулетти

Меч, говорят! Гляди, старик Монтекки

Мне будто назло так мечом и машет.

Входят Монтекки и синьора Монтекки.

Монтекки

Ты, подлый Капулетти!

(Жене.)

Не держи!

Синьора Монтекки

Не дам тебе приблизиться к врагу.

Входит герцог Эскал со свитой.

Герцог

Бунтовщики! Кто нарушает мир?

Кто оскверняет меч свой кровью ближних?

Не слушают! Эй, эй, вы, люди! Звери!

Вы гасите огонь преступной злобы

Потоком пурпурным из жил своих.

Под страхом пытки, из кровавых рук

Оружье бросьте наземь и внимайте,

Что герцог ваш разгневанный решил.

Три раза уж при мне междоусобья,

Нашедшие начало и рожденье

В словах, тобою, старый Капулетти,

Тобой, Монтекки, брошенных на ветер,

Смущали мир на улицах Вероны

И заставляли престарелых граждан,

Уборы сняв пристойные, хватать

Рукою дряхлой дряхлое оружье,

Изгрызанное ржавчиною мира,

Чтоб унимать грызущую вас злобу.

Но, если вы хоть раз еще дерзнете

Покой нарушить наших мирных улиц, —

Заплатите за это жизнью вы.

Теперь же все немедля разойдитесь.

За мною, Капулетти… Вы ж, Монтекки,

Явитесь днем — узнать решенье наше —

К нам в Виллафранку4, где вершим мы суд.

Итак, под страхом смерти — разойдитесь!

Все, кроме Монтекки, синьоры Монтекки и Бенволио, уходят.

Монтекки

Кто снова начал этот давний спор?

Скажи, племянник, был ли ты при этом?

Бенволио

Я здесь застал в ожесточенной драке

Двух ваших слуг и двух от Капулетти

И вынул меч, чтоб их разнять; но тут

Явился вспыльчивый Тибальт с мечом.

Мне, бросив вызов, стал над головою

Мечом он ветер разрезать, а ветер,

Не поврежден, освистывал его.

Пока меж нами схватка продолжалась,

Народ сбегаться начал отовсюду,

И драка тут пошла со всех сторон.

Явился герцог — спор был прекращен.

Синьора Монтекки

Но где Ромео — ты не знаешь? Счастье,

Что в ссоре он не принимал участья!

Бенволио

За час до той поры, как солнца луч

Взглянул в окно востока золотое,

Пошел пройтись я, чтоб развеять грусть, —

И вот, в тенистой роще сикомор5,

Что тянется от города на запад,

Увидел сына вашего, синьора.

Пошел к нему я. Он меня заметил

И скрылся от меня в лесной глуши.

Но об его желаниях судил

Я по своим, прекрасно понимая,

Что чувствам в одиночестве вольней.

Так я, не следуя за ним, пошел

Своим путем, и рад был избежать я

Того, кто от меня был рад бежать.

Монтекки

Его там часто по утрам встречают:

Слезами множит утра он росу

И к тучам тучи вздохов прибавляет.

Но стоит оживляющему солнцу

Далеко на востоке приподнять

Тенистый полог над Авроры ложем —

От света прочь бежит мой сын печальный

И замыкается в своих покоях;

Завесит окна, свет дневной прогонит

И сделает искусственную ночь.

Ждать можно бедствий от такой кручины,

Коль что-нибудь не устранит причины.

Бенволио

Известна ль вам она, мой добрый дядя?

Монтекки

Нет! И ее дознаться не могу.

Бенволио

Пытались вы расспрашивать его?

Монтекки

И я и наши многие друзья;

Но он один — советчик чувств своих.

Он — не скажу, что сам себе не верен,

Но так он необщителен и скрытен,

Так недоступен никаким расспросам,

Как почка, где червяк завелся раньше,

Чем нежные листки она раскрыла,

Чтоб солнцу красоту свою отдать.

Узнать бы нам, что значит это горе, —

Его б мы, верно, вылечили вскоре.

Бенволио

Вот он идет. Побудьте в стороне.

Надеюсь, что откроется он мне!

Монтекки

Хотел бы я, чтоб ты услышал скоро

Всю исповедь его! — Идем, синьора!

Монтекки и синьора Монтекки уходят.

Входит Ромео.

Бенволио

Брат, с добрым утром.

Ромео

Утром? Неужели

Так рано?

Бенволио

Било девять.

Ромео

В самом деле?

Как медленно часы тоски ползут!

Скажи, отец мой только что был тут?

Бенволио

Да. Что ж за горе длит часы Ромео?

Ромео

Отсутствие того, что бы могло

Их сделать краткими.

Бенволио

Виной — любовь?

Ромео

Нет!

Бенволио

Не любовь?

Ромео

Да. Нелюбовь ко мне

Возлюбленной.

Бенволио

Увы! Зачем любовь,

Что так красива и нежна на вид,

На деле так жестока и сурова?

Ромео

Увы, любовь желанные пути

Умеет и без глаз себе найти! —

Где нам обедать? Что здесь был за шум?

Не стоит отвечать — я сам все слышал.

Страшна здесь ненависть; любовь страшнее!

О гнев любви! О ненависти нежность!

Из ничего рожденная безбрежность!

О тягость легкости, смысл пустоты!

Бесформенный хаос прекрасных форм,

Свинцовый пух и ледяное пламя,

Недуг целебный, дым, блестящий ярко,

Бессонный сон, как будто и не сон!

Такой любовью дух мой поражен.

Смеешься ты?

Бенволио

Нет, брат, — скорее плачу.

Ромео

Сердечный друг, о чем?

Бенволио

О сердце друга.

Ромео

Да, злее нет любви недуга.

Печаль, как тяжесть, грудь мою гнетет.

Прибавь свою — ты увеличишь гнет:

Своей тоской — сильней меня придавишь,

Своей любовью — горя мне прибавишь.

Любовь летит от вздохов ввысь, как дым.

Влюбленный счастлив — и огнем живым

Сияет взор его; влюбленный в горе —

Слезами может переполнить море.

Любовь — безумье мудрое: оно

И горечи и сладости полно.

Прощай, однако, брат мой дорогой.

Бенволио

Ромео, подожди, и я с тобой.

Расставшись так со мной, меня обидишь.

Ромео

Тсс… нет меня! Где ты Ромео видишь?

Я потерял себя. Ромео нет.

Бенволио

Скажи серьезно мне: кого ты любишь?

Ромео

Сказать со стоном?

Бенволио

Но к чему тут стон?

Скажи, в кого влюблен?

Ромео

Вели больному сделать завещанье —

Как будет больно это пожеланье!

Серьезно, брат, я в женщину влюблен.

Бенволио

Я так и думал: в цель попал я верно.

Ромео

Стрелок ты славный. И она прекрасна.

Бенволио

Чем лучше цель, тем попадешь верней.

Ромео

О, ты неправ по отношенью к ней.

Неуязвима для любовных стрел,

Она Дианы предпочла удел,

Закована в невинность, точно в латы,

И ей не страшен Купидон крылатый.

Не поддается нежных слов осаде,

Не допускает поединка взоров

И даже золоту — святых соблазну —

Объятий не откроет никогда.

Богата красотой. Бедна лишь тем,

Что вместе с ней умрет ее богатство.

Бенволио

Иль целомудрия обет дала?

Ромео

Да, в этом нерасчетлива была:

Ведь красота от чистоты увянет

И жить в потомстве красотой не станет.

О, слишком уж прекрасна и умна,

Умно-прекрасна чересчур она!

Но заслужить ли ей блаженство рая,

Меня так незаслуженно терзая?

Я заживо убит ее обетом!

Я мертв — хоть жив и говорю об этом.

Бенволио

Послушайся меня: забудь о ней.

Ромео

О, научи, как разучиться думать!

Бенволио

Глазам дай волю: на других красавиц

Внимательно гляди.

Ромео

Вот лучший способ

Назвать ее прелестной лишний раз.

Под черной маской милых дам всегда

Мы ожидаем красоту увидеть.

Ослепший никогда не позабудет

Сокровища утраченного — зренья.

Мне покажи красавицу любую —

В ее красе я лишь прочту о том,

Что милой красота — гораздо выше.

Так не учи; забыть я не могу.

Бенволио

Свой долг исполню иль умру в долгу.

Уходят.

СЦЕНА 2

Улица.

Входят Капулетти, Парис и слуга.

Капулетти

Мы оба одинаково с Монтекки

Наказаны; и, думаю, не трудно

Нам, старым людям, было б в мире жить.

Парис

Достоинствами вы равны друг другу;

И жаль, что ваш раздор так долго длится.

Но что вы мне ответите, синьор?

Капулетти

Я повторю, что говорил и раньше:

Мое дитя еще не знает жизни;

Ей нет еще четырнадцати лет6;

Пускай умрут еще два пышных лета —

Тогда женою сможет стать Джульетта.

Парис

Я матерей счастливых знал моложе.

Капулетти

Созрев так рано, раньше увядают.

Земля мои надежды поглотила,

И дочь — одна наследница моя.

Но попытайтесь, граф мой благородный, —

Пусть вам любовь отдаст она свободно;

В ее согласии мое — лишь часть;

Я ей решенье отдаю во власть.

Сегодня праздник в доме у меня:

Друзья мои сойдутся и родня;

Кого люблю, тот зван на торжество:

Вы к их числу прибавьте одного.

Земные звезды озарят мой дом,

Заставив ночь казаться ярким днем.

Ту радость, что апрель несет нам милый,

Явившись следом за зимою хилой,

Вам приготовит мой смиренный кров

Средь девушек, среди живых цветов.

Смотрите, слушайте и наблюдайте,

И лучшей предпочтение отдайте.

Одной из многих будет и она,

Хоть, может быть, ценой им неравна.

Войдем со мною, граф. — А ты, любезный,

Верону всю обегай, всех найди,

Кто здесь записан

(дает слуге бумагу)

и проси потом

Мне сделать честь — пожаловать в мой дом.

Капулетти и Парис уходят.

Слуга

"Всех найди, кто здесь записан!" А может, здесь записано: знай сапожник свой аршин, а портной свою колодку, рыбак — свою кисть, а маляр — свой невод. Меня посылают найти всех тех, чьи имена здесь написаны. А как же я разберу, какие имена здесь написаны? Надо разыскать какого-нибудь ученого человека.

Входят Бенволио и Ромео.

А, вот это кстати!

Бенволио

Коль чувствуешь ты головокруженье,

Кружись в другую сторону — поможет!

Один огонь другого выжжет жженье,

Любую боль прогнать другая может.

Пусть новую заразу встретит взгляд —

Вмиг пропадет болезни старой яд.

Ромео

Да, это вылечит твой подорожник7.

Бенволио

Что — это?

Ромео

Поврежденную коленку.

Бенволио

Ромео, право, ты сошел с ума!

Ромео

Нет, но несчастней я, чем сумасшедший:

В темницу заперт, голодом измучен,

Избит, истерзан… — Добрый день, приятель.

Слуга

Синьор, умеете ли вы читать?

Ромео

О да, — мою судьбу в моих несчастьях.

Слуга

Этому вы, может, и не по книгам научились; но будьте добры, скажите, умеете ли вы читать по писаному?

Ромео

Да, если знаю буквы и язык.

Слуга

Шутить угодно? Бог с вами!

(Хочет уйти.)

Ромео

Стой, стой, я умею читать.

(Читает.)

"Синьор Мартино с супругой и дочерью. Граф Ансельмо и его прекрасная сестрица. Вдовствующая синьора Витрувио. Синьор Плаченцио с его прелестными племянницами. Меркуцио и его брат Валентин. Мой дядя Капулетти с супругой и дочерьми. Моя прекрасная племянница Розалина. Ливия. Синьор Валенцио и его двоюродный брат Тибальт. Люцио и резвушка Елена".

(Отдает список.)

На славу общество! Куда же их приглашают?

Слуга

Туда.

Ромео

Куда?

Слуга

На ужин, к нам в дом.

Ромео

В чей дом?

Слуга

Хозяина моего.

Ромео

Да, мне следовало спросить об этом раньше.

Слуга

А я и без спросу вам скажу: мой хозяин — известный богач, синьор Капулетти, и если только вы не из дома Монтекки, так милости просим к нам — опрокинуть стаканчик винца. Будьте здоровы.

(Уходит.)

Бенволио

На празднике обычном Капулетти

Среди веронских признанных красавиц

За ужином и Розалина будет —

Красавица, любимая тобою.

Ступай туда, пусть беспристрастный взгляд

Сравнит ее кой с кем из жен Вероны —

И станет лебедь твой черней вороны.

Ромео

Коль святотатством погрешу таким,

Пусть слезы жгут мои глаза, как пламя;

Смерть от огня пусть карой будет им

За то, что сделались еретиками.

Прекраснее ее под солнцем нет

И не было с тех пор, как создан свет.

Бенволио

Брось! Ты другой не видел красоты,

И сравнивать не мог, конечно, ты.

Глаза твои, хрустальные весы,

Пусть взвесят прелесть и другой красы.

На празднике — красавиц целый ряд

Я укажу, что блеск твоей затмят.

Ромео

Пойду не с тем, чтоб ими любоваться,

Но чтоб красой любимой наслаждаться.

(Уходит.)

СЦЕНА 3

Комната в доме Капулетти.

Входят синьора Капулетти и кормилица.

Синьора Капулетти

Где дочь моя? Пошли ее ко мне,

Кормилица!

Кормилица

Невинностью моей

В двенадцать лет — клянусь, уж я давно

Звала ее. — Ягненочек мой, птичка!

Куда ж она девалась? А? Джульетта!

Входит Джульетта.

Джульетта

Что там? Кто звал меня?

Кормилица

Зовет синьора.

Джульетта

Вот я, синьора. Что угодно вам?

Синьора Капулетти

Вот что… — Кормилица, ступай. Нам надо

Поговорить наедине. А впрочем,

Кормилица, постой, останься лучше.

Ты дочь мою с младенчества ведь знаешь.

Кормилица

На час не ошибусь в ее годах.

Синьора Капулетти

Ей нет еще четырнадцати лет.

Кормилица

Четырнадцать своих зубов отдам

(Хоть жаль — их всех-то у меня четыре),

Что ей еще четырнадцати нет.

До дня Петрова сколько остается?

Синьора Капулетти

Недели две.

Кормилица

Ну вот, в Петров день к ночи

И минет ей четырнадцать годков.

Она была с моей Сусанной (царство

Небесное всем христианским душам!)

Ровесница. Сусанну бог прибрал.

Ох, я не стоила ее! А вашей

Четырнадцать в Петров день будет точно.

Вот, помнится, одиннадцать годов

Тому минуло, в год землетрясенья,

Как я ее от груди отняла.

Не позабыть! Все помню, как сегодня.

Соски себе натерла я полынью,

На солнце сидя возле голубятни.

Вы в Мантуе тогда с синьором были.

Да, помню, как сейчас: когда она

Почуяла, что горькие соски, —

Как рассердилась дурочка-малышка,

Как замахнулась ручкой на соски!

А тут вдруг зашаталась голубятня.

Я — опрометью прочь!

С тех пор прошло одиннадцать годков.

Она тогда на ножках уж стояла.

Ох, что я, вот вам крест! Да ведь она

Уж вперевалку бегала повсюду.

В тот день она себе разбила лобик,

А муж мой (упокой его господь —

Вот весельчак-то был!) малютку поднял.

"Что, — говорит, — упала ты на лобик?

А подрастешь — на спинку будешь падать.

Не правда ли, малюточка?" И что же!

Клянусь мадонной, сразу перестала

Плутовка плакать и сказала: "Да".

Как долго шутка помнится, ей-богу, —

Хоть проживи сто лет, а не забыть;

"Не правда ли, малюточка?" А крошка

Утешилась и отвечает: "Да".

Синьора Капулетти

Ну, будет уж об этом, помолчи.

Кормилица

Да, только так вот смех и разбирает,

Что вспомню, как она забыла слезы

И отвечала: "Да". А ведь, однако,

На лобике у ней вскочила шишка

Не меньше петушиного яичка!

Так стукнулась и плакала так горько,

А он: "Теперь упала ты на лобик,

А подрастешь, на спинку будешь падать.

Не правда ли, малюточка?" И что же!

Она сказала: "Да" — и замолчала.

Джульетта

Ну, замолчи и ты, прошу тебя.

Кормилица

Ну, ладно уж, молчу, господь с тобой.

Милей тебя детей я не кормила.

Ох, только б до твоей дожить мне свадьбы —

Так больше ничего я не хочу.

Синьора Капулетти

Вот-вот, как раз о свадьбе и хочу я

Поговорить. — Скажи, Джульетта, дочка,

Была бы ты согласна выйти замуж?

Джульетта

Я о подобной чести не мечтала.

Кормилица

О чести! Каб не я тебя вскормила,

Сказала б: ум ты с молоком всосала.

Синьора Капулетти

Так о замужестве пора подумать.

В Вероне многие из знатных дам

Тебя моложе, а детей имеют.

Что до меня — в твои года давно уж

Я матерью твоей была. Ну, словом, —

Твоей руки Парис достойный просит.

Кормилица

Вот кавалер-то, ах, моя синьора!

Что за мужчина! Восковой красавчик!

Синьора Капулетти

В веронском цветнике — цветок он самый лучший.

Кормилица

Ох, да, цветок, уж подлинно цветок!

Синьора Капулетти

Скажи, могла бы его ты полюбить?

На празднике у нас он нынче будет.

Читай, как книгу, юный лик Париса.

В нем красотой начертанную прелесть.

Вглядись в черты, которых сочетанье

Особое таит очарованье;

И все, что скрыто в чудной книге той,

Ты в выраженье глаз его открой.

Как книга без обложки, он лишь ждет,

Какой его украсит переплет.

Но не поймал никто еще той рыбы,

Чью кожу взять на переплет могли бы.

Да, смело может красота гордиться,

Коль эти заключит в себе страницы.

Когда рассказ прекрасный в книге скрыт,

То ею всякий больше дорожит.

Ценней ее застежка золотая,

Смысл золотой собою охраняя.

Так раздели, что есть в его судьбе;

Не станешь меньше, взяв его себе.

Кормилица

Нет, толще станет — так уже ведется.

Синьора Капулетти

Как смотришь на любовь его, ответь.

Джульетта

Я постараюсь ласково смотреть,

Но буду стрелы посылать из глаз

Не дальше, чем велит мне ваш приказ.

Входит слуга.

Слуга

Синьора, гости собрались, ужин готов, вас просят, молодую синьору зовут, кормилицу клянут в буфетной; и все дошло до крайней точки. Мне приказано скорей подавать. Умоляю вас, пожалуйте сейчас же.

(Уходит.)

Синьора Капулетти

Идем, Джульетта, граф уже пришел!

Кормилица

Иди, дитя, и вслед счастливых дней

Ищи себе счастливых ты ночей.

(Уходит.)

СЦЕНА 4

Улица.

Входят Ромео, Меркуцио и Бенволио с пятью или шестью другими масками, за ними слуги с факелами.

Ромео

Ну что ж, мы скажем в извиненье речь

Иль так войдем, без всяких объяснений?

Бенволио

Нет, нынче уж не в моде многословье.

У нас с собой не будет Купидона

С повязкой на глазах, с татарским луком,

Похожего на пугало воронье

И ужас наводящего на женщин,

Ни устного Пролога, что с запинкой

Сопровождает вход наш под суфлера.

Пусть думают о нас, что им угодно, —

Мы только протанцуем и уйдем.

Ромео

Мне факел дайте: для веселой пляски

Я слишком грустен; я светить вам буду.

Меркуцио

Нет, милый друг, ты должен танцевать.

Ромео

О нет, вы в танцевальных башмаках

На легоньких подошвах; у меня же

Свинец на сердце: тянет он к земле

И двигаться легко не позволяет.

Меркуцио

Но ты влюблен. Займи же пару крыльев

У Купидона и порхай на них!

Ромео

Стрелой его я ранен слишком сильно,

Чтоб на крылах парить, и связан так,

Что мне моей тоски не перепрыгнуть.

Любовь, как груз, гнетет меня к земле.

Меркуцио

Чтобы совсем ты погрузился, надо

Любви на шею камень привязать.

Но груз тяжел для этой нежной вещи.

Ромео

Ужель любовь нежна? Она жестока,

Груба, свирепа, ранит, как шипы.

Меркуцио

За рану — рань ее и победишь.

Ну, дайте же футляр мне для лица.

(Надевает маску.)

Личина — на личину. Ну, теперь,

Коль строгий взор во мне изъян заметит,

Пусть за меня краснеет эта харя.

Бенволио

Ну, постучимся и войдем, — и сразу,

Без разговоров, пустимся мы в пляс.

Ромео

Мне факел! Пусть беспечные танцоры

Камыш бездушный каблуками топчут8.

Я вспоминаю поговорку дедов:

Внесу вам свет и зрителем останусь.

Разгар игры — а я уже пропал!

Меркуцио

Попалась мышь! Но полно, не горюй!

Коль ты устал, так мы тебе поможем,

И вытащим тебя мы из трясины,

Из этой, с позволения сказать,

Любви, в которой по уши завяз ты.

Однако даром свечи днем мы тратим.

Ромео

О, нет!

Меркуцио

Да, в промедлении своем

Мы тратим время, точно лампы днем,

Прими совет наш мудрый пятикратно.

Здесь пять голов, в них пять умов. Понятно?

Ромео

Как знать? На этот маскарад умно ль

Идти нам?

Меркуцио

Почему — узнать позволь?

Ромео

Я видел сон.

Меркуцио

Я тоже, — чем хвалиться?

Ромео

Что видел ты?

Меркуцио

Что часто лгут сновидцы.

Ромео

Нет, сон бывает вестником судеб.

Меркуцио

А, так с тобой была царица Меб9!

То повитуха фей. Она не больше

Агата, что у олдермена в перстне10.

Она в упряжке из мельчайших мошек

Катается у спящих по носам.

В ее повозке спицы у колес

Из длинных сделаны паучьих лапок;

Из крыльев травяной кобылки — фартук;

Постромки — из тончайшей паутины,

А хомуты — из лунного луча;

Бич — тонкий волосок, и кнутовище —

Из косточки сверчка; а за возницу —

Комарик — крошка, вроде червячков,

Живущих у ленивиц под ногтями11.

Из скорлупы ореха — колесница,

Сработана иль белкой-столяром,

Или жучком-точильщиком, давнишним

Каретником у фей. И так она

За ночью ночь катается в мозгу

Любовников — и снится им любовь;

Заедет ли к придворным на колени —

И снятся им поклоны; к адвокату

На пальцы — и во сне он видит деньги;

На женские уста — и поцелуи

Сейчас же сниться начинают дамам

(Но часто Меб, разгневавшись, болячки

Им насылает — оттого, что портят

Конфетами они свое дыханье);

Порой промчится по носу она

Придворного — во сне он милость чует;

А иногда щетинкой поросенка,

Уплаченного церкви в десятину12,

Попу она во сне щекочет нос —

И новые ему доходы снятся;

Проедется ль у воина по шее —

И рубит он во сне врагов и видит

Испанские клинки, бои и кубки

Заздравные — в пять футов глубины;

Но прямо в ухо вдруг она ему

Забарабанит — вскочит он спросонья,

Испуганный прочтет две-три молитвы

И вновь заснет. Все это — Меб. А ночью

Коням она же заплетает гривы,

А людям насылает колтуны,

Которые расчесывать опасно.13

Все это — Меб.

Ромео

Меркуцио, довольно!

Ты о пустом болтаешь.

Меркуцио

Да, о снах.

Они ведь дети праздного ума,

Фантазии бесцельной порожденье,

Которое, как воздух, невесомо,

Непостоянней ветра, что ласкает

Грудь ледяного севера и сразу

Разгневанный летит оттуда прочь,

Свой лик на юг росистый обращая.

Бенволио

Пусть этот ветер нас отсюда сдует.

Окончен ужин, и придем мы поздно.

Ромео

Боюсь, что слишком рано мы придем.

Предчувствует душа, что волей звезд

Началом несказанных бедствий будет

Ночное это празднество. Оно

Конец ускорит ненавистной жизни,

Что теплится в груди моей, послав

Мне страшную, безвременную смерть.

Но тот, кто держит руль моей судьбы,

Пускай направит парус мой. — Идем!

Бенволио

Бей в барабан!

Уходят.

СЦЕНА 5

Зал в доме Капулетти.

Музыканты ждут. Входят слуги с салфетками.

Первый слуга

Где же Потпен14? Что он не помогает убирать? Хоть бы блюдо унес да почистил тарелки!

Второй слуга

Плохо дело, когда все отдано в руки одному-двоим, да еще в руки немытые!

Первый слуга

Уносите стулья, отодвигайте поставцы, присматривайте за серебром! Эй ты, припрячь для меня кусок марципанового пряника, да будь другом, скажи привратнику, чтобы он пропустил сюда Сусанну Грайндстон и Нелли. Антон! Потпен!

Второй слуга

Ладно, будет сделано.

Первый слуга

Вас ищут, вас зовут, вас требуют, вас ждут в большом зале.

Третий слуга

Да не можем же мы быть тут и там зараз. Веселее, ребята!

Поторапливайтесь! Кто других переживет, все заберет.

Уходят.

Входят Капулетти с Джульеттой и другими домочадцами; они встречают гостей и масок.

Капулетти

Добро пожаловать! И пусть те дамы,

Чьи ножки не страдают от мозолей,

Попляшут с нами! Готов поклясться,

Что кто начнет жеманиться, у тех

Мозоли есть!

(Одной из дам.)

Ага, я вас поймал?

(К Ромео и его спутникам.)

Привет, мои синьоры! Было время,

Я тоже маску надевал и нежно

Шептал признанья на ушко красотке;

Но все это прошло, прошло, прошло.

Привет мой вам! — Играйте, музыканты. —

Эй, места, места! — Ну же, в пляс, девицы!

Музыка; гости танцуют.

Эй вы, побольше света! Прочь столы!

Камин гасите: стало слишком жарко.

Как кстати нам нежданная забава!

(Старику, своему родственнику.)

Присядь, присядь, любезный братец мой!

Для нас с тобой дни танцев уж прошли.

Когда в последний раз с тобою были

Мы в масках?

Старик Капулетти

Да уж лет тридцать будет.

Капулетти

Нет, что ты, — меньше, друг, конечно, меньше!

На свадьбе у Люченцио то было.

На троицу, лет двадцать пять назад,

Не более, мы надевали маски.

Старик Капулетти

Нет, больше, больше: сын его ведь старше;

Ему за тридцать.

Капулетти

Что ты мне толкуешь?

Каких-нибудь назад тому два года

Он был еще несовершеннолетним.

Ромео

(своему слуге)

Скажи, кто та, чья прелесть украшает

Танцующего с ней?

Слуга

Синьор, не знаю.

Ромео

Она затмила факелов лучи!

Сияет красота ее в ночи,

Как в ухе мавра жемчуг несравненный.

Редчайший дар, для мира слишком ценный!

Как белый голубь в стае воронья —

Среди подруг красавица моя.

Как кончат танец, улучу мгновенье —

Коснусь ее руки в благоговенье.

И я любил? Нет, отрекайся взор:

Я красоты не видел до сих пор!

Тибальт

Как, этот голос! Среди нас — Монтекки!

Эй, паж, мой меч! Как! Негодяй посмел

Сюда явиться под прикрытьем маски,

Чтобы над нашим празднеством глумиться?

О нет, клянусь я честью предков всех,

Убить его я не сочту за грех!

Капулетти

Что ты, племянник, так разбушевался?

Тибальт

Но, дядя, здесь Монтекки! Здесь наш враг!

К нам этот негодяй прокрался в дом:

Над нашим он глумится торжеством.

Капулетти

Ромео здесь?

Тибальт

Да, негодяй Ромео!

Капулетти

Друг, успокойся и оставь его.

Себя он держит истым дворянином;

Сказать по правде — вся Верона хвалит

Его за добродетель и учтивость.

Не дам его здесь в доме оскорблять я.

Не обращай вниманья на него.

Когда мою ты волю уважаешь,

Прими спокойный вид, брось хмурить брови:

На празднике так неуместна злость.

Тибальт

Она уместна, коль нам мерзок гость.

Я не стерплю его!

Капулетти

Ого! Не стерпишь?

Отлично стерпишь — слышишь ты, мальчишка?

Я здесь хозяин или ты? Ступай!

Не стерпит он! А? Бог меня прости!

Ты средь моих гостей заводишь смуту.

Ишь, вздумал петушиться! Я тебя!

Тибальт

Но, дядя, это срам.

Капулетти

Да, как же, как же!

Мальчишка дерзкий ты! Вот как! Смотри,

Чтоб пожалеть потом не привелось!

Не повреди себе — я знаю чем…

Сердить меня — как раз тебе пристало. —

Отлично, детки. — Дерзкий ты мальчишка!

Веди себя прилично, а не то…

Побольше света, света! — Стыд какой!

Притихнешь у меня. — Живей, дружки!

Тибальт

Мой гнев и принужденное терпенье

Вступили в бой. Дрожу я от волненья.

Пока уйду я, но его приход

Ему не радость — горе принесет.

(Уходит.)

Ромео

(Джульетте)

Когда рукою недостойной грубо

Я осквернил святой алтарь — прости.

Как два смиренных пилигрима, губы

Лобзаньем смогут след греха смести.

Джульетта

Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно

К своей руке: лишь благочестье в ней.

Есть руки у святых: их может, верно,

Коснуться пилигрим рукой своей.

Ромео

Даны ль уста святым и пилигримам?

Джульетта

Да, — для молитвы, добрый пилигрим.

Ромео

Святая! Так позволь устам моим

Прильнуть к твоим — не будь неумолима.

Джульетта

Не двигаясь, святые внемлют нам.

Ромео

Недвижно дай ответ моим мольбам.

(Целует ее.)15

Твои уста с моих весь грех снимают.

Джульетта

Так приняли твой грех мои уста?

Ромео

Мой грех… О, твой упрек меня смущает!

Верни ж мой грех.

Джульетта

Вина с тебя снята.

Кормилица

Синьора, ваша матушка вас просит.

Джульетта уходит.

Ромео

Кто мать ее?

Кормилица

Как, молодой синьор?

Хозяйка дома этого ей мать —

Достойная и мудрая синьора.

А я вскормила дочь, с которой здесь

Вы говорили. Кто ее получит,

Тому достанется и вся казна.

(Уходит.)

Ромео

Дочь Капулетти!

Так в долг врагу вся жизнь моя дана.

Бенволио

Идем. Забава славно удалась.

Ромео

Боюсь, моя беда лишь началась.

Капулетти

Нет, уходить не думайте, синьоры.

Хоть ужин кончен, мы кое-чем закусим.

Идете все же? Ну, благодарю,

Благодарю вас всех. Спокойной ночи. —

Подайте факелы! — Ну спать, так спать.

О, черт возьми, и в самом деле поздно!

Пора в постель.

Все, кроме Джульетты и кормилицы, уходят.

Джульетта

Кормилица, скажи, кто тот синьор?

Кормилица

Сын и наследник старого Тиберно.

Джульетта

А этот, что сейчас выходит в дверь?

Кормилица

Как будто это молодой Петруччо.

Джульетта

А тот, за ним, тот, кто не танцевал?

Кормилица

Не знаю я.

Джульетта

Поди узнай. — И если он женат,

То мне могила будет брачным ложем.

Кормилица

(возвращаясь)

Зовут его Ромео, он Монтекки,

Сын вашего врага, — один наследник.

Джульетта

Одна лишь в сердце ненависть была —

И жизнь любви единственной дала.

Не зная, слишком рано увидала

И слишком поздно я, увы, узнала.

Но победить я чувство не могу:

Горю любовью к злейшему врагу.

Кормилица

Что? Что это?

Джульетта

Стихи. Мой кавалер

Им научил меня.

Голос за сценой: "Джульетта!"

Кормилица

Идем, идем! —

Ступай, — последний гость покинул дом.

Уходят.

АКТ II

ПРОЛОГ

Входит Хор.

Хор

Былая страсть поглощена могилой —

Страсть новая ее наследства ждет,

И та померкла пред Джульеттой милой,

Кто ранее была венцом красот.

Ромео любит и любим прекрасной.

В обоих красота рождает страсть.

Врага он молит; с удочки опасной

Она должна любви приманку красть.

Как враг семьи заклятый, он не смеет

Ей нежных слов и клятв любви шепнуть.

Настолько же надежды не имеет

Она его увидеть где-нибудь.

Но страсть даст силы, время даст свиданье

И сладостью смягчит все их страданья.

(Уходит.)

СЦЕНА 1

Переулок, стена перед садом Капулетти.

Входит Ромео.

Ромео

Могу ль уйти, когда все сердце здесь?

За ним ты, прах земной! Найди свой центр!

(Перелезает через стену и исчезает за ней.)

Входят Бенволио и Меркуцио.

Бенволио

Ромео! Брат Ромео!

Меркуцио

Он разумен

И, верно, уж давно лежит в постели.

Бенволио

Нет, нет, сюда он прыгнул, через стену.

Позвать его?

Меркуцио

Да, вызвать заклинаньем!

Ромео, страсть, любовь, безумец пылкий,

Причудник! Появись хоть в виде вздоха!

Одну лишь рифму — и с меня довольно.

Воскликни: "ах"; вздохни: "любовь" и "вновь".

Скажи словечко кумушке Венере,

Посмейся над слепым ее сынком,

Над Купидоном, целившим так метко,

Когда влюбился в нищую король

Кофетуа16. Ни отклика, ни вздоха?

Плут умер. Я прибегну к заклинанью.

Тебя я заклинаю ясным взором

Прекрасной Розалины, благородным

Ее челом, пунцовыми устами,

Ногою стройной, трепетным бедром

И прелестями прочими ее, —

Явись, явись нам в образе своем!

Бенволио

Коль слышит он, рассердится, наверно.

Меркуцио

Не думаю. Он мог бы рассердиться,

Когда б к его возлюбленной я вызвал

Другого духа, предоставив ей

И победить и вновь заклясть его:

Вот это было б для него обидно.

Но заклинание мое невинно.

Ведь именем возлюбленной я только

Его явиться заклинаю к нам.

Бенволио

Он, верно, спрятался в тени деревьев,

Чтоб слиться воедино с влажной ночью:

Любовь его слепа — ей мрак подходит.

Меркуцио

Но будь любовь слепа, она так метко

Не попадала б в цель. Теперь сидит

Он где-нибудь под деревом плодовым,

Мечтая, чтоб любимая его,

Как спелый плод, ему свалилась в руки.

О, будь она, о, будь она, Ромео,

От спелости растрескавшейся грушей!

Прощай, Ромео, я иду в постель.

Мне под открытым небом спать прохладно.

Пойдем.

Бенволио

Пойдем — искать того напрасно,

Кто не желает, чтоб его нашли.

Уходят.

СЦЕНА 2

Сад Капулетти.

Входит Ромео.

Ромео

Над шрамом шутит тот, кто не был ранен.

Джульетта появляется на балконе.

Но тише! Что за свет блеснул в окне?

О, там восток! Джульетта — это солнце.

Встань, солнце ясное, убей луну —

Завистницу: она и без того

Совсем больна, бледна от огорченья,

Что, ей служа, ты все ж ее прекрасней.

Не будь служанкою луны ревнивой!

Цвет девственных одежд зелено-бледный

Одни шуты лишь носят: брось его.

О, вот моя любовь, моя царица!

Ах, знай она, что это так!

Она заговорила? Нет, молчит.

Взор говорит. Я на него отвечу!

Я слишком дерзок: эта речь — не мне.

Прекраснейшие в небе две звезды,

Принуждены на время отлучиться,

Глазам ее свое моленье шлют —

Сиять за них, пока они вернутся.

Но будь ее глаза на небесах,

А звезды на ее лице останься, —

Затмил бы звезды блеск ее ланит,

Как свет дневной лампаду затмевает;

Глаза ж ее с небес струили б в воздух

Такие лучезарные потоки,

Что птицы бы запели, в ночь не веря.

Вот подперла рукой прекрасной щеку.

О, если бы я был ее перчаткой,

Чтобы коснуться мне ее щеки!

Джульетта

О, горе мне!

Ромео

Она сказала что-то.

О, говори, мой светозарный ангел!

Ты надо мной сияешь в мраке ночи,

Как легкокрылый посланец небес

Пред изумленными глазами смертных,

Глядящих, головы закинув ввысь,

Как в медленных парит он облаках

И плавает по воздуху.

Джульетта

Ромео!

Ромео, о зачем же ты Ромео!

Покинь отца и отрекись навеки

От имени родного, а не хочешь —

Так поклянись, что любишь ты меня, —

И больше я не буду Капулетти.

Ромео

Ждать мне еще иль сразу ей ответить?

Джульетта

Одно ведь имя лишь твое — мне враг,

А ты — ведь это ты, а не Монтекки.

Монтекки — что такое это значит?

Ведь это не рука, и не нога,

И не лицо твое, и не любая

Часть тела. О, возьми другое имя!

Что в имени? То, что зовем мы розой, —

И под другим названьем сохраняло б

Свой сладкий запах! Так, когда Ромео

Не звался бы Ромео, он хранил бы

Все милые достоинства свои

Без имени. Так сбрось же это имя!

Оно ведь даже и не часть тебя.

Взамен его меня возьми ты всю!

Ромео

Ловлю тебя на слове: назови

Меня любовью — вновь меня окрестишь,

И с той поры не буду я Ромео.

Джульетта

Ах, кто же ты, что под покровом ночи

Подслушал тайну сердца?

Ромео

Я не знаю,

Как мне себя по имени назвать.

Мне это имя стало ненавистно,

Моя святыня: ведь оно — твой враг.

Когда б его написанным я видел,

Я б это слово тотчас разорвал.

Джульетта

Мой слух еще и сотни слов твоих

Не уловил, а я узнала голос:

Ведь ты Ромео? Правда? Ты Монтекки?

Ромео

Не то и не другое, о святая,

Когда тебе не нравятся они.

Джульетта

Как ты попал сюда? Скажи, зачем?

Ведь стены высоки и неприступны.

Смерть ждет тебя, когда хоть кто-нибудь

Тебя здесь встретит из моих родных.

Ромео

Я перенесся на крылах любви:

Ей не преграда — каменные стены.

Любовь на все дерзает, что возможно,

И не помеха мне твои родные.

Джульетта

Но, встретив здесь, они тебя убьют.

Ромео

В твоих глазах страшнее мне опасность,

Чем в двадцати мечах. Взгляни лишь нежно —

И перед их враждой я устою.

Джульетта

О, только бы тебя не увидали!

Ромео

Меня укроет ночь своим плащом.

Но коль не любишь — пусть меня увидят.

Мне легче жизнь от их вражды окончить,

Чем смерть отсрочить без твоей любви.

Джульетта

Кто указал тебе сюда дорогу?

Ромео

Любовь! Она к расспросам понудила,

Совет дала, а я ей дал глаза.

Не кормчий я, но будь ты так далеко,

Как самый дальний берег океана, —

Я б за такой отважился добычей.

Джульетта

Мое лицо под маской ночи скрыто,

Но все оно пылает от стыда

За то, что ты подслушал нынче ночью.

Хотела б я приличья соблюсти,

От слов своих хотела б отказаться,

Хотела бы… но нет, прочь лицемерье!

Меня ты любишь? Знаю, скажешь: "Да".

Тебе я верю. Но, хоть и поклявшись,

Ты можешь обмануть: ведь сам Юпитер

Над клятвами любовников смеется.

О милый мой Ромео, если любишь —

Скажи мне честно. Если ж ты находишь,

Что слишком быстро победил меня, —

Нахмурюсь я, скажу капризно: "Нет",

Чтоб ты молил. Иначе — ни за что!

Да, мой Монтекки, да, я безрассудна,

И ветреной меня ты вправе счесть.

Но верь мне, друг, — и буду я верней

Всех, кто себя вести хитро умеет.

И я могла б казаться равнодушной,

Когда б ты не застал меня врасплох

И не подслушал бы моих признаний.

Прости ж меня, прошу, и не считай

За легкомыслие порыв мой страстный,

Который ночи мрак тебе открыл.

Ромео

Клянусь тебе священною луной,

Что серебрит цветущие деревья…

Джульетта

О, не клянись луной непостоянной,

Луной, свой вид меняющей так часто.

Чтоб и твоя любовь не изменилась.

Ромео

Так чем поклясться?

Джульетта

Вовсе не клянись;

Иль, если хочешь, поклянись собою,

Самим собой — души моей кумиром, —

И я поверю.

Ромео

Если чувство сердца…

Джульетта

Нет, не клянись! Хоть радость ты моя,

Но сговор наш ночной мне не на радость.

Он слишком скор, внезапен, необдуман —

Как молния, что исчезает раньше,

Чем скажем мы: "Вот молния". О милый,

Спокойной ночи! Пусть росток любви

В дыханье теплом лета расцветает

Цветком прекрасным в миг, когда мы снова

Увидимся. Друг, доброй, доброй ночи!

В своей душе покой и мир найди,

Какой сейчас царит в моей груди.

Ромео

Ужель, не уплатив, меня покинешь?

Джульетта

Какой же платы хочешь ты сегодня?

Ромео

Любовной клятвы за мою в обмен.

Джульетта

Ее дала я раньше, чем просил ты,

Но хорошо б ее обратно взять.

Ромео

Обратно взять! Зачем, любовь моя?

Джульетта

Чтоб искренне опять отдать тебе.

Но я хочу того, чем я владею:

Моя, как море, безгранична нежность

И глубока любовь. Чем больше я

Тебе даю, тем больше остается:

Ведь обе — бесконечны.

Кормилица зовет за сценой.

В доме шум!

Прости, мой друг. — Кормилица, иду! —

Прекрасный мой Монтекки, будь мне верен.

Но подожди немного, — я вернусь.

(Уходит.)

Ромео

Счастливая, счастливейшая ночь!

Но, если ночь — боюсь, не сон ли это?

Сон, слишком для действительности сладкой!

Входит снова Джульетта.

Джульетта

Три слова, мой Ромео, и тогда уж

Простимся. Если искренне ты любишь

И думаешь о браке — завтра утром

Ты с посланной моею дай мне знать,

Где и когда обряд свершить ты хочешь, —

И я сложу всю жизнь к твоим ногам

И за тобой пойду на край вселенной.

Голос кормилицы за сценой: "Синьора!"

Сейчас иду! — Но если ты замыслил

Дурное, то молю…

Голос кормилицы за сценой: "Синьора!"

Иду, иду! —

Тогда, молю, оставь свои исканья

И предоставь меня моей тоске.

Так завтра я пришлю.

Ромео

Души спасеньем…

Джульетта

Желаю доброй ночи сотню раз.

(Уходит.)

Ромео

Ночь не добра без света милых глаз.

Как школьники от книг, спешим мы к милой;

Как в школу, от нее бредем уныло.

(Делает несколько шагов, чтобы уйти.)

Джульетта

(выходит снова на балкон)

Ромео, тcс… Ромео!… Если бы мне

Сокольничего голос, чтобы снова

Мне сокола-красавца приманить!

Неволя громко говорить не смеет, —

Не то б я потрясла пещеру Эхо17

И сделался б ее воздушный голос

Слабее моего от повторенья

Возлюбленного имени Ромео.

Ромео

Любимая опять меня зовет!

Речь милой серебром звучит в ночи,

Нежнейшею гармонией для слуха.

Джульетта

Ромео!

Ромео

Милая!

Джульетта

Когда мне завтра

Прислать к тебе с утра?

Ромео

Пришли в девятом.

Джульетта

Пришлю я. Двадцать лет до той минуты!

Забыла я, зачем тебя звала…

Ромео

Позволь остаться мне, пока не вспомнишь.

Джульетта

Не стану вспоминать, чтоб ты остался;

Лишь буду помнить, как с тобой мне сладко.

Ромео

А я останусь, чтоб ты все забыла,

И сам я все забуду, что не здесь.

Джульетта

Светает. Я б хотела, чтоб ушел ты

Не дальше птицы, что порой шалунья

На ниточке спускает полетать,

Как пленницу, закованную в цепи,

И вновь к себе за шелковинку тянет,

Ее к свободе от любви ревнуя.

Ромео

Хотел бы я твоею птицей быть.

Джульетта

И я, мой милый, этого б хотела;

Но заласкала б до смерти тебя.

Прости, прости. Прощанье в час разлуки

Несет с собою столько сладкой муки,

Что до утра могла б прощаться я.

Ромео

Спокойный сон очам твоим, мир — сердцу.

О, будь я сном и миром, чтобы тут

Найти подобный сладостный приют.

Теперь к отцу духовному, чтоб это

Все рассказать и попросить совета.

(Уходит.)

СЦЕНА 3

Келья брата Лоренцо.

Входит брат Лоренцо с корзиной.

Брат Лоренцо

Рассвет уж улыбнулся сероокий,

Пятная светом облака востока.

Как пьяница, неверною стопой

С дороги дня, шатаясь, мрак ночной

Бежит от огненных колес Титана.

Пока не вышло солнце из тумана,

Чтоб жгучий взор веселье дню принес

И осушил ночную влагу рос,

Наполню всю корзину я, набрав

Цветов целебных, ядовитых трав.

Земля, природы мать, — ее ж могила:

Что породила, то и схоронила.

Припав к ее груди, мы целый ряд

Найдем рожденных ею разных чад.

Все — свойства превосходные хранят;

Различно каждый чем-нибудь богат.

Великие в себе благословенья

Таят цветы, и травы, и каменья.

Нет в мире самой гнусной из вещей,

Чтоб не могли найти мы пользы в ней.

Но лучшее возьмем мы вещество,

И, если только отвратим его

От верного его предназначенья, —

В нем будут лишь обман и обольщенья:

И добродетель стать пороком может,

Когда ее неправильно приложат.

Наоборот, деянием иным

Порок мы в добродетель обратим.

Вот так и в этом маленьком цветочке:

Яд и лекарство — в нежной оболочке;

Его понюхать — и прибудет сил,

Но стоит проглотить, чтоб он убил.

Вот так добро и зло между собой

И в людях, как в цветах, вступают в бой;

И если победить добро не сможет,

То скоро смерть, как червь, растенье сгложет.

Входит Ромео.

Ромео

Отец мой, добрый день!

Брат Лоренцо

Господь да будет

Благословен! Но кто же слух мой будит

Приветом нежным в ранний час такой?

О сын мой, должен быть гоним тоской

Тот, кто так рано расстается с ложем.

Мы, старики, спать от забот не можем.

Где сторожем забота — нету сна;

Но юность беззаботна и ясна,

Сон золотой ее лелеет ложе, —

И твой приход меня смущает. Что же?

Иль ты в беде? Иль можно угадать,

Что вовсе не ложился ты в кровать?

Ромео

Ты прав. Мой отдых слаще был сегодня.

Брат Лоренцо

Ты с Розалиной был? О, власть господня!

Ромео

Я — с Розалиной? Нет! Забыты мной

И это имя и весь бред былой.

Брат Лоренцо

Хвалю, мой сын. Но где ж ночной порою

Ты нынче был?

Ромео

Я все тебе открою:

Я пировал всю ночь с врагом моим,

И невзначай — смертельно ранен им,

И ранил сам его, а исцеленья

Мы оба ждем от твоего уменья.

Как видишь, ненавидеть не могу —

Помочь прошу и моему врагу.

Брат Лоренцо

Ясней, мой сын! Играть не надо в прятки,

Чтобы в ответ не получить загадки.

Ромео

Я буду ясен: сердцу дорога

Дочь Капулетти, нашего врага.

Мы с ней друг другу отдались всецело;

Все решено, и за тобою дело.

Отец, ты должен освятить наш брак,

Навек связать нас. Где, когда и как

Мы встретились, друг друга полюбили —

Тебе дорогой рассказать успею.

Но об одном молю тебя, отец, —

Сегодня ж возложи на нас венец.

Брат Лоренцо

Святой Франциск! Какое превращенье!

А твой предмет любви и восхищенья,

А Розалина! Ты ее забыл?

В глазах у вас — не в сердце страсти пыл.

Из-за нее какие слез потоки

На бледные твои струились щеки!

Воды извел соленой сколько ты,

Чтобы любви прибавить остроты?

Еще кругом от вздохов все в тумане,

Еще я слышу скорбь твоих стенаний;

Я вижу — на щеке твоей блестит

След от былой слезы, еще не смыт.

Но это ведь был ты, и вся причина

Твоей тоски была ведь Розалина!

Так измениться! Где ж былая страсть?

Нет, женщине простительней упасть,

Когда так мало силы у мужчины.

Ромео

Но ты ж сердился из-за Розалины,

Бранил меня, что я ее любил.

Брат Лоренцо

Не за любовь, мой сын, — за глупый пыл.

Ромео

Убить любовь найти велел мне силы.

Брат Лоренцо

Но не за тем, чтоб из ее могилы

Любовь иную к жизни вызвать вновь.

Ромео

О, не сердись, теперь моя любовь

За чувство чувством платит мне сердечно —

Не то, что та.

Брат Лоренцо

Та видела, конечно,

Что вызубрил любовь ты наизусть,

Не зная букв. Но, юный флюгер, пусть

Все будет так; пойдем теперь со мною.

Все, что возможно, я для вас устрою:

От этого союза — счастья жду,

В любовь он может превратить вражду.

Ромео

Идем же, я горю от нетерпенья.

Брат Лоренцо

Будь мудр: тем, кто спешит, грозит паденье.

Уходят.

СЦЕНА 4

Улица.

Входят Бенволио и Меркуцио.

Меркуцио

Куда ж, черт побери, Ромео делся?

Он так и не был дома?

Бенволио

Нет, я с его слугою говорил.

Меркуцио

Все это из-за бледной Розалины;

Его жестокосердная девчонка

Так мучает, что он с ума сойдет.

Бенволио

Ему Тибальт, племянник Капулетти,

Прислал какую-то записку на дом.

Меркуцио

Клянусь душою, вызов!

Бенволио

Наш друг ответить на него сумеет.

Меркуцио

Любой грамотный человек сумеет ответить на письмо.

Бенволио

Нет, он ответит писавшему письмо, показав, как он поступает, когда на него наступают.

Меркуцио

О бедный Ромео, он и так уж убит: насмерть поражен черными глазами белолицой девчонки. Любовная песенка попала ему прямо в ухо. Стрела слепого мальчишки угодила в самую середку его сердца. Как же ему теперь справиться с Тибальтом?

Бенволио

Да что особенного представляет собой этот Тибальт?

Меркуцио

Он почище кошачьего царя Тиберта18. Настоящий мастер всяких церемоний! Фехтует он — вот как ты песенку поешь: соблюдает такт, время и дистанцию; даст тебе минутку передохнуть — раз, два и на третий ты готов. Он настоящий губитель шелковых пуговиц, дуэлянт, дуэлянт; дворянин с ног до головы, знаток первых и вторых поводов к дуэли. Ах, бессмертное passado! punto revesso! hai…19

Бенволио

Что это такое?

Меркуцио

Чума на всех этих сюсюкающих, жеманных, нелепых ломак, настройщиков речи на новый лад! "Клянусь Иисусом, весьма хороший клинок! Весьма высокий мужчина! Весьма прелестная шлюха!" Ну не ужасно ли, сударь мой, что нас так одолели эти иностранные мухи, эти заграничные модники, эти pardonnez-moi20, которые так любят новые манеры, что не могут даже сесть попросту на старую скамью. Ох уж эти их "bon, bon!21"

Входит Ромео.

Бенволио

А вот и Ромео, вот и Ромео!

Меркуцио

Совсем вяленая селедка без молок. Эх, мясо, мясо, ты совсем стало рыбой! Теперь у него в голове только стихи, вроде тех, какие сочинял Петрарка. По сравнению с его возлюбленной Лаура — судомойка (правду сказать, ее любовник лучше ее воспевал), Дидона — неряха, Клеопатра — цыганка, Елена и Геро — негодные развратницы, а Фисба, хоть у нее и были хорошенькие глазки, все же не выдерживает с нею сравнения. Синьор Ромео, bonjour22! Вот вам французское приветствие в честь ваших французских штанов. Хорошую штуку ты с нами вчера сыграл!

Ромео

Доброе утро вам обоим. Какую штуку?

Меркуцио

Сбежал от нас, сбежал! Хорошо это?

Ромео

Прости, милый Меркуцио, у меня было очень важное дело. В таких случаях, как мой, дозволительно проститься с учтивостью.

Меркуцио

Это все равно, что сказать — проститься учтиво.

Ромео

Ударение на проститься, а не на учтивости.

Меркуцио

Этим ударением ты ударил в самую цель.

Ромео

Как ты учтиво выражаешься!

Меркуцио

О, я — цвет учтивости.

Ромео

Цвет — в смысле "цветок"?

Меркуцио

Именно.

Ромео

Я признаю цветы только на розетках бальных туфель.

Меркуцио

Прекрасно сказано. Продолжай шутить в таком же роде, пока не износишь своих туфель. Если хоть одна подошва уцелеет, шутка может пригодиться, хоть и сильно изношенная.

Ромео

О бедная шутка об одной подошве, — как ей не износиться!

Меркуцио

На помощь, друг Бенволио, мое остроумие ослабевает.

Ромео

Подхлестни-ка его да пришпорь, подхлестни да пришпорь, а то я крикну: "Выиграл!"

Меркуцио

Ну, если твои остроты полетят, как на охоте за дикими гусями, я сдаюсь, потому что у тебя в каждом из твоих пяти чувств больше дичи, чем у меня во всех зараз. Не принимаешь ли ты и меня за гуся?

Ромео

Да ты никогда ничем другим и не был.

Меркуцио

За эту шутку я тебя ущипну за ухо.

Ромео

Нет, добрый гусь, не надо щипаться.

Меркуцио

У твоих шуток едкий вкус: они похожи на острый соус.

Ромео

А разве острый соус не хорош для такого жирного гуся?

Меркуцио

Однако твое остроумие — точно из лайки, которую легко растянуть и в длину и в ширину.

Ромео

Я растяну слово "гусь" в длину и в ширину — и ты окажешься величайшим гусем во всей округе.

Меркуцио

Ну вот, разве это не лучше, чем стонать от любви? Теперь с тобой можно разговаривать, ты прежний Ромео; ты то, чем сделали тебя природа и воспитание. А эта дурацкая любовь похожа на шута, который бегает взад и вперед, не зная, куда ему сунуть свою погремушку.

Бенволио

Ну-ну, довольно.

Меркуцио

Ты хочешь, чтобы я обрубил моему красноречию хвост?

Бенволио

Да, иначе ты его слишком растянешь.

Меркуцио

Ошибаешься, я хотел сократить свою речь; я уже дошел до конца и продолжать не собирался.

Входят кормилица и Пьетро.

Ромео

Вот замечательный наряд!

Меркуцио

Парус, парус!

Бенволио

Два: юбка и штаны.

Кормилица

Пьетро!

Пьетро

Что угодно?

Кормилица

Мой веер, Пьетро.

Меркуцио

Любезный Пьетро, закрой ей лицо: ее веер красивее.

Кормилица

Пошли вам бог доброе утро, синьоры.

Меркуцио

Пошли вам бог прекрасный вечер, прекрасная синьора.

Кормилица

Да разве сейчас вечер?

Меркуцио

Дело идет к вечеру: шаловливая стрелка часов уже указывает на полдень.

Кормилица

Ну вас! Что вы за человек?

Ромео

Человек, синьора, которого бог создал во вред самому себе.

Кормилица

Честное слово, хорошо сказано: "Во вред самому себе". Синьоры, не скажет ли мне кто-нибудь из вас, где мне найти молодого Ромео?

Ромео

Я могу сказать, хотя молодой Ромео станет старше, когда вы найдете его, чем он был в ту минуту, когда вы начали искать его. Из всех людей, носящих это имя, я — младший, если не худший.

Кормилица

Хорошо сказано.

Меркуцио

Разве худший может быть хорошим? Нечего сказать, умно сказано!

Кормилица

Если вы Ромео, синьор, мне надо поговорить с вами наедине.

Бенволио

Она его заманит на какой-нибудь ужин.

Меркуцио

Сводня, сводня, сводня! Ату ее!

Ромео

Кого ты травишь?

Меркуцио

Не зайца, синьор; разве что этот заяц из постного пирога, который успел засохнуть и зачерстветь раньше, чем его съели.

(Поет.)

Старый заяц-русак,

Старый заяц-беляк,

Для поста ведь и он пригодится.

Но не съесть натощак,

Если заяц-беляк

Поседел до того, как свариться.

Ну, Ромео, идешь ты домой? Мы ведь у вас обедаем.

Ромео

Сейчас приду.

Меркуцио

Прощайте, древняя синьора. Прощайте!

(Поет.)

Синьора, синьора, синьора!…

Бенволио и Меркуцио уходят.

Кормилица

Ладно, ладно, прощайте! — Скажите, пожалуйста, синьор, что это за дерзкий молодчик, — все время так нагло издевается!

Ромео

Это человек, кормилица, который любит слушать самого себя. Он в одну минуту больше наговорит, чем за месяц выслушает.

Кормилица

А пусть-ка попробует со мной поговорить. Я ему покажу. Да я не только с ним справлюсь, а с двадцатью такими молодчиками, как он. А если бы я сама с ним не справилась — не бойтесь, найдется кому за меня постоять. Ах он, нахал этакий! Что я ему — милашка, что ли, или его собутыльник? (К Пьетро.) А ты тут стоишь, развеся уши, и позволяешь всякому нахалу тешиться надо мной как угодно?

Пьетро

Я не видел, чтобы тут кто-нибудь тешился над вами как угодно, а то бы мигом выхватил меч, ручаюсь вам. Я не хуже кого другого умею выхватить вовремя меч, если случится хорошая ссора и закон будет на моей стороне.

Кормилица

Бог свидетель, я так расстроена, что во мне каждая жилка трясется. Гнусный негодяй! Ну, синьор, на два слова. Я уже вам сказала, что моя молодая синьора приказала мне разыскать вас; а что она мне велела передать вам — это я пока оставлю при себе. Позвольте мне сначала сказать вам, что если вы собираетесь с ней только поиграть, то это будет очень бесчестно с вашей стороны. Синьора — такая молоденькая; если вы хотите, как говорится, оплести ее, то это будет очень нехорошо по отношению к такой благородной девице, будет очень неблагородным поступком.

Ромео

Передай от меня привет своей синьоре и госпоже; клянусь тебе, что…

Кормилица

Ох, голубчик ты мой, — так я ей и скажу. Господи, господи, то-то она обрадуется!

Ромео

Что же ты ей скажешь, кормилица? Ты ведь не дослушала меня.

Кормилица

Скажу, синьор, что вы клянетесь, — а это, как я понимаю, означает благородное предложение.

Ромео

Скажи ей, чтобы под вечер она

На исповедь пошла, — и брат Лоренцо

Нас исповедует и обвенчает.

Вот за труды тебе.

Кормилица

Нет, ни за что!

Ромео

Возьми, возьми!

Кормилица

Так нынче под вечер? Придет, придет!

Ромео

Ты у ворот монастыря постой,

И мой слуга придет к тебе туда

С веревочною лестницей: сегодня

По ней на мачту счастья моего

Взберусь я смело под покровом ночи.

Прошу, будь нам верна. Вознагражу я.

Прощай; привет мой госпоже твоей.

Кормилица

Дай бог вам счастья. Но, синьор…

Ромео

Что скажешь?

Кормилица

Надежен ли слуга ваш? Говорят —

Тогда лишь двое тайну соблюдают,

Когда один из них ее не знает.

Ромео

Ручаюсь за него — он тверд как сталь.

Кормилица

Прекрасно, синьор. Моя синьора — прелестнейшая девица. Господи, господи, когда она была еще малюткой несмышленой… Да, есть в городе один дворянин, некий Парис: он охотно бы подцепил ее, да она-то, голубушка моя, — ей приятнее жабу, настоящую жабу увидеть, чем его. Я иной раз подразню ее — скажу, что, мол, граф Парис — как раз для нее жених; так, верите ли, она, как услышит, так белей полотна станет. А что — "розмарин"23 и "Ромео" с одной буквы начинаются?

Ромео

Да, кормилица, с одной и той же буквы Р.

Кормилица

Ох, шутник! Рррр — это собачья буква… Нет, нет, я наверно знаю, что они с другой буквы начинаются, потому что она такие нежные стишки сочиняет про вас и про розмарин, что вам бы любо было послушать.

Ромео

Кланяйся же своей госпоже.

Кормилица

Тысячу раз поклонюсь.

Ромео уходит.

Пьетро!

Пьетро

Что угодно?

Кормилица

Пьетро, бери мой веер и ступай вперед.

Уходят.

СЦЕНА 5

Сад Капулетти.

Входит Джульетта.

Джульетта

Послала я кормилицу, как только

Пробило девять. Через полчаса

Она мне обещала возвратиться.

Быть может, не нашла его? Но нет!

Она хромая, а любви послами

Должны бы мысли быть, что в десять раз

Летят скорее солнечных лучей,

Когда они с холмов сгоняют сумрак.

Недаром быстролетные голубки

Всегда несут Венеры колесницу,

А крылья Купидона — легче ветра.

Достигло солнце самой высшей точки

В дневном пути; и с девяти до полдня

Три долгие часа прошли — ее ж

Все нет. О, если б знала страсть она

И молодая кровь бы в ней кипела,

Тогда она летала б точно мячик:

Мои слова к нему ее бросали б,

Его слова — ко мне.

Но старый человек — почти мертвец:

Тяжел, недвижен, бледен, как свинец.

Ах, вот она!

Входят кормилица и Пьетро.

Кормилица, голубка!

Ну что, видала? Отошли слугу.

Кормилица

Пьетро, жди у ворот.

Пьетро уходит.

Джульетта

Ну, дорогая, милая!… О боже!

Что ты глядишь так строго? Все равно,

Коль весть плоха, скажи ее с улыбкой;

Коль хороша, то музыки отрадной

Не порти мне, играя с мрачным видом.

Кормилица

Устала я, дай мне передохнуть.

Ох, косточки болят! Ну и прогулка!

Джульетта

Ах, отдала б тебе свои все кости

Охотно я за новости твои.

Но говори — скорей, прошу, скорее!

Кормилица

Куда спешить? Не можешь подождать?

Ты видишь — дух едва перевожу я?

Джульетта

Однако у тебя хватает духу,

Чтоб мне сказать, что ты дышать не можешь.

Ведь объяснения твои длиннее,

Чем весть сама, с которой ты так медлишь.

Хорошая ль, дурная ль весть — ответь.

Скажи хоть это — и согласна ждать я.

Одно скажи — дурна иль хороша.

Кормилица

Нельзя сказать, чтобы выбор твой был удачен; не умеешь ты разбираться в людях. Ромео… Нет, я бы его не выбрала… Правда, лицом он красивей любого мужчины, а уж ноги — других таких не найти. А плечи, стан — хоть об этом говорить не полагается, но они выше всяких сравнений. Нельзя сказать, что он образец учтивости… но ручаюсь — кроток, как ягненочек. Ну, иди своей дорогой, девушка, и бойся бога. А что — у нас уж пообедали?

Джульетта

Нет, нет, — но это все давно я знаю…

А что про нашу свадьбу он сказал?

Кормилица

О господи! Вот голова болит!

Трещит, как будто хочет разломиться.

А уж спина моя, а поясница…

Не грех тебе кормилицу гонять?

Ведь так меня ты насмерть загоняешь!

Джульетта

Как жаль мне, что неможется тебе.

Но, милая, голубушка, родная,

Скажи — что мой возлюбленный сказал?

Кормилица

Ну, вот что ваш возлюбленный сказал…

Как человек учтивый, благородный

И честный, поручусь… Где ваша мать?

Джульетта

Где мать моя? Как — где? Конечно, дома.

Да где ж ей быть? И что ты отвечаешь

Так странно: "Ваш возлюбленный сказал,

Как честный человек, — где ваша мать?"

Кормилица

Ах, матерь божия, что за горячка!

Так вот моим больным костям припарка?

Ну что же, делай все сама вперед.

Джульетта

Уж рассердилась! Что сказал Ромео?

Кормилица

На исповедь ты отпросилась нынче?

Джульетта

Да.

Кормилица

Ступай же ты на исповедь: у брата

Лоренцо в келье будет ждать жених,

Чтобы тебя своей женою сделать.

А, кровь так и прихлынула к щекам!

Ступай же в церковь. Я — другой дорогой

Пойду за лестницей; по ней твой милый

В гнездо взберется к пташечке впотьмах.

Из-за тебя несу хлопот я бремя:

Но и тебе хлопот настанет время!

Ну, мне обедать, а тебе — идти.

Джульетта

Идти к блаженству. Добрый друг, прости!

Уходят.

СЦЕНА 6

Келья брата Лоренцо.

Входят брат Лоренцо и Ромео.

Брат Лоренцо

Пусть небо этот брак благословит,

Чтоб горе нас потом не покарало.

Ромео

Аминь, аминь! Но пусть приходит горе:

Оно не сможет радости превысить,

Что мне дает одно мгновенье с ней.

Соедини лишь нас святым обрядом,

И пусть любви убийца — смерть — придет:

Успеть бы мне назвать ее своею!

Брат Лоренцо

Таких страстей конец бывает страшен,

И смерть их ждет в разгаре торжества.

Так пламя с порохом в лобзанье жгучем

Взаимно гибнут, и сладчайший мед

Нам от избытка сладости противен:

Излишеством он портит аппетит.

Люби умеренней — и будет длиться

Твоя любовь. Кто слишком поспешает —

Опаздывает, как и тот, кто медлит.

Входит Джульетта.

Вот и она. Подобной легкой ножке

Не вытоптать вовеки прочных плит.

Любовники пройдут по паутинке,

Что в легком летнем воздухе летает, —

И не сорвутся. Суета легка!

Джульетта

О мой отец духовный, добрый вечер.

Брат Лоренцо

За нас обоих поблагодарит

Тебя Ромео.

Джульетта

И ему привет мой,

Чтобы не даром он благодарил.

Ромео

О, если мера счастья моего

Равняется твоей, моя Джульетта,

Но больше у тебя искусства есть,

Чтоб выразить ее, — то услади

Окрестный воздух нежными речами.

Пусть слов твоих мелодия живая

Опишет несказанное блаженство,

Что чувствуем мы оба в этот миг.

Джульетта

Любовь богаче делом, чем словами:

Не украшеньем — сущностью гордится.

Лишь нищий может счесть свое именье;

Моя ж любовь так возросла безмерно,

Что половины мне ее не счесть.

Брат Лоренцо

Идем, идем, терять не будем время,

Вдвоем вас не оставлю все равно,

Пока не свяжет церковь вас в одно.

Уходят.

АКТ III

СЦЕНА 1

Площадь в Вероне.

Входят Меркуцио, Бенволио, пажи и слуги.

Бенволио

Прошу тебя, Меркуцио, друг, уйдем:

День жаркий, всюду бродят Капулетти;

Коль встретимся, не миновать нам ссоры.

В жару всегда сильней бушует кровь.

Меркуцио

Ты мне напоминаешь одного из тех молодцов, которые, взойдя в таверну, хлопают своей шпагой по столу и восклицают: "Дай бог, чтобы ты мне не понадобилась!" — а после второго кубка тычут шпагой в слугу, когда в этом нет никакой надобности.

Бенволио

Неужели я похож на такого молодца?

Меркуцио

Еще бы! Ты один из самых вспыльчивых малых во всей Италии. Чуть тебя заденут — ты сердишься; а чуть рассердишься — всех задеваешь.

Бенволио

Ну и что же?

Меркуцио

А вот что: сойдись таких двое — скоро не осталось бы ни одного, потому что они бы друг друга прикончили. Да ты можешь поссориться с человеком из-за того, что у него в бороде одним волосом больше или меньше, чем у тебя; ты можешь поссориться с человеком, который щелкает орехи, только из-за того, что у тебя глаза орехового цвета. Какой глаз, кроме твоего, увидит в этом повод для ссоры? Голова твоя полна задора, как яйцо полно желтка, хотя ее столько раз били во время ссор, что удивительно, как она до сих пор не разбита, как яйцо. Раз ты сцепился с человеком из-за того, что он кашлял на улице и этим будто бы разбудил твоего пса, спавшего на солнце. А не напал ли ты как-то на портного за то, что он осмелился надеть свой новый камзол до пасхи, а еще на кого-то — за то, что он новые башмаки зашнуровал старыми тесемками? И это ты уговариваешь меня не заводить ссоры!

Бенволио

Ну, будь я таким забиякой, как ты, всякий охотно купил бы право на мое наследство, и ждать ему пришлось бы не больше, чем час с четвертью.

Меркуцио

Безголовый ты малый!

Бенволио

Клянусь моей головой, сюда идут Капулетти.

Меркуцио

Клянусь моей пяткой, мне это совершенно безразлично.

Входят Тибальт и другие.

Тибальт

За мной, друзья, заговорю я с ними. —

Синьоры, добрый день! Мне очень надо

Сказать словечко одному из вас.

Меркуцио

Как, словечко одному из нас — и только? Прибавьте к словечку еще что-нибудь. Ну, хотя бы удар.

Тибальт

Я всегда готов это сделать, синьор, если вы подадите мне повод.

Меркуцио

Неужели вам трудно самому найти повод?

Тибальт

Меркуцио, ты поешь в один голос с Ромео!

Меркуцио

Пою в один голос? Что это значит? Ты из нас хочешь сделать странствующих музыкантов? Берегись, можешь услышать очень нестройные звуки. Вот мой смычок. Он тебя заставит поплясать. Черт побери! Пою в один голос!

Бенволио

Мы разговор на улице ведем.

Не лучше ль нам отсюда удалиться

И разобрать обиды хладнокровно

Иль разойтись? Тут все на нас глазеют.

Меркуцио

Затем глаза даны им: пусть глазеют.

Отсюда я ни для кого не сдвинусь.

Входит Ромео.

Тибальт

Бог с вами! Вот пришел мой человек.

Меркуцио

Ого, синьор, пускай меня повесят,

Коль он в ливрее вашей. Отправляйтесь

На поле — так за вами он пойдет!

Поймете там, что он за человек.

Тибальт

Ромео, ненависть моя к тебе

Другого слова не найдет: ты подлый!

Ромео

Но у меня, Тибальт, причина есть

Любить тебя; она тебе прощает

Всю ярость гневных слов. Я не подлец.

Прощай! Я вижу, ты меня не знаешь.

(Хочет уйти.)

Тибальт

Мальчишка, это извинить не может

Обид, тобою нанесенных мне.

Сейчас вернись и обнажи свой меч.

Ромео

Клянусь, что я тебя не оскорблял!

Люблю тебя сильней, чем можешь думать,

Пока любви причину не узнаешь.

Так, милый Капулетти мой, чье имя

Мне дорого, как и мое. Прощай!

Меркуцио

О низкое, презренное смиренье!

Его загладит лишь alla stoccata24.

(Обнажает шпагу.)

Тибальт, ты, крысолов, — что ж, выходи!

Тибальт

Чего ты хочешь от меня?

Меркуцио

Любезный кошачий царь, я хочу взять всего лишь одну из ваших девяти жизней,25 а затем, если понадобится, выколотить из вас и остальные восемь. Угодно вам вытащить вашу шпагу за уши из футляра? Поторопитесь, а не то моя раньше отрежет вам оба уха.

Тибальт

К вашим услугам.

(Обнажает шпагу.)

Ромео

Меркуцио, друг, вложи свой меч в ножны!

Меркуцио

Пожалуйте, синьор, — удар за вами.

Дерутся.

Ромео

Бенволио, обнажим и мы мечи,

Чтоб их разнять. — Синьоры, примиритесь!

Тибальт, Меркуцио, герцог запретил

На улицах Вероны столкновенья!

Тибальт, оставь! Меркуцио, друг!

Тибальт из-под руки Ромео ранит Меркуцио и убегает со своими спутниками.

Меркуцио

Я ранен!

Чума на оба ваши дома! Я пропал.

А он! Ужель остался цел?

Бенволио

Ты ранен?

Меркуцио

Царапина, царапина пустая;

Но и ее довольно. Где мой паж?

Скорей беги, негодный, за врачом!

Паж уходит.

Ромео

Друг, ободрись. Ведь рана не опасна.

Меркуцио

Да, она не так глубока, как колодезь, и не так широка, как церковные ворота. Но и этого хватит: она свое дело сделает. Приходи завтра, и ты найдешь меня спокойным человеком. Из этого мира я получил отставку, ручаюсь. Чума на оба ваши дома! Черт возьми! Собака, крыса, мышь, кошка исцарапала человека насмерть! Хвастун, мерзавец, негодяй, который дерется по правилам арифметики! Какого дьявола ты сунулся между нами? Он меня ранил из-под твоей руки!

Ромео

Я думал сделать лучше.

Меркуцио

Бенволио, сведи меня ты в дом

Куда-нибудь, иль я лишусь сознанья.

Чума, чума на оба ваши дома!

Я из-за них пойду червям на пищу,

Пропал, погиб. Чума на оба ваши дома!

Бенволио уводит Меркуцио.

Ромео

Меркуцио, близкий герцогскому дому,

Мой лучший друг, — и что ж, смертельно ранен

Из-за меня! Тибальтом честь моя

Поругана! Тибальтом — тем, с которым

Я породнился час тому назад!

Моя Джульетта, красота твоя

Женоподобным сделала меня

И чести сталь в душе моей смягчила!

Входит Бенволио.

Бенволио

Ромео, смелый наш Меркуцио умер.

Вознесся к небу благородный дух,

Презревший слишком рано эту землю.

Ромео

О черный день! Он лишь начало бед!

Придут за ним еще другие вслед.

Входит Тибальт.

Бенволио

Опять Тибальт спешит к нам разъяренный!

Ромео

Жив, торжествует, — а наш друг убит!

Лети ж на небо, благостная кротость!

Будь мне вождем пламенноокий гнев! —

Тибальт, возьми назад ты слово "подлый",

Что кинул мне в лицо. Душа Меркуцио

Еще недалеко от нас витает

И хочет в спутницы себе — твою.

Ты, я иль оба — с ним должны пойти.

Тибальт

Мальчишка, здесь ты был с ним неразлучен —

Так будь и там!

Ромео

А это меч решит!

Дерутся. Тибальт падает.

Бенволио

Ромео, прочь, спасайся!

Народ бежит сюда! Тибальт убит!

Беги, не стой, как камень! Или герцог

Велит тебя казнить! Беги, ну что ж?

Ромео

Судьба играет мной!

Бенволио

Чего ты ждешь?

Ромео убегает.

Входят горожане.

Первый горожанин

Куда бежал тот, кто убил Меркуцио?

Куда Тибальт-убийца убежал?

Бенволио

Вот здесь лежит Тибальт.

Первый горожанин

Синьор, за мной!

Ты арестован именем закона.

Входят герцог, свита, Монтекки и Капулетти с женами и другие.

Герцог

Где гнусные зачинщики резни?

Бенволио

Мой государь, известны мне они.

Сражен рукой Ромео, здесь лежит

Тот, кем Меркуцио доблестный убит.

Синьора Капулетти

Тибальт, родной, сын брата моего!

О герцог! Муж! Кровь пролита его!

О государь, ты будешь справедлив,

За нашу кровь Монтекки кровь пролив! —

Увы, племянник милый!

Герцог

Бенволио, кто кровавый начал бой?

Бенволио

Тибальт. Ромео он сражен рукой!

Ромео с ним заговорил учтиво,

Указывал, как пуст предлог для ссоры,

Предупреждал, что гнев ваш будет грозен, —

Все так спокойно, кротко и смиренно, —

Но ярости его не обуздал;

И, к увещаньям глух, Тибальт направил

Свой острый меч на славного Меркуцио.

Тот вспыхнул, меч свой также обнажил;

В воинственном пылу одной рукою

Смерть отражал, другой — грозил он смертью

Тибальту, столь же ловкому в защите.

"Друзья, довольно вам!" — Ромео крикнул.

Быстрее слов своей рукой проворной

Развел он роковые их клинки

И кинулся меж них. Удар коварный

Из-под его руки нанес Тибальт

Меркуцио храброму и убежал.

Но вскоре возвратился он к Ромео,

Который загорелся жаждой мести.

Молниеносно вспыхнул бой меж ними.

Я не успел разнять их, как Ромео

Сразил Тибальта насмерть и бежал.

Пусть я умру, коль что-нибудь солгал.

Синьора Капулетти

Он лжет, он лжет, он родственник Монтекки:

Пристрастье дружбы в этом человеке!

Их двадцать на Тибальта здесь пошли

И только одного убить могли.

Иль правосудья нету в нашем веке?

За жизнь его отдай мне жизнь Монтекки!

Герцог

Тибальт рукой Ромео был сражен,

Но раньше сам убил Меркуцио он, —

С кого же мне за кровь причтется плата?

Монтекки

Ужель с Ромео? Он любил, как брата,

Меркуцио, и то свершил лишь он,

К чему и так бы присудил закон:

Тибальта он казнил.

Герцог

И в наказанье

Его мы осуждаем на изгнанье.

Затронут вашею враждой и я:

За вашей распрей — льется кровь моя.

Но вам грозит жестокая расплата,

И будет всем горька моя утрата.

Я буду глух и к просьбам и к словам.

Не тратьте ж их: я им цены не дам.

Ромео — прочь! Коль он отъезд затянет,

Здесь лишний час его последним станет. —

Труп унести! Ждать моего решенья.

Прощать убийство — то же преступленье.

Уходят.

СЦЕНА 2

Сад Капулетти.

Входит Джульетта.

Джульетта

Быстрей, огнем подкованные кони,

К палатам Феба мчитесь! Ваш возница,

Как Фаэтон, на запад гонит вас

И ускоряет ход туманной ночи.

Раскинь скорей свою завесу, ночь,

Пособница любви, закрой глаза

Идущим мимо людям, чтобы мог

Ромео мой попасть в мои объятья

Невидимо, неведомо для всех.

Влюбленным нужен для обрядов тайных

Лишь свет их красоты; к тому ж любовь

Слепа, и ночи мрак подходит к ней.

Ночь, добрая и строгая матрона,

Вся в черном, приходи и научи,

Как, проиграв, мне выиграть игру,

В которой оба игрока невинны.

Овей ланит бушующую кровь

Своим плащом, пока любовь моя,

Осмелившись, считать меня заставит

Лишь долгом скромности — дела любви.

Приди, о ночь, приди, о мой Ромео,

Мой день в ночи, блесни на крыльях мрака

Белей, чем снег на ворона крыле!

Ночь кроткая, о ласковая ночь,

Ночь темноокая, дай мне Ромео!

Когда же он умрет, возьми его

И раздроби на маленькие звезды:

Тогда он лик небес так озарит,

Что мир влюбиться должен будет в ночь

И перестанет поклоняться солнцу.

О, я дворец любви себе купила,

Но не вошла в него! Я продалась,

Но мной не овладели. День мне скучен,

Как ночь нетерпеливому ребенку,

Когда наутро праздника он ждет,

Чтоб наконец надеть свою обнову.

Ах, вот кормилица несет мне вести.

Язык, что лишь произнесет "Ромео",

Уж одарен небесным красноречьем.

Входит кормилица с веревочной лестницей.

Ну что, ну что? Что это у тебя?

Ах, лестница!

Кормилица

(бросает веревочную лестницу)

Да, лестница!

Джульетта

Но что же

Случилось? Ах, что ты ломаешь руки?

Кормилица

Ох, горький день! Он умер, умер, умер!

Погибли мы, синьора! Ох, погибли!

Ужасный день! Погиб, убит, скончался!

Джульетта

Ужели зависть знают небеса?

Кормилица

Ромео знает, коль не знает небо.

Ромео, ах, Ромео! Кто б мог думать?

Джульетта

Что ты за дьявол, что меня так мучишь?

От этой пытки ад бы застонал!

Ромео сам себя убил, скажи?

Одно лишь "да" — и этот слог короткий

Скорей меня убьет, чем смертоносный

Взор василиска.26 Если он убит,

Ответь мне "да", а если жив, — так "нет".

Всю жизнь решит короткий твой ответ!

Кормилица

Я рану видела сама, о боже,

Вот этими глазами! Прямо в грудь!

О, жалостный, кровавый, страшный труп!

Бледнее пепла, весь в крови лежал.

Я так и обмерла, как увидала.

Джульетта

О сердце, разорвись, банкрот несчастный!

В тюрьму, глаза! Не видеть вам свободы!

Одна могила нас с Ромео скрой!

Кормилица

Увы, Тибальт! Он был моим любимцем.

Увы, Тибальт, учтивый, благородный!

Пришлось дожить мне до твоей кончины!

Джульетта

Но что за буря вдруг разбушевалась?

Убит Ромео? Умер и Тибальт?

Мой милый брат и мой супруг любимый?

О трубный глас, вещай кончину мира!

Кто будет жить, коль этих двух не стало?

Кормилица

Тибальт скончался, а Ромео изгнан.

Тибальта он убил — за это изгнан.

Джульетта

Мой бог! Ромео пролил кровь Тибальта?

Кормилица

Да, да! Ужасный день! Он это сделал!

Джульетта

О, сердце змея, скрытого в цветах!

Так жил дракон в пещере этой дивной?

Злодей прекрасный, ангел-искуситель,

О, ворон в оперении голубки,

Ягненок, кровожаднее, чем волк.

Верх низости в божественном обличье,

Святой проклятый, честный негодяй!

Что ж аду ты оставила, природа,

Когда бесовский дух ты поместила

В живой Эдем подобной красоты?

У книг с таким ужасным содержаньем —

Такой красивый был ли переплет?

О, почему ж обман живет в таком

Дворце роскошном?

Кормилица

Ох, в мужчинах нет

Ни совести, ни чести; все — лгуны,

Обманщики, безбожники, злодеи. —

Где мой слуга? Подай мне аквавиты27!

Печали и тоска меня состарят.

Позор Ромео!

Джульетта

Будь язык твой проклят

За это слово! Он не для позора

Рожден. Позор стыдился б сам коснуться

Его чела. Оно — священный трон,

Где может быть увенчана достойно

Одна царица всей вселенной — честь.

Какой я зверь, что я его бранила!

Кормилица

А что ж тебе — хвалить убийцу брата?

Джульетта

Мне ль осуждать супруга моего?

О бедный мой, кто ж пощадит тебя,

Коль я, твоя жена трехчасовая,

Не пощадила? Но зачем, злодей,

Убил ты брата моего? Но брат ведь

Злодейски б моего убил супруга!

Прочь, слезы глупые, вернитесь снова

В источник свой. Дань скорби — капли ваши;

Вы ж их, ошибкой, радости несете.

Супруг мой жив; Тибальт его убил бы;

Тибальт убит — иль стал бы сам убийцей.

Вот утешенье! Так чего ж я плачу?

Но слово есть страшней, чем смерть Тибальта, —

Оно меня убило. Я б хотела

Его забыть, но скована им память,

Как злодеяньем грешная душа.

Тибальт убит, Ромео же — в изгнанье!

В изгнанье! Слово лишь одно "изгнанье"

Убило сразу десять тысяч братьев.

Тибальт убит — и так довольно горя.

Когда бы этим кончилось одним!

Но если горю нужно соучастье

И горестей сообщество других —

Зачем во след за этими словами:

"Тибальт убит" — не услыхала я

"Отец" иль "мать скончалась", или "оба"?

Оплакала б я их, как подобает.

Но в заключенье гибели Тибальта —

Изгнание Ромео! Это значит,

Что все убиты: мать, отец, Тибальт,

Ромео и Джульетта — все погибли!

Изгнание Ромео! Нет границ,

Пределов, меры смерти в этом звуков

Не высказать словами силу муки.

Но где ж отец, где мать?

Кормилица

Тибальта прах

Оплакивают в горе и в слезах.

Пойдешь туда? Я провожу тебя

Джульетта

Пусть слезы их омоют рану.

Я плакать об одном Ромео стану!

Возьми отсюда лестницу скорей.

О бедная! Обмануты мы с ней.

Ромео изгнан! Ты ко мне на ложе

Должна была служить путем — и что же?

Теперь умру я девушкой-вдовой.

Возьму тебя, в покой пойду я свой.

Идем ко мне, и не супругу там,

А смерти девственность свою отдам.

Кормилица

Ступай к себе. Я приведу Ромео

Тебя утешить; знаю я, где он.

Ну, слышишь? Ночью будет он с тобой.

Успел он в келье у монаха скрыться.

Джульетта

Да, да! Отдай ему ты перстень мой,

И пусть придет со мной навек проститься.

Уходят.

СЦЕНА 3

Келья брата Лоренцо.

Входит брат Лоренцо.

Брат Лоренцо

Ну, выходи, Ромео, выходи,

Несчастный человек: влюбилось горе

В твою судьбу; обвенчан ты с несчастьем.

Входит Ромео.

Ромео

Ну что, отец, к чему приговорен я?

Какое мне неведомое горе

Со мной знакомства ищет?

Брат Лоренцо

Милый сын,

Ты слишком уж с невзгодами сдружился!

Суд герцога свершен. Узнай решенье.

Ромео

Оно страшнее Страшного суда?

Брат Лоренцо

Нет! Герцога был мягок приговор.

Не к смерти ты приговорен — к изгнанью.

Ромео

К изгнанью? Нет, о нет, будь милосерден!

Скажи, что к смерти. Страшный лик изгнанья

Грозней, чем смерть. Не говори: "изгнанье"!

Брат Лоренцо

Но ты же изгнан только из Вероны:

Смирись. Ведь мир велик, разнообразен.

Ромео

Но мира нет за стенами Вероны:

Чистилище там, пытка, самый ад!

Изгнав отсюда, этим изгоняет

Из мира он меня; а это — смерть!

Изгнанье — ложное названье смерти.

Изгнаньем называя смерть, ты рубишь

Мне голову секирой золотой,

Смотря с улыбкой на удар смертельный.

Брат Лоренцо

О смертный грех! Что за неблагодарность!

Твою вину закон карает смертью,

Но добрый герцог отстранил закон,

И слово "смерть" он обратил в "изгнанье".

Вот милость. Ты же ее не хочешь видеть.

Ромео

Нет, казнь — не милость! Небеса мои —

Там, где Джульетта. Каждый пес, иль кошка,

Иль мышь презренная, любая тварь

Здесь может жить в раю — Джульетту видеть;

Один Ромео — нет! Любая муха

Достойнее, счастливей, чем Ромео:

Она касаться может без помехи

Руки Джульетты — чуда белизны,

Иль красть блаженство рая с милых уст,

Что в девственной невинности как будто

Краснеют от взаимного касанья,

Грехом считая целовать друг друга,

Любая муха; а Ромео — нет!

Свобода ей дана; а он — изгнанник.

И говоришь ты, что не смерть — изгнанье?

И не нашел ужаснее ты яда,

Ножа острей, орудья смертоносней

Изгнанья, чтоб убить меня! Изгнанье!

Твердят то слово грешники, стеная

В аду! Как у тебя достало духу?

Ты, исповедник, мой отец духовный,

Прощающий грехи, мой друг давнишний,

И ты — меня убил, сказав "изгнанье".

Брат Лоренцо

Да выслушай, безумец ты влюбленный…

Ромео

Ты об изгнанье будешь говорить!

Брат Лоренцо

Против него я дам тебе оружье.

В несчастьях философия — целебный

Бальзам: она утешит, хоть ты изгнан.

Ромео

Вновь это слово "изгнан"! О, к чертям

Всю философию! Она не может

Создать Джульетту, передвинуть город

Иль уничтожить этот приговор.

Так что в ней пользы? Даром слов не трать.

Брат Лоренцо

О, вижу я, что все безумцы глухи.

Ромео

Как им не быть, коль слепы мудрецы?

Брат Лоренцо

Давай твое обсудим положенье.

Ромео

Как можем мы с тобою говорить

О том, чего ты чувствовать не можешь?

Будь молод ты, как я, влюблен в Джульетту,

Обвенчан с ней, убийцей будь Тибальта,

Люби, как я, будь изгнан навсегда, —

Тогда бы мог ты говорить об этом,

Рвать волосы, как я, и падать наземь,

Чтобы могилу вымерять свою!

Стук в дверь.

Брат Лоренцо

Встань, там стучат. Ромео, милый, спрячься.

Ромео

Не спрячусь! Разве паром горьких вздохов

Укроюсь, как туманом, от людей.

Стук.

Брат Лоренцо

Ты слышишь, как стучат? — Кто там?

Вставай!

Тебя захватят… — Подождите! — Встань же!

Беги в молельню. — Слышу! — Божья воля!

Что за упрямство! — Я иду, иду!

Стук.

Кто так стучит? Кто там? Чего вам надо?

Кормилица

(за сценой)

Впустите — так узнаете. Джульетта

Меня прислала.

Брат Лоренцо

В добрый час. Войдите.

Входит кормилица.

Кормилица

Отец, святой отец, скажите мне,

Где, где супруг синьоры? Где Ромео?

Брат Лоренцо

Здесь, на полу. Он пьян от слез своих.

Кормилица

Ох, точно так же, как моя синьора.

Точь-в-точь она.

Брат Лоренцо

О горькое согласье!

О сходство грустное!

Кормилица

Вот так лежит,

Вопит и плачет, плачет и вопит. —

Ну, встаньте, встаньте, будьте же мужчиной!

Хоть для Джульетты, для нее, вставайте.

Зачем уж так в отчаянье впадать?

Ромео

Кормилица!

Кормилица

Ох, ох, синьор, ну что ж, смерть — наш удел.

Ромео

Сказала ты — Джульетта? Что же с нею?

Она меня убийцею считает?

Я запятнал в расцвете наше счастье

Родной ей кровью? Где она и что

Супруга тайная моя о нашей

Любви, навек погибшей, говорит?

Кормилица

Да ничего она не говорит,

А только плачет, плачет; на кровати

Лежит пластом, — вдруг вскочит, начинает

Тибальта звать иль закричит: "Ромео!" —

И упадет опять.

Ромео

О, это имя,

Подобно выстрелу смертельной пули,

Ее убило так же, как вот эта

Проклятая рука — ее родного!

О мой отец, скажи, где поместилось

В моем презренном теле это имя,

Чтоб мне разрушить гнусное жилье!

(Вынимает шпагу.)

Брат Лоренцо

Стой, удержи отчаянную руку.

Мужчина ль ты! Да, с виду ты мужчина,

Но плачешь ты по-женски, а поступки

Гнев зверя неразумный выдают.

Ты — женщина во образе мужчины

Иль дикий зверь во образе обоих.

Ты изумил меня, клянусь святыми.

Благоразумней я тебя считал!

Тибальта ты убил — теперь ты хочешь,

Свершивши над собою злое дело,

Убить себя, убить свою супругу,

Которая живет одним тобой!

Восстал ты против своего рожденья,

И неба, и земли: ведь и рожденье,

И небо, и земля — в тебе самом,

Как три единства. Сразу все погибнет!

Стыдись! Стыдись! Позоришь ты свой образ,

Свою любовь, свой разум; ими щедро

Ты наделен, но сам, как лихоимец,

Не пользуешься всем, как подобает,

Чтоб совершенствовать всегда свой образ,

Свою любовь, свой разум. Образ твой —

Лишь восковая форма, если ты

Отступишься от доблести мужчины.

Любовь твоя — лишь клятвопреступленье,

Коль ты нарушишь клятву и убьешь

Любовь, которую клялся лелеять;

И разум твой, что должен украшать

Твой образ и любовь твою, их только

Испортит неумелым обращеньем:

Как иногда в пороховнице порох

У воина неопытного вспыхнет,

Так вспыхнет от неловкости твоей

То, что тебе должно служить защитой. —

Тебя ж взорвет на воздух. Ну, вставай!

Мужчиной будь! Жива твоя Джульетта,

Из-за кого хотел ты умереть, —

Ведь это счастие! Тибальт тебя

Хотел убить, а ты убил его, —

И это счастие! Закон, что смертью

Грозил тебе, как друг к тебе отнесся

И смерть тебе изгнаньем заменил, —

И это счастие! Ты взыскан небом,

И счастие ласкать тебя готово;

Ты ж дуешься на жизнь и на любовь,

Как глупая, капризная девчонка!

Смотри, таким грозит плохой конец.

Ступай к любимой, как решили мы,

Пройди к ней в комнату, утешь ее,

Но уходи, пока дозор не вышел,

Иль в Мантую не сможешь ты пробраться.

Там будешь жить, пока найдем возможность

Брак объявить, с ним примирить друзей,

У герцога прощенье испросить

И с радостью такой сюда вернуться,

Что в двадцать тысяч раз превысит горе,

Которое сейчас ты ощущаешь.

Ступай, кормилица, скажи синьоре,

Чтоб лечь уговорила всех домашних,

И без того измученных от горя:

Ромео к ней придет.

Кормилица

О господи, всю ночь бы так стояла

Да слушала: вот что ученье значит!

Синьор, я ей скажу, что вы придете.

Ромео

Скажи, скажи, что я готов к упрекам.

Кормилица

Вот, вам она кольцо отдать велела.

Ступайте! Поспешите: ведь уж поздно.

(Уходит.)

Ромео

О, как опять душою ожил я!

Брат Лоренцо

Иди же, доброй ночи. Только помни —

От этого судьба зависит ваша:

Или уйдешь ты до вечерней стражи,

Иль на заре беги переодетым

Ты в Мантую. Найду я твоего

Слугу и буду сообщать тебе

Все то, что здесь хорошего случится.

Прощай, дай руку. Поздно; доброй ночи!

Ромео

Когда б не радости великой зов,

С тобой я век остаться бы готов.

Прости!

Уходят.

СЦЕНА 4

Комната в доме Капулетти.

Входят Капулетти, синьора Капулетти и Парис.

Капулетти

Синьор, все эти грустные событья

Нам помешали подготовить дочь.

Она любила брата очень нежно,

Как я. Ну что ж, родимся мы для смерти!

Уж поздно; к вам она теперь не выйдет.

Признаться, если бы не ваш приход,

Я сам давно лежал бы уж в постели.

Парис

Да, в час беды — как говорить о свадьбе?

Синьора, доброй ночи. Передайте

Привет мой вашей дочери, прошу.

Синьора Капулетти

Охотно. Завтра с ней поговорю.

Сейчас она в плену своей печали.

Капулетти

Синьор, могу вполне ручаться вам

За чувства дочери моей: уверен,

Что будет мне она повиноваться.

Жена, зайди к ней прежде чем ложиться:

Ей о любви Париса ты скажи,

Изволь предупредить ее, что в среду…

Нет, стой: какой сегодня день?

Парис

Синьор,

Сегодня понедельник.

Капулетти

Понедельник?

Вот как! Нет, в среду будет слишком рано.

В четверг. Скажи ей, что ее в четверг

Мы с благородным графом обвенчаем.

Готовы ль вы? По сердцу ль вам поспешность?

Без шума справим свадьбу: двое-трое

Друзей… Тибальт ведь так недавно умер:

Нас могут упрекнуть, что не горюем

Мы об усопшем, если пир задать.

Мы пригласим полдюжины друзей —

И все. — Что скажете о четверге?

Парис

Что я хотел бы, чтоб четверг был завтра.

Капулетти

Ступайте же домой. Итак, в четверг. —

Смотри, зайди к Джульетте перед сном,

Жена, да подготовь ее ты к свадьбе. —

Прощайте, граф. — Эй, дайте света в спальню!

Уже так поздно, что мы скоро сможем

Сказать, что очень рано. — Доброй ночи!

Уходят.

СЦЕНА 5

Сад Капулетти.

Наверху, в окне, видны Ромео и Джульетта.

Джульетта

Ты хочешь уходить? Но день не скоро:

То соловей — не жаворонок был,

Что пением смутил твой слух пугливый;

Он здесь всю ночь поет в кусте гранатном.

Поверь мне, милый, то был соловей.

Ромео

То жаворонок был, предвестник утра, —

Не соловей. Смотри, любовь моя, —

Завистливым лучом уж на востоке

Заря завесу облак прорезает.

Ночь тушит свечи: радостное утро

На цыпочки встает на горных кручах.

Уйти — мне жить; остаться — умереть.

Джульетта

Нет, то не утра свет — я это знаю:

То метеор от солнца отделился,

Чтобы служить тебе факелоносцем

И в Мантую дорогу озарить.

Побудь еще, не надо торопиться.

Ромео

Что ж, пусть меня застанут, пусть убьют!

Останусь я, коль этого ты хочешь.

Скажу, что бледный свет — не утра око,

А Цитии чела туманный отблеск,

И звуки те, что свод небес пронзают

Там, в вышине, — не жаворонка трель.

Остаться легче мне — уйти нет воли.

Привет, о смерть! Джульетта хочет так.

Ну что ж, поговорим с тобой, мой ангел:

День не настал, есть время впереди.

Джульетта

Настал, настал! Нет, милый, уходи!

То жаворонок так поет фальшиво,

Внося лишь несозвучность и разлад.

А говорят, что он поет так сладко!

Но это ложь, коль нас он разлучает.

Слыхала я, что жаворонок с жабой

Глазами обменялся 28: ах, когда бы

И голосом он с нею обменялся!

Он нам велит объятья разомкнуть,

Он — вестник дня; тебя он гонит в путь.

Ступай: уж все светлее и светлее.

Ромео

Светлей? А наше горе все темнее.

Кормилица

(за сценой)

Синьора!

Джульетта

Няня!

Входит кормилица.

Кормилица

Джульетта, матушка идет к тебе.

Уж рассвело, — так будьте осторожны.

(Уходит.)

Джульетта

Впусти же день, окно, — а жизнь возьми.

Ромео

Прости, прости! Последний поцелуй —

И я спущусь.

(Спускается из окна.)

Джульетта

Как, ты уже ушел?

Возлюбленный, супруг мой, друг мой нежный!

Смотри же, шли мне вести каждый час.

В одной минуте — много, много дней.

Как по такому счету я состарюсь,

Пока опять Ромео я увижу!

Ромео

(внизу)

Прости! Ловить я буду каждый случай,

Чтобы послать тебе привет, мой ангел.

Джульетта

Ты думаешь, мы свидимся еще?

Ромео

Уверен я; и будут дни печали

Служить предметом сладостных бесед.

Джульетта

Душа моя полна предчувствий мрачных:

Мне чудится — ты там стоишь внизу,

Как будто бы мертвец на дне могилы.

Я плохо вижу — иль ты страшно бледен?

Ромео

И ты бледна, мой ангел. Нашу кровь

Сосет печаль. Прости, моя любовь!

(Уходит.)

Джульетта

Судьба, тебя зовут непостоянной!

Коль это так — что до него тебе?

Ромео — постоянства образец!

Так будь непостоянна; я надеюсь,

Тогда его держать не станешь долго

И мне вернешь.

Синьора Капулетти

(за сценой)

Джульетта, ты не спишь?

Джульетта

Кто там зовет? Синьора мать моя?

Так поздно не легла иль рано встала?

Какой привел ее нежданный повод?

Входит синьора Капулетти.

Синьора Капулетти

Джульетта, что с тобой?

Джульетта

Я нездорова.

Синьора Капулетти

Ты все еще оплакиваешь брата?

Но слезы из могилы не поднимут,

А подняли б, так не вернули б к жизни.

Брось плакать: есть любви избыток в горе,

В избытке ж горя — только недостаток

Благоразумья.

Джульетта

Дайте плакать мне.

Чувствительна моя утрата слишком.

Синьора Капулетти

От слез она чувствительнее будет

И все ж не возвратит тебе того,

О ком ты плачешь.

Джульетта

Чувствуя утрату,

Могу ли не оплакивать я друга?

Синьора Капулетти

Дитя, не так о нем ты плачешь, сколько

О том, что жив злодей, его убийца.

Джульетта

Какой злодей?

Синьора Капулетти

Один злодей — Ромео.

Джульетта

(в сторону)

На сотню миль далек он от злодейства.

(Громко.)

Прости его господь, как я прощаю,

Хоть так никто не ранил сердца мне.

Синьора Капулетти

Да, потому что жив убийца гнусный.

Джульетта

А мне его руками не достать.

О, если б я могла отмстить за брата!

Синьора Капулетти

Не бойся, мы сумеем отомстить.

Дитя, не плачь; я в Мантуе, где скрылся

Беглец презренный, знаю человека:

Он поднесет ему такого зелья,

Что сразу он отправится к Тибальту.

Тогда, надеюсь, будешь ты довольна.

Джульетта

Нет, до тех пор не буду я довольна,

Пока Ромео не увижу… мертвым, —

Так мысль о брате сердце мне терзает.

О, если б человека вы нашли,

Чтоб отнести тот яд, что я смешаю.

Отведавши его, Ромео скоро

Заснет спокойно. О, трепещет сердце

При имени его, и не могу я

Лететь к нему, чтобы излить всю силу

Моей любви к Тибальту — на убийцу!

Синьора Капулетти

Готовь же яд, — найду я человека.

Но с вестью радостной к тебе пришла я.

Джульетта

Как кстати радость в этот скорбный час!

Какие ж вести, матушка, скажите?

Синьора Капулетти

Заботливый родитель у тебя,

Дитя мое: чтоб грусть твою рассеять,

Тебе готовит день такого счастья,

Какого и не ждали мы с тобой.

Джульетта

Дай бог, синьора. Что же это будет?

Синьора Капулетти

А вот, дитя мое: в четверг поутру

Прекрасный, юный, благородный граф

Парис введет тебя во храм Петра

Счастливою и радостной невестой.

Джульетта

Клянусь я храмом и самим Петром,

Что мне не быть счастливою невестой!

Что за поспешность? Я должна венчаться

С тем, кто меня и не просил об этом!

Прошу вас, передайте вы синьору

Отцу, что замуж не хочу. Я лучше

Пошла б за ненавистного Ромео,

Чем за Париса. Вот уж вправду — радость!

Синьора Капулетти

Вот твой отец; сама с ним объясняйся.

Посмотрим, как он примет твой ответ.

Входят Капулетти и кормилица.

Капулетти

Спускается роса с заходом солнца;

Но по уходе бедного Тибальта

Льет ливмя дождь.

Что, девочка-фонтан, ты вся в слезах?

Все ливень? В маленьком и юном теле

Все сразу — море, ветер и ладья!

В твоих глазах, что назову я морем, —

Приливы и отливы горьких слез;

Как утлая ладья, ты утопаешь

В струях соленых; вздохи — это ветер.

Бушуя вперемежку со слезами, —

Коль не настанет штиль, — они потопят

Твое взметаемое бурей тело. —

Жена, сказала ты, что мы решили?

Синьора Капулетти

Да, но она благодарить не хочет.

С могилой бы мне дуру обвенчать!

Капулетти

Как! Объясни мне, объясни, жена!

Не хочет? Как! И не благодарит?

И не гордится? Не почла за счастье,

Что ей, нестоящей, мы подыскали

Достойного такого жениха?

Джульетта

Я не горжусь, что вы его нашли,

Но благодарна, что его искали.

Как мне гордиться тем, что ненавистно?

Но все же я вам благодарна даже

За ненависть, коль от любви она.

Капулетти

Бессмыслица! Что это означает?

"Горда" — и "благодарна", "не желаю" —

И "не горжусь"! Нет, дерзкая девчонка!

Нет, гордость, благодарность — все к чертям!

Ты, неженка, будь к четвергу готова

Отправиться с Парисом в храм Петра —

Иль на вожжах тебя поволоку.

Прочь, дура, прочь, беспутная девчонка!

Прочь, немочь бледная!

Синьора Капулетти

С ума ты сходишь!

Джульетта

Отец мой, умоляю на коленях,

Одно лишь слово дайте мне сказать.

Капулетти

Черт побери, негодная девчонка!

Тварь непокорная! Я говорю:

В четверг пойдешь смирнехонько ты в церковь!

Иль больше мне не смей смотреть в лицо.

Молчать! Не отвечать! Не возражать!

Ох, руки чешутся… А мы жалели,

Жена, что бог одну лишь дочь нам дал!

Я вижу, что и этой слишком много

И что она для нас — одно проклятье.

Прочь, подлая!

Кормилица

Спаси ее господь!

Нехорошо так говорить, синьор.

Капулетти

Эй, умница, попридержи язык!

Советчица, толкуй с бабьем! Ступай!

Кормилица

Что ж я плохого говорю?

Капулетти

Ну, с богом!

Кормилица

И слова не скажи?

Капулетти

Молчи ты, дура!

За чаркой с кумушками проповедуй!

Нам это ни к чему.

Синьора Капулетти

Ты слишком вспыльчив.

Капулетти

Клянусь душою, тут с ума сойдешь:

Днем, ночью, дома, в обществе, за делом

И за игрой — одной моею было

Заботою — найти ей жениха.

И вот, нашел из герцогского рода,

Богат, красив, воспитан превосходно,

Все говорят — прекрасных полон свойств,

Сложен — как лучше быть нельзя мужчине.

И вот, имей плаксивую девчонку,

Пустую куклу, что в такой удаче

Изволит отвечать: "не выйду замуж",

"Я не желаю", "я любви не знаю",

"Я слишком молода", "прошу прощенья"!

Не выйдешь замуж? Как тебе угодно!

Пасись, где хочешь, только вон из дома!

Смотри, обдумай, я ведь не шучу.

Коль ты моя — отдам тебя ему,

А не моя, так убирайся к черту!

Хоть нищенствуй, подохни под забором —

Клянусь, ты будешь для меня чужой.

Мое добро тебе не будет в помощь.

Так поразмысли: клятву я сдержу!

(Уходит.)

Джульетта

Ужели в небесах нет милосердья,

Чтоб в глубину тоски моей взглянуть?

Родная, не гони меня, молю!

Отсрочь мой брак на месяц, на неделю;

А нет — мне ложе брачное готовьте

В том темном склепе, где лежит Тибальт.

Синьора Капулетти

Не говори со мной — я не отвечу.

Как хочешь, поступай: ты мне не дочь.

(Уходит.)

Джульетта

О боже мой! Кормилица, что делать?

Супруг мой на земле, а клятва — в небе.

Как ей вернуться на землю, пока

Супруг мой не вернет ее мне с неба,

Покинув землю? Дай совет! Утешь!

Увы, увы, как могут небеса

Терзать такое слабое созданье,

Как я? Хоть чем-нибудь порадуй, няня!

Ужель нет утешенья?

Кормилица

Есть, конечно.

Ромео изгнан; об заклад побьюсь —

Он не вернется требовать тебя,

А если и вернется, — только тайно,

И если уж так дело обстоит,

Я полагаю — выходи за графа.

Вот славный кавалер!

Пред ним Ромео — кухонная тряпка.

Орлиный глаз, зеленый, быстрый. Верь,

С таким супругом будет больше счастья.

Он — лучше; ну, а если и не лучше, —

Тот умер или все равно, что умер:

Живи он даже здесь — тебе нет пользы.

Джульетта

И это ты мне говоришь от сердца?

Кормилица

И от души! Иль бог меня убей.

Джульетта

Аминь!

Кормилица

Что?

Джульетта

Ты утешила прекрасно,

Ступай и матушке скажи, что я

К духовнику покаяться пошла

В том, что отца так сильно рассердила,

И получить прощение грехам.

Кормилица

Скажу, скажу. Вот это так умно!

(Уходит.)

Джульетта

Проклятая старуха, злобный дьявол!

Где хуже грех? Подучивать меня

Нарушить верность моему супругу

Или вот так хулить его устами,

Которыми расхваливала раньше

Сто тысяч раз? Советчица, ступай!

Тебя из сердца изгоню навек!

Пойду к духовнику я за советом:

Быть может, он предотвратит беду;

А нет — я силы умереть найду.

(Уходит.)

АКТ IV

СЦЕНА 1

Келья брата Лоренцо.

Входят брат Лоренцо и Парис.

Брат Лоренцо

В четверг, синьор? Какой короткий срок!

Парис

Отец мой, Капулетти29 так желает;

Не мне его поспешность замедлять.

Брат Лоренцо

Но неизвестны вам невесты чувства.

Путь не прямой. Он мне не по душе!

Парис

Она без меры плачет о Тибальте,

С ней о любви не мог я говорить:

В приюте слез Венера не смеется.

Но кажется отцу ее опасным,

Что так она печали предается,

И мудро он решил наш брак ускорить,

Чтоб наводненье слез остановить.

Способствует тоске уединенье;

Ей станет легче в обществе супруга, —

Вот в чем такой поспешности причина.

Брат Лоренцо

(в сторону)

О, если бы не знал я той причины,

Что нам велит замедлить этот брак!

(Громко.)

Но вот сюда идет сама синьора.

Входит Джульетта.

Парис

Я счастлив встретить здесь мою супругу!

Джульетта

Да, если я смогу вам стать супругой.

Парис

Так будет, быть должно: в четверг — наш брак.

Джульетта

Что быть должно, то будет.

Брат Лоренцо

Это так.

Парис

Пришли вы исповедаться отцу?

Джульетта

Ответив, исповедалась бы вам.

Парис

Не скройте от него любви ко мне.

Джульетта

Признаюсь вам, что я люблю его.

Парис

И также, что вы любите меня?

Джульетта

Цены в моем признанье будет больше,

Коль не скажу вам этого в лицо.

Парис

Твое лицо от слез так изменилось,

Бедняжка!

Джульетта

Слез не велика победа:

И раньше было мало в нем красы.

Парис

Ты хуже слез вредишь ему словами.

Джульетта

Но правда ведь не клевета, синьор;

И говорю я о моем лице.

Парис

Оно — мое; ты ж на него клевещешь.

Джульетта

Возможно: ведь оно уж не мое. —

Святой отец, свободны вы сейчас?

Иль, может быть, прийти перед вечерней?

Брат Лоренцо

Свободен я, дочь грустная моя. —

Граф, мы должны наедине остаться.

Парис

О, я мешать не смею благочестью, —

В четверг тебя, Джульетта, разбужу я;

Пока — прими священный поцелуй.

(Целует ее и уходит.)

Джульетта

Запри же дверь — и плачь со мною вместе.

Ни жизни! Ни надежды! Ни спасенья!

Брат Лоренцо

Твоя беда известна мне, Джульетта;

Что делать нам — ума не приложу…

Я слышал, что отсрочка невозможна:

В четверг должна ты стать женою графа.

Джульетта

Не говори об этом, коль не в силах

Придумать, как нам этого избегнуть.

Коль не поможешь мудростью своей,

Так назови мое решенье мудрым —

И мой кинжал пошлет мне избавленье.

Бог нам сердца соединил с Ромео,

Ты наши руки здесь соединил;

И раньше, чем моя рука, тобою

Врученная Ромео, закрепит

Другой союз, иль любящее сердце

Изменит и отдаст себя другому, —

И руку уничтожу я и сердце.

Так пусть мне даст твой многолетний опыт

Немедленный совет: иначе — видишь? —

Между моим несчастием и мною

Борьбу рассудит этот острый нож

И то решит, чему твой ум и годы

Достойного исхода не подыщут.

Не медли же, скорее мне ответь!

Коль средства нет, я жажду умереть.

Брат Лоренцо

О дочь моя, есть слабый луч надежды.

Для этого должна моя решимость

Такой же быть отчаянной, как то,

Что мы хотели бы предотвратить.

Когда — скорей, чем стать женой Париса, —

Убить себя ты хочешь добровольно,

То, может быть, ты испытать решишься

Подобье смерти, чтоб стыда избегнуть.

Коль ты согласна, средство я найду.

Джульетта

Отец, скорей чем стать женой Париса,

Вели мне спрыгнуть со стены той башни,

Пошли меня к разбойникам в вертеп,

В змеиный лог, свяжи одною цепью

С ревущими медведями меня

Иль на всю ночь запри меня в мертвецкой,

Наполненной гремящими костями

И грудами безглазых черепов,

Зарой меня ты в свежую могилу

И с мертвецом в один закутай саван —

Все, все, о чем, лишь слушая, трепещешь,

Все сделаю без страха, чтоб остаться

Возлюбленному верною женой.

Брат Лоренцо

Так вот: иди домой; будь весела

И дай согласье стать женой Париса.

А завтра, в среду, постарайся на ночь

Одна остаться: в эту ночь пускай

Кормилица с тобою не ночует.

Возьми вот эту склянку — и в постели

Ты выпей все до капли; и мгновенно

По жилам разольются у тебя

Дремотный холод и оцепененье,

Биенье пульса сразу прекратится,

Ни теплота, ни вздох не обличат,

Что ты жива, и розы на ланитах

И на устах подернет бледность пепла;

И окна глаз закроются, как будто

От света жизни смерть их заградила;

Все члены, лишены упругой силы,

Застынут, станут мертвенно-недвижны;

И вот в таком подобье страшной смерти

Ты ровно сорок два часа пробудешь,

Чтобы потом проснуться, как от сна.

Итак, когда жених придет поутру,

Чтоб разбудить тебя, ты будешь мертвой.

Тогда тебя, как наш велит обычай,

В наряде брачном и в гробу открытом

Перенесут в старинный склеп фамильный,

Приют последний рода Капулетти.

Я обо всем дам знать письмом Ромео,

Он явится, — с ним вместе ждать мы будем,

Пока проснешься ты, и в ту же ночь

Ромео в Мантую с тобой уедет.

Так спасена ты будешь от позора,

Коль нерешительность и женский страх

Тебе не помешают в смелом деле.

Джульетта

О, дай мне, дай! Не говори о страхе!

Брат Лоренцо

Возьми, ступай. Будь твердой и отважной

В решенье этом. Тотчас же пошлю

Я в Мантую Ромео донесенье.

Джульетта

Любовь, дай сил! Они ж дадут спасенье.

Прости, отец мой!

Уходят.

СЦЕНА 2

Зал в доме Капулетти.

Входят Капулетти, синьора Капулетти, кормилица и двое слуг.

Капулетти

(слуге)

Проси же всех, кто в список помещен.

Первый слуга уходит.

Ты, малый, отправляйся и найми

Десятка два искусных поваров.

Второй слуга

Я вам плохих не подберу, синьор: я посмотрю, облизывают ли они себе пальцы.

Капулетти

И что же ты по этому узнаешь?

Второй слуга

Да как же, синьор, плох тот повар, который не облизывает себе пальцев; так я и не найму таких, которые пальцев не облизывают.

Капулетти

Ступай, ступай.

Второй слуга уходит.

Не знаю, как мы справимся со всем.

Что, дочь моя пошла к духовнику?

Кормилица

Да, синьор.

Капулетти

Ну, может быть, он вразумит ее.

В ней говорит упрямство и строптивость.

Кормилица

Глядите-ка, вот и она вернулась

От исповеди: весело так смотрит!

Входит Джульетта.

Капулетти

Ну что, упрямица? Где ты шаталась?

Джульетта

Там, где я раскаянью научилась

В грехе непослушанья вашей воле.

Святой отец велел мне — на коленях

Молить прощенья. Я молю: простите!

Отныне я покорна вам во всем.

Капулетти

Послать за графом! Известить его!

Я завтра ж утром обвенчаю вас.

Джульетта

С ним встретилась я в келье у Лоренцо

И выразила, как могла, любовь,

Границ приличья не переступая.

Капулетти

Ну вот, я очень рад, прекрасно. Встань.

Вот так и следует. Теперь я должен

Увидеть графа. — Эй, послать за ним! —

Клянусь душою, наш монах — святой:

Весь город наш ему обязан многим.

Джульетта

Кормилица, пойдем ко мне наверх:

Ты мне должна помочь сейчас же выбрать

Наряд, достойный завтрашнего дня.

Синьора Капулетти

До четверга успеете еще.

Капулетти

Нет, нет, ступайте: завтра же вам в церковь.

Джульетта и кормилица уходят.

Синьора Капулетти

Нам невозможно будет все устроить:

Уж ночь почти.

Капулетти

Тсс… Я примусь за дело.

На славу будет все, жена, ручаюсь.

Ступай к Джульетте выбирать наряды.

Не лягу я; оставь меня в покое;

Хозяйкой буду нынче я. — Эй, вы!

Все разбежались? Хорошо: я сам

Пройду к Парису, сообщу ему,

Что свадьба завтра. Отлегло от сердца,

Когда капризница моя смирилась.

(Уходит.)

СЦЕНА 3

Комната Джульетты.

Входят Джульетта и кормилица.

Джульетта

Да, это платье лучше всех. — Теперь,

Кормилица, оставь меня одну:

Всю ночь молиться надо мне, чтоб небо

Моей судьбе печальной улыбнулось:

Ты знаешь ведь, как тяжко я грешна.

Входит синьора Капулетти.

Синьора Капулетти

Хлопочете? Не нужно ль вам помочь?

Джульетта

Нет, матушка: мы выбрали уж все,

Что к завтрашнему дню необходимо.

Прошу, позвольте мне одной остаться.

Пускай кормилица вам помогает:

Я думаю, у вас хлопот немало —

Такая спешка.

Синьора Капулетти

Ну, спокойной ночи,

Ложись и ты: тебе ведь нужен отдых.

Синьора Капулетти и кормилица уходят.

Джульетта

Прощайте! — Свидимся ль еще? Кто знает!

Холодный страх по жилам пробегает

И жизни теплоту в них леденит. —

Верну их, чтоб утешили меня. —

Кормилица! — Нет! Что ей делать здесь?

Одна сыграть должна я эту сцену.

Сюда, фиал!

Что если не подействует напиток?

Ужель придется утром мне венчаться?

Нет! Это помешает. Здесь лежи.

(Кладет рядом с собой кинжал.)

А если яд монах мне дал коварно,

Чтобы убить меня, боясь бесчестья,

Когда б открылось, что меня с Ромео

Уж обвенчал он раньше, чем с Парисом?

Боюсь, что так… Но нет, не может быть:

Известен он своей святою жизнью!

Не допущу такой недоброй мысли.

А если… если вдруг в моем гробу

Очнусь я раньше, чем придет Ромео

Освободить меня? Вот это — страшно!

Тогда могу я задохнуться в склепе.

В чью пасть не проникает чистый воздух,

И до его прихода умереть!

А коль жива останусь — лишь представить

Ужасную картину: смерть и ночь,

Могильный склеп, пугающее место,

Приют, где сотни лет слагают кости

Всех наших предков, где лежит Тибальт

И в саване гниет, где, говорят,

В известный час выходят привиденья…

Что если слишком рано я проснусь?

О боже мой! Воображаю живо:

Кругом — ужасный смрад, глухие стоны,

Похожие на стоны мандрагоры,30

Когда ее с корнями вырывают, —

Тот звук ввергает смертного в безумье…

Что если я от ужаса, проснувшись,

Сойду с ума во тьме и буду дико

Играть костями предков погребенных,

И вырву я из савана Тибальта,

И в исступленьи прадедовской костью,

Как палицей, свой череп размозжу?

Мой бог! Тибальта призрак здесь — он ждет

Ромео, поразившего его

Своим мечом… Стой, стой, Тибальт! — Ромео,

Иду к тебе! Пью — за тебя!

(Выпивает содержимое склянки и падает на постель.)

СЦЕНА 4

Зал в доме Капулетти.

Входят синьора Капулетти и кормилица.

Синьора Капулетти

Возьми ключи и пряностей достань.

Кормилица

Айвы и фиников на кухню просят.

Входит Капулетти.

Капулетти

Живей! Вторые петухи пропели.

Звонили к утрене: уж три часа.

Голубушка, смотри за пирогами;

Припасов не жалей.

Кормилица

Да полно, сударь!

Охота заниматься бабьим делом?

Ложитесь-ка: не спавши ночь, наутро

Вы будете больны.

Капулетти

Э, мало ли мне в жизни приходилось

Из-за пустых причин не спать ночей, —

И никогда я болен не бывал.

Синьора Капулетти

Да, да, ты был порядочным кутилой.

Теперь-то уж я посмотрю за тем,

Чтоб по ночам ты спал.

Синьора Капулетти и кормилица уходят.

Капулетти

Ах, ревность, ревность!

Входят слуги с дровами, корзинами, вертелами и пр.

Первый слуга

Синьор, для кухни что — и сам не знаю.

(Уходит.)

Капулетти

Живей, живей! Возьми посуше дров;

Да Пьетро позови: он скажет где.

Второй слуга

Синьор, и я ведь не без головы, —

Мы вам дрова разыщем и без Пьетро.

Капулетти

Ответ хорош… Веселый подзаборник!

Будь дровяною головой!

Второй слуга уходит.

Светает.

Граф скоро с музыкантами придет, —

Он обещал.

Музыка за сценой.

Да вот уж я их слышу.

Кормилица! Жена! Эй вы! Да где же вы?

Входит кормилица.

Ступай — буди и наряжай Джульетту.

Париса встречу я. Да поскорее!

Поторопись! Жених уже явился.

Поторопись, ты слышишь?

Уходят.

СЦЕНА 5

Спальня Джульетты.

Входит кормилица.

Кормилица

Синьора, а, синьора! А, Джульетта!

Моя овечка! Фу, какая соня!

Синьора! Душенькая моя! Невеста!

Ни слова? Выспаться вперед решила

За всю неделю. Дело: нынче ночью

Уж граф Парис себя побеспокоит,

Чтоб отдыха тебе не дать. Что ж это,

Прости мне бог? Вот крепко как заснула!

Не добудиться. Как же быть? Синьора!

Ну, пусть в постели граф застанет вас:

Уж он сумеет вас поднять, не так ли?

(Отдергивает занавеску.)

Смотрите-ка! Одета, в платье спит! —

Проснитесь же, синьора, — а, синьора? —

О господи помилуй! Умерла!

Ах, ах! Зачем я родилась на свет!

Ах! Аквавиты мне! Синьор! Синьора!

Входит синьора Капулетти.

Синьора Капулетти

Что здесь за шум?

Кормилица

О злополучный день!

Синьора Капулетти

Да что случилось?

Кормилица

Вот! Глядите! Горе!

Синьора Капулетти

О! Жизнь моя, дитя мое, Джульетта!

Проснись! Взгляни! Иль я умру с тобой! —

На помощь! Помогите!

Входит Капулетти.

Капулетти

Не стыдно ль вам? Ведите же Джульетту:

Жених уж здесь.

Кормилица

Увы! Она скончалась!

Мертва, мертва, мертва! Ужасный день!

Синьора Капулетти

Дай поглядеть. Увы! Похолодела!

Застыла кровь, и члены онемели!

С ее устами жизнь давно рассталась.

Смерть, как мороз безвременный, убила

Прекраснейший из всех цветов в саду.

Кормилица

О горький день!

Синьора Капулетти

О страшная беда!

Капулетти

Смерть, взявшая ее, чтоб возроптал я,

Связала мне уста, — и я безмолвен.

Входят брат Лоренцо, Парис и музыканты.

Брат Лоренцо

Готова ли во храм идти невеста?

Капулетти

Готова, да, чтоб больше не вернуться!

(Парису.)

О сын мой, в ночь перед твоею свадьбой

Легла в постель с твоей невестой смерть.

Вот здесь лежит цветок, растленный смертью.

Смерть — вот теперь мне зять, вот мне наследник:

Дочь отняла она. Умру и я!

Богатство, жизнь — я все оставлю смерти.

Парис

О, как я ждал увидеть утра лик!

И что же он глазам моим являет!

Синьора Капулетти

Проклятый, страшный, ненавистный день!

Страшнейший час из всех часов, что время

Встречало в вечном странствии своем!

Одна, одна ведь у меня была,

Единственная радость и утеха!

Жестокой смертью отнята навек!

Кормилица

О горе! Горький, горький, горький день

Из всех, что в этой жизни я видала!

Ужасный день! О ненавистный день!

Чернее дня на свете не бывало!

О горький день! О горький день!

Парис

Обманут, разведен, сражен, убит!

Смерть гнусная, обманут я тобою!

Жестокая! Сразила ты меня!

Любовь моя! О жизнь моя! Но нет —

Не смерть, а лишь любовь и после смерти!

Капулетти

Поруган, оскорблен, казнен, убит!

Ужасное несчастье! Для чего ты

Пришло, — чтобы убить, убить наш праздник?

Дитя мое, дитя! Душа моя!

Ты больше не дитя мое! Мертва!

Увы, она мертва, и вместе с нею

Вся радость сердца умерла навек.

Брат Лоренцо

Довольно, постыдитесь! Вопли горя

Ведь не излечат горя! В милой деве

Имели долю вы — и небеса.

Но вся она теперь досталась небу,

Тем лучше для нее! Не в силах были

Свою вы долю удержать от смерти;

А небо сохранило часть свою:

Небесным счастьем это вы считали —

И плачете теперь, когда она

Возвышена превыше туч, до неба.

Вы плохо любите свое дитя,

Коль ропщете, ее блаженство видя.

В замужестве счастливее не та,

Что долго женщиной живет замужней:

Счастливей та, что рано умерла.

Отрите ваши слезы. Розмарином

Прекрасное ее усыпьте тело

И, как велит обычай, отнесите

Ее в наряде подвенечном в церковь.

Скорбь — свойство есть природное людей,

Но разум наш смеется лишь над ней.

Капулетти

Увы, наш праздник будет превращен

В обряд печальный пышных похорон.

Звон погребальный музыку заменит,

В поминки обратится брачный пир,

Ликующие гимны — в панихиду.

Венок венчальный — к трупу перейдет.

Все превращенье страшное претерпит!

Брат Лоренцо

Ступайте же, синьор, и вы, синьора,

И граф, и приготовьтесь проводить

Прекрасную усопшую в могилу.

Карает вас небес святая воля.

Пусть ропот ваш не прогневит их боле.

Капулетти с женой, Парис и брат Лоренцо уходят.

Первый музыкант

Что ж, флейты нам убрать, да и убраться?

Кормилица

Да, люди добрые, уж уберите:

Вы видите, какой плачевный случай.

(Уходит.)

Первый музыкант

Хоть и плачевный, заплатить нам надо.

Входит Пьетро.

Пьетро

Музыканты, ах, музыканты! Если вы хотите, чтоб я остался жив, — сыграйте вы мне "Радость сердца".

Первый музыкант

Почему "Радость сердца"?

Пьетро

Ах, музыканты! Потому, что мое сердце само наигрывает: "Как сердце печали полно!" Сыграйте-ка мне какую-нибудь развеселую песенку, вроде элегии, чтобы меня утешить.

Первый музыкант

Какие теперь песенки! Тут не до песенок.

Пьетро

Так вы не желаете?

Первый музыкант

Нет.

Пьетро

А я бы вам здорово отплатил.

Первый музыкант

Чем же бы ты это нам отплатил?

Пьетро

Разумеется, не деньгами, а тоже песенкой. И я ведь могу быть музыкантом.

Первый музыкант

Скорее я могу быть лакеем.

Пьетро

Тогда твоя башка отведает моего лакейского ножа. Что это еще за крючки такие? Я вас сейчас на все лады перефасолю.

Первый музыкант

Если ты перефасолишь, твое дело пойдет на лад.

Второй музыкант

Убери-ка свой острый нож; лучше покажи нам свой острый ум.

Пьетро

Ладно. Я покажу вам свой острый ум и без ножа вас зарежу. Ну-ка, отвечайте, как подобает разумным людям:

"Коль изнывает грудь от муки

И душу думы грустные мрачат,

То музыки серебряные звуки…"

Почему "серебряные звуки"? Почему "музыки серебряные звуки"? Что скажешь, Симон-Смычок?

Первый музыкант

Ясное дело: потому, что звон серебра очень приятен.

Пьетро

Недурно. А ты что скажешь, Гуго-Гудок?

Второй музыкант

Я скажу: потому серебряные звуки, что музыканты играют за серебро.

Пьетро

Тоже недурно. А ты что скажешь, Джемс-Дудка?

Третий музыкант

Ей-богу, не знаю, что сказать.

Пьетро

Ну, тебя я помилую: ты ведь только певец. Я за тебя отвечу. Потому "серебряные", что музыканты редко получают за свою игру золото.

"То музыки серебряные звуки

Мне быстро горе облегчат".

(Уходит.)

Первый музыкант

Вот проклятый проходимец!

Второй музыкант

Повесить бы его, негодяя! Пойдем-ка в дом: подождем погребального шествия и останемся пообедать.

Уходят.

АКT V

СЦЕНА 1

Улица в Мантуе.

Входит Ромео.

Ромео

Коль можно верить сновиденьям сладким,

Мне сны мои предсказывают радость.

В груди моей — как царь на троне — сердце.

Весь день меня какой-то дух уносит

Ввысь над землею в радостных мечтах.

Мне снилось, что меня моя супруга

Нашла умершим. Что за странный сон,

Где мертвецу дана возможность мыслить!

И вот она горячим поцелуем

Такую жизнь в уста мои вдохнула,

Что ожил я и сделался царем.

Как сладостно владеть самой любовью,

Коль тень ее уже богата счастьем.

Входит Бальтазар.

Ах, вести из Вероны! Бальтазар!

Привет! Привез письмо ты от Лоренцо?

Ну, как синьора? Батюшка здоров ли?

Здорова ли моя Джульетта? Если

Ей хорошо, дурного быть не может!

Бальтазар

Ей хорошо, дурного быть не может!

Синьоры тело в склепе Капулетти,

Бессмертная ж душа — на небесах.

Я видел сам, как в склеп ее несли,

И тотчас же помчался к вам с вестями.

Простите мне, что так они печальны.

Ромео

Так вот что! Звезды, вызов вам бросаю! —

Беги в мой дом. Дай мне чернил, бумаги

И лошадей найми: я еду в ночь.

Бальтазар

Синьор мой, умоляю, успокойтесь;

Вы бледны, ваш безумный взгляд сулит

Недоброе.

Ромео

Молчи, ты в заблужденье.

Ступай и сделай все, что я велел.

Ты не привез письма мне от монаха?

Бальтазар

Нет, мой синьор.

Ромео

Ну все равно, — ступай

И лошадей найми. Приду я скоро.

Бальтазар уходит.

С тобой, Джульетта, лягу в эту ночь.

Где средство взять? Как скоро злая мысль

Является несчастному на помощь.

Мне вспомнился аптекарь: он живет

Поблизости; его недавно видел;

В лохмотьях жалких и с угрюмым видом

Он травы разбирал, худой, несчастный,

Изглоданный жестокой нищетой.

В его лавчонке жалкой черепаха

Висела, и набитый аллигатор,

И кожи всяких страшных рыб;31 на полках

Склад нищенский пустых коробок, склянок,

Зеленых глиняных горшков, бечевок,

Семян, засохших розовых пастилок —

Убого красовался напоказ.

Ту нищету заметив, я подумал:

Будь человеку нужен яд смертельный,

Который в Мантуе запрещено

Под страхом смерти продавать, — вот этот

Несчастный плут его б, наверно, продал.

Мысль эта предвосхитила потребность;

И этот-то бедняк продаст мне яду.

Мне помнится, его домишко здесь.

Сегодня праздник, — заперта лавчонка.

Эй, эй, аптекарь!

Выходит из лавки аптекарь.

Аптекарь

Кто зовет так громко?

Ромео

Поди сюда. Ты беден, вижу я.

Бери, вот сорок золотых. За них

Продай мне драхму яду, но такого,

Чтоб он мгновенно разлился по жилам,

Чтоб мертвым пал тот, кто измучен жизнью.

И отлетел бы дух его от тела

С той быстротой, с какой зажженный порох

Из грозной пасти пушек вылетает.

Аптекарь

Есть много у меня смертельных зелий,

Но за продажу ядов, мой синьор,

Законы Мантуи карают смертью.

Ромео

Ты гол и нищ — и так боишься смерти?

Я вижу голод на щеках увядших.

В глазах — немую скорбь и угнетенность,

А за спиной — презрение и бедность.

Не друг тебе — весь мир, не друг — закон.

Когда такого в мире нет закона,

Чтобы тебя богатым сделал он, —

Брось нищету, нарушь закон, бери.

Аптекарь

Не воля соглашается, а бедность.

Ромео

Я бедности твоей плачу — не воле.

Аптекарь

Всыпь этот порошок в любую жидкость

И выпей все. Имей ты больше сил,

Чем двадцать человек, — умрешь мгновенно.

(Дает ему яд.)

Ромео

Вот золото, возьми. Для душ людских

В нем яд похуже. В этом жалком мире

Оно убийств куда свершает больше,

Чем эта смесь несчастная твоя,

Которую ты продавать боишься.

Не ты мне — я тебе сейчас дал яду.

Прощай! Купи еды и потолстей!

Не яд с собой — лекарство я возьму

К Джульетте в склеп. Прибегну там к нему!

Уходят.

СЦЕНА 2

Келья брата Лоренцо.

Входит брат Джованни.

Брат Джованни

Смиренный францисканец, брат, где ты?

Входит брат Лоренцо.

Брат Лоренцо

Я слышу голос доброго монаха

Из Мантуи… Ну, что сказал Ромео?

Иль пишет он? Давай скорей письмо.

Брат Джованни

Пошел искать я спутника себе,

Из нашего же ордена монаха,

Что в городе здесь навещал больных;

Нашел его, но городская стража,

Подозревая, что мы были в доме,

Заразою чумною пораженном,

Вход запечатав, задержала нас.

Так в Мантую попасть не удалось нам.

Брат Лоренцо

Но кто ж отвез мое письмо Ромео?

Брат Джованни

Его послать не мог я: вот оно;

Я не нашел, с кем возвратить тебе:

Так все боялись роковой заразы.

Брат Лоренцо

Жестокий рок! Клянусь я нашим братством,

Письмо то было чрезвычайно важно,

И то, что не доставлено оно, —

Грозит большой бедой. Ступай же, брат,

Сыщи железный лом и прямо в келью

Мне принеси.

Брат Джованни

Брат, принесу немедля.

(Уходит.)

Брат Лоренцо

Мне одному пойти придется в склеп.

Джульетта через три часа проснется.

О, заслужу я горькие упреки,

Что не сумел Ромео известить!

Но в Мантую опять я напишу,

Ее же в келье у себя я спрячу.

О бедный труп живой в приюте мертвых!

(Уходит.)

СЦЕНА 3

Кладбище, склеп Капулетти.32

Входят Парис и его паж, несущий цветы и факел.

Парис

Дай факел, мальчик. Отойди подальше.

Иль нет, — задуй, а то меня увидят.

Ступай же в чащу тисовых деревьев,

Ложись там и к земле приникни ухом,

Так, чтоб малейший шаг по этой почве,

Нетвердой, рыхлой от рытья могил,

Услышал ты; тогда погромче свистни —

Я буду знать, что кто-нибудь идет.

Дай мне цветы. Исполни, что сказал я.

Паж

(в сторону)

Мне страшно оставаться одному на кладбище, но все же я решусь.

(Уходит.)

Парис

Цветы — цветку на брачную кровать.

Увы, твой балдахин — земля и камни.

Когда воды не хватит поливать,

То для цветов даст влагу слез тоска мне.

Мне каждой ночью будет долг святой

Носить цветы и плакать над тобой.

Паж свистит.

Входят Ромео и Бальтазар с факелами и ломом.

Ромео

Подай мне заступ и железный лом,

Возьми письмо и завтра рано утром

Вручи его ты моему отцу.

Дай факел мне. Смотри, под страхом смерти,

Что б ты ни увидал и ни услышал, —

Стой вдалеке и мне не смей мешать.

Затем хочу сойти в обитель смерти,

Чтоб увидать еще мою супругу;

Но главное — чтоб снять с ее руки

Бесценный перстень. Он необходим мне

Для важной цели. Уходи теперь.

Но если ты подсматривать посмеешь,

Выслеживать, что я здесь буду делать, —

Клянусь, я разорву тебя на части

И кладбище голодное усею

Останками твоими. Место, время,

Мое решенье — грозны и зловещи;

Они ужаснее, чем тигр голодный,

Они грозней, чем бурный океан.

Бальтазар

Я ухожу, синьор, я повинуюсь.

Ромео

Ты этим мне свою любовь докажешь.

Возьми.

(Дает ему деньги.)

Живи, будь счастлив и прощай.

Бальтазар

(в сторону)

Я все же спрячусь здесь: меня страшит

И замысел его и грозный вид.

(Уходит.)

Ромео

Проклятая утроба, чрево смерти,

Пожравшее прекраснейшее в мире!

Я пасть твою прогнившую раскрою

И накормлю тебя еще — насильно.

(Выламывает дверь склепа.)

Парис

Как, это изгнанный гордец Монтекки!

Моей невесты брата он убил;

Она же, это нежное созданье, —

Как слышал я, — от горя умерла.

Сюда пришел он, верно, надругаться

Над милым прахом. Я схвачу его!

(Выходит вперед.)

Брось твой преступный замысел, Монтекки!

Ужели месть живет и после смерти?

Ты осужден — тебя я арестую.

Иди за мной: ты должен умереть.

Ромео

Да, должен, и затем пришел сюда.

О милый юноша, не искушай

Отчаянья души моей — беги.

Оставь меня, подумай об умерших;

Пусть это устрашит тебя. Молю.

Не вовлекай меня ты в новый грех.

Тебя люблю я больше, чем себя:

Я лишь против себя вооружился.

Беги отсюда и скажи потом:

Он спас меня в безумии своем.

Парис

Я презираю все твои мольбы.

Злодей! Тебя на бой я вызываю.

Ромео

Ты хочешь драться? Берегись же, мальчик!

Они дерутся.

Паж

Мой бог, дерутся! Побегу за стражей.

(Убегает.)

Парис

(падая)

О, я убит! Когда ты милосерден —

Вскрой склеп и положи меня с Джульеттой.

(Умирает.)

Ромео

Я обещаю. — Погляжу в лицо.

Как! Родственник Меркуцио! Граф Парис!

Что говорил слуга мой по дороге,

Когда его я слушал, не внимая?

Как будто был Парис — жених Джульетты, —

Сказал он так, иль это мне приснилось?

Иль, слушая о ней, в своем безумье

Вообразил я это? Дай же руку,

Товарищ мой, записанный со мною

В одной и той же книге злой судьбы!

Я схороню твой прах в могиле пышной.

В могиле? Нет, в чертоге лучезарном.

О юноша, ведь здесь лежит Джульетта,

И эти своды красота ее

В блестящий тронный зал преображает.

(Кладет Париса в склеп.)

Лежи здесь, смерть: тебя мертвец хоронит.

Нередко люди в свой последний час

Бывают веселы. Зовут сиделки

Веселье это "молнией пред смертью",

Ужели это "молния" моя? —

О ты, любовь моя, моя супруга?

Смерть выпила мед твоего дыханья,

Но красотой твоей не овладела.

Ты не побеждена. Еще румянец

Красой уста и щеки озаряет,

И смерти знамя бледное не веет. —

И ты, Тибальт, здесь в саване кровавом.

Что больше мог бы для тебя я сделать,

Чем этой же рукой, убившей юность

Твою, убить и твоего врага?

Прости мне, брат! О милая Джульетта!

Зачем ты так прекрасна? Можно думать,

Что смерть бесплотная в тебя влюбилась,

Что страшное чудовище здесь прячет

Во мраке, как любовницу, тебя!

Так лучше я останусь здесь с тобой:

Из этого дворца зловещей ночи

Я больше не уйду; здесь, здесь останусь,

С могильными червями, что отныне —

Прислужники твои. О, здесь себе

Найду покой, навеки нерушимый;

Стряхну я иго несчастливых звезд

С моей усталой плоти! — Ну, взгляните —

В последний раз, глаза мои! Вы, руки,

В последний раз объятия раскройте!

А вы, мои уста, врата дыханья, —

Священным поцелуем закрепите

Союз бессрочный со скупою смертью!

Сюда, мой горький спутник, проводник

Зловещий мой, отчаянный мой кормчий!

Разбей о скалы мой усталый челн! —

Любовь моя, пью за тебя!

(Пьет.)

О честный

Аптекарь! Быстро действует твой яд.

Вот так я умираю с поцелуем.

(Умирает.)

Входит с другой стороны кладбища брат Лоренцо с фонарем, ломом и заступом.

Брат Лоренцо

Святой Франциск, мне помоги! Все время

Я старыми ногами спотыкаюсь

О насыпи могильные. — Кто тут?

Бальтазар

(выступая вперед)

Свой человек, вам хорошо знакомый.

Брат Лоренцо

Спаси вас бог! Скажите мне, чей факел

Я вижу там, что свет дарит напрасно

Одним червям и черепам безглазым?

Огонь сияет в склепе Капулетти…

Бальтазар

Да, мой отец; и там мой господин,

Любимый вами.

Брат Лоренцо

Кто такой?

Бальтазар

Ромео!

Брат Лоренцо

Давно ль он здесь?

Бальтазар

Уж добрых полчаса.

Брат Лоренцо

Войдем со мною в склеп.

Бальтазар

Отец, не смею;

Мой господин не знает, что я здесь;

Он угрожал мне страшной смертью, если

Я здесь останусь, чтоб следить за ним.

Брат Лоренцо

Останься, я пойду один. Мне жутко:

Предчувствую ужасную беду.

Бальтазар

Я спал под тисом здесь, и мне приснилось,

Что господин мой с кем-то здесь сражался,

Что он убил противника.

Брат Лоренцо

(подходит к склепу)

Ромео!

Увы! Но чья же обагряет кровь

Ступени этой каменной могилы?

Кем брошены кровавые мечи

Здесь, на пороге вечного покоя?

(Входит в склеп.)

Ромео — бледный как мертвец! Парис!

И весь в крови! Какой недобрый час

Виною этих роковых событий?

Джульетта просыпается.

Она пошевелилась.

Джульетта

Ах, отец мой!

Мой утешитель! Где же мой супруг?

Я помню все, и где я быть должна.

И вот я здесь. Но где же мой Ромео?

Шум за сценой.

Брат Лоренцо

Шум слышу я. Уйдем же из гнезда

Заразы, смерти, тягостного сна.

Противиться нельзя нам высшей воле:

Надежды все разрушены. Идем!

У ног твоих лежит супруг твой, мертвый;

И с ним Парис. Идем, идем, я скрою

Тебя в обители святых монахинь.

Не спрашивай, бежим, уж близко стража.

Бежим, Джульетта, медлить мне нельзя.

Джульетта

Иди, иди же. Здесь останусь я.

Брат Лоренцо уходит.

Что вижу я! В руке Ромео склянка!

Так яд принес безвременную смерть.

О жадный! Выпил все и не оставил

Ни капли милосердной мне на помощь!

Тебя я прямо в губы поцелую.

Быть может, яд на них еще остался, —

Он мне поможет умереть блаженно.

(Целует Ромео.)

Уста твои теплы.

Первый стражник

(за сценой)

Веди нас, мальчик.

Джульетта

Сюда идут? Я поспешу. Как кстати —

Кинжал Ромео!

(Хватает кинжал Ромео.)

Вот твои ножны!

(Закалывает себя.)

Останься в них и дай мне умереть.

(Падает на труп Ромео и умирает.)

Входит стража с пажом Париса.

Паж

Здесь это было — где пылает факел.

Первый стражник

Кровь на земле! — Эй, обыскать кладбище!

Ступайте. Всех, кто встретится, хватайте.

Несколько стражников уходят.

Нашли мы место страшных происшествий;

Но верную причину всех несчастий

Без следствия узнать нам невозможно.

Часть стражи возвращается с Бальтазаром.

Второй стражник

Вот, мы слугу Ромео здесь нашли.

Первый стражник

Пока его под стражею держите.

Другая часть стражи возвращается с братом Лоренцо.

Третий стражник

Вот тут монах — дрожит, вздыхает, плачет.

При нем нашли и взяли заступ с ломом,

Когда он шел с того конца кладбища.

Первый стражник

Да, здесь улика. Задержать монаха.

Входят герцог и свита.

Герцог

Что за несчастье рано так случилось,

Чтобы смутить наш утренний покой?

Входят Капулетти, синьора Капулетти и другие.

Капулетти

Что тут за шум и крики? Что случилось?

Синьора Капулетти

На улицах народ кричит: "Ромео!" —

"Джульетта!" — "Граф Парис!" — и все бегут

В ту сторону, где наш фамильный склеп.

Герцог

Какой здесь ужас нам смущает слух?

Первый стражник

Вот, государь; здесь граф лежит убитый,

Ромео мертвый и Джульетта рядом.

Покойница еще совсем тепла,

Она, как видно, только что убита.

Герцог

Немедленно ищите, разузнайте,

Как страшные убийства совершились!

Первый стражник

Вот здесь монах; а здесь — слуга Ромео,

При них нашли орудия для взлома.

Капулетти

О небеса! Взгляни, жена моя,

Как наша дочь здесь истекает кровью!

Кинжал ошибся! Вот его жилище.

Висит пустым на поясе Ромео,

А он попал в грудь дочери моей!

Синьора Капулетти

О, эта смерть, как погребальный звон,

Зовет меня в холодную могилу!

Входят Монтекки и другие.

Герцог

Сюда, Монтекки! Встал ты нынче рано,

Чтоб увидать, как рано лег твой сын.

Монтекки

Сегодня в ночь жена моя скончалась —

О сыне грусть свела ее в могилу.

Какая скорбь еще мне угрожает

На склоне лет?

Герцог

Взгляни — и ты увидишь.

Монтекки

Мой сын! Зачем же ты забыл приличье

И ранее отца спешишь в могилу?

Герцог

Замкни уста отчаянью на время,

Пока не разъяснили мы событий —

Источник их, начало и конец.

Тогда вождем я стану вашей скорби,

Опорой вам до смерти; а пока

Пускай печаль терпенью покорится.

Я допрошу всех тех, кто в подозренье.

Брат Лоренцо

Я больше всех быть должен в подозренье,

Хоть меньше всех для этого гожусь.

Но час и место — все против меня

В убийствах этих. Я стою пред вами,

Чтоб обвинять себя и оправдаться, —

Свой обвинитель и защитник вместе.

Герцог

Так говори скорее все, что знаешь.

Брат Лоренцо

Я буду кратким. Дней моих остаток

Короче, чем рассказ об их несчастьях.

Ромео, что лежит здесь мертвый, был

С покойною Джульеттою обвенчан:

Она была ему женой законной;

Я их венчал. День тайного их брака

Был для Тибальта роковым; в тот день

Был из Вероны изгнан новобрачный;

О нем — не о Тибальте — были слезы.

Вы, чтоб ее избавить от печали,

Решили с графом обвенчать насильно;

Тогда она пришла ко мне в тоске,

С безумным взором и меня молила

От двоемужия спасти ее —

Не то себя убить грозила тут же.

Тогда я ей, руководясь наукой,

Дал сонного питья; его лишь выпив,

Она мгновенно погрузилась в сон,

Подобный смерти. Я послал к Ромео,

Чтоб он ее из временной могилы

Освободить явился к той минуте,

Как перестанет действовать питье.

Но мой посол случайно был задержан

И возвратил вчера мое письмо.

Тогда один, в тот час, когда проснуться

Должна была она, сюда пришел я,

Чтобы ее из склепа увести;

Хотел ее в своей я спрятать келье

И отвезти ее потом к Ромео.

Когда ж сюда пришел я — за минуту

До пробуждения ее, — увидел,

Что мертвыми лежат передо мной

Ромео верный и Парис достойный.

Она проснулась. Я ее молил

Уйти со мной и покориться небу.

Но шум меня заставил склеп покинуть,

Она ж в отчаянье не захотела

Пойти со мной и, как я полагаю,

Покончила с собой. Вот все, что знаю.

Кормилице был брак ее известен.

И если я отчасти хоть виновен

Во всем, — пускай жизнь старая моя

Падет немного раньше срока жертвой

Суровейшего нашего закона.

Герцог

Твое всегда мы знали благочестье, —

Но где слуга Ромео? Что он скажет?

Бальтазар

Я господину весть принес о смерти

Джульетты, и из Мантуи тогда же

Он кинулся сюда — и прямо к склепу.

Письмо отцу велел вручить он утром,

А в склеп спускаясь, угрожал мне смертью,

Коль одного его я не оставлю.

Герцог

Дай мне письмо — я сам его прочту, —

Где графа паж, сюда приведший стражу?

>Паж Париса подходит к герцогу.

Скажи, что делал здесь твой господин?

Паж

Принес цветов на гроб своей невесты,

А мне велел подальше отойти,

Вдруг кто-то с факелом явился к склепу.

Тут господин мой выхватил свой меч —

И я скорее побежал за стражей.

Герцог

Письмо рассказ монаха подтверждает,

Теченье их любви и весть о смерти;

И дальше пишет он о том, что яду

У нищего аптекаря купил

И в склеп пришел, чтоб лечь с Джульеттой рядом. —

А где ж враги — Монтекки, Капулетти?

Вас бич небес за ненависть карает,

Лишив вас счастья силою любви!

А я за то, что ваш раздор терпел,

Утратою родных наказан также.

Капулетти

О брат Монтекки, дай свою мне руку.

Вот вдовья часть Джульетты; я другой

Просить не стану.

Монтекки

Дам тебе я больше:

Из золота ей статую воздвигну.

Пусть людям всем, пока стоит Верона,

Та статуя напоминает вновь

Джульетты бедной верность и любовь.

Капулетти

Ромео статую воздвигну рядом:

Ведь оба нашим сгублены разладом.

Герцог

Нам грустный мир приносит дня светило —

Лик прячет с горя в облаках густых.

Идем, рассудим обо всем, что было.

Одних — прощенье, кара ждет других.

Но нет печальней повести на свете,

Чем повесть о Ромео и Джульетте.

Уходят.

"РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА"

Трагедия эта при жизни Шекспира была издана три или четыре раза — в 1597, 1599, 1609 годах и еще один раз, неизвестно в каком году, прежде чем она была включена в F (фолио) 1623 года. Ввиду чрезвычайной краткости текста первого издания (2232 строки вместо 3007 строк второго издания) долгое время думали, что это две последовательные редакции пьесы, принадлежащие самому Шекспиру, который после 1597 года сам переделал свою трагедию, расширив ее. Но затем было выяснено, что Q (кварто) 1597 года является "воровским", сильно изувеченным и сокращенным изданием, к которому Шекспир не имел никакого отношения. Вероятно, пьеса возникла на несколько лет раньше ее первого издания; об этом говорят неровность ее стиля, обилие эвфуизмов и целый ряд других стилистических признаков, указывающих на раннюю манеру Шекспира. Полной определенности тут нет, но большинство критиков датируют пьесу 1595 годом или даже ранее.

Еще больше, нежели значительное число прижизненных изданий, о популярности пьесы в шекспировские времена свидетельствует то, что в фолио 1623 года, находившемся в читальном зале Оксфордского университета, наиболее замусолены уголки страниц, содержащих данную трагедию, и из них те, где напечатана ночная сцена свидания (III, 5).

История юной любви двух отпрысков враждующих домов, кончающаяся трагически вследствие случайного рокового недоразумения, много раз обрабатывалась уже в древней литературе, и тема эта была хорошо известна Шекспиру хотя бы по истории Пирама и Фисбы, забавно использованной им в "Сне в летнюю ночь". Но в данном случае, как показывает итальянская оболочка трагедии, эта тема была взята им из новелл и драм итальянского Возрождения.

Самая ранняя из сохранившихся обработок этого сюжета, крайне популярного в ренессансной Италии, принадлежит Мазуччо ("Новелино", 1476 г.; новелла 36), у которого любящие носят еще другие имена и события происходят в Сьене. Но уже у Луиджи да Порто ("История двух благородных любовников", около 1524 г.) действие перенесено в Верону, любящие получили имена Ромео и Джульетта, а кроме того, получили фамильные имена упоминаемых Данте враждующих семей — Монтекки и Капулетти ("Чистилище", VI, 106). В этой форме от да Порто сюжет перешел к Больдери ("Несчастная любовь", 1553), Банделло ("Новеллы", 1554), Луиджи Грото (трагедия "Адриана" изд. 1578 г.) и, наконец, к Джироламо делла Корта, который в своей "Истории Вероны" (1594-1596) выдает эту повесть за истинное происшествие. Вероятно, вскоре после этого и была сфабрикована явно поддельная гробница Ромео и Джульетты, которую до сих пор показывают в Вероне туристам.

Рассказ Банделло послужил основой для драмы Лопе де Вега "Кастельвины и Монтесы" (около 1600 г.), а, кроме того, французский перевод его, сделанный Пьером Буато ("Трагические истории", 1599), был в свою очередь переведен на английский язык Пейнтером в его "Дворце наслаждений" (1565-1567) и свободно обработан в обширной поэме (более 3 000 стихов) Артура Брука "Ромео и Джульетта" (1562). Именно последняя и послужила Шекспиру главным, а может быть, даже единственным источником для его пьесы. Правда, сам Брук сообщает, что он уже видел на сцене пьесу на этот сюжет. Если принять это свидетельство за чистую монету, можно было бы предположить, что трагедия Шекспира восходит не к поэме Брука, а является переработкой упоминаемой им пьесы. Но беглость его упоминания оставляет неясным, где он ее видел и не была ли эта пьеса итальянской (вроде трагедии Грото), или, быть может, даже латинской (у самого Брука герой носит латинскую форму имени — Romeus). Да и не является ли эта пьеса просто выдумкой Брука? Не забудем, что в эту эпоху лучшей рекомендацией какой-либо истории все еще была (как и в средние века) не новизна ее, а именно ссылка на то, что она уже рассказывалась раньше. Проще и естественнее поэтому допустить, что именно и только поэма Брука, с которой пьеса совпадает и в целом и во множестве деталей, послужила источником последней.

Но в то время как поэма Брука представляет собой тягучее и мало художественное произведение, Шекспир создал из того же самого материала подлинный шедевр. Он внес в свой образец ряд новых лирических и патетических черт, углубил или переосмыслил большинство характеров персонажей, привнес удивительно яркие нежные краски и в результате этого придал всей истории совсем иной характер, чем тот, какой она имела у Брука и, добавим, у большинства старых итальянских авторов.

Начнем с внешних, но очень глубоких по смыслу черт. Тогда как у Брука действие длится девять месяцев и влюбленные целых три месяца наслаждаются своим счастьем, у Шекспира действие уложено всего в пять дней (по точным, заботливо им расставленным указаниям, от воскресенья до пятницы), и блаженство влюбленных длится лишь несколько часов. Отсюда — чрезвычайная стремительность действия, подчеркивающая пылкость чувств. В связи с этим Шекспир перенес время событий с зимы на июль месяц, когда от южного зноя страсти — как любовь, так и ненависть — еще более разгораются (см. слова Бенволио в самом начале сцены — III, 1). Еще существеннее то, что Шекспир ввел ряд очень выразительных сцен, которых нет у Брука: последнее прощание любящих на заре (III, 5), вмешательство Тибальта на балу (I, 5) появление Париса в склепе (V, 3) и т. д., очень усиливающих и лиризм и драматизм пьесы. Добавлено также несколько смешных буффонад, оживляющих пьесу и придающих ей колоритность.

Но главное отличие — в основном замысле шекспировской пьесы, имеющем очень мало общего с поэмой Брука. Последняя — никак не ренессансная поэма любви, поэма расцветающей человеческой личности, порывающей с миром косных средневековых норм и борющихся за свое свободное чувство. Правда, Брук изображает любящих не без некоторого сочувствия, но все же в его тягучей поэме ощущается привкус морали покорности и умеренности (морали, которую один немецкий критик середины XIX в. удивительным образом хотел найти и в трагедии Шекспира). Чувство Ромео и Джульетты у него — если и "грех", то, во всяком случае, — чрезмерность и заблуждение, за которые их постигает неизбежная кара. У Шекспира в связи с коренным изменением смысла всей истории соответственно, как мы сейчас увидим, изменены и переосмыслены все главные характеры. Все в его пьесе подчинено идее прославления любви, солнечной и свободной.

Лессинг в "Гамбургской драматургии" (письмо XV) говорит: "Сама любовь диктовала Вольтеру его "Заиру!" — говорит один учтивый и критик довольно любезно. Вернее было бы сказать: галантность. Я знаю только одну трагедию, которую внушила любовь: это "Ромео и Джульетта" Шекспира". И Белинский писал о шекспировской трагедии ("Сочинения Александра Пушкина", статья пятая, 1844): "Пафос шекспировой драмы "Ромео и Джульетта" составляет идея любви, — и потому пламенными волнами, сверкающими ярким светом звезд, льются из уст любовников восторженные патетические речи… Это пафос любви, потому что в лирических монологах Ромео и Джульетты видно не одно только любование друг другом, но и торжественное, гордое, исполненное упоения признание любви, как божественного чувства. В тех монологах Ромео и Джульетты, когда их любви начало угрожать несчастье, бурным потоком изливается энергия раздраженного чувства, вдруг встретившего препятствие своему вольному и широкому разливу".

Но любовь представлена здесь не абстрактно, не как обособленный случай, вне всякой связи с борющимися общественными силами, как продукт и выражение социальных конфликтов данной исторической эпохи. До того времени, когда столкновение общественных сил стало предметом непосредственного изображения в литературе, а нередко даже и после этого, оно выступало в ней в обличье любовного чувства, угнетаемого или раздавленного окружающим обществом. Таков смысл трагической легенды о любви Тристана и Изольды, трагедии Расина "Баязет", любовной темы "Дон Карлоса" Шиллера и целого ряда других произведений, в которых любящие как бы бросают вызов существующему строю и общепринятым законам и нормам, в результате чего они гибнут жертвой господствующих нравов и понятий. То же самое находим мы и в шекспировской трагедии, где несчастная случайность с посланцем-монахом воспринимается читателем лишь как внешняя причина гибели любящих, тогда как истинная, "коренная" причина заключается в атмосфере вражды, окружающей их и принуждающей все время прибегать для спасения своей любви к самым рискованным средствам, из которых не то, так другое, не сегодня, так завтра неизбежно должно привести к катастрофе. Правда, в пьесе наличествует и другая концепция, перешедшая к Шекспиру из современной ему теории трагедии: идея роковой случайности, превратностей, фатальности судьбы человека, в силу тайных, непостижимых причин возносящих его на вершину величия и счастья или ввергающих в пучину бедствий. Следы этой концепции мы видим во многих местах пьесы, особенно в роли Ромео. Собираясь на бал к Капулетти (I, 4), он томится предчувствием беды; когда влюбленные объясняются в любви, Джульеттта (II, 2) просит его не клясться, чтобы это не оказалось дурным предзнаменованием; убив Тибальта, Ромео восклицает: "Судьба играет мной (III, 1); глядя сверху на уходящего в изгнание Ромео, Джульетта говорит: "Душа моя полна предчувствий мрачных!" (III, 5); Лоренцо боится силы их страсти: "Таких страстей конец бывает страшен, и смерть их ждет в разгаре торжества" (II, 6).

И все же не "фатум", не роковая природа их чувства повинны в гибели Ромео и Джульетты, а та обстановка, в которой они оказались, старинная вражда их семей, создавшая невозможные условия, которые привели к гибели этих исключительных по силе и душевной красоте людей. Вся композиция пьесы, все ее ведущие характеры указывают на это. На пять приведенных выше цитат приходится много десятков мест в пьесе, указывающих именно на такой смысл ее. И в свете этих мест названные пять фраз получают другое смысловое значение: это литературный прием (подобный вещим снам, призракам, странным совпадениям), в условной поэтической форме резюмирующий общий характер ситуации, неизбежность надвигающейся катастрофы, но неизбежность закономерную, обусловленную конкретными обстоятельствами.

Старинная вражда двух семей, Монтекки и Капулетти, препятствует браку любящих, которые принадлежат им. Вся зловредность и все бездушие этой слепой, бессмысленной вражды подчеркиваются тем, что никто уже не помнит ее причин. Нигде в пьесе эти причины ни малейшим намеком не обозначены! Оба старика, главы домов, в душе тяготятся этой враждой (см. явное равнодушие к ней старого Монтекки и нахлобучку, которую задает в сцене бала старик Капулетти своему не в меру задорному племяннику). Но вражда не умерла, и всегда находятся горячие головы, особенно из числа молодежи (особенно Тибальт), готовые по любому поводу снова ее разжечь, — и тогда снова льется кровь, снова кипят дикие страсти и нарушается здоровая, нормальная жизнь города.

Это старое, средневековое начало, восходящее корнями еще к дофеодальному институту родовой вражды и кровной мести, напоминает картину эгоистического своеволия феодальных баронов, изображенную в почти одновременно созданных Шекспиром хрониках. И как там, так и здесь носителем здорового начала, пытающимся обуздать этот разгул анархо-феодальных сил, выступает монарх, веронский герцог, обрекший на изгнание всякого, кто возьмется за оружие, возобновив эту старую внутреннюю распрю.

Но есть еще третья сила, более великая и мощная, чем монарх, сила, выразителем воли которой, как представлялось Шекспиру и как грезилось столь многим в XVI-XVII веках, являлся монарх. Это — народ. Не случайно во время очередного уличного побоища между приверженцами обоих домов (I, 1) на сцену выбегают горожане и пристава с палками, крича: "Бей Капулетти!" — "Бей Монтекки!", а некоторые призывают бить без разбору и тех и других; ибо дерущиеся, и те и другие, одинаково чужды и враждебны им вследствие их упорства в застарелом соперничестве. Так и Меркуцио, друг Ромео, жизнерадостный и остроумный выразитель духа Ренессанса, умирая от руки Тибальта, одного из Капулетти, не делает различия между ними, когда восклицает: "Чума на оба ваши дома!" (III, 1). И в последней сцене, когда все уже свершилось, мы узнаем, что народ с криками: "Ромео!", "Джульетта!", "граф Парис!" — бежит по улицам, очевидно, стремясь увидеть тела всех трех погибших и выразить им свое сочувственное восхищение.

Воплощенное в темной распре двух семей злое начало глубоко противоположно гуманистическим идеям свободы, человечности, радости жизни, воплощенным в образах Ромео и Джульетты.

Злоба и ненависть убили светлое, молодое чувство. Но в своей смерти юные любовники победили. Над их гробом происходит примирение обеих семей. Поэтому от трагедии в целом веет не пессимизмом, а бодрым утверждением новой жизни. История Ромео и Джульетты, которым их родители клянутся соорудить золотые статуи, будет жить в веках как обличение человеческой слепоты и бездушия, как славословие правды и любви. Так любовь оказалась сильнее ненависти.

Это приводит нас к вопросу, упорно обсуждавшемуся в шекспировской критике: можно ли признать пьесу трагедией в полном смысле слова. Этому препятствует помимо только что указанного жизнеутверждающего финала общий светлый фон ее. Вся пьеса как-то особенно "принаряжена" и расцвечена, замечательно обилие в ней веселых сценок и шуток. Комический элемент мы встретим и в других, более поздних трагедиях Шекспира ("Гамлет", "Макбет", особенно "Король Лир"), но там он имеет целью усилить трагическое, оттенив его. Здесь же он приобретает почти самостоятельное значение, ослабляя трагическое. Сходным образом и картина столь короткого, но такого полного и светозарного счастья любящих (III, 5) уравновешивает, — если не превозмогает, — горечь их печального конца. С этим связано и обилие рифм, введение в диалог (в двух местах) сонетной формы, и нередкие черты эвфуизма (см., например, жалобу Джульетты, получившей известие о смерти Тибальта; III, 2), симметрия многих мотивов и эпизодов, обилие в пьесе музыки и тому подобные "прикрасы", усиливающие веселый, жизнерадостный тон многих мест.

Но больше всего мешает признать пьесу трагедией в шекспировском понимании этого термина то, что наряду с борьбой героев против их окружения здесь нет внутренней их борьбы (как, скажем, в "Гамлете", "Отелло", отчасти "Макбете" и т. п.).

Тем не менее, если пьеса и не удовлетворяет всем требованиям жанра трагедии, она все же воспринимается нами как трагедия — как особый тип трагедии, трагедии лирической и оптимистической — по величественности образов и возвышенной величавости борьбы, которую ведут протагонисты пьесы с господствующим укладом. И то и другое нисколько не умаляется тем, что борьба эта далеко не является непосильной или преждевременной, как мы обычно наблюдаем это в трагедиях эпохи (например, в названных выше трагедиях Шекспира), а наоборот, победа светлого начала кажется обеспеченной и исторически созревшей. В этом-то и заключается своеобразие данной пьесы в ряду творений Шекспира, как бы мы ее ни называли, следуя терминологии канонической поэтики.

Существенным для этой трагической нормы любви является то, что помимо раскрытия всей силы и очарования юной страсти Шекспир показывает ее развивающее и обогащающее действие на человеческую личность.

Ромео вырастает в пьесе на наших глазах, последовательно проходя три стадии. Вначале, до встречи с Джульеттой, это наивный юноша, еще сам не понимающий своей натуры и своих душевных запросов. Он хочет тоже принять участие в типично ренессансном (сравните с этим сонеты, поэмы, некоторые ранние комедии Шекспира) культе любви, хочет не отстать от других и внушает себе, что влюблен в черноглазую Розалинду, по которой томно вздыхает. На самом же деле это чисто "мозговое", надуманное увлечение, которое не затрагивает по-настоящему его сердца. Как бы желая подчеркнуть это, Шекспир вовсе не выводит на сцену этот бледный фантом, в отличие от Брука, делающего его вначале активным действующим лицом. Но, увидев Джульетту, Ромео сразу перерождается. Он мгновенно чувствует, что она — его избранница, что с ней связана его участь. Ромео становится взрослым, зрелым человеком, который не просто мечтает, но уже действует, борется за свое живое чувство. С этой минуты, все его слова и поступки полны энергии и решительности, а вместе с тем большой внутренней простоты и искренности.

Наконец, когда Ромео получает ложное известие о смерти Джульетты, он еще раз преображается. Он чувствует, что для него жизнь кончена; он как бы поднимается над собой и всем окружающим, чтобы посмотреть на мир извне, с большей высоты. Ромео приобретает ту проницательность и мудрость, ту отрешенность и объективность, которые свойственны иногда старым людям, многое испытавшим и продумавшим. Теперь Ромео начинает понимать мир лучше, чем раньше. Ему открываются силы, руководящие людьми. В эту минуту высшего страдания и высшей ясности мысли Ромео, покупая у аптекаря яд, называет золото, которое дает ему, "ядом похуже", чем полученное им зелье (V, 1). Когда затем, у гробницы Джульетты он встречает Париса, этот молодой аристократ с благородными, но неглубокими чувствами кажется Ромео ребенком по сравнению с ним, и он называет его "юношей".

Таким же образом, под влиянием овладевшего ею всепоглощающего чувства вырастает в пьесе и Джульетта. Из кроткой и наивной девочки какой она показана вначале, она превращается и созревшую душой женщину, идущую на все ради своего чувства, в подлинную героиню. Она порывает со своей семьей, со своими привычками и обстановкой жизни ради любимого. Во имя своей любви она подвергает себя величайшей опасности, когда решается выпить снотворный напиток. Достаточно прочесть ее замечательный монолог по этому поводу (в конце сцены — IV, 4), чтобы понять тот ужас, который она испытывает, и всю силу проявленного его мужества. Наконец, она бестрепетно принимает смерть, чтобы уйти из жизни вместе с Ромео.

Следует отметить, что Джульетта на протяжении всей пьесы проявляет гораздо больше энергии и инициативы, чем Ромео, изобретая средства в защиту своей любви, борясь со своей судьбой или активно устремляясь навстречу судьбе. Ведь ей, юной девушке, гораздо труднее оторваться от родной семьи, бежать из отцовского дома, чем молодому человеку, как Ромео, с самого начала изображенному эмансипировавшимся, обособившимся от родителей и семейной обстановки. Родителям приходится лишь издали следить за его судьбой, узнавать о его действиях и чувствах не непосредственно от него, а от его друзей, например от Бенволио (I, 1). (Вот, кстати почему обстановка дома Капулетти, да и характеры родителей Джульетты обрисованы Шекспиром несравненно подробнее, чем дом Монтекки.) Джульетта гораздо сердечнее, теплее, душевно богаче, чем ее избранник. Он риторически сравнивает себя со школьником, тогда как первая ее мысль — об опасности, которой он подвергается во владениях ее отца. Не Ромео, а Джульетта отвергает клятвы. Не он, а она говорит простые слова: "Хотела бы приличье соблюсти… Но нет, прочь, лицемерье! Меня ты любишь?" (II, 2). Ей, а не ему принадлежит столь характерное для всего образа мыслей Шекспира рассуждение: "Монтекки — что такое это значит? Ведь это не рука и не нога, и не лицо твое… О, возьми другое имя! Что в имени? То, что зовем мы розой, и под другим названьем сохранило б свой сладкий запах!" Ромео даже и после своего перерождения лишь наполовину избавился от самонаблюдения. Джульетта цельнее, богаче оттенками чувства, деятельнее. Стоит сравнить разницу между горячностью ее речей с Ромео, кормилицей, братом Лоренцо и сдержанностью, уклончивостью с родителями или с Парисом. Не случайно в заключительной строке трагедии у Шекспира сказано не "повесть о Ромео и Джульетте", а "повесть о Джульетте и ее Ромео".

Это выдвижение ее имени на первое место в эпоху, когда приходилось еще доказывать моральную равноценность женщины мужчине (вспомним хотя бы "Укрощение строптивой"), очень показательно. Наряду со всем прочим оно также знаменует борьбу Шекспира за новые понятия, за новую жизнь.

Главные герои трагедии окружены целым рядом образцов, которые оттеняют и усиливают основную мысль пьесы. Здесь на первое место должен быть поставлен брат Лоренцо. Этот помощник влюбленных в борьбе с угнетающим их миром — монах только с виду: кроме звания и одежды, в нем самом, как и в его речах, нет ничего церковного. Беседуя с любящими и наставляя их, он никогда не говорит о боге, не ссылается на его волю и мудрость. Замечательно, что единственный раз во всей пьесе, когда он ссылается на бога и предлагает смириться перед его волей, — это сцена (IV, 5), где он корит родителей Джульетты за избыток скорби и ораторствует о ее "блаженстве в раю", в то время как лучше всех знает, что никакой "божьей воли" тут не было, ибо она жива и всего лишь выпила снотворное зелье.

В средние века и нередко еще в эпоху Возрождения молодые люди уходили в монастыри не из благочестия, а чтобы обеспечить себе возможность спокойного существования, посвященного занятию науками и далеко не "богобоязненным" размышлениям (вспомним хотя бы Рабле). Монах Лоренцо отнюдь не был явлением исключительным. По существу он — философ, и естествоиспытатель, который собирает травы и минералы, исследует их, изучает добрые и злые силы природы (II, 3). Глубокий материализм звучит в его сведении всего сущего к проявлениям природы: "земля, природы мать — ее ж могила: что породила, то и схоронила. Припав к ее груди, мы целый ряд найдем рожденных ею разных чад…". Зачатки диалектики есть и в его рассуждении о наличии доброго в злом и злого в добром (там же) в зависимости от того, как мы им пользуемся — разумно или злоупотребляя. Истинный пантеист, брат Лоренцо занимает место на прямой линии развития, идущей от Франциска Ассизского к Джордано Бруно, сожженному за свободомыслие на костре. Лоренцо — олицетворение мудрости, естественности и доброты. За добро, которое он творит, — он не получает, — да и не ищет, — даже слова благодарности. Он сочувствует любящим, заботится о них, помогает им как может, а когда все его усилия оказываются бесполезными — он оплакивает их с глубокой любовью.

Очень характерен эпизодический образ Меркуцио. Характерен потому, что он акцентирует итальянский и ренессансный колорит всей пьесы. Пушкин писал об этой трагедии: "В ней отразилась Италия, современная поэту, с ее климатом, страстями, праздниками, негой, сонетами, с ее роскошным языком, исполненным блеска и concetti. Так понял Шекспир драматическую местность. После Джюльеты, после Ромео, сих двух очаровательных созданий шекспировской грации, Меркутио, образец молодого кавалера того времени, изысканный, привязчивый, благородный Меркутио, есть замечательнейшее лицо изо всей трагедии. Поэт избрал его в представители итальянцев, бывших модным народом Европы, французами XVI века". К этой тонкой характеристике трудно что-либо прибавить.

Очень интересен образ графа Париса — жениха Джульетты, назначенного ей отцом. Шекспиру легко было бы сделать его уродом, стариком, существом грубым и низменным. Вместо этого он обрисовал Париса как красивого и изящного юношу, хорошо воспитанного, благородного, искренне любящего Джульетту. В том заключена тонкая мысль. При всех своих видимых достоинствах Парис, если сравнить его с Ромео, внутренне пуст и бездушен. Недаром кормилица говорит, что он "словно вылит из воска". В нем нет огненного чувства Ромео, все его слова и движения посредственны, лишены значительности. Он оплакивает Джульетту, считая, что она умерла, и приносит на могилу цветы, но он оказался в силах пережить ее. Парису более подошла бы в качестве возлюбленной Розалинда, которую он окружил бы своей благопристойной и спокойной любовью, чем Джульетта, для которой любовь — это вся жизнь. Джульетта приходит в ужас от мысли о браке с Парисом не потому, что он был чем-нибудь плох или противен ей, а лишь потому, что она может любить только одного, избранного ею навеки — Ромео.

Для оживления и раскраски действия Шекспир ввел в пьесу еще ряд более или менее ярких фигур (старый Капулетти, Тибальт, Бенволио и другие). Очень забавны шутовские сцены со слугами. Еще больше веселья, хотя и другого рода, несет с собой образ кормилицы — натуры грубой и достаточно пошлой, но не лишенной здравого смысла и своеобразного юмора. Очень живо передана также атмосфера итальянского города, залитого солнцем, от горячих лучей которого мысль работает быстрее и страсти разгораются с еще большей силой.

"Ромео и Джульетта" — одна из тех пьес Шекспира, которые наиболее богаты красками. В ней много разных тонов, от веселой улыбки до дикого отчаяния, от нежной любви до лютой злобы. Но над всем преобладает любовь к жизни и вера в победу правды и добра.

Трагедия эта — одно из тех созданий Шекспира, которые не только вызвали огромное число критических исследований и оценок, но и обрели долгую жизнь в искусстве. Из ее литературных отголосков одним из наиболее известных является, пожалуй, новелла Готфрида Келлера "Сельские Ромео и Джульетта". Бесчисленны отражения этой пьесы в изобразительном искусстве. Но особенно глубоки и проникновенны музыкальные переложения (опера Гуно, симфония Берлиоза, поэмы Чайковского и Свендсена, балет Прокофьева) этого музыкальнейшего творения Шекспира.

А. Смирнов

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ "РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ"

1

Эскал, герцог Веронский. — Описываемые события, согласно легенде, произошли в начале XIV века, когда Вероной правил Бартоломео делла Скала; отсюда имя в шекспировской пьесе: Эскал.

2

Пролог. — Текст пролога произносил Хор — так в шекспировском театре назывался актер, который перед началом пьесы или одного из актов выходил на сцену и давал пояснения, помогавшие зрителям лучше понять содержание пьесы. Обычай этот возник в подражание античному театру, в котором участвовал хор, дававший оценку изображаемым событиям. В английском театре и сам этот актер и его речь назывались также Прологом.

3

Подать мой длинный меч! — В эпоху Шекспира длинные средневековые мечи были уже пережитком; деталь эта является намеком на старость синьора Капулетти.

4

Виллафранка — город близ Вероны.

5

Сикомора — то же, что смоковница или фиговое дерево.

6

Ей нет еще четырнадцати лет. — В ту эпоху не только в Италии, но и в Англии девочка четырнадцати лет считалась уже невестой.

7

…это вылечит твой подорожник. — Подорожник применялся как средство лечения при ранениях и ушибах.

8

Пусть беспечные танцоры камыш бездушный каблуками топчут. — В Англии того времени ковры еще не были в употреблении, и полы в лучших домах и даже дворцах устилали тростником.

9

Царица Меб. — Фантастический персонаж английских народных поверий. Имя этой феи — кельтского происхождения. Меб названа "повитухой" в двойном значении: во-первых, согласно народному поверью, она помогала рождению снов, а во-вторых, согласно другому поверью, подменивала новорожденных младенцев оборотнями.

10

Она не больше агата, что у олдермена в перстне. — Олдермен — член городского совета в Англии. Многие английские чиновники и зажиточные горожане того времени носили перстни с печатью или изображением крошечной человеческой фигурки.

11

…вроде червячков, живущих у ленивиц под ногтями. — Существовало поверье, что у ленивых девушек в пальцах заводятся черви.

12

Десятина. — Католическая церковь требовала от всех частных лиц уплаты ей налога в размере одной десятой всех доходов. Налог этот назывался десятиной.

13

…колтуны, которые расчесывать опасно. — Считалось, что расчесывать такой колтун опасно для жизни человека.

14

Потпен. — Шутовские персонажи, которые выводятся у Шекспира в маленьких вставных сценках вроде этой, носят чисто английские имена даже тогда, когда основные персонажи пьесы — итальянцы и французы. Иногда имена этих лиц имеют шуточный смысл. Например, имя Потпен составлено из двух слов, означающих "горшок" и "кастрюля". Имя Грайндстон, встречающееся немного дальше, значит "жернов".

15

Целует ее. — Во времена Шекспира поцеловать в обществе незнакомую даму с ее согласия не считалось неприличным поступком.

16

Кофетуа. — Легендарный африканский царь, воспетый в старинной английской народной балладе. Кофетуа был женоненавистником, но однажды он увидел из окна своего дворца молоденькую нищенку по имени Зенелофон и полюбил ее на всю жизнь.

17

Не то б я потрясла пещеру Эхо… — Древние объясняли явление эхо тем, что на человеческие голоса откликается нимфа по имени Эхо, живущая в пещере.

18

Он почище кошачьего царя Тиберта. — Шутка, основанная на сходстве имен: Тибальт и Тиберт. Второе — имя кота в популярном в средние века "Романе о Лисе".

19

Выпад! Отбой! Тронул! (ит.)

20

Извините меня. (фр.)

21

Хорошо, хорошо. (фр.)

22

Здравствуйте (фр.)

23

Розмарин — цветок, который считался символом верности.

24

Колющий удар. (ит.)

25

…взять всего лишь одну из ваших девяти жизией… — Имеется в виду английская. пословица "У кошки девять жизней" (т. е. кошки живучи).

26

Василиск — сказочное чудовище, по преданию убивающее одним своим взглядом.

27

Аквавите (aqua vitae — лат., буквально — вода жизни) — так называли водку в тех случаях, когда она употреблялась как лечебное средство и потому продавалась в аптеках.

28

…жаворонок с жабой глазами обменялся. — По народному поверью, жаворонок отдал жабе свои прекрасные глаза в обмен на ее маленькие тусклые глазки. Джульетта хотела бы слышать голос не жаворонка, а жабы, что означало бы, что сейчас вечер, а не утро.

29

Отец мой, Капулетти… — Парис уже считает Капулетти своим тестем.

30

…похожие на стоны мандрагоры. — Существовало мнение, что корень мандрагоры (растение, встречающееся в южных странах) имеет сходство с фигурой человека. Отсюда произошло суеверное представление, что корень мандрагоры обладает и некоторыми человеческими свойствами: например, когда его вырывают, он будто бы испускает человеческие стоны.

31

…и кожи всяких страшных рыб. — В окнах аптекарских лавок для привлечения покупателей часто выставлялись чучела редких животных.

32

Кладбище, склеп Капулетти. — На кладбище Вероны до сих пор туристам показывают "гробницу Джульетты". Но это явная подделка.

А. Смирнов

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь

William Shakespeare Julius Caesar

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Юлий Цезарь.

Октавий Цезарь, Марк Антоний, Марк Эмилий Лепид — триумвиры после смерти Цезаря.

Цицерон, Публий, Попилий Лена — сенаторы.

Марк Брут, Кассий, Каска, Требоний, Лигарий, Деций Брут, Метелл Цимбр — заговорщики против Юлия Цезаря.

Флавий, Марулл — трибуны.

Артемидор Книдский, учитель риторики.

Прорицатель.

Цинна, поэт.

Другой поэт.

Луцилий, Титиний, Мессала, Юный Катон, Волумний — друзья Брута и Кассия.

Варрон, Клит, Клавдий, Стратон, Луций, Дарданий — слуги Брута.

Пиндар, слуга Кассия.

Кальпурния, жена Цезаря.

Порция, жена Брута.

Сенаторы, граждане, стража, служители и пр.

1

Место действия — Рим; окрестность Сард2; окрестность Филипп.

АКТ I

СЦЕНА 1

Рим. Улица.

Входят Флавий, Марулл и толпа граждан.

Флавий

Прочь! Расходитесь по домам, лентяи.

Иль нынче праздник? Иль вам неизвестно,

Что, как ремесленникам, вам нельзя

В дни будничные выходить без знаков

Своих ремесл? — Скажи, ты кто такой?

Первый гражданин

Я, сударь, плотник.

Марулл

Где ж комканый передник и отвес?

Зачем одет ты в праздничное платье? —

Ты, сударь, кто такой?

Второй гражданин

По правде говоря, сударь, перед хорошим ремесленником я, с вашего позволения, только починщик.

Марулл

Какое ремесло? Ответь мне толком.

Второй гражданин

Ремесло, сударь, такое, что я надеюсь заниматься им с чистой совестью; ведь я, сударь, залатываю чужие грехи.

Марулл

Какое ремесло? Эй ты, бездельник.

Второй гражданин

Прошу вас, сударь, не расходитесь: ежели у вас что-нибудь разойдется, я вам залатаю.

Марулл

Что мелешь ты? Меня латать ты хочешь, грубиян!

Второй гражданин

Да, сударь, залатаю вам подошвы.

Флавий

Так, значит, ты сапожник?

Второй гражданин

Воистину, сударь, я живу только шилом: я вмешиваюсь в чужие дела — и мужские, и женские — только шилом. Я, сударь, настоящий лекарь старой обуви; когда она в смертельной опасности, я ее излечиваю. Все настоящие люди, когда-либо ступавшие на воловьей коже, ходят только благодаря моему ремеслу.

Флавий

Что ж не работаешь сегодня дома?

Зачем людей по улицам ты водишь?

Второй гражданин

Затем, сударь, чтобы они поизносили свою обувь, а я получил бы побольше работы. В самом деле, сударь, мы устроили сегодня праздник, чтобы посмотреть на Цезаря и порадоваться его триумфу!

Марулл

Порадоваться? А каким победам?

Каких заложников привел он в Рим,

Чтоб свой триумф их шествием украсить?

Вы камни, вы бесчувственней, чем камни!

О римляне, жестокие сердца.

Забыли вы Помпея? Сколько раз

Взбирались вы на стены и бойницы,

На башни, окна, дымовые трубы

С детьми в руках и терпеливо ждали

По целым дням, чтоб видеть, как проедет

По римским улицам Помпей великий.

Вдали его завидев колесницу,

Не вы ли поднимали вопль такой,

Что содрогался даже Тибр, услышав,

Как эхо повторяло ваши крики

В его пещерных берегах?

И вот вы платье лучшее надели?

И вот себе устроили вы праздник?

И вот готовитесь устлать цветами

Путь триумфатора в крови Помпея?

Уйдите!

В своих домах падите на колени,

Моля богов предотвратить чуму,

Что, словно меч, разит неблагодарных!

Флавий

Ступайте, граждане, и соберите

Всех неимущих и для искупленья

Ведите к Тибру их, и лейте слезы,

Пока теченье низкое, поднявшись,

Не поцелует берегов высоких.

Все граждане уходят.

Смотри, смягчились даже грубияны;

Они ушли в молчанье виноватом. —

Иди дорогой этой в Капитолий;

Я здесь пойду; и если где увидишь,

Снимай все украшения со статуй.

Марулл

Но можно ль делать это?

У нас сегодня праздник Луперкалий.3

Флавий

Что ж из того! Пусть Цезаря трофеи

На статуях не виснут. Я ж пойду,

Чтоб с улиц разгонять простой народ;

И ты так делай, увидав скопленье.

Из крыльев Цезаря пощиплем перья,

Чтоб не взлетел он выше всех других;

А иначе он воспарит высоко

И в страхе рабском будет нас держать.

Уходят.

СЦЕНА 2

Площадь.

Трубы. Входят Цезарь, Антоний, который должен участвовать в беге; Кальпурния, Порция, Деций, Цицерон, Брут, Кассий и Каска; за ними большая толпа, и среди нее прорицатель.

Цезарь

Кальпурния!

Каска

Молчанье! Цезарь говорит.

Музыка смолкает.

Цезарь

Кальпурния!

Кальпурния

Мой господин!

Цезарь

Когда начнет Антоний бег священный,

Встань прямо на пути его. — Антоний!

Антоний

Великий Цезарь?

Цезарь

Не позабудь коснуться в быстром беге

Кальпурнии; ведь старцы говорят,

Что от священного прикосновенья

Бесплодие проходит.

Антоний

Не забуду.

Исполню все, что Цезарь повелит.

Цезарь

Ступайте и свершите все обряды.

Музыка.

Прорицатель

Цезарь!

Цезарь

Кто звал меня?

Каска

Эй, тише! Замолчите, музыканты!

Музыка смолкает.

Цезарь

Кто из толпы сейчас ко мне взывал?

Пронзительнее музыки чей голос

Звал — «Цезарь!» Говори же: Цезарь внемлет.

Прорицатель

Остерегись ид мартовских.4

Цезарь

Кто он?

Брут

Пророчит он тебе об идах марта.

Цезарь

Пусть выйдет он. Хочу его я видеть.

Каска

Выдь из толпы, пред Цезарем предстань.

Цезарь

Что ты сказал сейчас мне? Повтори.

Прорицатель

Остерегись ид марта.

Цезарь

Он бредит. Что с ним говорить. Идемте.

Трубный сигнал. Все, кроме Брута и Кассия, уходят.

Кассий

Пойдешь ли ты на празднество смотреть?

Брут

Нет.

Кассий

Прошу, иди.

Брут

Я не любитель игр, и нет во мне

Той живости, как у Антония.

Но не хочу мешать твоим желаньям

И ухожу.

Кассий

Брут, с некоторых пор я замечаю,

Что нет в твоих глазах той доброты

И той любви, в которых я нуждаюсь.

В узде суровой, как чужого, держишь

Ты друга, что тебя так любит.

Брут

Кассий,

Ошибся ты. Коль взор мой омрачен,

То видимую скорбь я обращаю

Лишь к самому себе. Я раздираем

С недавних пор разладом разных чувств

И мыслей, относящихся к себе.

От них угрюмей я и в обращенье;

Пусть не печалятся мои друзья —

В число их, Кассий, входишь также ты, —

К ним невниманье вызвано лишь тем,

Что бедный Брут в войне с самим собой

Забыл выказывать любовь к другим.

Кассий

Так, значит, я твоих не понял чувств;

Поэтому в груди я затаил

Немало дум, внимания достойных.

Свое лицо ты можешь, Брут, увидеть?

Брут

Нет, Кассий; ведь себя мы можем видеть

Лишь в отражении, в других предметах.

Кассий

То правда.

И сожаления достойно, Брут,

Что не имеешь ты зеркал, в которых

Ты мог бы доблесть скрытую свою

И тень свою увидеть. Ведь я слышал,

Что многие из самых лучших римлян

(Не Цезарь славный), говоря о Бруте,

Вздыхая под ярмом порабощенья,

Желали бы, чтоб Брут открыл глаза.

Брут

В опасности меня ты вовлекаешь.

Ты хочешь, чтобы я искал в себе

То, чего нет во мне.

Кассий

Поэтому, Брут, выслушай меня:

И так как ты себя увидеть можешь

Лишь в отраженье, то я, как стекло,

Смиренно покажу тебе твой лик,

Какого ты пока еще не знаешь.

Во мне не сомневайся, милый Брут:

Я не болтун и не унижу дружбы,

Случайному знакомству расточая

Слова любви; вот если б ты узнал,

Что льщу я людям, обнимаю их,

А после поношу; что на пирах

Всем пьяницам я открываю тайны,

Тогда ты мог бы мне не доверять.

Трубы и крики.

Брут

Что там за крик? Боюсь я, что народ

Избрал его в цари.

Кассий

А, ты боишься?

Так, значит, этого ты не желаешь.

Брут

Нет, Кассий, хоть его я и люблю.

Но для чего меня ты держишь здесь?

И что такое сообщить мне хочешь?

Коль это благу общему полезно,

Поставь передо мной и честь и смерть,

И на обеих я взгляну спокойно.5

Богам известен выбор мой: так сильно

Я честь люблю, что смерть мне не страшна.

Кассий

В тебе я эту доблесть знаю, Брут,

Она знакома мне, как облик твой,

И я о чести буду говорить.

Не знаю я, как ты и как другие

Об этой жизни думают, но я

И не могу, и не желаю жить

Склоняясь в страхе перед мне подобным.

Родились мы свободными, как Цезарь;

И вскормлены, как он; и оба можем,

Как он, переносить зимою стужу.

Однажды в бурный и ненастный день,

Когда Тибр гневно бился в берегах,

Сказал мне Цезарь: "Можешь ли ты, Кассий,

За мною броситься в поток ревущий

И переплыть туда?" Услышав это,

Я в воду бросился, как был, в одежде,

Зовя его, и он поплыл за мной.

Поток ревел, но, напрягая мышцы,

Его мы рассекали, разбивая,

И, с ним борясь, упорно плыли к цели.

Но не доплыли мы еще, как Цезарь

Мне крикнул: «Кассий, помоги, тону».

Как славный предок наш Эней из Трои

Анхиза вынес на своих плечах,6

Так вынес я из волн ревущих Тибра

Измученного Цезаря; и вот

Теперь он бог, а с ним в сравненье Кассий

Ничтожество, и должен он склоняться,

Когда ему кивнет небрежно Цезарь.

В Испании болел он лихорадкой.

Когда был приступ у него, я видел,

Как он дрожал. Да, этот бог дрожал.

С трусливых губ его сбежала краска,

И взор, что держит в страхе целый мир,

Утратил блеск. Я слышал, как стонал он.

Да, тот, чьи речи римляне должны

Записывать потомкам в назиданье,

Увы, кричал, как девочка больная:

«Подай мне пить, Титиний!» — Как же может,

О боги, человек настолько слабый

Величественным миром управлять

И пальму первенства нести?

Крики. Трубы.

Брут

Опять они кричат!

Я думаю, то знаки одобренья,

И почестями вновь осыпан Цезарь.

Кассий

Он, человек, шагнул над тесным миром,

Возвысясь, как Колосс;7 а мы, людишки,

Снуем у ног его и смотрим — где бы

Найти себе бесславную могилу.

Порой своей судьбою люди правят.

Не звезды, милый Брут, а сами мы

Виновны в том, что сделались рабами.

Брут и Цезарь! Чем Цезарь отличается от Брута?

Чем это имя громче твоего?

Их рядом напиши, — твое не хуже.

Произнеси их, — оба так же звучны.

И вес их одинаков, и в заклятье

«Брут» так же духа вызовет, как «Цезарь».

Клянусь я именами всех богов,

Какою пищей вскормлен Цезарь наш,

Что вырос так высоко? Жалкий век!

Рим, ты утратил благородство крови.

В какой же век с великого потопа8

Ты славился одним лишь человеком?

Кто слышал, чтоб в обширных стенах Рима

Один лишь признан был достойным мужем?

И это прежний Рим необозримый,

Когда в нем место лишь для одного!

Мы от своих отцов не раз слыхали,

Что Брут — не ты, а славный предок твой9 —

Сумел бы от тирана Рим спасти,

Будь тот тиран сам дьявол.

Брут

Уверен я в твоей любви и знаю,

К чему ты хочешь побудить меня.

Что думаю о нынешних делах,

Я расскажу тебе потом: сейчас же,

Во имя нашей дружбы, я прошу,

Не растравляй меня. Все, что еще добавишь,

Я выслушаю. Мы отыщем время,

Чтобы продолжить этот разговор.

А до тех пор, отважный друг, запомни:

Брут предпочтет быть жителем деревни,

Чем выдавать себя за сына Рима

Под тем ярмом, которое на нас

Накладывает время.

Кассий

Я рад, что слабые мои слова

Такую искру высекли из Брута.

Брут

Окончен бег, и Цезарь к нам идет.

Входит Цезарь и его свита.

Кассий

Когда пойдут, тронь Каску за рукав,

И он с обычной едкостью расскажет,

Что важного произошло сегодня.

Брут

Так сделаю, но, Кассий, посмотри —

У Цезаря на лбу пылает гнев,

Все, как побитые, за ним идут;

Кальпурния бледна; у Цицерона

Глаза, как у хорька, налиты кровью.

Таким он в Капитолии бывает,

Когда сенаторы с ним несогласны.

Кассий

Нам Каска объяснит, что там случилось.

Цезарь

Антоний!

Антоний

Цезарь?

Цезарь

Хочу я видеть в свите только тучных,

Прилизанных и крепко спящих ночью.

А Кассий тощ, в глазах холодный блеск.

Он много думает, такой опасен.

Антоний

Не бойся, Цезарь; не опасен он;

Он благороден и благонамерен.

Цезарь

Он слишком тощ! Его я не боюсь:

Но если бы я страху был подвержен,

То никого бы так не избегал,

Как Кассия. Ведь он читает много

И любит наблюдать, насквозь он видит

Дела людские; он не любит игр

И музыки, не то что ты, Антоний.

Смеется редко, если ж и смеется,

То словно над самим собой с презреньем

За то, что не сумел сдержать улыбку.

Такие люди вечно недовольны,

Когда другой их в чем-то превосходит,

Поэтому они весьма опасны.

Я говорю, чего бояться надо,

Но сам я не боюсь: на то я Цезарь.

Стань справа, я на это ухо глух,

Откройся, что ты думаешь о нем.

Трубный сигнал. Цезарь и его свита, кроме Каски, уходят.

Каска

Ты дернул за рукав меня. В чем дело?

Брут

Да, Каска. Расскажи, что там случилось.

Чем Цезарь огорчен.

Каска

А разве не были вы с ним?

Брут

Тогда б не спрашивал о том, что было.

Каска

Ну, ему предложили корону, и когда ему поднесли ее, то он отклонил ее слегка рукой, вот так; и народ начал кричать.

Брут

А во второй раз почему кричали?

Каска

Из-за того же.

Кассий

А в третий? Ведь они кричали трижды?

Каска

Из-за того же.

Брут

Ему корону предлагали трижды?

Каска

Клянусь, что трижды, и он трижды отталкивал ее, с каждым разом все слабее, и, когда он отталкивал, мои достопочтенные соседи орали.

Кассий

Кто подносил корону?

Каска

Кто? Антоний.

Брут

Любезный Каска, расскажи подробней.

Каска

Пусть меня повесят, но я не смогу рассказать подробно: это было просто шутовство; я всего и не заметил. Я видел, как Марк Антоний поднес ему корону; собственно, это была даже и не корона, а скорее коронка, и, как я вам сказал, он ее оттолкнул раз, но, как мне показалось, он бы с радостью ее ухватил. Затем Антоний поднес ее ему снова, и он снова оттолкнул ее, но, как мне показалось, он едва удержался, чтобы не вцепиться в нее всей пятерней. И Антоний поднес ее в третий раз, и он оттолкнул ее в третий раз, и каждый раз, как он отказывался, толпа орала, и неистово рукоплескала, и кидала вверх свои пропотевшие ночные колпаки, и от радости, что Цезарь отклонил корону, так заразила воздух своим зловонным дыханием, что сам Цезарь чуть не задохнулся; он лишился чувств и упал; что касается меня, то я не расхохотался только из боязни открыть рот и надышаться их вонью.

Кассий

Но отчего лишился Цезарь чувств?

Каска

Он упал посреди площади с пеной у рта, и язык у него отнялся.

Брут

Понятно, он страдает ведь падучей.

Кассий

Не Цезарь, нет, но ты, и я, и Каска,

Мы все падучей этою страдаем.

Каска

Не понимаю, на что ты намекаешь, но я сам видел, как Цезарь упал. Назови меня лжецом, если разный сброд не хлопал и не свистел ему, так же как актерам в театре, когда они нравятся или не нравятся.

Брут

Что он сказал потом, придя в себя?

Каска

Клянусь, перед тем как упасть, заметив, что чернь радуется его отказу от короны, он распахнул одежду и предложил им перерезать ему горло. Будь я человеком дела, я бы поймал его на слове, провалиться мне в преисподнюю как последнему негодяю. Да, он упал. А когда пришел в себя, то сказал, что если сделал или сказал что-нибудь неподходящее, то просит милостиво извинить это его болезнью. Три или четыре девки рядом со мной завопили: «О, добрая душа» — и простили его от всего сердца: но они не стоят внимания; если бы даже Цезарь заколол их матерей, они все равно вели бы себя так же.

Брут

И после этого ушел он мрачный?

Каска

Да.

Кассий

А Цицерон что-нибудь сказал?

Каска

Да, но только по-гречески.

Кассий

Что же он сказал?

Каска

Почем я знаю, пусть я ослепну, если я хоть что-нибудь понял; но те, которые понимали его, пересмеивались и покачивали головой, однако для меня это было греческой тарабарщиной. Могу сообщить вам еще новость: Марулл и Флавий за снятие шарфов со статуй Цезаря лишены права произносить речи. Прощайте. Там было еще много глупостей, да я всего не упомнил.

Кассий

Не придешь ли ты вечером ко мне на ужин?

Каска

Я зван в другое место.

Кассий

Так не зайдешь ли завтра на обед?

Каска

Да, если я буду жив, а ты не откажешься от приглашения и твой обед будет стоить того.

Кассий

Отлично. Я жду тебя.

Каска

Жди. Прощайте оба. (Уходит.)

Брут

Каким же простаком он стал теперь,

А в школе был таким живым и быстрым.

Кассий

Он и сейчас такой при исполненье

Отважных и достойных предприятий.

Поверь, его медлительность притворна,

А неотесанность — приправой служит

К остротам, чтобы с лучшим аппетитом

Их переваривали.

Брут

Да, это так. Теперь тебя оставлю.

А завтра, если хочешь, я приду

К тебе для разговора, или ты

Приди ко мне, я буду ждать тебя.

Кассий

Приду к тебе. А ты о Риме думай.

Брут уходит.

Брут, благороден ты; но все ж я вижу,

Что благородный твой металл податлив.

Поэтому-то дух высокий должен

Общаться лишь с подобными себе.

Кто тверд настолько, чтоб не соблазниться?

Меня не терпит Цезарь. Брута ж любит.

Когда б я Брутом был, а он был Кассий,

Ему б я не поддался.10 Нынче ж ночью

Ему под окна я подброшу письма,

Как будто бы они от разных граждан;

В них напишу, что имя Брута чтится

Высоко в Риме, намекнув при этом

На властолюбье Цезаря туманно.

Покрепче, Цезарь, свой престол храни:

Встряхнем его, иль хуже будут дни.

(Уходит.)

СЦЕНА 3

Улица. Гром и молния.

Входят с противоположных сторон Каска с обнаженным мечом и Цицерон.

Цицерон

Привет, о Каска. Цезаря домой

Ты проводил? Но чем ты так взволнован?

Каска

А ты спокоен, если вся земля

Заколебалась вдруг? О Цицерон,

Я видел, как от бури расщеплялись

Дубы ветвистые, как океан

Вздымался гордо, пенясь и бушуя,

До угрожающих туч достигая;

Но никогда до нынешнего дня

Я бури огненной такой не видел.

Иль там, на небесах, междоусобье,

Иль мир наш, слишком надерзив богам,

Побудил их на разрушенье.

Цицерон

Что ж более чудесного ты видел?

Каска

Какой-то раб — его в лицо ты знаешь —

Вверх поднял руку левую, и вдруг

Она, как двадцать факелов, зажглась,

Не тлея и не чувствуя огня.

Затем — мой меч еще в ножны не вложен —

У Капитолия я встретил льва.

Взглянув свирепо, мимо он прошел,

Меня не тронув; там же я столкнулся

С толпой напуганных и бледных женщин.

Они клялись, что видели, как люди

Все в пламени по улицам бродили.

Вчера ж ночная птица в полдень села

Над рыночною площадью, крича

И ухая. Все эти чудеса

Совпали так, что и сказать нельзя:

«Они естественны, они обычны».

Я думаю, что зло они вещают

Для той страны, в которой появились.

Цицерон

Да, наше время странно, необычно:

Но ведь по-своему толкуют люди

Явленья, смысла их не понимая.

Придет ли Цезарь в Капитолий завтра?

Каска

Да, и Антонию он поручил

Сказать тебе, что завтра он придет.

Цицерон

Прощай же, Каска; грозовое небо

Не для гуляний.

Каска

Цицерон, прощай.

Цицерон уходит.

Входит Кассий.

Кассий

Кто это?

Каска

Римлянин.

Кассий

То голос Каски.

Каска

Твой слух хорош. Ну, Кассий, что за ночь!

Кассий

Ночь добрая для доблестных людей.

Каска

Кто знал, что будет небо так грозить?

Кассий

Все знавшие, что мир несчастьем полон.

Я, например, по улицам бродил,

Предав себя зловещей этой ночи.

И, распахнувшись, Каска, как ты видишь,

Открыл я грудь свою ударам молний;

Когда ж твердь неба голубой зигзаг

Раскалывал, я выставлял себя

Как цель под ослепительную вспышку.

Каска

Зачем же так ты небо испытуешь?

Удел людской наш — в страхе трепетать,

Когда нам боги в знамениях шлют

Ужасных вестников для устрашенья.

Кассий

Ты, Каска, туп. В тебе нет искры жизни,

Что в каждом римлянине есть, иль ты

Ее не чувствуешь совсем. Ты бледен,

И перепуган, и дивишься в страхе

При виде гнева странного небес;

Но если поразмыслишь над причиной

Того, что духи и огни блуждают,

Что звери неверны своим повадкам,

Что старцев превзошли умом младенцы,

Что все они, внезапно изменив

Своей природе и предначертанью,

Чудовищами стали, — ты поймешь,

Что небо в них вселило этот дух,

Их сделав знаменьем предупрежденья

О бедствии всеобщем.

Тебе могу назвать я человека,

Он, с этой ночью схож,

Гремит огнем, могилы разверзает

И в Капитолии, как лев, рычит.

Не выше он тебя или меня

По личным качествам, но стал зловещ

И страшен, как все эти изверженья.

Каска

На Цезаря ты намекаешь, Кассий?

Кассий

Кто б ни был он. Ведь и сейчас у римлян

Тела и мышцы те же, что у предков.

Но — жалкий век! В нас дух отцов угас,

И нами правит материнский дух,

Ярму мы подчиняемся по-женски.

Каска

Сенаторы вновь завтра соберутся,

Чтоб Цезаря провозгласить царем;

И будет он везде — на суше, в море,

Но не в Италии — носить корону.

Кассий

Я знаю, где носить кинжал я буду:

От рабства Кассий Кассия избавит.

Так, боги, вы даете слабым силу

И учите тиранов побеждать:

Ни камни башен, ни литые стены,

Ни подземелья душные, ни цепи

Не могут силу духа удержать;

Жизнь, если ей тесны затворы мира,

Всегда себя освободить сумеет.

Я это знаю, пусть весь мир узнает,

Что по желанью я могу с себя

Стряхнуть гнет тирании.

Снова гром.

Каска

Как и я!

У каждого раба в руках есть средство

Освободиться от своих оков.

Кассий

Так почему же Цезарь стал тираном?

Несчастный! Разве мог бы стать он волком,

Когда б не знал, что римляне — бараны;

Пред римлянами-ланями он лев.

Кто хочет развести скорей огонь,

Тот жжет солому. Римляне, вы щепки,

Вы мусор, коль годитесь лишь на то,

Чтоб освещать ничтожество такое,

Как Цезарь. Но куда меня, о скорбь,

Ты завлекла? Быть может, я открылся

Рабу угодливому; что ж, готов

К ответу я. Ведь я вооружен,

И все опасности я презираю.

Каска

Ты с Каской говоришь; он не болтун,

Не зубоскал. И вот моя рука:

Сплоти людей, чтоб зло предотвратить,

И ни на шаг тогда я не отстану

От вожака.

Кассий

Союз наш заключен.

Узнай же, Каска, я уже склонил

Немало благородных, честных римлян,

Чтоб разделить со мною предприятье

С опасным и почетным завершеньем.

Они, собравшись, ждут меня сейчас

Под портиком Помпея; в ночь такую

На улицах пустынно и безлюдно,

И даже небо мрачное похоже

На дело, что готовы мы свершить, —

Кроваво так же, огненно и грозно.

Каска

Остерегись, идет поспешно кто-то.

Входит Цинна.

Кассий

Я по походке Цинну узнаю.

Он друг наш. — Цинна, ты куда спешишь?

Цинна

Ищу тебя. Кто здесь? Метеллий Цимбр?

Кассий

Нет, это Каска. К нам и он примкнул.

Скажи, меня там ожидают, Цинна?

Цинна

Я Каске рад. Но как ужасна ночь!

Из нас кой-кто чудесное увидел.

Кассий

Там ждут меня? Скажи.

Цинна

Да, ждут.

О Кассий, если б мог ты

И доблестного Брута к нам привлечь.

Кассий

Доволен, Цинна, будь: письмо вот это

На преторское кресло положи,

Чтоб Брут его нашел; другое ж брось

К нему в окно; а это, третье, воском

К статуе Брута древнего прилепишь.

У портика Помпея ждем тебя.

Брут Деций и Требоний тоже там?

Цинна

Все, кроме Цимбера; он за тобой

Пошел в твой дом. Я быстро все исполню

И письма все, как ты велел, подброшу.

Кассий

И приходи потом в театр Помпея.

Цинна уходит.

Должны с тобой мы, Каска, до рассвета

Увидеть Брута дома: ведь сейчас он

Наш на три четверти и целиком

Наш будет после этой новой встречи.

Каска

Народ глубоко почитает Брута.

То, что казалось бы в нас преступленьем,

Поддержкою своею, как алхимик,

Он в доблесть претворит и в добродетель.

Кассий

Ты верно понял, в чем его значенье

И для чего он нужен нам. Идем,

Ведь за полночь уже, мы до рассвета

Его разбудим, и он будет наш.

Уходят.

АКТ II

СЦЕНА 1

Рим. Сад Брута.

Входит Брут.

Брут

Эй, Луций, встань!

По звездам распознать я не могу,

Далеко ль до утра. Проснись, эй, Луций, пробудись!

О, если б мог я так же крепко спать.

Живее, Луций! Эй, проснись же, Луций!

Входит Луций.

Луций

Ты звал, мой господин?

Брут

В покой мой принеси светильник, Луций.

Когда зажжешь, то позови меня.

Луций

Все будет сделано, мой господин.

(Уходит.)

Брут

Да, только смерть его: нет у меня

Причины личной возмущаться им,

Лишь благо общее. Он ждет короны;

Каким тогда он станет — вот вопрос.

На яркий свет гадюка выползает,

И осторожней мы тогда ступаем.

Короновать его — ему дать жало,

Чтоб зло по прихоти он причинял.

Величье тягостно, когда в разладе

Власть с состраданьем. Я не замечал,

Чтоб в Цезаре его пристрастья были

Сильнее разума. Но ведь смиренье —

Лишь лестница для юных честолюбий:

Наверх взбираясь, смотрят на нее,

Когда ж на верхнюю ступеньку встанут,

То к лестнице спиною обратятся

И смотрят в облака, презрев ступеньки,

Что вверх их возвели. Вот так и Цезарь.

Предотвратим же это. Пусть причины

Для распри с ним пока еще не видно,

Решим, что, как и все, он, возвеличась,

В такие ж крайности потом впадет.

Пусть будет он для нас яйцом змеиным,

Что вылупит, созрев, такое ж зло.

Убьем его в зародыше.

Входит Луций.

Луций

Светильник я зажег, мой господин.

Кремень искал я у окна и вот

Нашел письмо с печатью, но его

Там не было, когда я спать пошел.

(Подает письмо.)

Брут

Приляг опять, еще не рассвело.

Не мартовские ль иды завтра, мальчик?

Луций

Не знаю, господин.

Брут

Взгляни же в календарь и мне скажи.

Луций

Сейчас, мой господин.

(Уходит.)

Брут

По небу так сверкают метеоры,

Что я могу читать при свете их.

(Вскрывает письмо и читает.)

"Ты спишь, о Брут: проспись, познай себя.

Иль Рим… Воспрянь, рази, спасай".

«Ты спишь, о Брут: проснись».

Такие подстрекательства мне часто

Подбрасывали, и я их читал.

«Иль Рим…». Как должен это я дополнить?

Иль Рим под игом одного? Как, Рим?

Из Рима предками моими изгнан

Тарквиний был, когда он стал царем.

«Воспрянь, рази, спасай». Меня зовут

Воспрянуть и спасать? О Рим, клянусь,

Что, если будешь ты спасен, спасенье

Получишь ты от Брутовой руки!

Входит Луций.

Луций

Четырнадцать дней мартовских прошло.

Стук за сценой.

Брут

Так. Отвори ступай; стучится кто-то.

Луций уходит.

Я сна лишился с той поры, как Кассий

О Цезаре мне говорил.

Меж выполненьем замыслов ужасных

И первым побужденьем промежуток

Похож на призрак иль на страшный сон:

Наш разум и все члены тела спорят,

Собравшись на совет, и человек

Похож на маленькое государство,

Где вспыхнуло междоусобье.

Входит Луций.

Луций

Мой господин, у входа брат твой Кассий,11

Тебя он хочет видеть.

Брут

Он один?

Луций

Пришли с ним и другие.

Брут

Ты знаешь их?

Луций

Нет, господин мой: головы склонив,

Они одеждой лица закрывали.

И я не мог черты их разглядеть,

Как ни старался.

Брут

Пусть они войдут.

Луций уходит.

То заговорщики. О заговор,

Стыдишься ты показываться ночью,

Когда привольно злу. Так где же днем

Столь темную пещеру ты отыщешь,

Чтоб скрыть свой страшный лик? Такой и нет.

Уж лучше ты его прикрой улыбкой:

Ведь если ты его не приукрасишь,

То сам Эреб12 и весь подземный мрак

Не помешают разгадать тебя.

Входят заговорщики: Кассий, Каска, Деций, Цинна, Метелл Цимбр и Требоний.

Кассий

К тебе мы вторглись, твой покой нарушив,

Брут, здравствуй. Разбудили мы тебя?

Брут

Я встал уже, и я не спал всю ночь.

Знакомы ль мне пришедшие с тобой?

Кассий

Ты знаешь каждого из них, и каждый

Тебя глубоко чтит, и каждый хочет,

Чтоб о себе ты был того же мненья,

Как лучшие из римлян о тебе.

Требоний здесь.

Брут

Приветствую его.

Кассий

Вот Деций Брут.

Брут

Привет мой и ему.

Кассий

Вот Каска, вот и Цинна, вот и Цимбер.

Брут

Привет им всем!

Что за бессонные заботы встали

Меж вашим сном и ночью?

Кассий

Могу ль тебе сказать?

Брут и Кассий шепчутся.

Деций

Вот где восток. Не правда ль, там светает?

Каска

Нет.

Цинна

Не прав ты, кромка облаков сереет,

То первые предвестники рассвета.

Каска

Сознайтесь же, что оба вы ошиблись.

Я покажу мечом, где всходит солнце;

Сейчас, весной, на повороте года,

Оно встает гораздо ближе к югу.

Два месяца пройдет — и луч рассвета

Мы северней увидим. А сегодня

Заря за Капитолием блеснет.

Брут

Все, как один, мне дайте ваши руки.

Кассий

И подтвердим решенье наше клятвой.

Брут

Не надо клятв. Коль нас не побуждают

Вид скорбный граждан, собственная мука,

Зло, что царит кругом, — коль мало вам

Таких причин, — то лучше разойдемся,

Чтобы на ложе праздности возлечь,

И пусть надменно тирания правит,

Готовя смертный жребий нам. Но если

В тех побужденьях пламени довольно,

Чтоб трусы им зажглись и закалился

Дух плавкий женщин, то, сограждане,

Что, кроме дела нашего, нас может

К восстанью побудить? Иль не порукой

Нам скрытность римлян, что сказали слово

И не отступятся? Какая клятва

Нужна, когда мы честно обязались,

Что это будет или мы падем?

Пускай клянутся трусы, и жрецы,

И падаль дряхлая, и те страдальцы,

Что терпят зло. Клянутся в темном деле

Лишь те, кому не верят. Не пятнайте

Высокодоблестного предприятья

И непреклонного закала духа

Предположеньем, что нужны нам клятвы

Для дела нашего. Иль в каждой капле

Той крови благородной, что течет

У римлянина каждого, есть примесь

Нечистая, раз может он нарушить

Хоть в чем-нибудь свое же обещанье.

Кассий

Не стоит ли склонить и Цицерона?

Я думаю, он тоже будет с нами.

Каска

Нельзя нам упускать его.

Цинна

Конечно.

Метелл

Вы правы. Серебро его волос

Нам купит общее расположенье.

Все будут восхвалять нас, говоря,

Что ум его направил наши руки;

И нашу юность, наш порыв мятежный

Он скроет величавостью своей.

Брут

О нет, ему не надо открываться,

Он никогда поддерживать не станет

Того, что начали другие.

Кассий

Верно.

Каска

Он непригоден нам.

Деций

Один ли только Цезарь должен пасть?

Кассий

Ты, Деций, прав. И было бы неверно,

Чтоб Марк Антоний, Цезарев любимец,

Его бы пережил; мы в нем найдем

Врага лукавого; его приемы

Известны нам, уж он-то ухитрится

Нам навредить. Предупредим опасность,

Пусть вместе с Цезарем падет Антоний.

Брут

Не слишком ли кровав наш путь, Кай Кассий, —

Снять голову, потом рубить все члены?

В смертоубийстве гнев, а после злоба.

Антоний — лишь часть Цезарева тела.

Мы против духа Цезаря восстали,

А в духе человеческом нет крови.

О, если б без убийства мы могли

Дух Цезаря сломить! Но нет, увы,

Пасть должен Цезарь. Милые друзья,

Убьем его бесстрашно, но не злобно.

Как жертву для богов его заколем,

Но не изрубим в пищу для собак;

Пусть наши души, как хозяин хитрый,

К убийству подстрекают слуг, а после

Бранят для вида. Идя на это дело,

Должна вести не месть, а справедливость.

Когда так выступим, то все нас примут

За искупителей, не за убийц.

А об Антонии не стоит думать;

Что может сделать Цезаря рука,

Когда он обезглавлен?

Кассий

Опасаюсь

Я все ж его: он Цезарю так предан.

Брут

Не стоит, Кассий, говорить о нем.

Коль Цезаря он любит, пусть умрет

С тоски по нем — вот все, что может сделать.

И то навряд ли: слишком уж он предан

Увеселеньям, сборищам, распутству.

Требоний

Он не опасен нам. Пускай живет.

Он после сам над этим посмеется.

Бьют часы.

Брут

Чу! Бьют часы.

Кассий

Пробило три часа.

Требоний

Пора нам уходить.

Кассий

Но неизвестно,

Решится ли сегодня выйти Цезарь;

Он с некоторых пор стал суеверен,

Оставив мненье прежнее свое

О снах и разных предзнаменованьях.

Узнав об ужасах и чудесах,

О небывалых страхах этой ночи,

Услышав предвещания авгуров,

Он в Капитолий не пойдет, быть может.

Деций

О нет, не бойтесь! Если так решит он,

Отговорю его. Он любит слушать,

Что ловят деревом единорога,13

Медведя — зеркалом, слона же — ямой,

Силками — льва, а человека — лестью.

Скажу ему, что лесть он ненавидит —

И он доволен будет этой честью.

Мне предоставьте.

Сумею я его разубедить

И привести из дома в Капитолий.

Кассий

Нет, лучше вместе все придем за ним.

Брут

К восьми часам — и уж никак не позже!

Цинна

Пусть соберутся все без опозданья.

Метелл

Ведь Цезарем обижен Кай Лигарий,

За то что он Помпея восхвалял.

И как никто из вас о нем не вспомнил!

Брут

Поэтому, Метелл, зайди к нему;

Меня он любит, и не без причины.

Пришли его, и с ним я сговорюсь.

Кассий

Восходит утро. Брута мы оставим.

Расстанемся, наш уговор запомнив,

И римлянами выкажем себя.

Брут

Друзья, смотрите весело и бодро,

И пусть наш вид не выдаст тайных целей;

Играйте так, как римские актеры,

И без запинки исполняйте роли.

Итак, желаю доброго вам утра!

Все, кроме Брута, уходят.

Как, Луций! Вновь уснул! Что ж, упивайся

Медвяной тягостной росой дремоты;

Не знаешь ты тех призраков, видений,

Которыми забота мозг наш мучит;

Ты спишь так крепко.

Входит Порция.

Порция

Брут, мой господин!

Брут

Что, Порция? Что ты так рано встала?

Для хрупкого здоровья твоего

Опасна эта утренняя сырость.

Порция

Как и тебе. Ты нелюбезно, Брут,

Мое покинул ложе, а вчера

Вдруг встал от ужина и стал ходить,

Вздыхая и скрестив в раздумье руки.

Когда ж спросила я тебя, в чем дело,

То на меня ты посмотрел сурово,

Потом, рукою проведя по лбу,

В ответ ногой нетерпеливо топнул.

Настаивала я, но ты молчал

И гневным мановением руки

Дал знак мне удалиться; я ушла,

Боясь усилить это недовольство,

Владевшее тобою, и надеясь,

Что просто ты находишься не в духе,

Как иногда случается со всяким.

Но ты не ешь, не говоришь, не спишь,

И если б вид твой так же изменился,

Как изменился нрав твой, то тебя,

Брут, не узнала б я. Мой повелитель,

Открой же мне причину этой скорби.

Брут

Я не совсем здоров, и это все.

Порция

Брут мудр, и если бы он заболел,

То меры принял бы для излеченья.

Брут

Я и лечусь. Спать, Порция, иди.

Порция

Как, болен Брут — и для леченья бродит

Полуодет и впитывает сырость

Туманного рассвета? Болен Брут —

И, крадучись, постель он покидает,

Чтоб подвергаться злой заразе ночи,

Чтобы холодный и нечистый воздух

Болезнь его усилил? Нет, мой Брут;

Недуг опасный твой в душе гнездится,

И я по праву и по положенью

Должна узнать причину; на коленях

Былой красой тебя я заклинаю,

И клятвами твоими, и той клятвой

Великой, что в одно связала нас, —

Открой мне, как себе, как половине

Своей, всю скорбь; скажи, кто те, что

К тебе зашли, шесть или семь их было, —

И даже здесь они скрывали лица.

Брут

Встань, Порция. Встань, нежная моя!

Порция

Я б не склонялась, будь, как встарь, ты нежен.

Скажи мне, Брут: быть может, по закону

Жене запрещено знать тайны мужа?

Быть может, мой супруг, я часть тебя,

Но с тем ограниченьем, что могу

Делить с тобой лишь трапезы и ложе

И изредка болтать? Но неужели

Лишь на окраине твоих утех

Я жить должна?14 Иль Порция для Брута

Наложницею стала, не женой?

Брут

Я чту тебя как верную супругу,

Такую ж близкую, как капли крови

В моем печальном сердце.

Порция

А если так, то знать хочу я тайну.

Пускай я женщина, но ведь меня

В супруги благородный Брут избрал;

Пускай я женщина, но ведь меня

Все доброй славой чтут как дочь Катона.

С таким супругом и с таким отцом —

Поверь мне, Брут, тверда я, как мужчина.

Откройся мне, и тайну я не выдам;

Иль твердость я свою не доказала,

Когда себе я рану нанесла

Сюда в бедро? Коль это я стерпела,

То тайну мужа я не выдам.

Брут

Боги,

Да буду я такой жены достоин.

Стук за сценой.

Стучат. На время, Порция, уйди.

Доверю вскоре сердцу твоему

Моей души тревогу,

Все думы, и заботы, и сомненья,

Из-за которых я угрюм и хмур.

Уйди скорее.

Порция уходит.

Кто стучится, Луций?

Входят Луций и Лигарий.

Луций

С тобою хочет говорить больной.

Брут

То Кай Лигарий, присланный Метеллом.

Ступай, мой мальчик. — Здравствуй, Кай Лигарий.

Лигарий

Мне трудно говорить, и все же — здравствуй!

Брут

Некстати, храбрый Кай, твоя повязка!

О, если бы ты был сейчас здоров!

Лигарий

Я выздоровлю, если Брут мне скажет,

Что есть для подвига достойный повод.

Брут

Лигарий, есть для подвига предлог.

Да, повод есть — достойный из достойных.

Лигарий

Клянусь богами Рима, я здоров!

Недуги, прочь! О римлянин великий,

Потомок славный доблестного предка!

Ты, словно заклинатель, оживил

Мой омертвелый дух. Скажи; готов я

С любой неодолимой силой биться

И победить. Так что же надо делать?

Брут

Нам нужно возвратить больным здоровье.

Лигарий

Отняв притом здоровье у кого-то?

Брут

Да. Расскажу тебе, в чем дело, Кай,

Дорогою к тому, к кому пойдем,

Чтоб это совершить.

Лигарий

Идем скорей.

Воспламенившись, за тобой пойду —

На что, не знаю сам: с меня довольно,

Что Брут меня ведет.

Брут

За мною следуй.

Уходят.

СЦЕНА 2

Дом Цезаря.

Гром и молния. Входит Цезарь в ночной одежде.

Цезарь

И небо и земля разверзлись ночью;

Во сне Кальпурния кричала трижды:

«На помощь. Цезаря хотят убить!»

Эй, слуги!

Входит слуга.

Слуга

Господин мой?

Цезарь

Скажи жрецам, чтоб закололи жертву,

И прорицанья их мне сообщи.

Слуга

Исполню, господин.

(Уходит.)

Входит Кальпурния.

Кальпурния

Как, Цезарь? Ты уйти из дома хочешь?

Не должен ты сегодня выходить.

Цезарь

Нет, Цезарь выйдет: ведь всегда опасность

Ко мне крадется сзади, но, увидев

Мое лицо, тотчас же исчезает.

Кальпурния

Ты знаешь, Цезарь, я не суеверна,

Но я теперь боюсь. Сказал мне стражник,

Что ужасы такие он видал,

Каких себе представить мы не можем.

На улице вдруг львица окотилась;

Могилы выплюнули мертвецов;

По правилам военного искусства

Меж туч сражались огненные рати,

И кровь бойцов кропила Капитолий,

Был ясно слышен грозный грохот битвы:

Стонали раненые, ржали кони…

По улицам метались привиденья,

Ужасным воем поражая слух.

О Цезарь. Это все необычайно,

И я страшусь.

Цезарь

Как можно избежать

Судьбы, нам предназначенной богами?

Нет, Цезарь выйдет; знамения эти

Даны не только Цезарю, а всем.

Кальпурния

В день смерти нищих не горят кометы,

Лишь смерть царей огнем вещает небо.

Цезарь

Трус умирает много раз до смерти,

А храбрый смерть один лишь раз вкушает!

Из всех чудес всего необъяснимей

Мне кажется людское чувство страха,

Хотя все знают — неизбежна смерть

И в срок придет.

Входит слуга.

Что говорят авгуры?

Слуга

Советуют, чтоб ты не выходил.

Из жертвы внутренности вынимая,

Они в животном сердца не нашли.

Цезарь

Так посрамить желают боги трусость:

Скотиною без сердца Цезарь был бы,

Когда б из страха дома он остался.

Не будет этого: опасность знает,

Что Цезарь поопаснее ее.

Мы — как два льва, два брата-близнеца.

Из нас двоих я старше и страшней.

Нет, Цезарь выйдет.

Кальпурния

О, увы, в тебе

Самонадеянность убила мудрость.

Не выходи сегодня; пусть мой страх

Тебя удержит дома, а не твой,

Пошлем мы Марк Антония в сенат.

Пусть скажет он, что болен ты сегодня.

Прошу тебя об этом на коленях.

Цезарь

Антоний скажет им: я нездоров;

Чтоб ублажить тебя, останусь дома.

Входит Деций.

Цезарь

Вот Деций Брут, он передаст им это.

Деций

Приветствую тебя, достойный Цезарь!

Пришел я проводить тебя в сенат.

Цезарь

Ты вовремя пришел, чтоб отнести

Сенаторам приветствие мое,

Сказать, что к ним прийти я не могу.

Ложь — не могу, и вовсе ложь — не смею.

Я не хочу прийти; скажи так, Деций.

Кальпурния

Скажи, он болен.

Цезарь

Цезарь — им солжет?

Затем ли я так далеко в победах

Простер над миром длань, чтоб опасаться

Седобородым правду говорить?

Скажи им, Деций, — Цезарь не придет.

Деций

Великий Цезарь, объяснить им надо,

В чем дело, а не то осмеян буду,

Когда им передам слова.

Цезарь

Во мне причина — не хочу прийти,

И этого довольно для сената.

Но я тебя люблю и потому

Тебе открою все. Меня жена,

Кальпурния, удерживает дома.

Ей снилось, будто статуя моя

Струила, как фонтан, из ста отверстий

Кровь чистую и много знатных римлян

В нее со смехом погружали руки.

Сон кажется ей знаменьем зловещим,

И, на колени встав, она молила,

Чтобы остался я сегодня дома.

Деций

Но этот сон неверно истолкован,

Значение его благоприятно:

Из статуи твоей струилась кровь,

И много римлян в ней омыло руки, —

И это значит, что весь Рим питаем

Твоею кровью и что знать теснится

За знаками отличья и наград.

Вот все, что сон Кальпурнии вещает.

Цезарь

Ты сон ее истолковал отлично.

Деций

Да, если внемлешь ты моим словам.

Узнай же, что сенаторы решили

Корону поднести тебе сегодня.

Узнав, что ты не явишься, они

В решенье поколеблются, и слово

Крылатое из уст в уста пойдет:

"Прервем сенат, пока хороших снов

Супруга Цезарева не увидит".

Коль ты не выйдешь, то шептаться будут:

"А Цезарь испугался! "

Прости меня, о Цезарь, лишь любовь

К твоим делам велит сказать мне правду;

Мой разум подчинен любви.

Цезарь

Нелепы страхи все твои, Кальпурния!

И стыдно мне, что я поддался им. —

Подайте тогу, я иду.

Входит Публий, Брут, Лигарий, Метелл, Каска, Требоний и Цинна.

А вот и Публиций, он пришел за мной.

Публий

С добрым утром, Цезарь.

Цезарь

Здравствуй, Публий. —

Как, Брут, и ты сегодня встал так рано? —

Тебе привет мой, Каска. — Кай Лигарий,

И Цезарь не был так к тебе враждебен,

Как лихорадка, что тебя сгноила. —

Который час?

Брут

Пробило восемь, Цезарь.

Цезарь

Благодарю я всех вас за вниманье.

Входит Антоний.

Как, и Антоний! Ночь в пирах проводит

И все же встал. Антоний, с добрым утром!

Антоний

Великий Цезарь! С добрым утром!

Цезарь

Пусть приготовят все.

Я виноват, что ждать вас заставляю.

А, Цинна, и Метелл, и ты, Требоний.

С тобою будет разговор особый,

Ко мне сегодня должен ты прийти.

Будь ближе, чтобы о тебе я помнил.

Требоний

Да, Цезарь.

(В сторону.)

И так близко, что друзьям

Твоим захочется, чтоб я был дальше.

Цезарь

Друзья, пойдем со мной вина отведать,

А после вместе выйдем как друзья.

Брут

(в сторону)

Так только кажется тебе, о Цезарь,

И мысль об этом мучит сердце Брута.

Уходят.

СЦЕНА 3

Улица около Капитолия.

Входит Артемидор, читая письмо.

Артемидор

"Цезарь, остерегайся Брута; опасайся Кассия; держись подальше от Каски; следи за Цинной; не доверяй Требонию; наблюдай за Метеллом Цимбером; Деций Брут тебя не любит; ты оскорбил Кая Лигария. У всех этих людей одно намерение, и оно направлено против Цезаря. Если ты не бессмертен, будь осмотрителен: доверчивость расчищает дорогу для заговора. Да защитят тебя всемогущие боги!

Твой друг Артемидор".

Здесь подожду, пока он не пройдет,

И, как проситель, дам ему письмо.

Душа скорбит о том, что доблесть может

Пасть от зубов завистничества злого.

Прочтешь письмо, о Цезарь, — будешь жить;

А нет — так Судьбы в заговоре с ними.

(Уходит.)

СЦЕНА 4

Другая часть той же улицы, перед домом Брута.

Входят Порция и Луций.

Порция

Прошу тебя, беги к сенату, мальчик;

И не расспрашивай, скорей иди.

Что ж ты стоишь?

Луций

Не знаю порученья.

Порция

Хотела б я, чтоб ты назад вернулся

Скорей, чем порученье дам тебе.

О твердость, будь со мной и между сердцем

И языком моим воздвигни гору!

Мужчина духом, женщина я силой.

Как трудно женщине не выдать тайну.

Ты здесь еще?

Луций

Что, госпожа, мне делать?

Бежать до Капитолия, вернуться

Сюда назад — и больше ничего?

Порция

Мне сообщи, как выглядит мой муж.

Ведь вышел он больным; и посмотри,

Что Цезарь делает, кто близ него. —

Чу, мальчик. Что за шум?

Луций

Не слышу, госпожа.

Порция

Так слушай лучше.

Я слышу, гул внезапный и мятежный

Из Капитолия доносит ветер.

Луций

Не слышу ничего.

Входит прорицатель.

Порция

К нам подойди.

Откуда ты?

Прорицатель

Из дому, госпожа.

Порция

Который час?

Прорицатель

Девятый, госпожа.

Порция

Отправился ли Цезарь в Капитолий?

Прорицатель

Нет, госпожа; я здесь стою и жду,

Когда пройдет он мимо в Капитолий.

Порция

Ты хочешь Цезарю подать прошенье?

Прорицатель

Да, госпожа, и, если Цезарь будет

Так милостив к себе, чтобы мне внять,

Я попрошу, чтоб он был добр к себе.

Порция

Узнал ты, что ему грозит опасность?

Прорицатель

Покуда нет еще, но может быть.

Прощайте. Эта улица тесна.

За Цезарем спешащая толпа

Сенаторов, и преторов, и разных

Просителей здесь слабого задавит.

Найду просторней место, чтобы Цезарь

Меня услышал, мимо проходя.

(Уходит.)

Порция

И я должна уйти. Ах, горе мне,

Как слабо сердце женщины. О Брут,

Пусть делу твоему поможет небо.

Ведь мальчик слышал. Есть у Брута просьба,

Но Цезарь ей не внемлет. — Сил нет больше.

Беги с моим поклоном к Бруту, Луций;

Скажи, что весела я, и назад

Мне принеси ответ его скорее.

Уходят в разные стороны.

АКТ III

СЦЕНА 1

Рим. Перед Капитолием. Заседание сената.

Толпа народа; среди нее Артемидор и прорицатель.

Трубы.

Входят Цезарь, Брут, Кассий, Каска, Деций, Метелл, Требоний, Цинна, Антоний, Лепид, Попилий, Публий и другие.

Цезарь

Настали иды марта.

Прорицатель

Но, Цезарь, не прошли.

Артемидор

Привет, о Цезарь, прочитай письмо.

Деций

Требоний просит, чтоб ты на досуге

Прочел его смиренное прошенье.

Артемидор

Прочти мое сперва, оно тебя

Касается. Прочти, великий Цезарь.

Цезарь

Что нас касается, пойдет последним.

Артемидор

Не медли, Цезарь; прочитай сейчас.

Цезарь

Иль он с ума сошел?

Публий

Эй ты, дорогу!

Кассий

Что подаешь на улице прошенье?

Ступай же в Капитолий.

Цезарь идет вверх к сенату, остальные — за ним.

Попилий

Желаю я успеха вам сегодня.

Кассий

Успеха в чем, Попилий?

Попилий

До свиданья.

(Направляется к Цезарю.)

Брут

А что сказал Попилий Лена?

Кассий

Он пожелал успеха нам сегодня.

Боюсь, что заговор открыт.

Брут

Смотри, он к Цезарю подходит.

Кассий

Не медли, Каска, помешать нам могут.

Что делать, Брут? Коль заговор раскрыт,

Иль Кассий, или Цезарь не вернется,

Я заколю себя.

Брут

Будь тверже, Кассий,

То не о нас Попилий говорит,

Смеется он, и Цезарь так спокоен.

Кассий

Требоний действует: смотри, как он

Антония уводит за собой.

Антоний и Требоний уходят, Цезарь и сенаторы занимают свои места.

Деций

Так где ж Метелл? Пускай вперед он выйдет

И Цезарю свою изложит просьбу.

Брут

Он вышел; ближе следуйте за ним.

Цинна

Ты, Каска, первым нанесешь удар.

Каска

Готовы ль все?

Цезарь

Какие непорядки

Должны исправить Цезарь и сенат?

Метелл

Великий и могущественный Цезарь.

Ты видишь, Цимбр перед тобой смиренно

Склоняется.

(Опускается на колени.)

Цезарь

Предупреждаю, Цимбр,

Что пресмыканье и низкопоклонство

Кровь зажигают у людей обычных

И прежнее решенье иль указ

В игрушку превращают. Но не думай,

Что Цезарь малодушен, как они,

Что кровь его расплавить можно,

Чем кровь безумцев, то есть сладкой лестью,

Низкопоклонством и виляньем псиным.

Твой брат изгнанью предан по декрету;

Коль будешь ты молить и унижаться.

Тебя, как пса, я отшвырну с дороги.

Знай, Цезарь справедлив и без причины

Решенья не изменит.

Метелл

Чей голос более, чем мой, достоин,

Чтобы великий Цезарь внял мольбе

О возвращенье брата моего?

Брут

Не льстя, твою целую руку, Цезарь,

Молю тебя о том, чтоб Публий Цимбр

Из ссылки был тобою возвращен.

Цезарь

Как, Брут?

Кассий

Прощенье, Цезарь, милость, Цезарь!

К твоим ногам склоняется и Кассий

С мольбой о том, чтоб Цимбра ты простил.

Цезарь

Будь я как вы, то я поколебался б,

Мольбам я внял бы, если б мог молить.

В решеньях я неколебим, подобно

Звезде Полярной: в постоянстве ей

Нет равной среди звезд в небесной тверди.

Все небо в искрах их неисчислимых;

Пылают все они, и все сверкают,

Но лишь одна из всех их неподвижна;

Так и земля населена людьми,

И все они плоть, кровь и разуменье;

Но в их числе лишь одного я знаю,

Который держится неколебимо,

Незыблемо; и человек тот — я.

Я это выкажу и в малом деле:

Решив, что Цимбр из Рима будет изгнан,

Решенья своего не изменю.

Цинна

Великий Цезарь!

Цезарь

Иль Олимп ты сдвинешь?

Деций

О Цезарь!..

Цезарь

Брут — и тот молил напрасно.

Каска

Тогда пусть руки говорят!

Каска первый, затем остальные заговорщики и Марк Брут поражают Цезаря.

Цезарь

И ты, о Брут!15 Так падай, Цезарь!

(Умирает.)

Цинна

Свобода! Вольность! Пала тирания!

По улицам об этом разгласите.

Кассий

На ростры поднимитесь и кричите:

«Свобода, вольность и освобожденье!»

Брут

Народ, сенаторы, не бойтесь, стойте!

Смотрите: властолюбья долг оплачен!

Каска

Взойди на ростру, Брут.

Деций

И Кассий тоже.

Брут

Где Публий?

Цинна

Он здесь и потрясен восстаньем этим!

Метелл

Смотрите, чтобы Цезаря друзья

Не вздумали…

Брут

Пустая болтовня! — Не бойся, Публий;

Мы ни тебе, ни римлянам другим

Вреда не причиним, — скажи всем это.

Кассий

Оставь нас, Публий; ведь народ нахлынет

И старости твоей не пощадит.

Брут

Уйди; пусть отвечают за деянье

Свершившие его.

Возвращается Требоний.

Кассий

Антоний где?

Требоний

В свой дом в смятенье скрылся.

Бегут, вопя, мужи и жены, дети,

Как в Судный день.

Брут

Узнаем судьб решенье;

Мы знаем, что умрем, но люди тщатся

Как можно дольше дни свои продлить.

Каска

Тот, кто отнимет двадцать лет у жизни,

Отнимет столько же у страха смерти.

Брут

Раз так, то смерть есть благо. Были мы

Друзьями Цезарю, его избавив

От страха смерти. — Римляне, склонитесь,

Омоем руки Цезаревой кровью16

По локоть и, мечи обрызгав ею,

Идемте все немедленно на форум

И, потрясая красное оружье,

Воскликнем все: «Мир, вольность и свобода!»

Кассий

Склонясь, омойтесь. Ведь пройдут века,

И в странах, что еще не существуют,

Актеры будут представлять наш подвиг.

Брут

И снова кровью истечет наш Цезарь,

Лежащий здесь, у статуи Помпея,

Как прах ничтожный.

Кассий

Да, и каждый раз

Нас, совершивших это, назовут

Людьми, освободившими отчизну.

Деций

Пора нам уходить.

Кассий

Да, вместе выйдем;

Брут впереди, а мы за ним; пусть видят,

Что в Риме нет сердец смелей и лучше.

Входит слуга.

Брут

Кто там идет? Антония посланец.

Слуга

Так, Брут, велел мой господин склониться,

Так Марк Антоний приказал мне — пасть

И, распростершись, так тебе сказать:

Брут благороден, мудр, и храбр, и честен;

Велик был Цезарь царствен, смел и добр.

Скажи, что Брута я люблю и чту,

А Цезаря боялся, чтил, любил.

И если Брут дозволит, чтоб Антоний

Мог невредим к нему прийти узнать,

Чем Цезарь заслужил такую смерть,

То Брут живой ему дороже будет,

Чем мертвый Цезарь, и себя он свяжет

С судьбой и делом доблестного Брута

Среди опасностей и смут грядущих

Как верный друг. Так говорит Антоний.

Брут

Он — римлянин и доблестный и мудрый,

Его всегда я чтил.

Скажи, что если он придет сюда,

То все узнает и, ручаюсь честью,

Уйдет нетронут.

Слуга

Он сейчас придет.

(Уходит.)

Брут

Я думаю, он станет нашим другом.

Кассий

О, если б так. Его я опасаюсь,

И, как всегда, предчувствие мое

Меня в том не обманет.

Входит Антоний.

Брут

Вот он идет. Привет, о Марк Антоний!

Антоний

Великий Цезарь! Ты лежишь во прахе?

Ужели слава всех побед, триумфов

Здесь уместилась? Так покойся с миром. —

Все ваши замыслы мне неизвестны,

Кому еще хотите кровь пустить;

Коль мне, то самый подходящий час —

Час смерти Цезаря, и нет оружья

Достойнее того, что обагрилось

Чистейшею и лучшей в мире кровью.

Прошу вас, — если вам я неугоден,

Пока дымятся кровью ваши руки,

Меня убейте. И тысячелетье

Прожив, не буду к смерти так готов;

Нет места лучшего, нет лучшей смерти,

Чем пасть близ Цезаря от ваших рук,

От вас, решающих все судьбы века.

Брут

Антоний, смерти не проси у нас.

Мы кажемся кровавы и жестоки —

Как наши руки и деянье наше;

Но ты ведь видишь только наши руки,

Деяние кровавое их видишь,

А не сердца, что полны состраданья.

Лишь состраданье к общим бедам Рима —

Огонь мертвит огонь, а жалость — жалость —

Убило Цезаря. Но для тебя

Мечи у нас притуплены, Антоний,

И наши руки, также как сердца,

В объятия тебя принять готовы

С любовью братской, с дружбой и почетом.

Кассий

В раздаче новых почестей и ты

С другими наравне получишь голос.

Брут

Будь терпелив, пока мы успокоим

Народ, который вне себя от страха.

Тогда мы объясним тебе причины,

За что я, Цезаря всегда любивший,

Его убил.

Антоний

Я знаю вашу мудрость.

Кровавые мне ваши руки дайте;

И первому, Марк Брут, тебе жму руку;

Второму руку жму тебе, Кай Кассий;

Тебе, Брут Деций, и тебе, Метелл;

И Цинне, и тебе, мой храбрый Каска;

Последним ты, но не в любви, Требоний.

Патриции — увы! — что я скажу?

Доверие ко мне так пошатнулось,

Что вправе вы сейчас меня считать

Одним из двух — иль трусом, иль льстецом.

О, истинно тебя любил я, Цезарь!

И если дух твой носится над нами,

То тягостнее смерти для тебя

Увидеть, как Антоний твой мирится

С убийцами, им руки пожимая

Здесь, о великий, над твоим же трупом!

Имей я столько ж глаз, как ты ранений,

Точащих токи слез, как раны — кровь,

И то мне было б легче, чем вступать

С убийцами твоими в соглашенье.

Прости мне, Юлий. Как олень затравлен,17

Ты здесь лежишь, охотники ж стоят,

Обагрены твоею алой кровью.

Весь мир был лесом этого оленя,

А он, о мир, был сердцем для тебя.

Да, как олень, сражен толпою знати,

Ты здесь лежишь.

Кассий

Марк Антоний!

Антоний

Прости меня, Кай Кассий. —

О Цезаре так скажут и враги,

В устах же друга то простая скромность.

Кассий

Не порицаю, что его ты хвалишь,

Но с нами как себя ты поведешь?

Скажи, решил ли ты стать нашим другом,

Иль не рассчитывать нам на тебя?

Антоний

Я руки ваши жал, но я отвлекся

От этого, на Цезаря взглянув.

Друзья, я с вами весь и вас люблю,

И я надеюсь, вы мне объясните,

Чем и кому был Цезарь так опасен.

Брут

Иначе б диким зрелищем то было.

Но побужденья наши так высоки,

Что, будь ты сыном Цезаря, Антоний,

Ты внял бы им.

Антоний

Лишь этого хочу.

А сверх того прошу я вас, чтоб тело

Дозволили мне вынести на площадь

И на похоронах его с трибуны,

Как подобает другу, речь держать.

Брут

Да, Марк Антоний.

Кассий

Брут, одно лишь слово.

(Тихо, Бруту.)

Не знаешь сам, что делаешь: нельзя

Нам допускать, чтоб речь держал Антоний;

Как знать, не возбудит ли он народ

Своею речью?

Брут

Ты меня прости.

Сам на трибуну первым я взойду

И разъясню, за что убит был Цезарь;

Скажу, что будет говорить Антоний

С согласья нашего и разрешенья,

Что праху Цезаря мы отдадим

Все почести, какие подобают.

Нам это только пользу принесет.

Кассий

Как знать, что будет. Мне это не любо.

Брут

Итак, возьми прах Цезаря, Антоний.

В надгробной речи нас не порицай.

Но Цезарю воздай хвалу как должно,

Сказав, что это разрешили мы;

А иначе ты будешь отстранен

От похорон; и говорить ты будешь

С трибуны той же самой, что и я,

Когда окончу речь.

Антоний

Быть по сему.

Мне большего не надо.

Брут

Приготовь же

Прах Цезаря и приходи на форум.

Все, кроме Антония, уходят.

Антоний

Прости меня, о прах кровоточащий,

Что кроток я и ласков с палачами.

Останки благороднейшего мужа,

Кому в потоке времени нет равных.

О, горе тем, кто эту кровь пролил!

Над ранами твоими я пророчу, —

Рубиновые губы уст немых

Открыв, они через меня вещают —

Проклятье поразит тела людей;

Гражданская война, усобиц ярость

Италию на части раздерут;

И кровь и гибель будут так привычны,

Ужасное таким обычным станет,

Что матери смотреть с улыбкой будут,

Как четвертует их детей война;

И жалость всякую задушит дикость;

Дух Цезаря в погоне за отмщеньем,

С Гекатою из преисподней выйдя,

На всю страну монаршьим криком грянет:

"Пощады нет! " — и спустит псов войны,

Чтоб злодеянье вся земля узнала

По смраду тел, просящих погребенья.

Входит слуга.

Ты послан от Октавия, не так ли?

Слуга

Да, Марк Антоний.

Антоний

Цезарь писал ему, чтоб в Рим он прибыл.

Слуга

Он получил письмо и скоро будет.

Тебе же устно он передает…

(Увидев тело.)

О Цезарь!

Антоний

Великодушен ты; уйди и плачь.

Скорбь заразительна; мои глаза,

Увидев перлы скорби на твоих,

Слезятся. Где сейчас твой господин?

Слуга

Стал на ночь лагерем, семь миль от Рима.

Антоний

Спеши назад, скажи, что здесь случилось:

Рим в трауре, в опасном возбужденье,

И Рим Октавию небезопасен;

Так передай ему. Нет, подожди.

Мы вместе тело вынесем на площадь,

Там буду речь держать и попытаюсь

Узнать, как отзывается народ

На злодеянье этих кровопийц;

И сообразно этому потом

Октавию доставишь донесенье.

Ну, помогай.

Уходят, унося труп Цезаря.

СЦЕНА 2

Форум.

Входят Брут, Кассий и толпа граждан.

Граждане

Хотим мы знать причину! Объясните!

Брут

Друзья, за мной и слушайте меня. —

Ты ж, Кассий, избери другую площадь,

Толпу разделим. —

Кто хочет выслушать меня, останьтесь;

Кто хочет, пусть за Кассием идет;

Мы объясним, зачем для блага всех

Убит был Цезарь.

Первый гражданин

Брута буду слушать.

Второй гражданин

Я Кассия послушаю, а после,

Все выслушав, их доводы сравним.

Кассий уходит с частью граждан. Брут всходит на ростру.

Третий гражданин

Молчанье! Говорит достойный Брут.

Брут

Терпенье до конца. Римляне, сограждане и друзья! Выслушайте, почему я поступил так, и молчите, чтобы вам было слышно; верьте мне ради моей чести и положитесь на мою честь, чтобы поверить; судите меня по своему разуменью и пробудите ваши чувства, чтобы вы могли судить лучше. Если в этом собрании есть хоть один человек, искренне любивший Цезаря, то я говорю ему: любовь Брута к Цезарю была не меньше, чем его. И если этот друг спросит, почему Брут восстал против Цезаря, то вот мой ответ: не потому, что я любил Цезаря меньше, но потому, что я любил Рим больше. Что вы предпочли бы: чтоб Цезарь был жив, а вы умерли рабами, или чтобы Цезарь был мертв и вы все жили свободными людьми? Цезарь любил меня, и я его оплакиваю; он был удачлив, и я радовался этому; за доблести я чтил его; но он был властолюбив, и я убил его. За его любовь — слезы; за его удачи — радость; за его доблести — почет; за его властолюбие — смерть. Кто здесь настолько низок, чтобы желать стать рабом? Если такой найдется, пусть говорит, — я оскорбил его. Кто здесь настолько одичал, что не хочет быть римлянином? Если такой найдется, пусть говорит, — я оскорбил его. Кто здесь настолько гнусен, что не хочет любить свое отечество? Если такой найдется, пусть говорит, — я оскорбил его. Я жду ответа.

Все

Такого нет, Брут, нет.

Брут

Значит, я никого не оскорбил. Я поступил с Цезарем так, как вы поступили бы с Брутом. Причина его смерти записана в свитках Капитолия; слава его не умалена в том, в чем он был достоин, и вина его не преуменьшена в том, за что он поплатился смертью.

Входит Антоний и другие с телом Цезаря.

Вот его тело, оплакиваемое Марком Антонием, который, хотя и непричастен к его убийству, но выиграет от этого — он будет жить в республике. В таком же выигрыше будет и любой из вас. С этим я ухожу, — и так же, как я поразил моего лучшего друга для блага Рима, так сохраню я этот кинжал для себя, если моей отчизне потребуется моя смерть.

Все

Живи, о Брут! Живи! Живи!

Первый гражданин

С триумфом отнесем его домой.

Второй гражданин

Воздвигнем статую ему, как предкам.18

Третий гражданин

Пусть станет Цезарем.

Четвертый гражданин

В нем увенчаем

Все лучшее от Цезаря.

Первый гражданин

Проводим его домой с почетом.

Брут

Сограждане!

Второй гражданин

Брут говорит. Молчанье!

Первый гражданин

Потише, эй!

Брут

Друзья, позвольте, я уйду один,

А вас прошу с Антонием остаться.

Почтенье праху Цезаря воздайте,

А также славе доблестной его,

О них в надгробном слове Марк Антоний

Здесь с разрешенья нашего вам скажет.

Я ухожу, а вы не расходитесь,

Пока Антоний речи не закончит.

(Уходит.)

Первый гражданин

Останемся Антония послушать.

Третий гражданин

Антоний благородный, на трибуну

Ты поднимись. — Послушаем его.

Антоний

Обязан Бруту я за разрешенье

Здесь речь держать.

(Всходит на ростру.)

Четвертый гражданин

Что он сказал о Бруте?

Третий гражданин

Что он обязан Бруту разрешеньем

Здесь перед нами всеми речь держать.

Четвертый гражданин

Пусть говорит почтительней о Бруте.

Первый гражданин

Ведь Цезарь был тиран.

Третий гражданин

В том нет сомненья,

Но, к счастью, от него избавлен Рим.

Второй гражданин

Послушаем Антония. Молчанье!

Антоний

О римляне!

Все

Послушаем его.

Антоний

Друзья, сограждане, внемлите мне.

Не восхвалять я Цезаря пришел,

А хоронить. Ведь зло переживает

Людей, добро же погребают с ними.

Пусть с Цезарем так будет. Честный Брут

Сказал, что Цезарь был властолюбив.

Коль это правда, это тяжкий грех,

За это Цезарь тяжко поплатился.

Здесь с разрешенья Брута и других, —

А Брут ведь благородный человек,

И те, другие, тоже благородны, —

Над прахом Цезаря я речь держу.

Он был мне другом искренним и верным,

Но Брут назвал его властолюбивым,

А Брут весьма достойный человек.

Гнал толпы пленников к нам Цезарь в Рим,

Их выкупом казну обогащал,

Иль это тоже было властолюбьем?

Стон бедняка услыша, Цезарь плакал,

А властолюбье жестче и черствей;

Но Брут назвал его властолюбивым,

А Брут весьма достойный человек.

Вы видели, во время Луперкалий

Я трижды подносил ему корону,

И трижды он отверг — из властолюбья?

Но Брут назвал его властолюбивым,

А Брут весьма достойный человек.

Что Брут сказал, я не опровергаю,

Но то, что знаю, высказать хочу.

Вы все его любили по заслугам,

Так что ж теперь о нем вы не скорбите?

О справедливость! Ты в груди звериной,

Лишились люди разума. Простите;

За Цезарем ушло в могилу сердце.

Позвольте выждать, чтоб оно вернулось.

Первый гражданин

В его словах как будто много правды.

Второй гражданин

Выходит, если только разобраться, —

Зря Цезарь пострадал.

Третий гражданин

А я боюсь,

Его заменит кто-нибудь похуже.

Четвертый гражданин

Вы слышали? Не взял короны Цезарь;

Так, значит, не был он властолюбив.

Первый гражданин

Тогда они поплатятся жестоко.

Второй гражданин

От слез глаза его красны, как угли.

Третий гражданин

Всех благородней в Риме Марк Антоний.

Антоний

Вчера еще единым словом Цезарь

Всем миром двигал: вот он недвижим,

Без почестей, пренебрегаем всеми.

О граждане, когда бы я хотел

Поднять ваш дух к восстанью и отмщенью,

Обидел бы я Кассия и Брута,

А ведь они достойнейшие люди.

Я не обижу их, скорей обижу

Покойного, себя обижу, вас,

Но не таких достойнейших людей.

Вот здесь пергамент с Цезаря печатью,

Найденный у него, — то завещанье.

Когда бы весь народ его услышал, —

Но я читать его не собираюсь, —

То раны Цезаря вы лобызали б,

Платки мочили бы в крови священной,

Просили б волосок его на память

И, умирая, завещали б это

Как драгоценнейшее достоянье

Своим потомкам.

Четвертый гражданин

Прочти нам завещанье, Марк Антоний.

Все

Прочти нам Цезарево завещанье!

Антоний

Друзья, терпенье. Мне нельзя читать.

Нельзя вам знать, как Цезарь вас любил.

Вы — люди, а не дерево, не камни;

Услышав Цезарево завещанье,

Воспламенитесь вы, с ума сойдете;

Не знаете вы о своем наследстве,

А иначе — о, что бы здесь свершилось!

Четвертый гражданин

Мы слушаем. Читай скорей, Антоний,

Прочти нам Цезарево завещанье.

Антоний

Терпенье. Можете вы подождать.

О завещанье я вам проболтался,

Боюсь обидеть тех людей достойных,

Что Цезаря кинжалами сразили.

Четвертый гражданин

Достойных! Нет, предатели они.

Все

Читай нам завещанье!

Второй гражданин

Они злодеи, убийцы. Читай же завещанье!

Антоний

Хотите, чтоб прочел я завещанье?

Над прахом Цезаря все станьте кругом,

Я покажу того, кто завещал.

Могу ль сойти? Вы разрешите мне?

Все

Сходи.

Второй гражданин

Спускайся.

Антоний сходит с ростры.

Мы разрешаем.

Четвертый гражданин

Станьте в круг.

Первый гражданин

От тела и носилок отойдите.

Второй гражданин

Место Антонию, благородному Антонию!

Антоний

Так не теснитесь. Расступитесь шире.

Все

Назад! Назад! Раздайтесь!

Антоний

Коль слезы есть у вас, готовьтесь плакать.

Вы эту тогу знаете; я помню,

Как Цезарь в первый раз ее надел:

То было летним вечером, в палатке,

В тот день, когда он нервиев разбил.

Смотрите! След кинжала — это Кассий;

Сюда удар нанес завистник Каска,

А вот сюда любимый Брут разил:

Когда ж извлек он свой кинжал проклятый,

То вслед за ним кровь Цезаря метнулась,

Как будто из дверей, чтоб убедиться —

Не Брут ли так жестоко постучался.

Ведь Брут всегда был Цезарев любимец,

О боги, Цезарь так любил его!

То был удар из всех ударов злейший:

Когда увидел он, что Брут разит,

Неблагодарность больше, чем оружье,

Его сразила; мощный дух смутился,

И вот, лицо свое закрывши тогой,

Перед подножьем статуи Помпея,

Где кровь лилась, великий Цезарь пал.

Сограждане, какое то паденье!

И я и вы, мы все поверглись ниц,

Кровавая ж измена торжествует.

Вы плачете; я вижу, что вы все

Растроганы: то слезы состраданья.

Вы плачете, увидевши раненья

На тоге Цезаря? Сюда взгляните,

Вот Цезарь сам, убийцами сраженный.

Первый гражданин

О скорбный вид!

Второй гражданин

О благородный Цезарь!

Третий гражданин

Злосчастный день!

Четвертый гражданин

Предатели, убийцы!

Первый гражданин

О зрелище кровавое!

Второй гражданин

Мы отомстим!

Все

Месть! Восстанем! Найти их! Сжечь! Убить!

Пусть ни один предатель не спасется.

Антоний

Сограждане, постойте.

Первый гражданин

Молчанье! Марк Антоний говорит.

Второй гражданин

Мы слушаем его, мы пойдем за ним, мы умрем с ним.

Антоний

Друзья мои, я вовсе не хочу,

Чтоб хлынул вдруг мятеж потоком бурным.

Свершившие убийство благородны;

Увы, мне неизвестны побужденья

Их личные, они мудры и честны

И сами все вам могут объяснить.

Я не хочу вас отвратить от них.

Я не оратор, Брут в речах искусней;

Я человек открытый и прямой

И друга чтил; то зная, разрешили

Мне говорить на людях здесь о нем.

Нет у меня заслуг и остроумья,

Ораторских приемов, красноречья,

Чтоб кровь людей зажечь. Я говорю

Здесь прямо то, что вам самим известно:

Вот раны Цезаря — уста немые,

И я прошу их — пусть вместо меня

Они заговорят. Но будь я Брутом,

А Брут Антонием, тогда б Антоний

Воспламенил ваш дух и дал язык

Всем ранам Цезаря, чтоб, их услышав,

И камни Рима, возмутясь, восстали.

Все

Восстанем мы!

Первый гражданин

Сожжем дотла дом Брута!

Третий гражданин

Скорее заговорщиков ловите!

Антоний

Внемлите мне, сограждане, внемлите!

Все

Молчанье, эй! Антоний говорит.

Антоний

Друзья, восстали вы, еще не зная,

Чем Цезарь заслужил любовь такую.

Увы, не знаете; я вам открою;

Забыли вы о завещанье.

Все

Он прав: узнать нам надо завещанье.

Антоний

Вот завещанье с Цезаря печатью.

Он римлянину каждому дает,

На каждого по семьдесят пять драхм.

Второй гражданин

О, благородный Цезарь! Месть за смерть!

Третий гражданин

О, Цезарь царственный!

Антоний

Дослушайте меня!

Все

Молчанье, эй!

Антоний

Он завещал вам все свои сады,

Беседки и плодовые деревья

Вдоль Тибра, вам и всем потомкам вашим

На веки вечные для развлечений,

Чтоб там вы отдыхали и гуляли.

Таков был Цезарь! Где найти другого?

Первый гражданин

Нет, никогда. Скорей, скорей идемте!

Мы прах его сожжем в священном месте

И подожжем предателей дома.

Берите тело.

Второй гражданин

Огня добудьте.

Третий гражданин

Скамьи ломайте.

Четвертый гражданин

Скамьи выламывайте, окна, все!

Граждане уходят с телом.

Антоний

Я на ноги тебя поставил, смута!

Иди любым путем.

Входит слуга.

Ну как дела?

Слуга

Октавий прибыл в Рим, мой господин.

Антоний

Где ж он?

Слуга

С Лепидом вместе в Цезаревом доме.

Антоний

Сейчас отправлюсь я туда к нему.

Он прибыл кстати. Весела Фортуна

И потому ни в чем нам не откажет.

Слуга

Я слышал, он сказал, что Брут и Кассий

Промчались бешено в ворота Рима.

Антоний

Пронюхали, наверно, что народ

Я подстрекнул. К Октавию идем.

Уходят.

СЦЕНА 3

Улица.

Входит поэт Цинна.

Цинна

Мне снилось, что я с Цезарем пирую.

Предчувствия гнетут воображенье;

Я не хотел из дома выходить,

Но что-то тянет прочь.

Входят граждане.

Первый гражданин

Как твое имя?

Второй гражданин

Куда идешь?

Третий гражданин

Где ты живешь?

Четвертый гражданин

Женат ты или холост?

Второй гражданин

Отвечай всем прямо.

Первый гражданин

Да, и коротко.

Четвертый гражданин

Да, и толково.

Третий гражданин

Да, и правдиво, это будет лучше для тебя.

Цинна

Как мое имя? Куда я иду? Где я живу? Женат я или холост? Ответить всем прямо, коротко, толково и правдиво. Говоря толково, я холостяк.

Второй гражданин

Это все равно что сказать: все женатые глупцы. Ты мне за это еще ответишь. Отвечай прямо.

Цинна

Прямо — я шел на похороны Цезаря.

Первый гражданин

Как друг или враг?

Цинна

Как друг.

Второй гражданин

Вот это прямой ответ.

Четвертый гражданин

Где живешь, — коротко.

Цинна

Коротко — я живу у Капитолия.

Третий гражданин

Как зовут тебя, — правдиво.

Цинна

Правдиво — меня зовут Цинна.

Первый гражданин

Рвите его на клочки: он заговорщик.

Цинна

Я поэт Цинна! Я поэт Цинна!

Четвертый гражданин

Рвите его за плохие стихи, рвите его за плохие стихи!

Цинна

Я не заговорщик Цинна.

Второй гражданин

Все равно, у него то же имя — Цинна; вырвать это имя из его сердца и разделаться с ним.

Третий гражданин

Рвите его! Рвите его! Живей, головни, эй! Головни. К дому Брута и к дому Кассия. Жгите все. Одни к дому Деция, другие к дому Каски, третьи к дому Лигария. Живей, идем!

Уходят.

АКТ IV

СЦЕНА 1

Рим. Комната в доме Антония.19

Антоний, Октавий и Лепид сидят за столом.

Антоний

Погибнут все, отмеченные нами.

Октавий

И брат твой в их числе. Лепид, согласен?

Лепид

Согласен.

Октавий

Так отметь его, Антоний.

Лепид

Но при условии, что жить не будет

И Публий, сын твоей сестры,20 Антоний.

Антоний

Умрет и он; ему знак смерти ставлю.

В дом Цезаря иди теперь, Лепид,

За завещанием, и мы решим,

Как сократить расходы из наследства.

Лепид

А сами вы где будете? Иль здесь, иль в Капитолии?

Октавий

Здесь или в Капитолии.

Лепид уходит.

Антоний

Вот жалкий, недостойный человек.

Ему бы на посылках быть, а он,

Когда мы натрое разделим мир,

Получит третью часть?

Октавий

Считая так,

Ты допустил, чтоб он голосовал.

Когда решалось, кто достоин смерти

И попадет в проскрипционный список.

Антоний

Годами старше я, чем ты, Октавий.

Мы почести возложим на него,

Чтоб с нас самих снять этот груз позорный,

И он пойдет, как с золотом осел,

Потея и кряхтя под тяжкой ношей,

Куда мы поведем или погоним;

Когда ж он нам сокровища доставит,

Мы снимем их, его ж погоним прочь.

Пусть, как осел, он хлопает ушами,

На выгоне пасясь.

Октавий

Так можно сделать,

Но он испытанный и храбрый воин.

Антоний

Как и мой конь, Октавий, и за это

Ему я обеспечиваю корм;

Его я тоже обучил сражаться,

Сворачивать, и мчаться, и стоять,

Его движеньями я управляю.

Примерно так же нужно и Лепида

Учить, и направлять, и понукать.

Безмозглый человек, он ум питает

Отбросами чужими, подражаньем

И старые обноски с плеч чужих

Берет за образец. О нем довольно,

Он лишь орудье. А теперь, Октавий,

Поговорим о главном: Брут и Кассий

Собрали войско, соберем и мы;

Поэтому союз наш закрепим,

Сплотим друзей, приложим все усилья.

Давай немедленно вдвоем обсудим,

Как лучше козни скрытые открыть

И явные опасности рассеять.

Октавий

Согласен я. Ведь мы с тобой в облаве

И в окруженье лающих врагов;

Боюсь, у многих скрыта под улыбкой

Тьма козней злых.

Уходят.

СЦЕНА 2

Перед палаткой Брута в лагере около Сард.

Барабанный бой. Входят Брут, Луцилий и солдаты; Титиний и Пиндар встречают их.

Брут

Стой!

Луцилий

Скажи пароль. И стой!

Брут

Ну как, Луцилий! Далеко ли Кассий?

Луцилий

Он близко, и уже явился Пиндар,

Чтоб передать тебе его привет.

Брут

Он шлет привет мне. — Господин твой, Пиндар,

Сам в раздраженье или чрез других

Дал веский повод мне для сожаленья

О сделанном; но, если он прибудет,

Все разъяснится.

Пиндар

Я не сомневаюсь,

Он явится к тебе таким, как был,

Исполнен и вниманья и почтенья.

Брут

Не сомневаюсь в том. — Скажи, Луцилий,

Какой прием оказан был тебе?

Луцилий

С почетом и любезностью, как должно,

Но не с таким доверчивым радушьем

И дружеским свободным обращеньем,

Как раньше то бывало.

Брут

Это значит,

Что пылкий друг остыл; заметь, Луцилий,

Когда любовь пресыщена и тает,

То внешний церемониал ей нужен.

Уверток нет в прямой и честной вере;

А человек пустой, как конь строптивый,

Выказывает стать свою и прыть,

Но, получив удар кровавых шпор,

Вдруг никнет и, не выдержавши пробы,

Как кляча, падает. Ведет он войско?

Луцилий

Заночевать они хотели в Сардах;

Часть большая, вся конница сюда

Прибудет с Кассием.

Топот за сценой.

Брут

Чу! Вот и он.

Идем к нему навстречу.

Входит Кассий с войском.

Кассий

Эй, стой!

Брут

Стой, эй! Отдать приказ!

Первый солдат

Стой!

Второй солдат

Стой!

Третий солдат

Стой!

Кассий

Мой брат, как ты несправедлив ко мне.

Брут

О боги! Я ль несправедлив к врагам?

Могу ль я быть несправедливым к брату?

Кассий

Спокойствие твое зловеще, Брут,

И если только…

Брут

Успокойся, Кассий.

Спокойно скажешь все, тебя я знаю.

Но здесь, перед глазами наших войск,

Не будем ссориться, — им нужно видеть

Лишь знаки нашей дружбы. Отведи их,

Потом в моей палатке все упреки

Мне выскажешь открыто, Кассий.

Кассий

Пиндар,

Скажи начальникам, чтоб отвели

Свои отряды дальше.

Брут

Луцилий, сделай то же. Пусть никто

Не входит к нам во время совещанья.

У входа встанут Луций и Титиний.

Уходят.

СЦЕНА 3

Палатка Брута.

Входят Брут и Кассий.

Кассий

Ты оскорбил меня тем, что запятнан

И осужден тобою Люций Пелла

За взяточничество и поборы с Сард,

А все мои ходатайства о нем

Отвергнуты, хотя его я знаю.

Брут

Ты оскорбил себя, прося о нем.

Кассий

В такое время, как сейчас, нельзя

Наказывать за мелкие проступки.

Брут

И про тебя ведь, Кассий, говорят,

Что будто бы ты на руку нечист

И недостойных званьем облекаешь

За золото.

Кассий

Я на руку нечист!

Не будь ты Брутом, то, клянусь богами,

Такая речь была б твоей последней.

Брут

А имя Кассия порок прикрыло,

И наказанье головой поникло.

Кассий

Наказанье!

Брут

Припомни март и мартовские иды:

Иль Цезарь пал не ради правосудья?

Иль негодяями он был сражен

Несправедливо? Разве кто из нас,

Сразивших мужа первого на свете

За покровительство разбою, станет

Себя пятнать позорным лихоимством

И продавать величье нашей чести

За хлам ничтожный, липнущий к рукам?

Быть лучше псом и лаять на луну,

Чем быть таким.

Кассий

Брут, не трави меня.

Я не стерплю; ты, позабывшись, хочешь

Меня унизить. Я солдат и старше

Тебя по опыту, умею лучше

Вести переговоры.

Брут

Нет, нет, Кассий.

Кассий

Я прав.

Брут

Нет, ты не прав.

Кассий

Довольно, или из себя я выйду.

Остерегись, не искушай меня.

Брут

Ничтожный, прочь!

Кассий

Возможно ль?

Брут

Выслушай мои слова.

Иль ярости твоей мне уступить?

Иль трепетать пред взглядами безумца?

Кассий

О боги, боги! Как снести мне это?

Брут

И больше вынесешь, сломив гордыню.

Рабам показывай, как вспыльчив ты,

Пускай они дрожат. Мне ль уступать?

Иль должен я почтительно склоняться

Пред вспышками твоими? Нет, клянусь,

Яд желчный свой в себе ты переваришь,

Хотя б тебя взорвал он; я ж отныне

Над гневностью твоей смеяться буду

И потешаться.

Кассий

До того ль дошло?

Брут

Ты говоришь, что как солдат ты лучше.

Так докажи на деле хвастовство,

Доставь мне удовольствие: ведь я

Учиться рад у доблестных людей.

Кассий

Ты всячески меня поносишь, Брут.

Я говорил, что я как воин старше,

Иль я не так сказал?

Брут

Мне все равно.

Кассий

И Цезарь так не оскорблял меня.

Брут

И ты его не смел так раздражать.

Кассий

Не смел?!

Брут

Нет.

Кассий

Не смел так раздражать?!

Брут

Не смел из страха.

Кассий

Не злоупотребляй моей любовью,

Иль то свершу, о чем сам пожалею.

Брут

Ты сделал то, о чем жалеть сам должен.

Мне не страшны твои угрозы, Кассий,

Вооружен я доблестью так крепко.

Что все они, как легкий ветер, мимо

Проносятся. Я посылал к тебе

За золотом и получил отказ.

Я не могу добыть бесчестьем денег;

Скорее стану я чеканить сердце,

Лить в драхмы кровь свою, чем вымогать

Гроши из рук мозолистых крестьян

Бесчестным способом. Ведь я просил

Те деньги на оплату легионам,

И ты мне отказал. Так сделал Кассий?

Иль Каю Кассию я отказал бы?

Когда Марк Брут так скуп и алчен станет,

Чтоб прятать деньги от своих друзей,

Тогда, о боги, молниями всеми

Его сразите!

Кассий

Я не отказал.

Брут

Ты отказал.

Кассий

Нет, и безумен тот,

Кто мой ответ принес. Мне сердце ранил Брут.

Друг переносит недостатки друга,

А Брут преувеличивает их.

Брут

Ты начал их выказывать на мне.

Кассий

Меня не любишь ты.

Брут

Я не люблю твои пороки.

Кассий

Глаз друга должен их не замечать.

Брут

Льстецы не видят даже и пороки

Величиной с Олимп.

Кассий

Придите же, Антоний и Октавий,

И одному лишь Кассию отмстите,

Мир Кассию постыл, он ненавидим

Любимым другом, опорочен братом,

Как раб, поруган. Все его ошибки

Записаны, затвержены на память,

Чтоб в зубы мне швырнуть. О, душу всю

Я б выплакал из глаз! Вот мой кинжал,

Вот грудь моя нагая, и в ней сердце

Богаче золота и руд Плутона21.

Когда ты римлянин, возьми его;

Я, отказавший в золоте, дам сердце;

Рази меня, как Цезаря. Я знаю,

Что в ненависти ты его любил

Сильней, чем Кассия.

Брут

Вложи кинжал,

Излей свой гнев как хочешь на свободе,

Как хочешь поноси, ты только вспыльчив.

О, Кассий, ты в ярмо впряжен с ягненком,

В нем гнев таится, как в кремне огонь;

Он при ударе высекает искру

И тотчас остывает.

Кассий

Будет Кассий

Посмешищем для Брута своего,

Когда он распалится в раздраженье?

Брут

Я тоже в раздраженье говорил.

Кассий

Ты сознаешься в этом? Дай мне руку.

Брут

И сердце вместе с ней.

Кассий

О Брут.

Брут

В чем дело?

Кассий

Иль нет в тебе любви ко мне настолько,

Чтобы сносить ту вспыльчивость, что мать

Передала мне?

Брут

Да, отныне, Кассий,

Когда вспылишь на Брута, знать он будет,

Что мать твоя бранится с ним, и только.

Поэт

(за сценой)

К военачальникам меня пустите,

У них там ссора, и нельзя одних

Их оставлять.

Луцилий

(за сценой)

Нет, к ним ты не пройдешь.

Поэт

(за сценой)

Лишь смерть меня удержит.

Входит поэт в сопровождении Луцилия, Титиния и Луция.

Кассий

Что там? В чем дело?

Поэт

Военачальники! Как вам не стыдно?

Любовь и дружба быть меж вас должны,

Поверьте мне — я больше жил, чем вы.

Кассий

Ха-ха! Рифмует циник очень плоско.22

Брут

Ступай отсюда прочь. Уйди, бесстыдник.

Кассий

Терпенье, Брут; ведь он всегда таков.

Брут

Терплю я шутовство в другое время.

Война не дело этих стихоплетов. —

Любезный, прочь!

Кассий

Ступай, ступай отсюда!

Поэт уходит.

Брут

Луцилий и Титиний, мой приказ

Начальникам — встать лагерем здесь на ночь.

Кассий

Потом вернитесь и с собой Мессалу

К нам приведите.

Луцилий и Титиний уходят.

Брут

Луций, дай вина!

Кассий

Не знал я, что так вспыльчив ты бываешь.

Брут

О Кассий, угнетен я тяжкой скорбью.

Кассий

Ты философию свою забыл,23

Когда случайным бедам поддаешься.

Брут

Кто тверже в скорби: ведь Порция мертва.

Кассий

Как, Порция?

Брут

Она мертва.

Кассий

Как смерти я избег, тебе переча?

О, тяжкая и скорбная утрата.

Что за болезнь?

Брут

Тоска по мне в разлуке,

Скорбь, что враги, Октавий и Антоний,

Сильнее нас, известья оба эти

Совпали; и в расстройстве чувств она,

Слуг отославши, проглотила пламя.

Кассий

И умерла?

Брут

Да, умерла.

Кассий

О боги!

Возвращается Луций с вином и светильником.

Брут

О ней ни слова больше. — Дай мне кубок!

В нем утоплю я нашу ссору, Кассий.

(Пьет.)

Кассий

Тост благородный будит в сердце жажду, —

Налей мне, Луций, кубок через край.

Пить без конца готов за дружбу Брута.

(Пьет.)

Брут

Войди, Титиний.

Луций уходит.

Входят Титиний и Мессала.

Мой привет, Мессала.

Тесней вокруг светильника садитесь,

И наши затруднения обсудим.

Кассий

Нет Порции!

Брут

Прошу, о ней ни слова. —

Мессала, получил я извещенье

О том, что Марк Антоний и Октавий

Собрали против нас большое войско

И с ним идут походом на Филиппы.

Мессала

Я получил такое ж сообщенье.

Брут

И что еще?

Мессала

Проскрипцией вне всякого закона

Октавий, и Антоний, и Лепид

Предали смерти сто сенаторов.

Брут

В том наши письма разнятся немного,

Мне пишут о семидесяти павших

Сенаторах, в числе их Цицерон.

Кассий

Как — Цицерон?

Мессала

И Цицерон казнен,

Проскрипция коснулась и его.

Не от жены ль ты письма получил?

Брут

Нет, Мессала.

Мессала

И в письмах ничего о ней не пишут?

Брут

Ничего, Мессала.

Мессала

Это странно.

Брут

К чему вопрос? Иль есть о ней известья?

Мессала

Нет, Брут.

Брут

Как римлянин, скажи мне прямо правду.

Мессала

И ты, как римлянин, снеси всю правду:

Она погибла необычной смертью.

Брут

Прости, о Порция. — Мы все умрем, Мессала.

Лишь мысль о том, что смертна и она,

Дает мне силу пережить утрату.

Мессала

Так переносит горе муж великий.

Кассий

Я на словах все это также знаю,

На деле же осуществить не в силах.

Брут

За дело, за живое. Ваше мненье

О том, чтоб нам самим идти к Филиппам?

Кассий

Я против.

Брут

Почему?

Кассий

Вот почему:

Пусть лучше враг отыскивает нас,

Он утомит войска, растратит средства

И понесет урон, мы ж сохраним

На отдыхе и силы и подвижность.

Брут

Хороший довод лучшему уступит.

Все жители вокруг, вплоть до Филипп,

Нам подчиняются по принужденью,

Раздражены поборами и данью,

И неприятель, проходя средь них,

Свои ряды пополнить может ими,

И станет он смелее, подкрепленный.

Всех этих выгод мы его лишим,

Когда мы встретимся с ним при Филиппах,

Народ в тылу оставив.

Кассий

Слушай, брат мой…

Брут

Постой. Прими в расчет, что от друзей

Все взято нами; наши легионы

Здесь в полном сборе; наш успех созрел,

Враг на подъеме, набирает силы;

А нам с вершины под уклон идти.

В делах людей прилив есть и отлив,

С приливом достигаем мы успеха.

Когда ж отлив наступит, лодка жизни

По отмелям несчастий волочится.

Сейчас еще с приливом мы плывем.

Воспользоваться мы должны теченьем

Иль потеряем груз.

Кассий

Итак, вперед!

Идем и под Филиппами их встретим.

Брут

Подкралась тьма во время разговора,

И мы должны природе подчиниться

И дать себе хотя бы скудный отдых.

Все ль обсудили мы?

Кассий

Все. Доброй ночи.

С рассветом выступаем мы туда.

Брут

Луций!

Входит Луций.

Одежду дай.

Луций уходит.

Прощай, Мессала. —

Титиний, доброй ночи! — Славный Кассий,

Спокойно спи и отдыхай.

Кассий

Мой брат!

Начало ночи было неспокойно.

Не будет больше между нас разлада!

Не так ли, Брут?

Брут

Теперь все хорошо.

Кассий

Спокойной ночи, Брут.

Брут

Спокойной ночи, брат.

Титиний, Мессала

Спокойной ночи, Брут.

Брут

Прощайте все.

Кассий, Титиний и Мессала уходят.

Входит Луций с одеждой.

Одежду дай. А лютня где твоя?

Луций

В палатке здесь.

Брут

Ты говоришь так сонно.

Я не виню тебя: не спал ты долго.

Пусть Клавдий и еще один из стражи

В моей палатке лягут на подушках.

Луций

Варрон и Клавдий!

Входят Варрон и Клавдий.

Варрон

Что, господин?

Брут

Ложитесь спать здесь у меня в палатке,

Быть может, вскоре вас я подниму

И к Кассию с известием отправлю.

Варрон

Так лучше нам не спать и быть на страже.

Брут

Не нужно, лучше спать ложитесь оба.

Быть может, посылать вас не придется, —

Вот книга, Луций. Я ее искал,

Хоть сам же положил в карман одежды.

Варрон и Клавдий ложатся.

Луций

Мой господин ее мне не давал.

Брут

Прости меня, мой мальчик, я забывчив.

Не можешь ты пободрствовать немного

И мне на лютне что-нибудь сыграть?

Луций

Коль господин мой хочет.

Брут

Да, мой мальчик,

Тебя я беспокою, ты ж послушен.

Луций

Ведь это долг мой.

Брут

Не требую я долга свыше сил.

Я знаю, юность любит отдохнуть.

Луций

Я спал, мой господин.

Брут

И хорошо, и должен лечь опять.

Сыграй немного. Если жить останусь,

Тебя я отдарю.

Музыка и пение.

Дремотный звук. Не ты ли, сон-убийца,

К нему жезлом свинцовым прикоснулся

И музыку прервал? Спи, нежный отрок,

Не буду я тебя будить, ты дремлешь

И можешь лютню, выронив, разбить.

Возьму ее; спокойной ночи, мальчик.

Взгляну — не перевернута ль страница,

Где я читал? Вот, кажется, она.

Входит призрак Цезаря.

Как потускнел светильник! Эй, кто там?

Глаза мои устали; оттого

Почудилось им страшное виденье.

Но близится оно… Что ты такое?

Кто ты такой — бог, добрый дух иль демон,

Что леденеет кровь и волос дыбом

Становится? Ответь мне, кто ты?

Призрак

Я твой злой гений, Брут.

Брут

Зачем явился?

Призрак

Сказать, что встретимся мы при Филиппах.

Брут

Тебя увижу вновь?

Призрак

Да, при Филиппах.

Брут

Тебя готов я при Филиппах встретить.

Призрак уходит.

Пришел в себя, а он уже исчез,

Злой гений, я с тобой поговорил бы. —

Эй, Луций! Клавдий и Варрон! Проснитесь!

Клавдий!

Луций

Я не настроил струны.

Брут

Он думает, что все еще играет. —

Проснись же, Луций!

Луций

Мой господин?

Брут

Какой ты видел сон, что так кричал?

Луций

Я не заметил, чтобы я кричал.

Брут

Нет, ты кричал. Ты видел что-нибудь?

Луций

Нет, господин.

Брут

Спи, Луций. — Пробудись же, Клавдий.

(Варрону.)

Вставай и ты!

Варрон

Мой господин?

Клавдий

Мой господин?

Брут

Что вы кричали громко так во сне?

Варрон, Клавдий

Кричали мы?

Брут

Да, что вы увидали?

Варрон

Я ничего не видел.

Клавдий

И я тоже.

Брут

Спешите к Кассию с моим посланьем.

Пусть с войском раньше выступит, а мы

За ним последуем.

Варрон, Клавдий

Приказ исполним.

Уходят.

АКТ V

СЦЕНА 1

Равнина у Филипп.

Входят Октавий, Антоний и их войска.

Октавий

Сбылись надежды наши, Марк Антоний.

Ты говорил, что враг вниз не сойдет,

А будет на горах вверху держаться.

Совсем не так: вон их войска, вблизи,

Они хотят нас у Филипп настигнуть,

Ударив раньше, чем на них ударят.

Антоний

Я лучше знаю их и понимаю,

Что гонит их сюда. Они бы рады

Уйти в другое место, но спустились

С трусливой храбростью, надеясь этим

Нам выказать свою неустрашимость.

Но это ложь.

Входит вестник.

Вестник

Готовьтесь, полководцы;

Противник движется в порядке стройном,

И поднял он знамена боевые.

Немедленно мы действовать должны.

Антоний

Октавий, ты веди свои войска,

Не торопясь, налево по равнине.

Октавий

Направо поведу, а ты налево.

Антоний

Зачем перечишь мне в такое время?

Октавий

Я не перечу; просто так хочу.

Движение войск.

Барабанный бой. Входят Брут, Кассий и их войска: Луцилий, Титиний, Мессала и другие.

Брут

Они стоят и ждут переговоров.

Кассий

Титиний, стой: мы выйдем говорить.

Октавий

Антоний, дать ли нам сигнал к сраженью?

Антоний

Нет, Цезарь, лучше отразим их натиск.

Пойдем; вожди их говорить хотят.

Октавий

Ни с места до сигнала.

Брут

Начнем с речей, а биться после будем.

Октавий

Но мы речей не любим так, как вы.

Брут

Речь добрая удара злого лучше.

Антоний

Ты злой удар приправил речью доброй.

Не ты ли, Брут, его ударив в сердце,

Кричал: «Да здравствует! Живи, о Цезарь!»

Кассий

Как ты разишь, не знаем мы, Антоний,

Слова ж твои ограбили пчел Гиблы24,

Ты мед у них похитил.

Антоний

Но не жало.

Брут

Не только мед и жало, но и голос.

Ведь ты жужжанье их украл, Антоний,

И, прежде чем ударить нас, жужжишь.

Антоний

Не так, как вы, злодеи, чьи кинжалы

Сшибались, в тело Цезаря вонзаясь.

По-обезьяньи скалясь, ластясь псами,

Вы рабски Цезарю лобзали ноги,

А Каска, трус, как пес подкравшись сзади,

Ударил в шею Цезаря. Льстецы!

Кассий

Льстецы! Ну, Брут, благодари себя:

Язык его не поносил бы нас,

Когда бы внял ты Кассию.

Октавий

Поближе к делу: спор нас в пот бросает,

А битва выжмет капли покрасней.

Смотрите:

На заговорщиков я вынул меч.

Когда он в ножны вложится опять?

Не раньше, чем отмстятся тридцать три

Все раны Цезаря иль новый Цезарь25

Вновь кровью обагрит мечи убийц.

Брут

От рук убийц ты, Цезарь, не падешь,

Коль ты с собой их не привел.

Октавий

Надеюсь.

Я не рожден для Брутова меча.

Брут

О юноша, и отпрыск самый лучший

Почетней этой смерти не найдет.

Кассий

Школяр-драчун не стоит этой чести

В придачу с маскарадником, кутилой.

Антоний

Все тот же Кассий!

Октавий

Прочь пойдем, Антоний!

Убийцы, вызов вам в лицо бросаем:

Осмелитесь, — сегодня ждем вас в поле,

Коль нет — в другой раз наберитесь духа.

Октавий, Антоний и их войска уходят.

Кассий

Дуй, ветер! Бей, прибой! Плыви, корабль!

Поднялась буря, и всем правит случай.

Брут

Луцилий, на два слова.

Луцилий

(выходя вперед)

Что, начальник?

Брут и Луцилий разговаривают в стороне.

Кассий

Мессала!

Мессала

(выходя вперед)

Что прикажешь мне?

Кассий

Мессала,

Сегодня день рожденья моего,

Родился Кассий в этот день. Дай руку

И будь свидетелем, что против воли

Я на одно сраженье, как Помпей,

Поставить должен все свободы наши.

Ты знаешь, я сторонник Эпикура,

Но мнение свое переменил

И склонен верить в предзнаменованья.26

Когда от Сард мы шли, на наше знамя

Спустились два орла, как на насест.

Из рук солдат они хватали пищу

И до Филипп сопровождали нас.

Сегодня ж утром вдруг они исчезли,

И вороны и коршуны взамен их

Кружат над нами и на нас глядят

Как на добычу; тени их сгустились,

Как полог роковой, и наше войско

Под ним готово испустить свой дух.

Мессала

Не думай так.

Кассий

Я верю лишь отчасти,

Но дух мой бодр, и я решился твердо

Опасностям всем противостоять!

Брут

Вот так, Луцилий.

Кассий

Благородный Брут,

К нам боги благосклонны; да продлятся

Нам дни до старости средь дружбы мирной!

Но переменчивы дела людские,

И к худшему должны мы быть готовы.

Ведь если мы сраженье проиграем,

То здесь беседуем в последний раз.

Что ты тогда решишься предпринять?

Брут

Согласно философии своей

Катона за его самоубийство

Я порицал; и почему, не знаю,

Считаю я и низким и трусливым

Из страха перед тем, что будет, — жизнь

Свою пресечь. Вооружась терпеньем,

Готов я ждать решенья высших сил,

Вершительниц людских судеб.

Кассий

Так, значит,

Согласен ты, сраженье проиграв,

Идти в триумфе пленником по Риму?

Брут

Нет, Кассий, нет. Ты, римлянин, не думай,

Что Брута поведут в оковах в Рим.

Нет, духом он велик. Но этот день

Окончит начатое в иды марта.

Не знаю, встретимся ли мы опять,

Поэтому простимся навсегда.

Прощай же навсегда, навеки, Кассий!

И если встретимся, то улыбнемся;

А нет, — так мы расстались хорошо.

Кассий

Прощай же навсегда, навеки, Брут!

И если встретимся, то улыбнемся;

А нет, — так мы расстались хорошо.

Брут

Так выступай. О, если б знать заране,

Чем кончится сегодня наша битва!

Но хорошо, что будет день окончен,

Тогда конец узнаем. — Эй, вперед!

Уходят.

СЦЕНА 2

Поле битвы.

Боевой сигнал. Входят Брут и Мессала.

Брут

Скачи, скачи, Мессала, и приказ

К тем легионам отвези скорей.

Громкий боевой сигнал.

Пусть разом нападают; я заметил,

Что дрогнуло Октавия крыло,

Удар внезапный опрокинет их.

Скачи, Мессала: пусть ударят сверху.

Уходят.

СЦЕНА 3

Другая часть поля.

Боевые сигналы. Входят Кассий и Титиний.

Кассий

Смотри, Титиний, как бегут мерзавцы!

И для своих я сделался врагом.

Вот этот знаменосец побежал,

И, труса заколовши, взял я знамя.

Титиний

О Кассий, Брут приказ дал слишком рано.

Октавия он одолеть успел,

Но грабить кинулись его солдаты,

А нас Антоний окружил кольцом.

Входит Пиндар.

Пиндар

Беги, мой господин, беги скорей!

Ведь Марк Антоний захватил твой лагерь.

Спасайся, Кассий доблестный, спасайся!

Кассий

Но холм от них далек. Взгляни, Титиний,

Не там ли лагерь мой, где видно пламя?

Титиний

Да, там.

Кассий

Титиний, из любви ко мне

Вскочи на моего коня и мчись,

Его пришпорив, до того вон войска

И вновь назад — чтобы я знал наверно,

Враги ли это там или друзья.

Титиний

Вернусь назад я с быстротою мысли.

(Уходит.)

Кассий

Ты, Пиндар, поднимись на холм повыше,27

Я зреньем слаб; следи за ним глазами

И говори о всем, что видно в поле.

Пиндар всходит на холм.

Дал жизнь мне этот день и жизнь возьмет.

И там, где начал, должен я окончить.

Круг жизни завершен. Что там ты видишь?

Пиндар

(сверху)

О господин!

Кассий

Какие вести?

Пиндар

Титиний отовсюду окружен.

За ним, пришпорив, всадники несутся;

Он скачет. Вот они его нагнали.

Титиний! Спешились. С коня сошел он.

Он взят.

Крик.

Они от радости кричат.

Кассий

Довольно. Не смотри.

Я трус и дожил до того, что вижу,

Как лучший друг взят на глазах моих!

Пиндар спускается.

Ко мне приблизься.

Тебя в плен захватил я у парфян,

И ты тогда, спасенный мной, поклялся

Исполнить все, что прикажу тебе.

Теперь приблизься и исполни клятву.

Свободен будь; и этим вот мечом,

Сразившим Цезаря, убей меня.

Не возражай; держись за рукоять;

Как только я лицо свое закрою,

Убей меня мечом.

Пиндар закалывает его.

Отмщен ты, Цезарь,

Мечом тем самым, что тебя сразил.

(Умирает.)

Пиндар

Свободен я; но не такой ценой

Хотел добыть свободу я. О Кассий!

Далеко Пиндар убежит отсюда,

И не услышат римляне о нем.

(Уходит.)

Входят Титиний и Мессала.

Мессала

В расчете мы, Титиний; ведь Октавий

Разбит войсками доблестного Брута,

Как легионы Кассия Антонием.

Титиний

Известье это Кассия подбодрит.

Мессала

Где ты его оставил?

Титиний

В скорби здесь,

На этом вот холме, с ним Пиндар, раб.

Мессала

Не он ли это на земле лежит?

Титиний

Лежит, как мертвый, он. О, горе мне!

Мессала

То он?

Титиний

Нет, это было им, Мессала,

Нет больше Кассия. Как ты, о солнце,

Кроваво заходящее пред ночью,

День Кассия померк в его крови, —

Угасло солнце Рима! День наш кончен;

Мгла, гибель близки; завершен наш подвиг!

Неверье в мой успех его сгубило.

Мессала

Неверие в успех его сгубило.

Ужасная ошибка, дочь печали,

Зачем морочишь ты воображенье

Несуществующим? Зачавшись быстро,

Не знаешь ты счастливого рожденья

И губишь мать, родившую тебя.

Титиний

Эй, Пиндар! Где ты, Пиндар, отзовись!

Мессала

Ищи его, Титиний. Я ж пойду,

Чтоб доблестного Брута прямо в уши

Сразить известьем этим; да, сразить, —

Пронзающая сталь и копья с ядом

Приятней были б для ушей его,

Чем эта весть.

Титиний

Спеши к нему, Мессала,

Я ж Пиндара покуда поищу.

Мессала уходит.

Зачем меня послал ты, храбрый Кассий?

Иль не нашел друзей я? Не они ль

Меня венком победным увенчали,

Чтоб передать тебе? Не слышал ты их кликов?

Увы, ты это все превратно понял.

Прими же на чело свое венок,

Твой Брут дал для тебя его, и я

Исполню порученье. Брут, приди

Взглянуть, как мной увенчан Кассий Кай.

Вот, боги, римлянина долг: найди,

Меч Кассия, и сердце здесь в груди.

(Убивает себя.)

Боевой сигнал. Входит Мессала вместе с Брутом, юным Катоном, Стратоном, Луцилием и другими.

Брут

Где, где, Мессала, прах его лежит?

Мессала

Вон там, и вместе с ним Титиний в скорби.

Брут

Простерт Титиний навзничь.

Катон

Тоже мертв.

Брут

О Юлий Цезарь, ты еще могуч!

И дух твой бродит, обращая наши

Мечи нам прямо в грудь.

Отдаленные боевые сигналы.

Катон

Титиний Храбрый!

Взгляните: мертвый Кассий им увенчан!

Брут

Таких двух римлян больше нет на свете!

Последний из всех римлян, о прости!

Не сможет никогда Рим породить

Подобного тебе. Друзья, я должен

Ему слез больше, чем сейчас плачу.

Сейчас не время, Кассий, нет, не время.

На остров Фазос28 прах его доставьте:

Не место в лагере для погребенья.

Оно расстроит нас. — Идем, Луцилий,

И ты, Катон; на поле все пойдем. —

Войска ведите, Лабеон и Флавий.

Час третий. Римляне, еще до тьмы

В бою вновь счастье попытаем мы.

Уходят.

СЦЕНА 4

Другая часть поля.

Боевой сигнал. Входят, сражаясь, солдаты обеих армий; затем — Брут, юный Катон, Луцилий и другие.

Брут

Вперед, сограждане, не падать духом!

Катон

Меж нас нет выродков! Эй, кто со мной?

Свое я имя оглашаю в поле.

Отец мой Марк Катон, я сын его!

Тиранам враг и друг своей отчизне!

Я сын Катона Марка, эй вы там!

Брут

Я — Брут, Марк Брут! Узнайте же, кто я.

Брут, друг своей страны! Узнайте Брута!

(Уходит сражаясь.)

Юный Катон, сраженный, падает.

Луцилий

О юный доблестный Катон, ты пал?

Ты умираешь храбро, как Титиний,

И доказал, что ты Катона сын.

Первый солдат

Сдавайся иль умри!

Луцилий

Сдаюсь, чтоб умереть.

Довольно ли, чтоб ты меня убил?

(Предлагает деньги.)

Убей же Брута, славься этой смертью.

Первый солдат

Нет, не убьем. Ведь это знатный пленник!

Второй солдат

Антонию скажите: Брут захвачен.

Первый солдат

Сейчас скажу. Вот он сюда идет.

Входит Антоний.

Брут взят, Брут нами взят, мой господин.

Антоний

Где ж он?

Луцилий

Не здесь, Антоний. Брут вам не отдастся.

Ручаюсь я, что никогда живым

Враг не захватит доблестного Брута.

Ему защитой боги от позора!

Найдете ль вы его живым иль мертвым,

Все ж верен Брут останется себе.

Антоний

Не Брута взяли вы, друзья; но все же

Цена его не меньше. Охраняйте

Его с почетом. Я б хотел иметь

Таких людей друзьями, не врагами.

Узнайте, жив ли Брут или убит,

И обо всем в Октавия палатку

Нам сообщите после.

Уходят.

СЦЕНА 5

Другая часть поля.

Входят Брут, Дарданий, Клит, Стратон и Волумний.

Брут

Остатки жалкие друзей, на отдых!

Клит

Статилий поднял факел,29 господин мой,

Но не вернулся: в плен взят иль приколот.

Брут

Присядь же, Клит. Приколот, да, сейчас

Прикалывают нас. Послушай, Клит.

(Шепчет ему.)

Клит

О, господин? Нет, ни за что на свете.

Брут

Молчи.

Клит

Нет, я скорей убью себя.

Брут

Дарданий, слушай.

(Шепчет ему.)

Дарданий

Чтоб я это сделал?

Клит

Дарданий!

Дарданий

О Клит!

Клит

О чем ужасном Брут тебя просил?

Дарданий

Убить его. Смотри, он размышляет.

Клит

Переполняет душу Брута скорбь

Так, что она из глаз его струится.

Брут

Волумний добрый, на одно лишь слово…

Волумний

Что хочешь ты сказать?..

Брут

Вот что, Волумний,

Тень Цезаря ко мне являлась дважды

Средь мрака ночи, — в первый раз у Сард

И прошлой ночью в поле у Филипп.

Я знаю, что мой час пришел.

Волумний

Нет, Брут!

Брут

О нет, не ошибаюсь я, Волумний.

Ты видишь, что свершается на свете:

Врагами загнаны мы к ловчей яме.

Звучит боевой сигнал.

И лучше прыгнуть нам в нее самим,

Чем ждать, пока столкнут. Волумний добрый,

Ты помнишь, в школе мы учились вместе.

Прошу тебя во имя старой дружбы,

Держи мой меч — я брошусь на него.

Волумний

Не дружеская то услуга, Брут.

Снова боевой сигнал.

Клит

Беги, мой господин. Нельзя здесь медлить!

Брут

Прощайте все, и ты, и ты, Волумний. —

Стратон, все это время ты дремал.

Прощай и ты, Стратон. — Сограждане,

Я рад сердечно, что ни разу в жизни

Людей мне изменивших не встречал.

Прославлюсь я несчастным этим днем,

И больше, чем Октавий и Антоний,

Достигшие своей победы низкой.

Прощайте все; язык мой досказал

Повествование о жизни Брута.

Перед глазами ночь. Покоя жажду,

Я заслужил его своим трудом.

Боевой сигнал. Крик за сценой: «Бегите! Бегите! Бегите!»

Клит

Беги, мой господин!

Брут

Сейчас! За вами!

Клит, Дарданий и Волумний уходят.

А ты, Стратон, останься с господином.

Ведь ты как будто человек достойный

И не лишенный искры благородства.

Ты отверни лицо и меч дерзки,

Я брошусь на него. Стратон, согласен?

Стратон

Дай руку мне. Прощай, мой господин.

Брут

Прощай, Стратон. О Цезарь, не скорбя,

Убью себя охотней, чем тебя!

(Бросается на свой меч и умирает.)

Боевой сигнал. Отступление. Входят Октавий, Антоний, Мессала, Луцилий и войско.

Октавий

Кто этот человек?

Мессала

Служитель Брута. Где же Брут, Стратон?

Стратон

Не будет он в плену, как ты, Мессала,

И победитель может сжечь его.

Брут лишь самим собою побежден.

Никто его убийством не прославлен…

Луцилий

Не сдался Брут живым. Спасибо, Брут,

Ты подтвердил Луцилия слова.

Октавий

Беру к себе всех, кто служил у Брута.

Скажи — согласен ли ты мне служить?

Стратон

Да, коль на то Мессала согласится.

Октавий

Мессала, согласись.

Мессала

Как умер Брут, Стратон?

Стратон

Он бросился на меч, что я держал.

Мессала

Октавий, так возьми к себе на службу

Того, кто Бруту до конца служил.

Антоний

Он римлянин был самый благородный

Все заговорщики, кроме него,

Из зависти лишь Цезаря убили,

А он один — из честных побуждений,

Из ревности к общественному благу.

Прекрасна жизнь его, и все стихии

Так в нем соединились, что природа

Могла б сказать: «Он человеком был!»

Октавий

За эту доблесть мы его как должно,

Торжественно и пышно похороним,

Положим прах его в моей палатке,

Все воинские почести отдав.

Войска на отдых! И пойдем скорее

Делить счастливейшего дня трофеи.

Уходят.

«ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ»

Трагедия была впервые напечатана в фолио 1623 года. В списке пьес Шекспира, составленном в 1598 году Ф. Мересом, «Юлия Цезаря» нет. Значит, пьеса была написана, по-видимому, после этой даты. Наряду с этим известно, что швейцарец Томас Платтер, посетивший Лондон, 21 сентября 1599 года видел в театре «на правом берегу Темзы» (то есть там, где находился только что выстроенный «Глобус») «трагедию о первом римском императоре Юлии Цезаре». Некоторый подробности в его дневниковой записи дают основание предположить, что он видел трагедию Шекспира. О том, что она шла на сцене уже в 1599 году, свидетельствуют также детали сцены на форуме, как она описана у Шекспира, встречающиеся в поэме Джона Уивера «Зерцало мучеников». Поэма эта была напечатана в 1601 году, но автор подчеркивает в предисловии, что он написал ее за два года до того, то есть в том же 1599 году.

Сюжет о Юлии Цезаре был популярен в английской драме эпохи Возрождения. Две пьесы о нем появились задолго до шекспировской трагедии — в 1582 году. А после Шекспира их возникло еще четыре. Своим предшественникам Шекспир ничем не был обязан, а его последователи подражали ему. Ни одна из этих пьес интереса не представляет и не идет ни в какое сравнение с трагедией Шекспира.

Источником Шекспиру послужили «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. Сюжет трагедии и характеристики персонажей почерпнуты из биографий Цезаря, Брута и Антония. Как всегда, Шекспир в целях концентрации действия слегка отступил от исторической хронологии и, где можно было, сблизил события, отделенные некоторым промежутком времени. Так, Цезарь праздновал триумф по поводу победы над Помпеем в октябре 45 года до н. э., праздник Луперкалий отмечался в феврале 44 года до н. э. Лишь после этого трибуны были лишены права выступать за то, что сняли украшения со статуй Цезаря. Эти события, занявшие несколько месяцев, в трагедии Шекспира происходят в один день, изображением которого открывается пьеса. В III акте тоже в один день происходят события более длительного периода. После убийства Цезаря Брут сразу же выступил сначала в сенате, затем на форуме. Антоний произнес речь на следующий день. Октавий прибыл в Рим шесть недель спустя. Прошло не менее полутора лет, прежде чем он и Антоний составили триумвират с участием Лепида. Наконец, исторически под Филиппами произошли два сражения, второе спустя три недели после первого. У Шекспира они превратились в два эпизода боя, длящегося один день.

Оправдывать Шекспира нет нужды. Сущность и последовательность событий им сохранены, а сближение их во времени придало трагедии лаконичность и концентрировало действие.

В изображении характеров Шекспир следовал Плутарху с той же поэтической вольностью: сохраняя сущность их, он усилил контрасты, придав каждой фигуре еще большую рельефность.

Плутарху трагедия обязана четкостью композиции, классически строгой по своей ясности и последовательности. Он же повлиял и на стиль поэтической речи. Нигде у Шекспира она так не сдержанна, как в «Юлии Цезаре». Шекспир поразительно сумел войти в дух древних римлян, создал классический художественный образ Рима. Этому не мешают даже обычные для Шекспира анахронизмы: часы с боем, колпаки и цеховые знаки мастеровых, двойной кафтан Цезаря. Эти детали приближали события отдаленных времен к публике шекспировского театра, и римляне становились ей понятнее.

Пьеса, вероятно, имела злободневный смысл для зрителей первых представлений. В последние годы правления Елизаветы разрушилось равновесие политических сил, на котором покоилась абсолютная монархия Тюдоров. Оппозиция в кругах нового дворянства, недовольство буржуазии Сити перерастали в замыслы свержения королевы и установления иного рода власти.

Политические волнения и бури той эпохи утратили теперь для нас интерес и значение. Но мы лучше поймем Шекспира, если представим себе его пьесу как отражение грозовой атмосферы Англии конца XVI века.

«Юлий Цезарь» — политическая трагедия. Поэтому ею особенно охотно пользовались для того, чтобы установить политические взгляды Шекспира. Как всегда в шекспировской критике, политические симпатии исследователей определяли толкование ими трагедии и характеристику позиций Шекспира. Монархистам здесь виделась поддержка их политических принципов, республиканцам — утверждение их идеалов. Консерваторы всех мастей видели в гибели Брута и Кассия неизбежную кару всем посягающим на существующий политический строй. Для либералов и поборников освободительных течений сила трагедии — в величии республиканского пафоса Брута.

Оба прямолинейных решения до крайности сужают смысл великого произведения. Прежде всего они неисторичны. Когда так рассуждают о Шекспире, то представляют себе, будто он мог превращать сцену в трибуну для выражения своих политических взглядов. Политическая цензура существовала уже тогда. Крамольную пьесу лорд-камергер не разрешил бы к постановке. Если политика и допускалась на сцену, то лишь в целях утверждения официальной государственной доктрины. Если угодно, то в «Юлии Цезаре» она действительно имеется: цареубийство наказано. Цензора это вполне удовлетворило. Однако в политическую схему, приемлемую для властей, Шекспир вложил более глубокое содержание.

Прежде всего для правильного понимания трагедии необходимо воспринимать ее не как политический памфлет в драматической форме, а как реалистическую историческую драму. «Юлий Цезарь» есть продолжение и углубление шекспировского историзма, яркие проявления которого мы видели уже в пьесах-хрониках. Здесь та же широта охвата социальной действительности (в «Юлии Цезаре» представлены все слои римского народа) и конфликт трагедии соответствует центральному конфликту изображаемой эпохи; действующие лица исторической драмы — не абстракции, а носители отчетливых индивидуальных интересов.

Вместе с тем это и шаг вперед в исторической драматургии Шекспира. Отличие второй римской трагедии Шекспира (первая — «Тит Андроник») от хроник состоит прежде всего в том, что политические принципы сделаны основой поведения действующих лиц. В хрониках (за исключением «Генриха V», написанного почти одновременно с «Юлием Цезарем») персонажи боролись за свои личные интересы и только в конечном счете объективно оказывались носителями феодального своеволия или абсолютистской государственности. Не только Брут, но и другие персонажи выступают в качестве людей, более или менее ясно сознающих принципиальный характер борьбы, в которой они участвуют. Больше, чем в любой другой исторической драме, за исключением «Кориолана», действующие лица осознают исторический смысл своих поступков настолько, что они даже предвидят, как в далеком будущем потомки не раз вспомнят подвиг республиканцев, уничтоживших тирана, и посвятят этому пьесы (II, 1).

Конфликт разыгрывается здесь под флагом открыто декларируемых политических принципов, и в этом смысле «Юлий Цезарь» — одна из наиболее «шиллеровских» драм Шекспира. Но сближение с великим немецким трагиком у Шекспира лишь частичное. Метод Шекспира отличается от шиллеровского и в «Юлии Цезаре». Осознавая политический и исторический смысл своей борьбы, персонажи Шекспира не превращаются все же в простые «рупоры» отстаиваемых ими идей. Они остаются живыми людьми, каждый с чертами своей неповторимой индивидуальности. Политические мотивы, движущие персонажами, разнообразно сочетаются с их личными качествами, и у любого из них кроме общего принципа есть свои особые причины желать победы одной из двух борющихся политических систем — монархии или республики.

Реалистическое мастерство Шекспира, богатство его палитры видны уже в том, как он противопоставляет друг другу вождей обоих лагерей.

В критике не раз звучали жалобы на то, что, создавая образ Цезаря, Шекспир игнорировал его значение как полководца. Действительно, эта сторона деятельности Цезаря только глухо и словно между прочим отмечается в трагедии. Если принять это не как случайный промах гения, а как осмысленный художественный прием, то цель у него могла быть одна: показать сущность Цезаря как государственного человека. В этом и почти только через это характеризует Шекспир все персонажи трагедии. Облик каждого определяется тем, каков он как гражданин.

Своими заслугами в прошлом Цезарь завоевал положение первого лица в государстве: он укрепил могущество Рима и расширил его владения. Он служил Риму. Теперь он хочет, чтобы Рим служил ему. Цезарь смотрит на себя как на воплощение бога. Он верит в мудрость и справедливость любого принятого им решения. Он желает, чтобы его воля всегда была законом. Одним словом, он носитель принципа единовластия и искренне убежден в своем праве и призвании решать судьбы других людей.

Слабый физически, одряхлевший, тугой на одно ухо — таким рисует Шекспир облик Цезаря. В этом контрасте личной слабости человека и его политического могущества — глубокая идея. Ее выражает Кассий, когда возмущенно говорит о том, какое человеческое право имеет Цезарь на то, чтобы вершить судьбы остальных людей — он не сильнее их, не более мужествен, чем хотя бы он, Кассий (I, 2, стр. 228-229), и, уж конечно, не более добродетелен, чем Брут.

Если для Цезаря он сам начало и конец всего, то для Брута основой основ является идеал республики. Домогающийся власти честолюбец Цезарь жаждет рукоплесканий и приветственных кликов толпы; Брут любит уединение, он скромен и не притязает ни на какие почести за то, что посвятил себя служению добродетели. С Цезарем его связывает дружба, ибо он знал прежнего Цезаря, того, который своими победами служил Риму, как теперь стремится служить ему Брут своей добродетелью.

В отличие от Цезаря — человека действия, Брут — мудрец. Наряду с Гамлетом он единственный из больших героев Шекспира, который не только мыслит, но и является мыслителем по призванию.

Брут придерживается учения философов-стоиков. Они утверждали, что счастье и несчастье не зависят от внешних обстоятельств. Воспитывая себя в правилах добродетели, человек тем самым обеспечивает себе наибольшее счастье и довольство жизнью. Добродетель нужна человеку не для достижения внешних благ, а ради самой себя, ибо в ней величайшее благо и высшая награда человеку. Контраст между себялюбием Цезаря и сознательным отрешением от внешних благ во имя философии добродетели у Брута показывает, что эти два центральных персонажа трагедии противостоят друг другу не только как различные характеры, но и как представители разных мировоззрений.

Этих двух героев Шекспир показал не только в гражданском, но и в семейном быте. И здесь Шекспиром проведены тонкие, но четкие различия. Кальпурния и Порция обе любят своих мужей, но любят по-разному. В семье Цезаря все вертится вокруг его персоны. Дома он уже достиг того, чего желает достичь и в государстве, — он единодержавный владыка. Семья Брута основана на равенстве: муж и жена равно заботятся друг о друге. Порция не желает быть только женой, делящей с мужем ложе, она друг Брута и даже его единомышленница в философии (вспомним, что она нанесла себе рану на бедре, чтобы испытать и доказать свою стойкость).

Как и в другом шедевре исторической драмы, «Генрихе IV», основной конфликт трагедии раскрывается в живой картине разнообразных характеров и страстей участников борьбы. Не только два лагеря противопоставлены друг другу, но и внутри каждой из враждующих партий мы видим людей, по-разному относящихся к тому, что происходит в Риме.

Возьмем ближайшего соратника Цезаря — Марка Антония. Он полон любви к великому полководцу и преклонения перед ним. Зная его тайные помыслы, он добровольно берет на себя роль помощника в осуществлении честолюбивых стремлений Цезаря. Он побуждает народ избрать Цезаря царем и от имени народа подносит ему корону. Антоний искренне верит, что лучший строй для Рима — единовластие. Перед сильной властью он благоговеет. Его радует, что Цезарю достаточно сказать слово — и оно немедленно превращается в закон.

Антоний жизнелюбив и любит наслаждения не только по инстинкту, но и в силу убеждения. Если Брут — стоик, то Антоний — гедонист, приверженец философии наслаждения. Натура горячая, Антоний без остатка отдается делу, в которое верит. Цезарианец из принципа и по личным симпатиям, он готов бороться до конца за свой идеал. В критический момент, после убийства Цезаря, он проявляет удивительную выдержку и расчетливость. Зная силу врагов, Антоний тем не менее не склонен складывать оружие. Он готовится продолжать борьбу в самых неблагоприятных условиях, собирает союзников и решает перехитрить противников. Его скорбь по Цезарю искренна, но она не затуманивает его сознания. Лучшее средство почтить память Цезаря, считает он, — это отомстить его убийцам. Но он борется не только из чувства мести.

Антоний честолюбив и жаждет власти не меньше, чем его покровитель Цезарь. Помогая Цезарю достичь престола, Антоний рассчитывал стать вторым человеком при Цезаре. Теперь, когда Цезаря не стало, он — главный наследник его дела. Антония воодушевляет мысль, что если он проявит выдержку, энергию и решительность, если сумеет, как Цезарь, перейти свой Рубикон, то теперь он уже сможет стать не вторым, а первым человеком в Риме. И, рискуя головой, он вступает в борьбу, которая поначалу кажется обреченной на неудачу. Мы знаем, что ему удается создать перелом в Риме, и знамя цезарианства снова возносится над «вечным городом». Но Антонию не суждено стать единственным владыкой. Он не может вести борьбу без союзников, и один из них, Октавий, формально имеет даже больше права считать себя наследником Цезаря и притязает на власть.

В противовес Антонию Октавий не романтик борьбы, а трезвый политик, шаг за шагом завоевывающий новые позиции. При этом он открыто старается воспользоваться плодами первой победы Антония, добившегося изгнания Брута и Кассия из Рима. Антагонизм между Октавием и Антонием, однако, еще не получает полного развития в этой трагедии. Здесь он только намечен, но уже и в этой наметке ясно видно, что союз Антония и Октавиана непрочен и должен будет распасться, ибо властолюбие обоих не позволит им быть союзниками.

Третий член триумвирата, образованного после смерти Цезаря, Лепид, — жалкий, неспособный и неумный политик, который нужен Антонию и Октавиану для равновесия. Хотя сам он и склонен считать свою роль важной, в сущности, он является не более чем пешкой в руках двух главных триумвиров.

Общая черта всех членов цезарианской партии — себялюбие, господство личного интереса над государственным. Борясь за монархию, каждый из них стремится сам стать во главе ее.

Иного рода нравственное начало преобладает в лагере республиканцев. Нельзя сказать, чтобы они были людьми, лишенными личной заинтересованности. Только один Брут вполне свободен от эгоизма. Остальные деятели этого лагеря, начиная с Кассия, имеют более или менее сильные личные мотивы для борьбы против Цезаря. Кассий вообще не хочет быть ничьим рабом или слугой. Он республиканец-аристократ. Не всеобщее равенство, а его личная свобода — вот цель Кассия. Ему нет надобности утвердить свою личность, подчинив себе других, с него достаточно, если никто не будет посягать на его независимость. Отметим, что Шекспир придал Кассию больше благородства, чем он имеет в рассказе Плутарха. Не будучи столь идеальной личностью, как Брут, он все же убежденный и искренний республиканец.

Что же отличает его от Брута? Прежде всего активность. Брут жил уединенно, Кассий всегда был в гуще политической борьбы. Он деятелен, умен, но он не философ, как Брут, а человек практического ума.

Цезарь знает проницательность и неуемность Кассия, его постоянное беспокойство о своем положении, нежелание поступиться хотя бы частичкой своих прав. Не ошибается великий полководец, подозревая Кассия в зависти. Все это есть в нем и перемешано в сложном сочетании принципиальности и личной заинтересованности.

Активность и проницательность делают именно Кассия душой антицезарианского заговора. Как опытный политик собирает он сторонников, зная, какую струнку нужно задеть у каждого, чтобы он отозвался. Он не тщеславен и не претендует на то, чтобы запять главенствующее место в республиканском лагере. Понимая, что его личные качества не могут сделать его достаточно популярным, он спокойно предоставляет номинальное руководство Бруту. Брут и становится знаменем заговора, но Кассий остается его душой, главной движущей пружиной, приводящей в действие весь сложный человеческий конгломерат партии заговорщиков.

После смерти Цезаря лагерем цезарианцев руководят два соперничающих триумвира, но они подавляют противоречия между собой ради достижения общей цели. Есть противоречия и в лагере республиканском. Оба его вождя, будучи едиными в целях, расходятся в вопросе о средствах. Брут считает, что благородное дело надо осуществлять чистыми руками; Кассий не склонен быть разборчивым в средствах. Он более трезвый политик, чем Брут, и всегда бывает прав в вопросе об эффективных средствах борьбы. Брут же не терпит никакого отступления от своих идеальных принципов.

Когда Кассий заявляет, что необходимо убить не только Цезаря, но и Антония, Брут считает это излишней жестокостью. Он не верит в то, что Антоний может быть опасным без Цезаря. Кассий дальновиднее, но он вынужден уступить Бруту. То же происходит и после убийства Цезаря. Когда Антоний просит дать ему возможность похоронить Цезаря и произнести надгробную речь, Кассий решительно противится этому, понимая таящуюся в Антонии опасность, но Брут не видит ее и из искренне благородных побуждений настаивает на удовлетворении просьбы Антония. Мы знаем, что в этом споре прав был Кассий, а не Брут, который не только сохранил жизнь злейшему врагу республиканцев, но и предоставил ему возможность поднять народ на заговорщиков.

Второе разногласие между Кассием и Брутом возникает по вопросу о способах ведения войны против цезарианцев. Кассий без малейшей щепетильности подкрепляет республиканские войска незаконными поборами, не брезгуя прямым грабежом. Брут из-за этого чуть не порывает с ним, и только признание Кассием своей неправоты побуждает его помириться с ним. Брут желает действовать, сохраняя моральную чистоту. Кассий считает, что это невозможно. Идеалист и трезвый политик все время сталкиваются. Верх берет идеалист Брут, и это оказывается роковым для дела, приверженцев его и, наконец, для самого Брута. Он собственными руками готовит себе гибель.

Будь Кассий только хитрым политиком, он повернул бы все иначе, Но, даже понимая ошибки и неразумность Брута, он искренне любит и ценит его. Чувство глубокого уважения к убеждениям друга, любовь к нему, несмотря на все его слабости, заставляют его мириться с роковой политикой Брута и с отчаянием в душе пойти на смерть.

Шекспир наделил философией и Кассия. Если Брут стоик, то Кассий эпикуреец, то есть, по понятиям того времени, материалист. Он не верит в богов, смеется над суевериями, не признает существования загробного мира. Его материалистические воззрения хорошо согласуются с трезвым пониманием политики. Читателя, которому хотелось бы, чтобы Шекспир, как и мы, был сторонником материализма, мы должны огорчить: приверженность эпикуреизму не была в глазах Шекспира и подавляющего большинства современников хорошей рекомендацией. Для того времени философия Кассия не была ортодоксальной. Смягчая эту сторону характеристики Кассия, Шекспир сделал его непоследовательным сторонником эпикуреизма. Кассий говорит Бруту, что философия добродетели и принципы стоицизма ему тоже не чужды (IV, 3), а перед смертью даже отрекается от своего безбожия, признавая, что, видимо, существует некое высшее предопределение человеческих судеб (V, 3).

Справедливости ради нужно отметить, что ни одна из философских доктрин, которых придерживаются, по их собственным словам, персонажи, не получает подкрепления в развитии сюжета и герои в критические моменты жизни не следуют заветам своей философии. Если у эпикурейца Кассия возникает вдруг ощущение, что его судьбой распорядились высшие силы, если у него вырывается восклицание о «бессмертных богах», то и стоики Брут и Порция оказываются не в состоянии переносить с должным терпением обрушивающиеся на них беды и уходят из жизни, предвидя оба неминуемое поражение республиканцев.

Главарей заговора окружает большая группа приверженцев. Одним-двумя штрихами Шекспир сразу придает каждому из них своеобразие. Каска маскирует медлительностью и простодушным юмором накипающее в нем недовольство узурпаторским поведением Цезаря. Он, однако, скрывает свои чувства так глубоко, что даже участвует в чествовании Цезаря. Самостоятельность не свойственна ему. Он шел в свите Цезаря, пока думал, что будущее за ним, а когда понял, что у Цезаря есть сильные враги, примкнул к ним, ибо, будучи в душе республиканцем, не мог примириться с превращением Рима в монархию. Войдя в сговор с Кассием, Каска стал рьяным участником борьбы против Цезаря. Лигарий вступил в число заговорщиков потому, что привык верить Бруту и слепо следовать за ним. Деций Брут ненавидит Цезаря; пряча истинные чувства под маской лести, он убеждает Цезаря идти на роковое заседание сената. Вспомним и таких соратников Брута и Кассия, как Луцилий и Титиний. Первый из них, будучи схвачен на поле цезарианцами, выдает себя за Брута в надежде, что этим спасет своего вождя и друга от преследований. Даже Антоний вынужден отдать должное его преданности, заявляя, что предпочел бы иметь подобных людей друзьями, а не врагами. Титиний во время решающей битвы при Филиппах готов был на любой риск для спасения дела; увидев, что Кассий мертв, он закалывает себя.

Нельзя не заметить, что примеров подобной самоотверженности в лагере Октавия и Антония нет. Шекспир подчеркивает, таким образом, высокую нравственную добродетель людей республиканского лагеря. Даже трезвейший из трезвых политиков Кассий поддается облагораживающему влиянию Брута.

Кроме двух лагерей — цезарианцев и республиканцев — в трагедии есть еще третий, важнейший участник центрального конфликта, о котором мы пока молчали, — народ. Уже в первой своей исторической драме («Генрих VI», часть 2) Шекспир изображает народ как участника истории. Это определяет одну из важнейших особенностей его метода исторической драмы вообще. Но в хрониках народ составляет один из многих, притом отнюдь не самый главный фактор в социально-политических конфликтах, он всегда присутствует там в качестве более или менее отдаленного фона центрального конфликта, разыгрывающегося на авансцене истории между двумя группами господствующего класса.

В «Юлии Цезаре» народная масса оказывается в центре конфликта. Более того, с самого начала определяется, что судьба политического строя Рима зависит от народа: поддержит ли он утверждение у власти монарха или отстоит старый республиканский строй. Истинной кульминацией трагедии является не убийство Цезаря, а сцена на форуме, где народ делает выбор между Брутом и Антонием. Мы еще вернемся к вопросу об изображении народа в «Юлии Цезаре». Здесь же нам важно подчеркнуть, что центральный конфликт решается не одним лишь единоборством двух групп господствующего класса, но также и третьей, «неофициальной» силой истории — народными массами.

Что же это за республика, вокруг которой идет борьба? Мы ошибаемся, модернизируя Шекспира и предположив у него понятие о политическом строе республики в современном смысле. Даже представление о буржуазной демократической республике, основанной если не на действительном, то хотя бы на формальном равенстве, не могло быть Шекспиру известно. О республиканском строе античного мира он имел лишь очень приблизительное представление, во многом не совпадавшее с тем, что было установлено впоследствии исторической наукой.

«Res publica» для Шекспира не столько политическое, сколько нравственно-политическое понятие. Поясним. Суть вопроса — в отношении всех граждан к государству: служат ли они, каждый в меру сил и возможностей, общему благу, или же весь аппарат государства становится орудием для удовлетворения эгоистических интересов одной части общества, держащей власть в своих руках.

Рим, как его изображает Шекспир, похож на сословное государство. Отмеченный выше анахронизм относительно мастеровых, носящих средневековые гильдейские знаки, совсем не случаен. Римских патрициев и плебеев Шекспир и публика его времени воспринимали как подобие дворян и «третьего» сословия своей эпохи. Речь в трагедии идет вовсе не о том, чтобы предоставить плебсу равенство с патрициями. Об этом не помышляют ни Шекспир, который не верит в принцип гражданского равенства, ни его Брут, ни сам римский народ. Действительная проблема может быть сформулирована так: государство и общество — кто кому служит?

Победу в трагедии одерживает не принцип общего блага, а хищническое, эгоистическое начало. В этом смысле «Юлий Цезарь» означает разрыв с той оптимистической оценкой перспектив общественного развития, которая составляла идейную основу «Венецианского купца», «Ромео и Джульетты» и трилогии о Генрихе VI. «Юлием Цезарем» открывается трагический период творчества Шекспира.

В чем же сущность трагизма в «Юлии Цезаре»? Для ответа на этот вопрос необходимо решить, кто является трагическим героем произведения. Это поначалу не совсем ясно. Трагедия названа именем Цезаря, который погибает от рук убийц как раз тогда, когда ожидает свершения своей мечты — стать венценосным владыкой Рима. Можно ли назвать его судьбу трагической? Отчасти — да. Это личная трагедия Цезаря, не дожившего до своего полного торжества. Но дело, которому он служил, все равно торжествует победу после его смерти. Недаром в трагедии говорится и символически показано, что дух Цезаря жив. Его судьба, однако, не является в подлинном смысле слова трагической, ибо гибель Цезаря, с точки зрения исторической закономерности, не необходима. Будущее за цезаризмом — с Цезарем или без него.

Действительно трагической является судьба тех, кто борется против цезаризма. Они выступают в качестве носителей благородного идеала, нравственная правота на их стороне, и тем не менее они обречены с самого начала. Наиболее трагической фигурой является поэтому Брут, самый убежденный носитель принципов, враждебных цезаризму. Он борется против единовластия тогда, когда исторически назрела необходимость именно в этой форме правления. Его идеал, таким образом, оказывается в противоречии с теми путями, которые неизбежно ведут к установлению единоличной диктатуры. Можно подумать, что поражение республиканцев обусловлено отдельными ошибками в тактике борьбы (о них сказано выше). Но в том-то и дело, что эти ошибки были неизбежны в силу природы тех принципов, в которые верил Брут и которые отжили свой век. Настало время жестокого, бездушного индивидуализма, время попрания морали во имя корыстных целей. Все это заключено в Цезаре, Антонии и Октавии. Под римскими масками скрыты люди шекспировского века. Мы не станем утверждать, что цезарианцы — типичные представители буржуазного класса эпохи Возрождения. Сам класс буржуазии еще был на одной из ранних стадий своего формирования. Но те начала нового жизнепонимания, новой «нравственности», которые были воплощены в цезарианцах, в общем отражали то же самое, что позже Шекспир воплотит в образах Клавдия, Яго, Эдмунда и других индивидуалистов-хищников, наносивших удар за ударом иллюзиям гуманистов о возможности победы в то время принципа общего блага.

Нередко трагедию Брута толкуют как трагедию личную: он будто бы страдает оттого, что, восстав против Цезаря и убив его, нарушил моральные принципы своей философии и расплачивается за это. Действительная же трагедия Брута является не субъективной, а объективной: беда не в том, что он убил Цезаря, а в том, что он не убил его — мертвый Цезарь оказался сильнее живого Брута. Символические сцены с призраком Цезаря имеют именно этот смысл.

Но все это лишь поверхностно раскрывает трагедию. Ее самый глубинный смысл связан с другим персонажем. Персонаж этот коллективный — народ Рима.

Как уже сказано, от него, в конечном счете, зависят победа и поражение каждого из двух борющихся начал. С первой же сцены трагедии мы видим ликование народа, окружающего Цезаря преклонением. В сознании народа Цезарь уже властитель государства. Антоний подносит Цезарю венец при явном сочувствии народа. Когда же Цезарь отклоняет венец, толпа еще больше ликует: ее радует, что человек, призванный стать властелином, якобы не властолюбив. Народ не понял комедии, искусно разыгранной Цезарем.

Видя ослепление народа, республиканцы решают спасти его. Не спрашивая народа, действуя на собственный страх и риск, они убивают Цезаря. Лишь после этого Брут считает нужным объяснить народу, почему необходимо было уничтожить тирана. Нельзя не отметить парадоксальности ситуации. Цезарианцы, творя антинародное дело, устанавливая единовластие Цезаря, действуют в открытую, опираясь хотя бы внешне на волю народа. Республиканцы-патриции действуют тайно, в отрыве от парода и лишь после ищут у него поддержки своим действиям. Это лишний раз подчеркивает, что идея равенства здесь ни при чем, ибо для Брута и других заговорщиков народ — низшее сословие, но свой долг патрициев — отцов народа — они видят в том, чтобы заботиться о простых людях.

Трагедия народа с наибольшей силой проявляется в сцене на форуме (III, 2). Она принадлежит к шедеврам драматического гения Шекспира: такое изображение «судьбы человеческой» (Брут) и «судьбы народной» едва ли еще можно встретить в драме. В одной сцене сконцентрировано столько жизни, движения, борьбы противоречий, и притом перед нами не единичный герой (ср. монолог Гамлета «Быть или не быть»), а весь народ! Перед нашими глазами совершается история, и мы видим все пружины решающего всемирно-исторического события.

Вот выступает перед римлянами Брут. Для знающих Шекспира кажется странным, что говорит он не стихами, как на протяжении всей трагедии, а прозой. Мы привыкли, что во все значительные, патетические моменты речь героя облекается в возвышенную поэтическую форму. Отступление от правила, наблюдаемое здесь, побудило некоторых исследователей усомниться: нет ли здесь ошибки, не напутал ли наборщик или переписчик рукописи Шекспира, отбросив разбивку речи Брута на строки? Но все правильно, если поверить в обдуманность драматических приемов Шекспира. Прежде всего, Брут снисходит до народа, поэтому он говорит самым простым языком. Но тому есть и другая причина: он не хочет словами, риторическими украшениями затемнить простую истину. Без обиняков излагает он факт и объясняет его с крайней откровенностью и ясностью. Его совесть чиста, и изощряться в доводах он не хочет. Его главный довод — он сам со своей честностью, прямотой и любовью к Риму.

Брут думает, что народ поймет его. И народ как будто горячо одобряет речь Брута. Но на самом деле уже в этом месте трагедии обнаруживается пропасть между Брутом и римлянами. Они иначе понимают и объясняют себе происшедшее. Цезарь был плох, а Брут хорош, и тогда один из толпы восклицает: «Пусть [Брут] станет Цезарем», — а другой поддерживает его: «В нем увенчаем все лучшее от Цезаря». Идея цезаризма, единовластия уже укрепилась в народном сознании, и этого-то Брут не в состоянии понять! Ему кажется, что римляне, приветствуя его, поддерживают республику, а они видят в нем лишь более достойного властителя, чем Цезарь.

Антоний свободен от политического идеализма Брута. Он лучше понимает народ, отнюдь не снисходя при этом до него и сохраняя патрицианское превосходство над толпой. В отличие от Брута, взывавшего к разуму и нравственным понятиям народа, Антоний решает играть на эмоциях толпы: он стремится пробудить сочувствие к своей скорби, жалость к убитому Цезарю. Он отличный актер и умеет возбуждать эмоции. Этим искусством владеют все шекспировские макиавеллисты: они знают, что сначала нужно взволновать человека, вывести его из состояния покоя, душевного равновесия, а потом уже на эту взрыхленную почву бросить семена, и тогда они дадут любой желаемый всход. Так поступил Ричард III с леди Анной, так будет действовать Яго. Взволнованный, эмоционально возбужденный человек слишком чутко реагирует на все. Для него любой случайный факт становится неопровержимым доводом. То, что так мастерски проделал Яго с Отелло, Антоний сделал с целым народом. Он покорил его всесильной логикой чувств, а не логикой разума, как это пытался сделать Брут. К тому же, начав с апелляции к благородным чувствам жалости и сострадания, Антоний ловко довершил это, задев личный интерес каждого, когда заявил римлянам, что Цезарь завещал блага, не забыв ни одного из них. Тут уже толпа была окончательно покорена.

Мы будем односторонни, если увидим здесь только искусство демагогии Антония. В его речи и точный расчет трезвого политика. Брут полагал, что народу важнее всего духовные ценности — призрачный идеал свободы и добродетели. Антоний знает: народу нужен хлеб. Не к идеалам, а к материальным интересам народа апеллирует он — и одерживает победу.

Что же сказать о народе? Признать ли правоту критиков, высокомерно характеризующих его как темную, глупую и жадную толпу? Поверить ли им в том, что и Шекспир был именно такого мнения о народе? Согласиться с этим может лишь тот, для кого суть трагедии в Бруте, Цезаре и Антонии. Но народ недаром введен Шекспиром в центр конфликта. Его роль отнюдь не служебная. Он не только участник трагедии, но и главный ее трагический субъект, во всяком случае, трагичный не менее Брута.

Обратим внимание на то, что презрение к народу питает Антоний. Брут уважает народ и даже после изгнания не попрекает его ни единым словом. Они воплощают два полярных отношения к массе. Для Антония она средство, для Брута — цель, ибо общее благо включает и благо народа. Народ у Шекспира не так глуп, как думает Антоний, но и не так идеален, как представляется Бруту. Да, он задавлен нуждой, лишен культуры, не очень разбирается в хитросплетениях политики. Но у него есть здравый смысл и чувство справедливости. Вдумавшись, мы заметим, что, поддержав сначала Брута, а затем переметнувшись на сторону Антония, народ в обоих случаях поддавался тем аргументам, в которых была справедливость или хотя бы ее подобие. Демагог Антоний начал с апелляции к лучшим, благороднейшим чувствам народа. Только смутив его, сбив с толку, сумел он завоевать его поддержку неправому делу.

Буржуазно-либеральные критики могли сколько угодно трактовать материальные интересы народа как проявление его низменности. Автор «Короля Лира» не мог игнорировать значение такой простой, но страшной вещи, как бедность. Антоний бросил народу подачку, и это довершило его успех. Он сыграл на обеих сторонах народной души, а критики хотят видеть только одну ее сторону — заботу о хлебе насущном.

Трагедия народа состоит в незрелости его сознания, в неумении отличить своих истинных друзей от мнимых. Толпа оказалась податливой на лесть Антония, не оценив того, что Брут разговаривал с ней, как равной ему в понимании. И свершилось самое трагическое в истории — народ отверг своих истинных заступников, поддержав и дав власть тем, кто являлся его злейшими врагами. Народ сам надел на себя цепи рабства.

Таков объективный смысл трагедии «Юлий Цезарь». Читатель, всегда в таких случаях недоверчивый, подозревает критику в том, что она приписала Шекспиру больше, чем он сам думал. Я заканчиваю этот краткий очерк трагедии с мыслью противоположной: Шекспир вложил в нее много больше, чем мы в состоянии понять и оценить.

Грандиозное богатство мыслей, глубочайшее чувство противоречий истории, выраженное в образах и ситуациях, удивительное умение сделать все это живым придали «Юлию Цезарю» ту степень художественной завершенности, благодаря которой замечательное творение Шекспира стало высшим образцом исторической и политической трагедии во всей мировой драме.

А. Аникст

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ «ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ»

1

Действующие лица.

Юлий Цезарь (100-44 гг. до н. э.) был убит 15 марта 44 года. Душой заговора был Кассий, но руководящая роль в нем была предоставлена Марку Юнию Бруту (79-42 гг. до н. э.), отчасти из уважения к памяти его предка Люция Юния Брута, свергнувшего с престола царя Тарквиния Гордого (509 г. до н. э.), после чего в Риме установился республиканский строй. После того как Марку Антонию удалось своей демагогической речью восстановить римский народ против заговорщиков, Брут удалился в Грецию, а затем проследовал в Малую Азию, где соединился с Кассием. Совместно с Кассием Брут получил от римского сената верховную власть над всеми провинциями Востока. Вскоре, однако, в Риме восторжествовал второй триумвират в составе Октавия, внучатного племянника и наследника Юлия Цезаря (род. в 63 г. до н. э.) Марка Антония (род. в 82 г. до н. э.) и Лепида.

Первые двое выступили против республиканцев с сильным войском. При Филиппах, в Македонии, был сначала разбит Кассий, покончивший с собой после поражения, затем через двадцать дней вынужден был принять бой в той же самой местности Брут, после поражения также умертвивший себя.

Молодой Катон был сыном Катона Младшего, или Утического, и правнуком Катона Старшего Цензора. Порция, жена Брута, была его сестрой.

2

Сарды — столица Лидии в Малой Азии.

3

Праздник Луперкалий — праздник в честь оплодотворяющего божества, фавна Луперка, справлявшийся 15 февраля. По время этого празднества происходил «священный бег» знатных юношей, стегавших ремнем на бегу всех встречных (женщин эти удары будто бы делали плодовитыми). Такой бег Антония упоминается в следующей сцене.

4

Остерегись ид мартовских. — Мартовские иды соответствуют нашему 15 марта.

5

…и на обеих я взгляну спокойно. — Некоторые издатели считают, что слово «обеих» (both) поставлено ошибочно вместо слова «смерть» (death). Тогда бы эту строку надо было читать: «И равнодушно я взгляну на смерть».

6

Как славный предок наш Эней из Трои вынес на своих плечах… — Во второй песне «Энеиды» Вергилия рассказывается, что Эней на плечах вынес своего отца Анхиза из пылающей Трои. Далее в той же поэме описывается основание троянскими беглецами римской державы.

7

…возвысясь, как Колосс. — Намек на Колосса Родосского — огромную статую Аполлона, стоявшую двумя ногами на двух берегах входа в Родосский порт, так что корабли проходили между ног ее.

8

В какой же век с великого потопа… — Это отнюдь не анахронизм Шекспира, так как у древних было свое сказание о потопе, в котором роль Ноя и его жены играли Девкалион и Пирра.

9

…что Брут — не ты, а славный предок твой… — Имеется в виду Брут Старший, свергнувший тиранию царя Тарквиния и учредивший в Риме республику (VI в. до н. э.).

10

Когда б я Брутом был, а он был Кассий, ему б я не поддался. — Неясное место в подлиннике. «Ему» можно отнести и к Цезарю и к Бруту.

11

…у входа брат твой Кассий… — Кассий был женат на Юнии, сестре Брута.

12

Эреб — в античной мифологии подземное царство мрака.

13

…что ловят деревом единорога… — Ловлю легендарного зверя единорога надо себе представлять так: охотник, разъярив единорога, прятался за деревом, и тогда зверь вонзал свой рог в дерево с такой силой, что потом уже не мог его вытащить. Все эти сведения о способах охоты на разных животных Шекспир мог почерпнуть частью из Плиния (о слоне), частью из средневековых легенд (о единороге), частью из рассказов путешественников.

14

…лишь на окраине твоих утех я жить должна? — Обитатели окраин были менее полноправны, чем жители города.

15

И ты, о Брут! («Et tu, Brute!») — Откуда Шекспир взял это латинское восклицание, неизвестно. У Плутарха оно не приводится. Но современники Шекспира, несомненно, знали предание о таких словах Цезаря. Например, в анонимной «Правдивой трагедии о Ричарде III» (изд. в 1594 г.) король Эдуард говорит Кларенсу: «Et tu, Brute, ты тоже хочешь поразить Цезаря?» Некоторые критики думают, что слова эти содержались в латинской пьесе «Убиение Цезаря» и дошли из нее до Шекспира понаслышке.

16

…омоем руки Цезаревой кровью… — Омовение рук в крови убитого — древний обряд, выполнявшийся в тех случаях, когда убийство носило «священный» характер. Плутарх, не упоминая о таком омовении, сообщает только, что заговорщики появились перед народом с окровавленными руками.

17

Как олень затравлен… — В подлиннике — игра созвучием слов «hart» — «олень» и «heart» — «сердце». Благодаря этому стих может получить смысл: «Цезарь был сердцем мира».

18

Воздвигнем статую ему, как предкам. — В Капитолии стояла статуя Люция Юния Брута.

19

Рим. Комната в доме Антония. — Одно из немногих отступлений Шекспира от Плутарха: в его рассказе беседа триумвиров происходит не в Риме, а на одном островке (на Тибре) близ Рима.

20

…жить не будет и Публий, сын твоей сестры… — Ошибка Шекспира: у Плутарха Лепид называет дядю Антония, Люция Цезаря.

21

Плутон — бог богатств.

22

Рифмует циник очень плоско. — Здесь имеется в виду философская школа «циников», проповедовавших первобытную простоту человеческих отношений.

23

Ты философию свою забыл… — Брут — приверженец стоицизма, который учит быть выше невзгод; Кассий — эпикуреец.

24

Гибла — город в Сицилии, славившийся особенно сладким медом.

25

…иль новый Цезарь… — Октавий имеет в виду самого себя.

26

…я сторонник Эпикура, но мнение свое переменил и склонен верить в предзнаменованья. — Эпикур отрицал всякое вмешательство богов в человеческую жизнь, объясняя все ее явления естественными причинами.

27

Ты, Пиндар, поднимись на холм повыше… — На шекспировской сцене Пиндар поднимался на «верхнюю сцену» (балкон), изображавшую в данном случае холм, и, следовательно, оставался все время видимым для зрителей.

28

Фазос — остров в северной части Эгейского моря.

29

Статилий поднял факел… — Смысл «факела» выясняется только с помощью описания этого эпизода у Плутарха. Статилий должен был, пробившись сквозь ряды неприятелей в свой лагерь, в случае если там все благополучно, поднять в качестве сигнала зажженный факел.

А. Смирнов

Вильям Шекспир. Гамлет, принц датский (пер. Б.Пастернак)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Клавдий, король датский.

Гамлет, сын прежнего и племянник нынешнего короля.

Полоний, главный королевский советник.

Горацио, друг Гамлета.

Лаэрт, сын Полония.

Вольтиманд,Корнелий – придворные.

Розенкранц, Гильденстерн – бывшие университетские товарищи Гамлета.

Озрик.

Дворянин.

Священник.

Марцелл, Бернардо – офицеры

Франциско, солдат.

Рейнальдо, приближенный Полония.

Актеры.

Два могильщика.

Призрак отца Гамлета.

Фортинбрас, принц норвежский.

Капитан.

Английские послы.

Гертруда, королева датская, мать Гамлета.

Офелия, дочь Полония.

Лорды, леди, офицеры, солдаты, матросы, вестовые, свитские.

Место действия – Эльсинор.

АКТ ПЕРВЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Эльсинор. Площадка перед замком.

Полночь. Франциско на своем посту. Часы бьют двенадцать. К нему подходит Бернардо.

Бернардо

Кто здесь?

Франциско

Нет, сам ты кто, сначала отвечай.

Бернардо

Да здравствует король!

Франциско

Бернардо?

Бернардо

Он.

Франциско

Вы позаботились прийти в свой час.

Бернардо

Двенадцать бьет; поди поспи, Франциско.

Франциско

Спасибо, что сменили: я озяб,

И на сердце тоска.

Бернардо

Как в карауле?

Франциско

Все, как мышь, притихло.

Бернардо

Ну, доброй ночи.

А встретятся Гораций и Марцелл,

Подсменные мои, – поторопите.

Франциско

Послушать, не они ли. – Кто идет?

Входят Горацио и Марцелл.

Горацио

Друзья страны.

Марцелл

И слуги короля.

Франциско

Прощайте.

Марцелл

До свиданья, старина.

Кто вас сменил?

Франциско

Бернардо на посту.

Прощайте.

Уходит.

Марцелл

Эй! Бернардо!

Бернардо

Вот так так!

Гораций здесь!

Горацио

Да, в некотором роде.

Бернардо

Гораций, здравствуй; здравствуй, друг Марцелл

Марцелл

Ну как, являлась нынче эта странность?

Бернардо

Пока не видел.

Марцелл

Горацио считает это все

Игрой воображенья и не верит

В наш призрак, дважды виденный подряд.

Вот я и предложил ему побыть

На страже с нами нынешнею ночью

И, если дух покажется опять,

Проверить это и заговорить с ним.

Горацио

Да, так он вам и явится!

Бернардо

Присядем,

И разрешите штурмовать ваш слух,

Столь укрепленный против нас, рассказом

О виденном.

Горацио

Извольте, я сажусь.

Послушаем, что скажет нам Бернардо.

Бернардо

Минувшей ночью,

Когда звезда, что западней Полярной,

Перенесла лучи в ту часть небес,

Где и сейчас сияет, я с Марцеллом,

Лишь било час…

Входит Призрак

Марцелл

Молчи! Замри! Гляди, вот он опять.

Бернардо

Осанкой – вылитый король покойный.

Марцелл

Ты сведущ – обратись к нему, Гораций.

Бернардо

Ну что, напоминает короля?

Горацио

Да как еще! Я в страхе и смятенье!

Бернардо

Он ждет вопроса.

Марцелл

Спрашивай, Гораций.

Горацио

Кто ты, без права в этот час ночной

Принявший вид, каким блистал, бывало,

Похороненный Дании монарх?

Я небом заклинаю, отвечай мне!

Марцелл

Он оскорбился.

Бернардо

И уходит прочь.

Горацио

Стой! Отвечай! Ответь! Я заклинаю!

Призрак уходит

Марцелл

Ушел и говорить не пожелал.

Бернардо

Ну что, Гораций? Полно трепетать.

Одна ли тут игра воображенья?

Как ваше мненье?

Горацио

Богом поклянусь:

Я б не признал, когда б не очевидность!

Марцелл

А с королем как схож!

Горацио

Как ты с собой.

И в тех же латах, как в бою с норвежцем,

И так же хмур, как в незабвенный день,

Когда при ссоре с выборными Польши

Он из саней их вывалил на лед.

Невероятно!

Марцелл

В такой же час таким же важным шагом

Прошел вчера он дважды мимо нас.

Горацио

Подробностей разгадки я не знаю,

Но в общем, вероятно, это знак

Грозящих государству потрясений.

Марцелл

Постойте. Сядем. Кто мне объяснит,

К чему такая строгость караулов,

Стесняющая граждан по ночам?

Чем вызвана отливка медных пушек,

И ввоз оружья из-за рубежа,

И корабельных плотников вербовка,

Усердных в будни и в воскресный день?

Что кроется за этою горячкой,

Потребовавшей ночь в подмогу дню?

Кто объяснит мне это?

Горацио

Постараюсь.

По крайней мере слух таков. Король,

Чей образ только что предстал пред нами,

Как вам известно, вызван был на бой

Властителем норвежцев Фортинбрасом.

В бою осилил храбрый Гамлет наш,

Таким и слывший в просвещенном мире.

Противник пал. Имелся договор,

Скрепленный с соблюденьем правил чести,

Что вместе с жизнью должен Фортинбрас

Оставить победителю и земли,

В обмен на что и с нашей стороны

Пошли в залог обширные владенья,

И ими завладел бы Фортинбрас,

Возьми он верх. По тем же основаньям

Его земля по названной статье

Вся Гамлету досталась. Дальше вот что.

Его наследник, младший Фортинбрас,

В избытке прирожденного задора

Набрал по всей Норвегии отряд

За хлеб готовых в бой головорезов.

Приготовлений видимая цель,

Как это подтверждают донесенья, -

Насильственно, с оружием в руках,

Отбить отцом утраченные земли.

Вот тут-то, полагаю, и лежит

Важнейшая причина наших сборов,

Источник беспокойства и предлог

К сумятице и сутолоке в крае.

Бернардо

Я думаю, что так оно и есть.

Не зря обходит в латах караулы

Зловещий призрак, схожий с королем,

Который был и есть тех войн виновник.

Горацио

Он как сучок в глазу души моей!

В года расцвета Рима, в дни побед,

Пред тем как властный Юлий пал, могилы

Стояли без жильцов, а мертвецы

На улицах невнятицу мололи.

В огне комет кровавилась роса,

На солнце пятна появлялись; месяц,

На чьем влиянье зиждет власть Нептун,

Был болен тьмой, как в светопреставленье,

Такую же толпу дурных примет,

Как бы бегущих впереди событья,

Подобно наспех высланным гонцам,

Земля и небо вместе посылают

В широты наши нашим землякам.

Призрак возвращается

Но тише! Вот ой вновь! Остановлю

Любой ценой. Ни с места, наважденье!

О, если только речь тебе дана,

Откройся мне!

Быть может, надо милость сотворить

Тебе за упокой и нам во благо,

Откройся мне!

Быть может, ты проник в судьбу страны

И отвратить ее еще не поздно,

Откройся!

Быть может, ты при жизни закопал

Сокровище, неправдой нажитое, -

Вас, духов, манят клады, говорят, -

Откройся! Стой! Откройся мне!

Поет петух.

Марцелл,

Держи его!

Марцелл

Ударить алебардой?

Горацио

Бей, если увернется.

Бернардо

Вот он!

Горацио

Вот!

Призрак уходит.

Марцелл

Ушел!

Мы раздражаем царственную тень

Открытым проявлением насилья.

Ведь призрак, словно пар, неуязвим,

И с ним бороться глупо и бесцельно.

Бернардо

Он отозвался б, но запел петух.

Горацио

И тут он вздрогнул, точно провинился

И отвечать боится. Я слыхал,

Петух, трубач зари, своею глоткой

Пронзительною будит ото сна

Дневного бога. При его сигнале,

Где б ни блуждал скиталец-дух: в огне,

На воздухе, на суше или в море,

Он вмиг спешит домой. И только что

Мы этому имели подтвержденье.

Марцелл

Он стал тускнеть при пенье петуха.

Поверье есть, что каждый год, зимою,

Пред праздником Христова рождества,

Ночь напролет поет дневная птица.

Тогда, по слухам, духи не шалят,

Все тихо ночью, не вредят планеты

И пропадают чары ведьм и фей,

Так благодатно и священно время.

Горацио

Слыхал и я, и тоже частью верю.

Но вот и утро в розовом плаще

Росу пригорков топчет на востоке.

Пора снимать дозор. И мой совет:

Поставим принца Гамлета в известность

О виденном. Ручаюсь жизнью, дух,

Немой при нас, прервет пред ним молчанье.

Ну как, друзья, по-вашему? Сказать,

Как долг любви и преданность внушают?

Марцелл

По-моему, сказать. Да и к тому ж

Я знаю, где найти его сегодня.

Уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Там же. Зал для приемов в замке.

Трубы. Входят король, королева, Гамлет, Полоний, Лаэрт, Вольтиманд, Корнелий, придворные и свита

Король

Хоть смертью брата Гамлета родного

Полна душа и всем нам надлежит

Печалиться, а королевству в скорби

Избороздить морщинами чело,

Но ум настолько справился с природой,

Что надо будет сдержаннее впредь

Скорбеть о нем, себя не забывая.

С тем и решили мы в супруги взять

Сестру и ныне королеву нашу,

Наследницу военных рубежей,

Со смешанными чувствами печали

И радости, с улыбкой и в слезах.

При этом шаге мы не погнушались

Содействием советников, во всем

Нам давших одобренье. Всем спасибо.

Второе. Королевич Фортинбрас,

Не чтя нас ни во что и полагая,

Что после смерти братниной у нас

Развал в стране и все в разъединенье,

Возмнил такое о своей звезде,

Что надоел нам, требуя возврата

Потерянных отцовых областей,

Которые достал себе по праву

Наш славный брат. Вот вкратце что о нем.

Теперь о нас и сущности собранья.

Тут нами извещается в письме

Король норвежцев, дядя Фортинбраса.

По дряхлости едва ли он слыхал

О замыслах племянника. Мы просим

Пресечь их в корне, так как войско сплошь

Из подданных его и их содержат

На счет казны. Письмо мы отдаем

Вам, добрый Вольтиманд, и вам, Корнелий.

Свезите старцу-королю поклон.

Мы вам не расширяем полномочий.

Держитесь в совещаньях с ним границ,

Дозволенных статьями. Поезжайте.

Готовность докажите быстротой.

Корнелий и Вольтиманд

Здесь, как и всюду, мы ее докажем.

Король

Не смеем сомневаться. Добрый путь!

Вольтиманд и Корнелий уходят.

Итак, Лаэрт, что нового услышим?

Шла речь о просьбе. В чем она, Лаэрт?

С чем дельным вы б ни обратились к трону,

Всегда добьетесь цели. Мы ни в чем

Вам не откажем и пойдем навстречу.

Не больше ладит с сердцем голова,

Для пользы рта не больше служат руки,

Чем датский трон – для вашего отца.

Что вам угодно?

Лаэрт

Дайте разрешенье

Во Францию вернуться, государь.

Я сам оттуда прибыл для участья

В коронованье вашем, но, винюсь,

Меня опять по исполненье долга

Влекут туда и мысли и мечты.

С поклоном хлопочу о дозволенье.

Король

Отец пустил? Что говорит Полоний?

Полоний

Он вымотал мне душу, государь,

И, сдавшись после долгих убеждений,

Я нехотя его благословил.

Благоволите разрешить поездку.

Король

Ищите счастья; в добрый час, Лаэрт.

Как вздумаете, проводите время.

Ну, как наш Гамлет, близкий сердцу сын?

Гамлет (в сторону)

И даже слишком близкий, к сожаленью.

Король

Опять покрыто тучами лицо?

Гамлет

О нет, напротив: солнечно некстати.

Королева

Ах, Гамлет, полно хмуриться, как ночь!

Взгляни на короля подружелюбней.

До коих пор, потупивши глаза,

Следы отца разыскивать во прахе?

Так создан мир: что живо, то умрет

И вслед за жизнью в вечность отойдет.

Гамлет

Так создан мир.

Королева

Что ж кажется тогда

Столь редкостной тебе твоя беда?

Гамлет

Не кажется, сударыня, а есть.

Мне «кажется» неведомы. Ни мрачность

Плаща на мне, ни платья чернота,

Ни хриплая прерывистость дыханья,

Ни слезы в три ручья, ни худоба,

Ни прочие свидетельства страданья

Не в силах выразить моей души.

Вот способы казаться, ибо это

Лишь действия, и их легко сыграть,

Моя же скорбь чуждается прикрас

И их не выставляет напоказ.

Король

Приятно видеть и похвально, Гамлет,

Как отдаешь ты горький долг отцу.

Но твой отец и сам отца утратил,

И так же тот. На некоторый срок

Обязанность осиротевших близких

Блюсти печаль. Но утверждаться в ней

С закоренелым рвеньем – нечестиво.

Мужчины недостойна эта скорбь

И обличает недостаток веры,

Слепое сердце, пустоту души

И грубый ум без должного развитья.

Что неизбежно и в таком ходу,

Как самые обычные явленья,

Благоразумно ль этому, ворча,

Сопротивляться? Это грех пред небом,

Грех пред умершим, грех пред естеством,

Пред разумом, который примирился

С судьбой отцов и встретил первый труп

И проводил последний восклицаньем:

«Так быть должно!» Пожалуйста, стряхни

Свою печаль и нас считай отныне

Своим отцом. Пусть знает мир, что ты -

Ближайший к трону и к тебе питают

Любовь не меньшей пылкости, какой

Нежнейший из отцов привязан к сыну.

Что до надежд вернуться в Виттенберг

И продолжать ученье, эти планы

Нам положительно не по душе,

И я прошу, раздумай и останься

Пред нами, здесь, под лаской наших глаз,

Как первый в роде, сын наш и сановник.

Королева

Не заставляй меня просить напрасно.

Останься здесь, не езди в Виттенберг!

Гамлет

Сударыня, всецело повинуюсь.

Король

Вот кроткий, подобающий ответ!

Наш дом – твой дом. Сударыня, пойдемте.

Своей сговорчивостью Гамлет внес

Улыбку в сердце, в знак которой ныне

О счете наших здравиц за столом

Пусть облакам докладывает пушка

И гул небес в ответ земным громам

Со звоном чаш смешается. Идемте.

Все, кроме Гамлета, уходят.

Гамлет

О, если б ты, моя тугая плоть,

Могла растаять, сгинуть, испариться!

О, если бы предвечный не занес

В грехи самоубийство! Боже! Боже!

Каким ничтожным, плоским и тупым

Мне кажется весь свет в своих стремленьях!

О мерзость! Как невыполотый сад,

Дай волю травам, зарастет бурьяном.

С такой же безраздельностью весь мир

Заполонили грубые начала.

Как это все могло произойти?

Два месяца, как умер… Двух не будет.

Такой король! Как светлый Аполлон

В сравнении с сатиром. Так ревниво

Любивший мать, что ветрам не давал

Дышать в лицо ей. О земля и небо!

Что поминать! Она к нему влеклась,

Как будто голод рос от утоленья.

И что ж, чрез месяц… Лучше не вникать!

О женщины, вам имя – вероломство!

Нет месяца! И целы башмаки,

В которых гроб отца сопровождала

В слезах, как Ниобея. И она…

О боже, зверь, лишенный разуменья,

Томился б дольше! – замужем! За кем!

За дядею, который схож с покойным,

Как я с Гераклом. В месяц с небольшим!

Еще от соли лицемерных слез

У ней на веках краснота не спала!

Нет, не видать от этого добра!

Разбейся, сердце, молча затаимся.

Входят Горацио, Марцелл и Бернардо

Горацио

Почтенье, принц!

Гамлет

Рад вас здоровым видеть,

Гораций! Верить ли своим глазам?

Горацио

Он самый, принц, ваш верный раб до гроба.

Гамлет

Какой же раб! Мы попросту друзья!

Что принесло вас к нам из Виттенберга? -

Марцелл – не так ли?

Марцелл

Он, милейший принц…

Гамлет

Я очень рад вас видеть.

(Бернардо)

Добрый вечер.

(Горацио)

Что ж вас из Виттенберга принесло?

Горацио

Милейший принц, расположенье к лени.

Гамлет

Ваш враг не отозвался б так о вас,

И вы мне слуха лучше не терзайте

Поклепами на самого себя.

Я знаю вас: ничуть вы не ленивец.

Зачем приехали вы в Эльсинор?

Тут вас научат пьянству.

Горацио

Я приехал

На похороны вашего отца.

Гамлет

Мой друг, не смейтесь надо мной. Хотите

«На свадьбу вашей матери» – сказать?

Горацио

Да, правда, это следовало быстро.

Гамлет

Расчетливость, Гораций! С похорон

На брачный стол пошел пирог поминный.

Врага охотней встретил бы в раю,

Чем снова в жизни этот день изведать!

Отец – о, вот он словно предо мной!

Горацио

Где, принц?

Гамлет

В очах души моей, Гораций.

Горацио

Я видел раз его: краса-король.

Гамлет

Он человек был в полном смысле слова.

Уж мне такого больше не видать!

Горацио

Представьте, принц, он был тут нынче ночью.

Гамлет

Был? Кто?

Горацио

Король, отец ваш.

Гамлет

Мой отец?

Горацио

Спокойнее: сдержите удивленье

И выслушайте. Я вам расскажу -

Меня поддержат эти очевидцы -

Неслыханное что-то.

Гамлет

Поскорей!

Горацио

Подряд две ночи с этими людьми,

Бернардо и Марцеллом, на дежурстве

Средь мертвой беспредельности ночной

Творится вот что. Некто неизвестный,

В вооруженье с ног до головы

И сущий ваш отец, проходит мимо

Державным шагом. Трижды он скользит

Перед глазами их на расстоянье

Протянутой руки, они ж стоят,

Застыв от страха и лишившись речи,

Как громом пораженные, о чем

Рассказывают мне под страшной тайной.

Я стал на стражу с ними в третью ночь,

Где, подтверждая это все дословно,

В такой же час проходит та же тень.

Мне памятен отец ваш. Оба схожи,

Как эти руки.

Гамлет

Где он проходил?

Марцелл

По той площадке, где стоит охрана.

Гамлет

Вы с ним не говорили?

Горацио

Говорил,

Но без успеха. Впрочем, на мгновенье

По повороту плеч и головы

Я заключил, что он не прочь ответить,

Но в это время закричал петух,

И он при этом звуке отшатнулся

И скрылся с глаз.

Гамлет

Я слов не нахожу!

Горацио

Ручаюсь жизнью, принц, что это правда,

И мы за долг сочли вас известить.

Гамлет

Да, да, все так. Сейчас я успокоюсь.

Кто ночью в карауле?

Марцелл и Бернардо

Мы, милорд.

Гамлет

Он был вооружен?

Марцелл и Бернардо

В оружье.

Гамлет

В полном?

Марцелл и Бернардо

Во всем.

Гамлет

И вы не видели лица?

Горацио

Нет, как же, – шлем был с поднятым забралом,

Гамлет

И что ж, он хмурил брови?

Горацио

Нет, смотрел

Скорей с тоской, чем с гневом.

Гамлет

Он был бледен

Иль красен от волненья?

Горацио

Бел, как снег.

Гамлет

И не сводил с вас глаз?

Горацио

Ни на минуту.

Гамлет

Жаль, не видал я!

Горацио

Вас бы дрожь взяла.

Гамлет

Все может быть. И что ж, он долго пробыл?

Горацио

Я мог легко бы до ста досчитать.

Марцелл и Бернардо

Нет, дольше, дольше.

Горацио

Нет, при мне не дольше.

Гамлет

С седою бородою?

Горацио

Не совсем.

С едва посеребренной, как при жизни.

Гамлет

Я стану с вами на ночь. Может статься,

Он вновь придет.

Горацио

Придет наверняка.

Гамлет

И если примет вновь отцовский образ,

Я с ним заговорю, хотя бы ад,

Восстав, зажал мне рот. А к вам есть просьба.

Как вы скрывали случай до сих пор,

Так точно и вперед его таите,

И что бы ни случилось в эту ночь,

Доискивайтесь смысла, но молчите.

За дружбу отплачу. Храни вас бог!

А около двенадцати я выйду

И навещу вас.

Все

Ваши слуги, принц.

Гамлет

Не слуги, а теперь друзья. Прощайте.

Все, кроме Гамлета, уходят.

Отцовский призрак в латах! Быть беде!

Обман какой-то. Только бы стемнело!

Терпи душа! – Засыпь хоть всей землею

Деянья темные, их тайный след

Поздней иль раньше выступит на свет.

Уходит.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Там же. Комната в доме Полония.

Входят Лаэрт и Офелия.

Лаэрт

Мешки на корабле. Прощай, сестра.

Пообещай не упускать оказий

И при попутном ветре не ленись

И вести шли.

Офелия

Не сомневайся в этом,

Лаэрт

А Гамлета ухаживанья – вздор.

Считай их блажью, шалостями крови,

Фиалкою, расцветшей в холода,

Недолго радующей, обреченной,

Благоуханьем мига и того

Не более.

Офелия

Не более?

Лаэрт

Не боле.

Рост жизни не в одном развитье мышц.

По мере роста тела в нем, как в храме,

Растет служенье духа и ума.

Пусть любит он сейчас без задних мыслей,

Ничем еще не запятнавши чувств.

Подумай, кто он, и проникнись страхом.

По званью он себе не господин.

Он сам в плену у своего рожденья.

Не вправе он, как всякий человек,

Стремиться к счастью. От его поступков

Зависит благоденствие страны.

Он ничего не выбирает в жизни,

А слушается выбора других

И соблюдает пользу государства.

Поэтому пойми, каким огнем

Играешь ты, терпя его признанья,

И сколько примешь горя и стыда,

Когда ему поддашься и уступишь.

Страшись, сестра; Офелия, страшись,

Остерегайся, как чумы, влеченья,

На выстрел от взаимности беги.

Уже и то нескромно, если месяц

На девушку засмотрится в окно.

Оклеветать нетрудно добродетель.

Червь бьет всего прожорливей ростки,

Когда на них еще не вскрылись почки,

И ранним утром жизни, по росе,

Особенно прилипчивы болезни.

Пока наш нрав не искушен и юн,

Застенчивость – наш лучший опекун.

Офелия

Я смысл ученья твоего поставлю

Хранителем души. Но, милый брат,

Не поступай со мной, как лживый пастырь,

Который хвалит нам тернистый путь

На небеса, а сам, вразрез советам,

Повесничает на стезях греха

И не краснеет.

Лаэрт

За меня не бойся.

Но что ж я медлю? Вот и наш отец.

Входит Полоний.

Вдвойне благословиться – дважды благо.

Опять проститься новый случай нам.

Полоний

Все тут, Лаэрт? В путь, в путь! Стыдился б, право!

Уж ветер выгнул плечи парусов,

А сам ты где? Стань под благословенье

И заруби-ка вот что на носу:

Заветным мыслям не давай огласки,

Несообразным – ходу не давай.

Будь прост с людьми, но не запанибрата,

Проверенных и лучших из друзей

Приковывай стальными обручами,

Но до мозолей рук не натирай

Пожатьями со встречными. Старайся

Беречься драк, а сцепишься – берись

За дело так, чтоб береглись другие.

Всех слушай, но беседуй редко с кем.

Терпи их суд и прячь свои сужденья.

Рядись, во что позволит кошелек,

Но не франти – богато, но без вычур.

По платью познается человек,

Во Франции ж на этот счет средь знати

Особенно хороший глаз. Смотри

Не занимай и не ссужай. Ссужая,

Лишаемся мы денег и друзей,

А займы притупляют бережливость.

Всего превыше: верен будь себе.

Тогда, как утро следует за ночью,

Последует за этим верность всем.

Прощай, запомни все и собирайся.

Лаэрт

Почтительно откланяться осмелюсь.

Полоний

Давно уж время. Слуги заждались.

Лаэрт

Прощай, Офелия, и твердо помни,

О чем шла речь.

Офелия

Замкну в душе, а ключ

Возьми с собой.

Лаэрт

Счастливо оставаться!

Уходит.

Полоний

О чем шла речь, Офелия, у вас?

Офелия

Предмет – принц Гамлет, если вам угодно.

Полоний

Ах, вот как? Это кстати. Я слыхал,

Он очень зачастил к тебе как будто?

А также избалован, говорят,

Твоим вниманьем? Если это правда -

А так передавали мне как раз,

Чтоб остеречь меня, – сказать я должен -

Ведешь себя ты далеко не так,

Как спросится с твоей дочерней чести.

Что между вами? Только не хитри.

Офелия

Со мной не раз он в нежности пускался

В залог сердечной дружбы.

Полоний

Каково!

В залог сердечной дружбы! Что ты смыслишь

В таких вещах! А как ты отнеслась

К его, как ты их назвала, залогам?

Офелия

Не знаю я, что думать мне о них.

Полоний

Так вот, я научу: во-первых, думай,

Что ты – дитя, принявши их всерьез,

И требуй впредь залогов подороже.

А то, сведя все это в каламбур,

Под свой залог останешься ты в дурах.

Офелия

Отец, он предлагал свою любовь

С учтивостью.

Полоний

С учтивостью! Подумай!

Офелия

И в подтвержденье слов своих всегда

Мне клялся чуть ли не святыми всеми.

Полоний

Силки для птиц! Пока играла кровь,

И я на клятвы не скупился, помню.

Нет, эти вспышки не дают тепла,

Слепят на миг и гаснут в обещанье.

Не принимай их, дочка, за огонь.

Будь поскупей на будущее время.

Пускай твоей беседой дорожат.

Не торопись навстречу, только кликнут.

А Гамлету верь только в том одном,

Что молод он и меньше в повеленье

Стеснен, чем ты; точней – совсем не верь.

А клятвам и подавно. Клятвы – лгуньи.

Не то они, чем кажутся извне.

Они, как опытные надувалы,

Нарочно дышат кротостью святош,

Чтоб обойти тем легче. Повторяю,

Я не хочу, чтоб на тебя вперед

Бросали тень хотя бы на минуту

Беседы с принцем Гамлетом. Ступай.

Смотри не забывай!

Офелия

Я повинуюсь.

Уходит.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Там же. Площадка перед замком.

Входят Гамлет, Горацио и Марцелл.

Гамлет

Пощипывает уши. Страшный холод!

Горацио

Лицо мне ветер режет, как в мороз!

Гамлет

Который час?

Горацио

Без малого двенадцать.

Марцелл

Нет. С лишним. Било.

Горацио

Било? Не слыхал.

Тогда, пожалуй, наступает время,

В которое всегда являлась тень.

Трубы, пушечные выстрелы за сценой.

Что это значит, принц?

Гамлет

Король не спит и пляшет до упаду,

И пьет, и бражничает до утра.

И чуть осушит новый кубок с рейнским,

Об этом сообщает гром литавр,

Как о победе!

Горацио

Это что ж – обычай?

Гамлет

К несчастью, да – обычай, и такой,

Который лучше было б уничтожить,

Чем сохранять. Такие кутежи,

Расславленные на восток и запад,

Покрыли нас стыдом в чужих краях.

Там наша кличка – пьяницы и свиньи,

И это отнимает не шутя

Какую-то существенную мелочь

У наших дел, достоинств и заслуг.

Бывает и с отдельным человеком,

Что, например, родимое пятно,

В котором он невинен, ибо, верно,

Родителей себе не выбирал,

Иль странный склад души, перед которым

Сдается разум, или недочет

В манерах, оскорбляющий привычки, -

Бывает, словом, что пустой изъян,

В роду ли, свой ли, губит человека

Во мненье всех, будь доблести его,

Как милость божья, чисты и несметны.

А все от этой глупой капли зла,

И сразу все добро идет насмарку.

Досадно, ведь.

Горацио

Смотрите, принц, вот он!

Входит Призрак.

Гамлет

Святители небесные, спасите!

Благой ли дух ты, или ангел зла,

Дыханье рая, ада ль дуновенье,

К вреду иль к пользе помыслы твои,

Я озадачен так таким явленьем,

Что требую ответа. Отзовись

На эти имена: отец мой, Гамлет,

Король, властитель датский, отвечай!

Не дай пропасть в неведенье. Скажи мне,

Зачем на преданных земле костях

Разорван саван? Отчего гробница,

Где мы в покое видели твой прах,

Разжала с силой челюсти из камня,

Чтоб выбросить тебя? Чем объяснить,

Что, бездыханный труп, в вооруженье,

Ты движешься, обезобразив ночь,

В лучах луны, и нам, простейшим смертным,

Так страшно потрясаешь существо

Загадками, которым нет разгадки?

Скажи, зачем? К чему? Что делать нам?

Призрак манит Гамлета.

Горацио

Он подал знак, чтоб вы с ним удалились,

Как будто хочет что-то сообщить

Вам одному.

Марцелл

Смотрите, как упорно

Он вас зовет подальше, в глубину.

Но не ходите.

Горацио

Ни за что на свете!

Гамлет

А здесь он не ответит. Я пойду.

Горацио

Не надо, принц!

Гамлет

Ну вот! Чего бояться?

Я жизнь свою в булавку не ценю.

А чем он для души моей опасен,

Когда она бессмертна, как и он?

Он снова манит. Подойду поближе.

Горацио

А если он заманит вас к воде

Или на выступ страшного утеса,

Нависшего над морем, и на нем

Во что-нибудь такое превратится,

Что вас лишит рассудка и столкнет

В безумие? Подумайте об этом.

На той скале и без иных причин

Шалеет всякий, кто увидит море

Под крутизной во столько саженей,

Ревущее внизу.

Гамлет

Он снова манит.

Ступай! Иду!

Марцелл

Не пустим!

Гамлет

Руки прочь!

Горацио

Опомнитесь! Не надо.

Гамлет

Это – голос

Моей судьбы, и он мне, словно льву,

Натягивает мышцы тетивою.

Призрак манит.

Все манит он. Дорогу, господа!

(Вырывается от них.)

Я в духов превращу вас, только троньте!

Прочь, сказано! – Иди. Я за тобой.

Призрак и Гамлет уходят.

Горацио

Теперь он весь во власти исступленья.

Марцелл

Пойдем за ним. Так оставлять нельзя.

Горацио

Скорей за ними вслед! К чему все это?

Марцелл

Какая-то в державе датской гниль.

Горацио

Бог не оставит Дании.

Марцелл

Идемте.

Уходят.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Там же. Более отдаленная часть площадки.

Входят Призрак и Гамлет

Гамлет

Куда ведешь? Я дальше не пойду.

Призрак

Следи за мной.

Гамлет

Слежу.

Призрак

Настал тот час,

Когда я должен пламени геенны

Предать себя на муку.

Гамлет

Бедный дух!

Призрак

Не сожалей, но вверься всей душою

И выслушай.

Гамлет

Внимать тебе – мой долг.

Призрак

И отомстить, когда ты все услышишь.

Гамлет

Что?

Призрак

Я дух родного твоего отца,

На некий срок скитаться осужденный

Ночной порой, а днем гореть в огне,

Пока мои земные окаянства

Не выгорят дотла. Мне не дано

Касаться тайн моей тюрьмы. А то бы

От слов легчайших повести моей

Зашлась душа твоя и кровь застыла,

Глаза, как звезды, вышли из орбит

И кудри отделились друг от друга,

Поднявши дыбом каждый волосок,

Как иглы на взбешенном дикобразе.

Но вечность – звук не для земных ушей.

О, слушай, слушай, слушай! Если только

Ты впрямь любил когда-нибудь отца…

Гамлет

О боже мой!

Призрак

Отмсти за подлое его убийство.

Гамлет

Убийство?

Призрак

Да, убийство из убийств,

Как ни бесчеловечны все убийства.

Гамлет

Рассказывай, чтоб я на крыльях мог

Со скоростью мечты и страстной мысли

Пуститься к мести.

Призрак

Вижу, ты готов.

И кто б ты был? Болотной сонной ряской

В стоячих водах Леты, если б тут

Не всколыхнулся. Значит, слушай, Гамлет.

Объявлено, что спящего в саду

Меня змея ужалила. Датчане

Бесстыдной ложью введены в обман.

Ты должен знать, мой мальчик благородный,

Змея – убийца твоего отца

В его короне.

Гамлет

О, мои прозренья!

Мой дядя?

Призрак

Да.

Кровосмеситель и прелюбодей,

Врожденным даром хитрости и лести

(Будь прокляты дары, когда от них

Такой соблазн!) увлекший королеву

К постыдному сожительству с собой.

Какое здесь паденье было, Гамлет!

От возвышающей моей любви,

Все годы шедшей об руку с обетом,

Ей данным при венчанье, – к существу,

Чьи качества природные ничтожны

Перед моими!

Но так же, как не дрогнет добродетель,

Каких бы чар ни напускал разврат,

Так похоть даже в ангельских объятьях

Пресытится блаженством и начнет

Жрать падаль…

Но тише! Ветром утренним пахнуло.

Потороплюсь. Когда я спал в саду

В свое послеобеденное время,

В мой уголок прокрался дядя твой

С проклятым соком белены во фляге

И мне в ушную полость влил настой,

Чье действие в таком раздоре с кровью,

Что мигом обегает, словно ртуть,

Все внутренние переходы тела,

Створаживая кровь, как молоко,

С которым каплю уксуса смешали.

Так было и с моей. Сплошной лишай

Покрыл мгновенно пакостной и гнойной

Коростой, как у Лазаря[¹], кругом

Всю кожу мне.

Так был рукою брата я во сне

Лишен короны, жизни, королевы;

Так был подрезан в цвете грешных дней,

Не причащен и миром не помазан;

Так послан второпях на страшный суд

Со всеми преступленьями на шее.

О ужас, ужас, ужас! Если ты -

Мой сын, не оставайся равнодушным.

Не дай постели датских королей

Служить кровосмешенью и распутству!

Однако, как бы ни сложилась месть,

Не оскверняй души и умышленьем

Не посягай на мать. На то ей бог

И совести глубокие уколы.

Теперь прощай. Пора. Смотри, светляк,

Встречая утро, убавляет пламя.

Прощай, прощай и помни обо мне!

Уходит.

Гамлет

О небо! О земля! Кого в придачу?

Быть может, ад? Стой, сердце! Сердце, стой!

Не подгибайтесь подо мною, ноги!

Держитесь прямо! Помнить о тебе?

Да, бедный дух, пока есть память в шаре

Разбитом этом. Помнить о тебе?

Я с памятной доски сотру все знаки

Чувствительности, все слова из книг,

Все образы, всех былей отпечатки,

Что с детства наблюденье занесло,

И лишь твоим единственным веленьем

Весь том, всю книгу мозга испишу,

Без низкой смеси. Да, как перед богом!

О женщина-злодейка! О подлец!

О низость, низость с низкою улыбкой!

Где грифель мой? Я это запишу,

Что можно улыбаться, улыбаться

И быть мерзавцем. Если не везде,

То, достоверно, в Дании.

(Пишет.)

Готово, дядя. А теперь девиз мой:

«Прощай, прощай и помни обо мне».

Я в том клянусь.

Горацио и Марцелл(за сценой)

Принц! Принц!

Марцелл(за сценой)

Принц Гамлет!

Горацио(за сценой)

Небо

Да сохранит его!

Гамлет

Да будет так.

Горацио(за сценой)

Ого-го-го, ого-го-го, милорд!

Гамлет

Ого-го-го, сюда, мои родные!

Входят Гораций и Марцелл

Марцелл

Ну, как, милорд?

Горацио

Что нового, милорд?

Гамлет

Непостижимо!

Горацио

Что?

Гамлет

Проговоритесь.

Горацио

Нет, никогда, милорд.

Марцелл

Нет, никогда.

Гамлет

Ну хорошо. Итак, кто б мог подумать…

Но это между нами?

Горацио и Марцелл

Видит бог.

Гамлет

Нет в Дании такого негодяя,

Который дрянью не был бы притом.

Горацио

Нет надобности в духах из могилы

Для истин вроде этой.

Гамлет

Спору нет.

Итак, без околичностей, давайте

Пожмем друг другу руки и пойдем.

Вы – по своим делам или желаньям, -

У всех свои желанья и дела, -

Я – по своим; точней – бедняк отпетый,

Пойду молиться.

Горацио

Это только вихрь

Бессвязных слов, милорд.

Гамлет

Он вам обиден?

Простите.

Горацио

В этом преступленья нет.

Гамлет

Нет, преступленье налицо, Гораций,

Клянусь Патриком! Должен вам сказать,

Что это дух, вполне достойный веры.

Желание узнать о нем полней

Вы пересильте. А теперь, собратья,

Товарищи по школе и мечу, -

Большая просьба.

Горацио

С радостью исполним.

Гамлет

О происшедшем, чур, не говорить.

Горацио и Марцелл

Не скажем, принц.

Гамлет

Клянитесь в этом.

Горацио

Честью

Клянусь, не скажем!

Марцелл

Честию клянусь!

Гамлет

Вот меч – клянитесь.

Марцелл 

Мы уж дали клятву. 

Гамлет 

Нет, поклянитесь на моем мече.

Призрак (из-под сцены)

Клянитесь!

Гамлет

Ага, старик, и ты того же мненья?

Вы слышите, что вам он говорит?

Извольте ж клясться.

Горацио

В чем же нам поклясться?

Гамлет

Клянитесь никогда не говорить

О виденном. Ладонь на меч!

Призрак (из-под сцены)

Клянитесь!

Гамлет

Hiс et ubique?[²] Перейдем сюда,

И вновь на рукоятку ваши руки.

Клянитесь никогда не говорить

О слышанном. Ладонь на меч!

Призрак (из-под сцены)

Клянитесь!

Гамлет

Ты, старый крот? Как скор ты под землей!

Уж подкопался? Переменим место.

Горацио

О день и ночь! Вот это чудеса!

Гамлет

Как к чудесам, вы к ним и отнеситесь.

Гораций, много в мире есть того,

Что вашей философии не снилось.

Но к делу. Вновь клянитесь, если вам

Спасенье мило, как бы непонятно

Я дальше ни повел себя, кого

Ни пожелал изображать собою,

Вы никогда при виде этих штук

Вот эдак рук не скрестите, вот эдак

Не покачнете головой, вот так

Не станете цедить с мудреным видом:

«Кто-кто, а мы…», «Могли б, да не хотим»,

«Приди охота…», «Мы бы рассказали».

Того не делать и не намекать,

Что обо мне разведали вы что-то, -

Вот в чем клянитесь, и да будет бог

На помощь вам.

Призрак (из-под сцены)

Клянитесь!

Гамлет

Успокойся,

Мятежный дух! А дальше, господа,

Себя с любовью вам препоручаю.

Все, чем возможно дружбу доказать,

Бедняк, как Гамлет, обещает сделать

Поздней, бог даст. Пойдемте вместе все.

И пальцы на губах – напоминаю.

Порвалась дней связующая нить.

Как мне обрывки их соединить!

Пойдемте вместе.

Уходят.

АКТ ВТОРОЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Эльсинор. Комната в доме Полония.

Входят Полоний и Рейнальдо.

Полоний

Вот деньги и письмо к нему, Рейнальдо.

Рейнальдо

Вручу, милорд.

Полоний

Да было б хорошо

До вашего свидания, голубчик,

Разнюхать там, как он себя ведет.

Рейнальдо

Я это сам хотел, милорд.

Полоний

Похвально.

Весьма похвально. Видите, дружок,

Сперва спросите про датчан в Париже,

Со средствами ль, кто родом, где стоят

И в дружбе с кем, и если б вдруг открылось,

Что сына знают, от обиняков

Переходите прямо в наступленье,

Не подавая вида. Например,

Скажите тоном дальнего знакомства:

"Я знал его друзей, встречал отца,

Знаком отчасти и с самим". Понятно?

Рейнальдо

Вполне, милорд.

Полоний

"Отчасти и с самим.

Хотя, – спешите вставить, – очень мало.

Но если это тот же шалопай,

То так и так". И врите, как на мертвых,

Про что угодно, кроме сумасбродств,

Вредящих чести. Это бог избави.

Про все же разновидности проказ,

Сопутствующих росту и свободе, -

Пожалуйста!

Рейнальдо

К примеру, про игру?

Полоний

Пожалуйста. Про пьянство, драки, ругань

И дебоширство, даже и про то.

Рейнальдо

Милорд, не повредило б это чести!

Полоний

Зачем? Все дело – соус, как подать.

Не обвиняйте в чем-нибудь чрезмерном,

Что было б грубой крайностью. Зачем?

Наоборот, вы так представьте дело,

Чтоб промахи его приобрели

Налет огня, оттенок своеволья

И вид ребяческого озорства,

Простительные всем.

Рейнальдо

Но я осмелюсь…

Полоний

Спросить, к чему все это?

Рейнальдо

Да, милорд.

К чему все это?

Полоний

Вот мои расчеты.

Такие речи бьют наверняка.

Когда вы вскользь запачкаете сына,

Как за работой мажут рукава,

Ваш собеседник тотчас согласится

И, если тоже замечал за ним

Подобные проделки, непременно

Прервет вас, скажем, на такой манер:

«Сэр», скажет он, иль «друг мой», или «сударь»,

Смотря по званью, и откуда сам,

И как воспитан.

Рейнальдо

Совершенно верно.

Полоний

И вот тогда, тогда-то вот, тогда…

Что это я хотел сказать?

Клянусь святым причастием,

Я что-то хотел сказать.

На чем я остановился?

Рейнальдо

На «он прервет вас, скажем…»

Полоний

Да, прервет.

Ага, прервет, прервет… "Да, – скажет он, -

Я знаю молодого человека.

Он был вчера или позавчера

С таким-то и таким-то там и там-то.

Играли в мяч, он был порядком пьян

И кончил дракой". Или: "Я свидетель,

Как ходит он в один зазорный дом

И предается буйству", и так дале.

На удочку насаживайте ложь

И подцепляйте правду на приманку.

Так все мы, люди дальнего ума,

Издалека, обходом, стороною

С кривых путей выходим на прямой.

Рекомендую с сыном тот же способ.

Ну, поняли? Понятно?

Рейнальдо

Да, милорд.

Полоний

Желаю здравствовать.

Рейнальдо

Милорд мой добрый!

Полоний

Пускай не замечает, что следят.

Рейнальдо

О нет, милорд.

Полоний

И музыки уроки

Пускай берет.

Рейнальдо

Понятно.

Полоний

Добрый путь!

Рейнальдо уходит. Входит Офелия.

Офелия! Что скажешь?

Офелия

Боже правый!

Я вся дрожу от страха!

Полоний

Отчего?

Господь с тобой!

Офелия

Я шила. Входит Гамлет,

Без шляпы, безрукавка пополам,

Чулки до пяток, в пятнах, без подвязок,

Трясется так, что слышно, как стучит

Коленка о коленку, так растерян,

Как будто был в аду и прибежал

Порассказать об ужасах геенны.

Полоний

От страсти обезумел?

Офелия

Не скажу,

Но опасаюсь.

Полоний

Что же говорит он?

Офелия

Он сжал мне кисть и отступил на шаг,

Руки не разжимая, а другую

Поднес к глазам и стал из-под нее

Рассматривать меня, как рисовальщик.

Он долго изучал меня в упор,

Тряхнул рукою, трижды поклонился

И так вздохнул из глубины души,

Как будто бы он испустил пред смертью

Последний вздох. А несколько спустя

Разжал ладонь, освободил мне руку

И прочь пошел, смотря через плечо.

Он шел, не глядя пред собой, и вышел,

Назад оглядываясь, через дверь,

Глаза все время на меня уставив.

Полоний

Пойдем со мной, отыщем короля.

Здесь явный взрыв любовного безумья,

В неистовствах которого подчас

Доходят до отчаянных решений.

Но таковы все страсти под луной,

Играющие нами. Очень жалко!

Ты не была с ним эти дни резка?

Офелия

Нет, кажется, но, помня наставленье,

Не принимала больше ни его,

Ни писем от него.

Полоний

Вот он и спятил!

Жаль, что судил о нем я сгоряча.

Я полагал, что Гамлет легкомыслен.

По-видимому, я перемудрил.

Но, видит бог, излишняя забота -

Такое же проклятье стариков,

Как беззаботность – горе молодежи.

Идем и все расскажем королю.

В иных делах стыдливость и молчанье

Вреднее откровенного признанья.

Идем.

Уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Там же. Комната в замке.

Входят король, королева, Розенкранц, Гильденстерн и свита.

Король

Привет вам, Розенкранц и Гильденстерн!

Помимо жажды видеть вас пред нами,

Заставила вас вызвать и нужда.

До вас о том дошла, наверно, новость,

Как изменился Гамлет. Не могу

Сказать иначе, так неузнаваем

Он внутренне и внешне. Не пойму,

Какая сила сверх отцовой смерти

Произвела такой переворот

В его душе. Я вас прошу обоих,

Как сверстников его, со школьных лет

Узнавших коротко его характер,

Пожертвовать досугом и провесть

Его у нас. Рассейте скуку принца

Увеселеньями – и стороной,

Как только будет случай, допытайтесь,

Какая тайна мучает его

И нет ли от нее у нас лекарства.

Королева

Он часто вспоминал вас, господа.

Я больше никого не знаю в мире,

Кому б он был так предан. Если вам

Не жалко будет выказать любезность

И ваше время можно посвятить

Надежде нашей и ее поддержке,

Приезд ваш будет нами награжден

По-королевски.

Розенкранц

У величеств ваших

Вполне довольно августейших прав,

Чтоб волю изъявлять не в виде просьбы,

А в повеленье.

Гильденстерн

И, однако, мы,

Горя повиновеньем, повергаем

Свою готовность к царственным стопам

И ждем распоряжений.

Король

Спасибо, Розенкранц и Гильденстерн.

Королева

Спасибо, Гильденстерн и Розенкранц,

Пожалуйста, пройдите тотчас к сыну.

Он так переменился! Господа,

Пусть кто-нибудь их к Гамлету проводит.

Гильденстерн

Дай бог, чтоб наше общество полней

Пошло ему на пользу!

Королева

Бог на помощь.

Розенкранц, Гильденстерн и некоторые из свиты уходят. Входит Полоний.

Полоний

Послы благополучно, государь,

Вернулись из Норвегии.

Король

Ты был всегда отцом благих вестей.

Полоний

Был, государь, не так ли? И останусь.

Я долг привык блюсти пред королем,

Как соблюдаю душу перед богом.

И знаете, что я вам докажу?

Что либо этот мозг уж не годится

В охотничьи ищейки, либо я

Узнал причину Гамлетовых бредней.

Король

О не тяни! Не терпится узнать.

Полоний

Сперва аудиенцию посольству,

А мой секрет – на сладкое к нему.

Король

Так сделай милость, выйди к ним навстречу.

Полоний уходит

Он говорит, Гертруда, что нашел,

На чем ваш сын несчастный помешался.

Королева

Причина, к сожалению, одна:

Смерть короля и спешность нашей свадьбы.

Король

Увидим сами.

Входит Полоний с Вольтимандом и Корнелием.

Здравствуйте, друзья!

Что, Вольтиманд, наш брат – король норвежский?

Вольтиманд

Благодарит и вам желает благ.

Набор охотников приостановлен.

Он до сих пор казался королю

Военной подготовкой против Польши,

Но прикрывал, как понял он, удар

По вашему величеству. Увидев,

Что век его и слабость и болезнь

Обмануты племянником, он вызвал

Его приказом. Фортинбрас пришел,

От дяди получил головомойку

И дал, раскаясь, клятву никогда

На вас, милорд, не поднимать оружья.

На радостях растроганный старик

Дает ему три тысячи годичных

И право двинуть избранных солдат

В поход на Польшу. В приложенье – просьба,

(подает бумагу)

Чтоб вы благоволили дать войскам

Свободный пропуск чрез свои владенья

Под верное ручательство, статьи

Которого изложены особо.

Король

Весьма довольны положеньем дел.

Вчитаемся подробней на досуге

И, обсудив, придумаем ответ.

Благодарим за рвенье. Отдохните.

А вечером пожалуйте на пир.

До скорой встречи!

Вольтиманд и Корнелий уходят.

Полоний

С этим развязались.

Вдаваться, государи, в спор о том,

Что есть король и слуги и что время

Есть время, день есть день и ночь есть ночь, -

Есть трата времени и дня и ночи.

Итак, раз краткость ест душа ума,

А многословье – тело и прикрасы,

То буду сжат. Ваш сын сошел с ума.

С ума, сказал я, ибо сумасшедший

И есть лицо, сошедшее с ума.

Но побоку.

Королева

Дельней, да безыскусней.

Полоний

Здесь нет искусства, госпожа моя.

Что он помешан – факт. И факт, что жалко.

И жаль, что факт. Дурацкий оборот.

Но все равно. Я буду безыскусен.

Допустим, он помешан. Надлежит

Найти причину этого эффекта

Или дефекта, ибо сам эффект

Благодаря причине дефективен.

А то, что надо, в том и есть нужда.

Что ж вытекает?

Я дочь имею, ибо дочь – моя.

Вот что дала мне дочь из послушанья.

Судите и внимайте, я прочту.

(Читает.)

«Небесной, идолу души моей, ненаглядной Офелии» Это плохое выраженье, избитое выраженье: «ненаглядной» – избитое выраженье. Но слушайте дальше. Вот. (Читает). «На ее дивную белую грудь эти…» – и тому подобное.

Королева

Ей это Гамлет пишет?

Полоний

Миг терпенья.

Я по порядку, госпожа моя.

(Читает)

"Не верь дневному свету,

Не верь звезде ночей,

Не верь, что правда где-то,

Но верь любви моей.

О дорогая Офелия, не в ладах я со стихосложеньем. Вздыхать в рифму – не моя слабость. Но что я крепко люблю тебя, о моя хорошая, верь мне. Прощай. Твой навеки, драгоценнейшая, пока цела эта машина. Гамлет".

Вот что мне дочь дала из послушанья,

А также рассказала на словах,

Когда по времени и где по месту

Любезничал он с ней.

Король

Как приняла

Она его любовь?

Полоний

Какого мненья

Вы обо мне?

Король

Вы чести образец

И преданности.

Полоний

Рад бы оказаться.

Какого ж мненья были б вы, когда,

Застигнув эту страсть в ее зачатке -

А я ее, признаться, разглядел

Скорей, чем дочь, – какого мненья были б

Вы, государыня, вы, государь,

Когда б я терпеливее бумаги

Сквозь пальцы стал смотреть на эту страсть.

И сделал сердцу знак молчать? такого

Вы были б мненья? Нет, я напрямик

Немедленно сказал своей девице:

"Лорд Гамлет – принц, тебе он не чета.

Тому не быть", и сделал ей внушенье

Замкнуться крепче от него на ключ,

Гнать посланных и возвращать подарки.

Она меня послушалась, и что ж:

Отвергнутый, чтоб выразиться вкратце,

Он впал в тоску, утратил аппетит,

Утратил сон, затем утратил силы,

А там из легкого расстройства впал

В тяжелое, в котором и бушует,

На горе всем.

Король

Вы тех же мыслей?

Королева

Да.

Правдоподобно.

Полоний

Назовите случай,

Когда б я утверждал, что это так,

А было б по-иному.

Король

Не припомню.

Полоний (показывая на свою голову и плечи)

Я это дам от этого отсечь,

Что прав и ныне. С нитью путеводной

Я под землей до правды доберусь.

Король

Как это нам проверить?

Полоний

Очень просто.

Он бродит тут часами напролет

По галерее.

Королева

Совершенно верно.

Полоний

Я дочь к нему направлю в этот час,

А мы вдвоем за занавеску станем.

Увидите их встречу. Если он

Не любит дочь и не любовью болен,

Я больше не советник, а держу

Заезжий двор.

Король

Ну что ж, понаблюдаем.

Королева

А вот бедняжка с книжкою и сам.

Полоний

Уйдите оба, оба уходите.

Я подойду к нему. Прошу простить.

Король, королева и свита уходят. Входит Гамлет, читая.

Как поживает господин мой Гамлет?

Гамлет. Хорошо, слава богу.

Полоний. Вы меня знаете, милорд?

Гамлет. Отлично. Вы рыбный торговец.

Полоний. Нет, что вы, милорд!

Гамлет. Тогда не мешало б вам быть таким же честным.

Полоний. Честным, милорд?

Гамлет. Да, сэр. Быть честным – по нашим временам значит быть единственным из десяти тысяч.

Полоний. Это совершенная истина, милорд.

Гамлет. Что и говорить, если даже такое божество, как солнце, плодит червей, лаская лучами падаль… Есть у вас дочь?

Полоний. Есть, милорд.

Гамлет. Не пускайте ее на солнце. Не зевайте, приятель,

Полоний (в сторону). Ну, что вы скажете? Нет-нет, да и свернет на дочку. А вперед не узнал. Рыбный, говорит, торговец! Далеко зашел, далеко! В сущности говоря, в молодости и я ох как натерпелся от любви! Почти что в этом роде. Попробую опять. – Что читаете, милорд?

Гамлет. Слова, слова, слова…

Полоний. А в чем там дело, милорд?

Гамлет. Между кем и кем?

Полоний. Я хочу сказать: что написано в книге, милорд?

Гамлет. Клевета. Каналья сатирик утверждает, что у стариков седые бороды, лица в морщинах, из глаз густо сочится смола и сливовый клей и что у них совершенно отсутствует ум и очень слабые ляжки. Всему этому, сэр, я охотно верю, но публиковать это считаю бесстыдством, ибо сами вы, милостивый государь, когда-нибудь состаритесь, как я, ежели, подобно раку, будете пятиться задом.

Полоний (в сторону). Если это и безумие, то в своем роде последовательное. – Не уйти ли нам подальше с открытого воздуха, милорд?

Гамлет. Куда, в могилу?

Полоний. В самом деле, дальше нельзя. (В сторону.) Как проницательны подчас его ответы! Находчивость, которая часто осеняет полоумных и которой люди в здравом уме иногда лишены. Однако пойду поскорей придумаю, как бы ему встретиться с дочкой. – Досточтимый принц, прошу разрешения удалиться.

Гамлет. Не мог бы вам дать ничего, сэр, с чем расстался бы охотней. Кроме моей жизни, кроме моей жизни, кроме моей жизни.

Полоний. Желаю здравствовать, принц.

Гамлет. О, эти несносные старые дурни!

Входят Розенкранц и Гильденстерн.

Полоний

Вам принца Гамлета? Вот он как раз.

Розенкранц (Полонию)

Спасибо, сэр,

Полоний уходит.

Гильденстерн

Почтенный принц!

Розенкранц

Бесценный принц!

Гамлет

Ба, милые друзья! Ты, Гильденстерн,

Ты, Розенкранц? Ну, как дела, ребята?

Розенкранц

Как у любого из сынов земли.

Гильденстерн

По счастью, наше счастье не чрезмерно:

Мы не верхи на колпаке Фортуны.

Гамлет

Но также не низы ее подошв?

Розенкранц

Ни то, ни это, принц.

Гамлет. Ну что же, превосходно. Однако что нового?

Розенкранц. Ничего, принц, кроме того, что в мире завелась совесть.

Гамлет. Значит, скоро конец света. Впрочем, у вас ложные сведения. Однако давайте поподробнее. Чем прогневили вы, дорогие мои, эту свою Фортуну, что она шлет вас сюда, в тюрьму?

Гильденстерн. В тюрьму, принц?

Гамлет. Да, конечно. Дания – тюрьма.

Розенкранц. Тогда весь мир – тюрьма.

Гамлет. И притом образцовая, со множеством арестантских, темниц и подземелий, из которых Дания – наихудшее.

Розенкранц. Мы не согласны, принц.

Гамлет. Значит, для вас она не тюрьма, ибо сами по себе вещи не бывают ни хорошими, ни дурными, а только в нашей оценке. Для меня она тюрьма.

Розенкранц. Значит, тюрьмой делает ее ваше честолюбие. Вашим требованиям тесно в ней.

Гамлет. О боже! Заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя повелителем бесконечности. Если бы только не мои дурные сны!

Гильденстерн. А сны и приходят из честолюбия. Честолюбец живет несуществующим. Он питается тем, что возомнит о себе и себе припишет. Он тень своих снов, отражение своих выдумок.

Гамлет. Сон – сам по себе только тень.

Розенкранц. В том-то и дело. Таким образом, вы видите, как невесомо и бесплотно честолюбие. Оно даже и не тень вещи, а всего лишь тень тени.

Гамлет. Итак, нищие реальны, а монархи и раздутые герои тени нищих. Однако чем умствовать, не пойти ли лучше ко двору? Ей-богу, я едва соображаю.

Розенкранц и Гильденстерн. Мы будем неотступно следовать за вами с нашими услугами.

Гамлет. Нет, к чему же! Мои слуги стали слишком хорошо смотреть за мной в последнее время. Но, положа руку на сердце, зачем вы в Эльсиноре?

Розенкранц. В гостях у вас, принц, больше ни за чем.

Гамлет. При моей бедности мала и моя благодарность. Но я благодарю вас. И, однако, даже этой благодарности слишком много для вас. За вами не посылали? Это ваше собственное побуждение? Ваш приезд доброволен? А? Пожалуйста, по совести. А? А? Ну как?

Гильденстерн. Что нам сказать, милорд?

Гамлет. Ах, да что угодно, только не к делу! За вами послали. В ваших глазах есть род признанья, которое ваша сдержанность бессильна затушевать. Я знаю, добрый король и королева послали за вами.

Розенкранц. С какой целью, принц?

Гамлет. Это уж вам лучше знать. Но только заклинаю вас былой дружбой, любовью, единомыслием и другими, еще более убедительными доводами: без изворотов со мной. Посылали за вами или нет?

Розенкранц (Гильденстерну). Что вы скажете?

Гамлет (В сторону). Ну вот, не в бровь, а в глаз! – Если любите меня, не отпирайтесь.

Гильденстерн. Милорд, за нами посылали.

Гамлет. Хотите, скажу вам – зачем? Таким образом, моя догадка предупредит вашу откровенность и ваша верность тайне короля и королевы не полиняет ни перышком. Недавно, не знаю почему, я потерял всю свою веселость и привычку к занятиям. Мне так не по себе, что этот цветник мирозданья, земля, кажется мне бесплодною скалою, а этот необъятный шатер воздуха с неприступно вознесшейся твердью, этот, видите ли, царственный свод, выложенный золотою искрой, на мой взгляд – просто-напросто скопление вонючих и вредных паров. Какое чудо природы человек! Как благородно рассуждает! С какими безграничными способностями! Как точен и поразителен по складу и движеньям! Поступками как близок к ангелам! Почти равен богу – разуменьем! Краса вселенной! Венец всего живущего! А что мне эта квинтэссенция праха? Мужчины не занимают меня и женщины тоже, как ни оспаривают это ваши улыбки.

Розенкранц. Принц, ничего подобного не было у нас в мыслях!

Гамлет. Что же вы усмехнулись, когда я сказал, что мужчины не занимают меня?

Розенкранц. Я подумал, какой постный прием окажете вы в таком случае актерам. Мы их обогнали по дороге. Они направляются сюда предложить вам свои услуги.

Гамлет. Играющему королей – низкий поклон. Я буду данником его величества. Странствующий рыцарь найдет дело для своего меча и щита. Вздохи любовника не пропадут даром. Меланхолик обретет желанный покой. Над шутом будут надрывать животики все те, кто только ждет его острот, как щекотки. Пускай героиня выкладывает всю душу, не считаясь со стихосложеньем. Что это за актеры?

Розенкранц. Те самые, которые вам так нравились, – столичные трагики.

Гамлет. Что их толкнуло в разъезды? Постоянное пристанище было выгоднее в отношении денег и славы.

Розенкранц. Я думаю, их к этому принудили последние нововведения.

Гамлет. Ценят ли их так же, как тогда, когда я был в городе? Такие же ли у них сборы?

Розенкранц. Нет, в том-то и дело, что нет.

Гамлет. Отчего же? Разве они стали хуже?

Розенкранц. Нет, они подвизаются на своем поприще с прежним блеском. Но в городе объявился целый выводок детворы, едва из гнезда, которые берут самые верхние ноты и срывают нечеловеческие аплодисменты. Сейчас они в моде и подвергают таким нападкам старые театры, что даже военные люди не решаются ходить туда из страха быть высмеянными в печати.

Гамлет. Как, эти дети такие страшные? Кто их содержит? Как им платят? Что, это их призвание, пока у них не погрубеют голоса? А позже, когда они сами станут актерами обыкновенных театров, если у них не будет другого выбора, не пожалеют ли они, что старшие восстанавливали их против собственной будущности?

Розенкранц. Сказать правду, много было шуму с обеих сторон, и народ не считает грехом стравливать их друг с другом. Одно время за пьесу ничего не давали, если в ней не разделывались с литературным противником.

Гамлет. Неужели?

Гильденстерн. О, крови при этом испорчено немало!

Гамлет. И мальчишки одолевают?

Розенкранц. Да, принц. И Геркулеса с его ношей.

Гамлет. Впрочем, это не удивительно. Например, сейчас дядя мой – датский король, и те самые, которые едва разговаривали с ним при жизни моего отца, дают по двадцать, сорок, пятьдесят и по сто дукатов за его мелкие изображения. Черт возьми, тут есть что-то сверхъестественное, если бы только философия могла до этого докопаться!

Трубы за сценой.

Гильденстерн. Вот и актеры.

Гамлет. С приездом в Эльсинор вас, господа! Ваши руки, товарищи. В понятия радушия входят такт и светские условности. Обменяемся их знаками, чтобы после моей встречи с актерами вы не подумали, что с ними я более любезен. Еще раз, с приездом! Но мой дядя-отец и тетка-матушка ошибаются.

Гильденстерн. В каком отношении, милорд?

Гамлет. Я помешан только в норд-норд-вест. При южном ветре я еще отличу сокола от цапли.

Входит Полоний.

Полоний. Здравствуйте, господа.

Гамлет. Слушайте, Гильденстерн, и вы тоже, Розенкранц. На каждое ухо по слушателю. Старый младенец, которого вы видите, еще не вышел из пеленок.

Розенкранц. Может быть, он попал в них вторично? Сказано ведь: старый – что малый.

Гамлет. Предсказываю, что и он с сообщением об актерах. Вот увидите. – Совершенная правда, сэр. В понедельник утром, как вы сказали.

Полоний. Милорд, у меня есть новости для вас.

Гамлет. Милорд, у меня есть новости для вас. Когда Росций был в Риме актером…

Полоний. Актеры приехали, милорд.

Гамлет. Неужто! Ax-ax-ax!

Полоний. Ей-богу, милорд!

Гамлет. Прикатили на ослах…

Полоний. Лучшие в мире актеры на любой вкус, как-то: для трагедий, комедий, хроник, пасторалей, вещей пасторально-комических, историко-пасторальных, трагико-исторических, трагикомико– и историко-пасторальных и для сцен в промежуточном и непредвиденном роде. Важность Сенеки, легкость Плавта для них не диво. В чтении наизусть и экспромтом это люди единственные.

Гамлет. О Евфай, судья Израиля, какое у тебя было сокровище!

Полоний. Какое же это сокровище было у него, милорд?

Гамлет. А как же:

"Единственную дочь растил
И в ней души не чаял".

Полоний (в сторону). Все норовит о дочке!

Гамлет. А? Не так, что ли, старый Евфай?

Полоний. Если Евфай – это я, то совершенно верно: у меня есть дочь, в которой я души не чаю.

Гамлет. Нет, ничуть это не верно.

Полоний. Что же верно тогда, милорд?

Гамлет. А вот что:

"Рок довершил,
Что бог судил".

И затем вы знаете:

"Но все равно
Так быть должно".

Продолжение, виноват, – в первой строфе духовного стиха, потому что, как видите, мы будем сейчас развлекаться.

Входят четверо или пятероактеров.

Здравствуйте, господа! Милости просим. Рад вам всем. Здравствуйте, мои хорошие. – Ба, старый друг! Скажите, какой бородой завесился, с тех пор как мы не видались! Приехал, прикрывшись ею, подсмеиваться надо мною в Дании? – Вас ли я вижу, барышня моя? Царица небесная, вы на целый венецианский каблук залетели в небо с нашей последней встречи! Будем надеяться, что голос ваш не фальшивит, как золото, изъятое из обращения. – Милости просим, господа! Давайте, как французские сокольничьи, набросимся на первое, что нам попадется. Пожалуйста, какой-нибудь монолог. Дайте нам образчик вашего искусства. Ну! Какой-нибудь страстный монолог.

Первый актер. Какой монолог, добрейший принц?

Гамлет. Помнится, раз ты читал мне один отрывок; вещь никогда не ставили или не больше разу – пьеса не понравилась. Для большой публики это было, что называется, не в коня корм. Однако, как воспринял я и другие, еще лучшие судьи, это была великолепная пьеса, хорошо разбитая на сцены и написанная с простотой и умением. Помнится, возражали, что стихам недостает пряности, а язык не обнаруживает в авторе приподнятости, но находили работу добросовестной, с чертами здоровья и основательности, приятными без прикрас. Один монолог я в ней особенно любил: это где Эней рассказывает о себе Дидоне, и в особенности то место, где он говорит об убийстве Приама. Если он еще у вас в памяти, начните вот с какой строчки. Погодите, погодите: «Свирепый Пирр, тот, что, как зверь Гирканский…». Нет, не так. Но начинается с Пирра:

"Свирепый Пирр, чьи черные доспехи
И мрак души напоминали ночь,
Когда лежал он, прячась в конском чреве,
Теперь закрасил черный цвет одежд
Малиновым – и стал еще ужасней.
Теперь он с головы до ног в крови
Мужей, и жен, и сыновей и дочек,
Запекшейся в жару горящих стен,
Которые убийце освещают
Дорогу к цели. В кровяной коре,
Дыша огнем и злобой, Пирр безбожный,
Карбункулами выкатив глаза,
Приама ищет…"

Продолжайте сами.

Полоний

Ей-богу, хорошо, милорд! С хорошей дикцией и чувством меры.

Первый актер

" … Пирр его находит.
Насилу приподнявши меч, Приам
От слабости его роняет наземь.
Ему навстречу подбегает Пирр,
Сплеча замахиваясь на Приама;
Но этого уже и свист клинка
Сметает с ног. И тут, как бы от боли,
Стена дворца горящего, клонясь,
Обваливается и оглушает
На миг убийцу. Пирров меч в руке
Над головою так и остается,
Как бы вонзившись в воздух на лету.
С минуту, как убийца на картине,
Стоит, забывшись, без движенья Пирр,
Руки не опуская.
Но, как бывает часто перед бурей,
Беззвучны выси, облака стоят,
Нет ветра, и земля, как смерть, притихла, -
Откуда ни возьмись, внезапный гром
Раскалывает местность… Так, очнувшись,
Тем яростней возжаждал крови Пирр,
И вряд ли молот в кузнице циклопов
За ковкой лат для Марса плющил сталь
Безжалостней, чем Пирров меч кровавый
Пал на Приама.
Стыдись, Фортуна! Дайте ей отставку,
О боги, отымите колесо,
Разбейте обод, выломайте спицы
И ось его скатите с облаков
В кромешный ад!"

Полоний. Слишком длинно.

Гамлет. Это пошлют в цирюльню вместе с вашей бородой. – Продолжай, прошу тебя. Для него существуют только балеты и сальные анекдоты, а от прочего он засыпает. Продолжай. Перейди к Гекубе.

Первый актер

«Ужасен вид поруганной царицы…»

Гамлет

Поруганной царицы?

Полоний

Хорошо! «Поруганной царицы» – хорошо!

Первый актер

"Гася слезами пламя, босиком
Она металась в головной повязке
Взамен венца и обмотавши стан,
От старости иссохший, одеялом.
Увидев это, каждый человек
Изверился бы в правоте Фортуны
"И проклял бы владычество судьбы. -
А если б с неба боги подсмотрели,
Как потешался над царицей Пирр,
Кромсая перед нею тело мужа,
Спокойствие покинуло бы их.
Глаза бы их наполнились слезами
Из жалости к несчастной".

Полоний. Смотрите, он изменился в лице и весь в слезах! Пожалуйста, довольно.

Гамлет. Хорошо. Остальное доскажешь после. Почтеннейший, посмотрите, чтоб об актерах хорошо позаботились. Вы слышите, пообходительнее с ними, потому что они краткий обзор нашего времени. Лучше иметь скверную надпись на гробнице, нежели дурной их отзыв при жизни.

Полоний. Принц, я обойдусь с ними по заслугам.

Гамлет. Нет – лучше, чтоб вас черт побрал, любезнейший! Если обходиться с каждым по заслугам, кто уйдет от порки? Обойдитесь с ними в меру вашего великодушия. Чем меньше у них заслуг, тем больше будет их у вашей доброты. Проводите их.

Полоний. Пойдемте, господа.

Гамлет. Идите за ним, друзья. Завтра у нас представленье.

Полоний и все актеры, кроме первого, – уходят.

Скажи, старый друг, можете вы сыграть «Убийство Гонзаго»?

Первый актер. Да, милорд.

Гамлет. Поставь это завтра вечером. Скажи, можно ли, в случае надобности, заучить кусок строк в двенадцать-шестнадцать, который бы я написал, – можно?

Первый актер. Да, милорд.

Гамлет. Превосходно! Ступай за тем господином, да смотри не передразнивай его.

Первый актер уходит.

Простимся до вечера, друзья мои. Еще раз: вы – желанные гости в Эльсиноре.

Розенкранц

Добрейший принц!

Гамлет

Храни вас бог!

Розенкранц и Гильденстерн уходят.

Один я. Наконец-то!

Какой же я холоп и негодяй!

Не страшно ль, что актер проезжий этот

В фантазии, для сочиненных чувств,

Так подчинил мечте свое сознанье,

Что сходит кровь со щек его, глаза

Туманят слезы, замирает голос

И облик каждой складкой говорит,

Чем он живет! А для чего в итоге?

Из-за Гекубы!

Что он Гекубе? Что ему Гекуба?

А он рыдает. Что он натворил,

Будь у него такой же повод к мести,

Как у меня? Он сцену б утопил

В потоке слез, и оглушил бы речью,

И свел бы виноватого с ума,

Потряс бы правого, смутил невежду

И изумил бы зрение и слух.

А я,

Тупой и жалкий выродок, слоняюсь

В сонливой лени и ни о себе

Не заикнусь, ни пальцем не ударю

Для короля, чью жизнь и власть смели

Так подло. Что ж, я трус? Кому угодно

Сказать мне дерзость? Дать мне тумака?

Развязно ущипнуть за подбородок?

Взять за нос? Обозвать меня лжецом

Заведомо безвинно? Кто охотник?

Смелее! В полученье распишусь.

Не желчь в моей печенке голубиной,

Позор не злит меня, а то б давно

Я выкинул стервятникам на сало

Труп изверга. Блудливый шарлатан!

Кровавый, лживый, злой, сластолюбивый!

О мщенье!

Ну и осел я, нечего сказать!

Я сын отца убитого. Мне небо

Сказало: встань и отомсти. А я,

Я изощряюсь в жалких восклицаньях

И сквернословьем душу отвожу,

Как судомойка!

Тьфу, черт! Проснись, мой мозг! Я где-то слышал,

Что люди с темным прошлым, находясь

На представленье, сходном по завязке,

Ошеломлялись живостью игры

И сами сознавались в злодеянье.

Убийство выдает себя без слов,

Хоть и молчит. Я поручу актерам

Сыграть пред дядей вещь по образцу

Отцовой смерти. Послежу за дядей -

Возьмет ли за живое. Если да,

Я знаю, как мне быть. Но может статься,

Тот дух был дьявол. Дьявол мог принять

Любимый образ. Может быть, лукавый

Расчел, как я устал и удручен,

И пользуется этим мне на гибель.

Нужны улики поверней моих.

Я это представленье и задумал,

Чтоб совесть короля на нем суметь

Намеками, как на крючок, поддеть.

Уходит.

АКТ ТРЕТИЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Эльсинор. Комната в замке.

Входят король, королева, Полоний, Офелия, Розенкранц и Гильденстерн.

Король

Так, значит, вы не можете добиться,

Зачем он напускает эту блажь?

Чем взвинчен он, что, не боясь последствий,

В душевном буйстве тратит свой покой?

Розенкранц

Он сам признал, что не в своей тарелке,

Но почему, не хочет говорить.

Гильденстерн

Выпытыванью он не поддается.

Едва заходит о здоровье речь,

Он ускользает с хитростью безумца.

Королева

А как он принял вас?

Розенкранц

Как человек

Воспитанный.

Гильденстерн

Но с долей принужденья.

Розенкранц

Скупился на вопросы, но в ответ.

Был разговорчив.

Королева

Вы его не звали

Развлечься?

Розенкранц

Все сошлось само собой.

Дорогою мы встретили актеров.

Узнав об этом, он был очень рад.

Во всяком случае, актеры – в замке

И получили, кажется, приказ

Играть сегодня.

Полоний

Истинная правда.

Он просит августейшую чету

Пожаловать к спектаклю.

Король

С наслажденьем!

Мне радостно узнать, что у него

Такая склонность. Молодые люди,

И дальше поощряйте эту страсть.

Пусть не хандрит.

Розенкранц

Приложим все усилья.

Розенкранц и Гильденстерн уходят.

Король

Моя Гертруда, удались и ты.

За Гамлетом, негласно подослали.

Он здесь столкнется как бы невзначай

С Офелией. Шпионы поневоле,

Мы спрячемся вблизи с ее отцом

И разузнаем, в чем несчастье принца:

Любовь ли это точно, или нет.

Королева

Сейчас я удалюсь. А вам желаю,

Офелия, чтоб ваша красота

Была единственной болезнью принца,

А ваша добродетель навела

Его на путь, к его и вашей чести.

Офелия

О, дал бы бог!

Королева уходит.

Полоний

Офелия, сюда.

Прогуливайся. Государь, извольте

Всемилостиво скрыться. Дочь, возьми

Для вида книгу. Под предлогом чтенья

Гуляй в уединенье. – Все мы так:

Святым лицом и внешним благочестьем

При случае и черта самого

Обсахарим.

Король (в сторону)

О, это слишком верно!

Он этим, как ремнем, меня огрел.

Ведь щеки шлюхи, если снять румяна,

Не так ужасны, как мои дела

Под слоем слов красивых. О, как тяжко!

Полоний

Он близко. Отойдемте, государь.

Король и Полоний уходят. Входит Гамлет.

Гамлет

Быть иль не быть, вот в чем вопрос.

Достойно ль

Смиряться под ударами судьбы,

Иль надо оказать сопротивленье

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними? Умереть. Забыться

И знать, что этим обрываешь цепь

Сердечных мук и тысячи лишений,

Присущих телу. Это ли не цель

Желанная? Скончаться. Сном забыться.

Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ.

Какие сны в том смертном сне приснятся,

Когда покров земного чувства снят?

Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет

Несчастьям нашим жизнь на столько лет.

А то кто снес бы униженья века,

Неправду угнетателя, вельмож

Заносчивость, отринутое чувство,

Нескорый суд и более всего

Насмешки недостойных над достойным,

Когда так просто сводит все концы

Удар кинжала! Кто бы согласился,

Кряхтя, под ношей жизненной плестись,

Когда бы неизвестность после смерти,

Боязнь страны, откуда ни один

Не возвращался, не склоняла воли

Мириться лучше со знакомым злом,

Чем бегством к незнакомому стремиться!

Так всех нас в трусов превращает мысль

И вянет, как цветок, решимость наша

В бесплодье умственного тупика.

Так погибают замыслы с размахом,

Вначале обещавшие успех,

От долгих отлагательств. Но довольно!

Офелия! О радость! Помяни

Мои грехи в своих молитвах, нимфа.

Офелия

Принц, были ль вы здоровы это время?

Гамлет

Благодарю: вполне, вполне, вполне.

Офелия

Принц, у меня от вас есть подношенья.

Я вам давно хотела их вернуть.

Возьмите их.

Гамлет

Да полно, вы ошиблись.

Я в жизни ничего вам не дарил.

Офелия

Дарили, принц, вы знаете прекрасно.

С придачей слов, которых нежный смысл

Удваивал значение подарков.

Назад возьмите ставший лишним дар.

Порядочные девушки не ценят,

Когда им дарят, а потом изменят.

Пожалуйста.

Гамлет. Ах, так вы порядочная девушка?

Офелия. Милорд!

Гамлет. И вы хороши собой?

Офелия. Что разумеет ваша милость?

Гамлет. То, что если вы порядочная и хороши собой, вашей порядочности нечего делать с вашей красотою.

Офелия. Разве для красоты не лучшая спутница порядочность?

Гамлет. О, конечно! И скорей красота стащит порядочность в омут, нежели порядочность исправит красоту. Прежде это считалось парадоксом, а теперь доказано. Я вас любил когда-то.

Офелия. Действительно, принц, мне верилось.

Гамлет. А не надо было верить. Сколько ни прививай нам добродетели, грешного духа из нас не выкурить. Я не любил вас.

Офелия. Тем больней я обманулась!

Гамлет. Ступай в монастырь. К чему плодить грешников? Сам я – сносной нравственности. Но и у меня столько всего, чем попрекнуть себя, что лучше бы моя мать не рожала меня. Я очень горд, мстителен, самолюбив. И в моем распоряжении больше гадостей, чем мыслей, чтобы эти гадости обдумать, фантазии, чтобы облечь их в плоть, и времени, чтоб их исполнить. Какого дьявола люди вроде меня толкутся меж небом и землею? Все мы кругом обманщики. Не верь никому из нас. Ступай добром в монастырь. Где твой отец?

Офелия. Дома, милорд.

Гамлет. Надо запирать за ним покрепче, чтобы он разыгрывал дурака только с домашними. Прощай.

Офелия. Святые силы, помогите ему!

Гамлет. Если пойдешь замуж, вот проклятье тебе в приданое. Будь непорочна, как лед, и чиста, как снег, – не уйти тебе от напраслины. Затворись в обители, говорю тебе. Иди с миром. А если тебе непременно надо мужа, выходи за глупого: слишком уж хорошо знают умные, каких чудищ вы из них делаете. Ступай в монахини, говорю тебе! И не откладывай. Прощай!

Офелия. Силы небесные, исцелите его!

Гамлет. Наслышался я и про вашу живопись. Бог дал вам одно лицо, а вам надо завести другое. Иная и хвостом, и ножкой, и языком, и всякую божью тварь обзовет по-своему, но во что ни пустится, все это одна святая невинность. Нет, шалишь. Довольно. На этом я спятил. Никаких свадеб. Кто уже в браке, пусть остаются в супружестве. Все, кроме одного. Остальные пусть воздержатся. Ступай в монахини!

Уходит.

Офелия

Какого обаянья ум погиб!

Соединенье знанья, красноречья

И доблести, наш праздник, цвет надежд,

Законодатель вкусов и приличий,

Их зеркало… все вдребезги. Все, все…

А я? Кто я, беднейшая из женщин,

С недавним медом клятв его в душе,

Теперь, когда могучий этот разум,

Как колокол надбитый, дребезжит,

А юношеский облик бесподобный

Изборожден безумьем! Боже мой!

Куда все скрылось? Что передо мной?

Король и Полоний возвращаются

Король

Любовь? Он поглощен совсем не ею.

К тому ж – хоть связи нет в его словах,

В них нет безумья. Он не то лелеет

По темным уголкам своей души,

Высиживая что-то поопасней.

Чтоб вовремя беду предотвратить,

Пришел я к следующему решенью:

Он в Англию немедля отплывет

Для сбора недовыплаченной дани.

Быть может, море, новые края

И люди выбьют у него из сердца

То, что сидит там и над чем он сам

Ломает голову до отупенья.

Как думаете вы?

Полоний

Что ж – это мысль.

Пускай поплавает. Но я, как прежде,

Уверен, что предмет его тоски -

Любовь без разделенья. – Ну, дочурка?

Не повторяй, что Гамлет говорил:

Слыхали сами. – Что же, ваша воля.

Я думаю, когда пройдет спектакль,

Устроим встречу принца с королевой,

Пусть с ним поговорит наедине.

Хотите, я подслушаю беседу?

А если не узнаем ничего,

Сошлите в Англию иль заточите,

Куда рассудите.

Король

Быть по сему.

Влиятельных безумцев шлют в тюрьму.

Уходит

СЦЕНА ВТОРАЯ

Там же. Зал в замке.

Входят Гамлет и несколько актеров.

Гамлет. Говорите, пожалуйста, роль, как я показывал: легко и без запинки. Если же вы собираетесь ее горланить, как большинство из вас, лучше было бы отдать ее городскому глашатаю. Кроме того, не пилите воздух этак вот руками, но всем пользуйтесь в меру. Даже в потоке, буре и, скажем, урагане страсти учитесь сдержанности, которая придает всему стройность. Как не возмущаться, когда здоровенный детина в саженном парике рвет перед вами страсть в куски и клочья, к восторгу стоячих мест, где ни о чем, кроме немых пантомим и простою шума, не имеют понятия. Я бы отдал высечь такого молодчика за одну мысль переиродить Ирода. Это уж какое-то сверхсатанинство. Избегайте этого.

Первый актер. Будьте покойны, ваша светлость.

Гамлет. Однако и без лишней скованности, но во всем слушайтесь внутреннего голоса. Двигайтесь в согласии с диалогом, говорите, следуя движениям, с тою только оговоркой, чтобы это не выходило из границ естественности. Каждое нарушение меры отступает от назначения театра, цель которого во все времена была и будет: держать, так сказать, зеркало перед природой, показывать доблести ее истинное лицо и ее истинное – низости, и каждому веку истории – его неприкрашенный облик. Если тут перестараться или недоусердствовать, несведущие будут смеяться, но знаток опечалится, а суд последнего, с вашего позволения, должен для вас перевешивать целый театр, полный первых. Мне попадались актеры, и среди них прославленные, и даже до небес, которые, не во гнев им будь сказано, голосом и манерами не были похожи ни на крещеных, ни на нехристей, ни да кого бы то ни было на свете. Они так двигались и завывали, что брало удивление, какой из поденщиков природы смастерил человека так неумело, – такими чудовищными выходили люди в их изображении.

Первый актер. Надеюсь, у себя, принц, мы эти крайности несколько устранили.

Гамлет. Устраните совершенно. А играющим дураков запретите говорить больше, чем для них написано. Некоторые доходят до того, что хохочут сами для увеселения худшей части публики в какой-нибудь момент, существенный для хода пьесы. Это недопустимо и показывает, какое дешевое самолюбие у таких шутников. Подите приготовьтесь.

Актеры уходят.

Входят Полоний, Розенкранц и Гильденстерн

Ну как, милорд, желает ли король посмотреть эту пьесу?

Полоний. И королева тоже, и как можно скорее.

Гамлет. Велите актерам поторопиться.

Полоний уходит.

Вы б не пошли вдвоем поторопить их?

Розенкранц и Гильденстерн. Немедленно, милорд.

Розенкранц и Гильденстерн уходят

Гамлет

Горацио!

Входит Горацио.

Горацио

Здесь, принц, к услугам вашим.

Гамлет

Горацио, ты изо всех людей,

Каких я знаю, самый настоящий.

Горацио

О, что вы, принц!

Гамлет

Не думай, я не льщу.

Зачем мне льстить, когда твое богатство

И стол и кров – один веселый нрав?

Нужде не льстят. Подлизам предоставим

Умильничать в передних богачей.

Пусть гнут колени там, где раболепье

Приносит прибыль. Слушай-ка. С тех пор

Как для меня законом стало сердце

И в людях разбирается, оно

Отметило тебя. Ты знал страданья,

Не подавая виду, что страдал.

Ты сносишь все и равно благодарен

Судьбе за гнев и милости. Блажен,

В ком кровь и ум такого же состава.

Он не рожок под пальцами судьбы,

Чтоб петь, что та захочет. Кто не в рабстве

У собственных страстей? Найди его,

Я в сердце заключу его с тобою,

В святилище души. Но погоди.

Сейчас мы королю сыграем пьесу.

Я говорил тебе про смерть отца.

Там будет случай, схожий с этой смертью.

Когда начнется этот эпизод,

Будь добр, смотри на дядю не мигая.

Он либо выдаст чем-нибудь себя

При виде сцены, либо этот призрак

Был демон зла, а в мыслях у меня

Такой же чад, как в кузнице Вулкана.

Итак, будь добр, гляди во все глаза.

Вопьюсь и я, а после сопоставим

Итоги наблюдений.

Горацио

По рукам.

А если вор уйдет неуличенным,

Я штраф плачу за скрытье воровства.

Гамлет

Они идут. Я вновь больным прикинусь.

Займем места.

Датский марш. Трубы.

Входят король, королева. Полоний, Офелия, Розенкранц, Гильденстерн и другие чины свиты со стражей, несущей факелы.

Король. Как здравствует принц крови нашей, Гамлет?

Гамлет. Верите ли – превосходно. По-хамелеонски. Питаюсь воздухом, начиненным обещаниями. Так не откармливают и каплунов.

Король. Это ответ без связи, Гамлет. Он ко мне не относится.

Гамлет. А ко мне и подавно. (Полонию) Милорд, вы играли на сцене в бытность свою в университете, не правда ли?

Полоний. Играл, милорд, и считался хорошим актером.

Гамлет. Кого же вы играли?

Полоний. Я играл Юлия Цезаря. Меня убивали в Капитолии. Брут убил меня.

Гамлет. С его стороны было брутально убивать такого капитального теленка. – Готовы актеры?

Розенкранц. Да, милорд. Они ждут вашего приказания.

Королева. Поди сюда, милый Гамлет, сядь рядом.

Гамлет. Нет, матушка, тут магнит попритягательней.

Полоний (вполголоса королю). Ого, слыхали?

Гамлет. Леди, можно к вам на колени?

(Растягивается у ног Офелии.)

Офелия. Нет, милорд.

Гамлет. То есть виноват: можно голову к вам на колени?

Офелия. Да, милорд.

Гамлет. А вы уж решили – какое-нибудь неприличие?

Офелия. Ничего я не решила, милорд.

Гамлет. А ведь это чудная мысль – лежать у ног девушки!

Офелия. Что такое, милорд?

Гамлет. Ничего.

Офелия. Принц, вы сегодня в ударе.

Гамлет. Кто, я?

Офелия. Да, милорд.

Гамлет. Господи, ради вас я и колесом пройдусь! Впрочем, что и остается, как не веселиться? Взгляни же, какой радостный вид у моей матери, а всего два часа, как умер мой отец.

Офелия. Нет, принц, полных дважды два месяца.

Гамлет. Как! Так много? Ну, тогда к дьяволу траур! Буду ходить в соболях. Силы, небесные! Умер назад два месяца и все еще не забыт! Тогда есть надежда, что память о великом человеке переживет его на полгода. Но только пусть жертвует на построение храмов, а то никто не вспомнит о нем, как о деревянной лошадке, у которой на могиле надпись:

"Где ноги, где копыта.
Заброшена, забыта".

Играют гобои. Начинается пантомима. Входят участвующие в пантомиме король и королева. Они проявляют нежность друг к другу. Королева обнимает короля, а он ее. Она становится на колени перед ним с изъявлениями преданности. Он поднимает ее и кладет ей на плечо голову. Потом ложится в цветнике на дерн. Видя, что он уснул, она уходит. Тогда входит отравитель, снимает с него корону, целует ее, вливает в ухо короля яд и уходит. Возвращается королева, видит, что король мертв, и жестами выражает отчаяние. Снова входит отравитель с двумя или тремя похоронными служителям и, давая понять, что разделяет ее горе. Труп уносят. Отравитель подарками добивается благосклонности королевы. Вначале она с негодованием отвергает его любовь, но под конец смягчается. Уходят.

Офелия. Что это означает, принц?

Гамлет. «Змея подколодная», а означает темное дело.

Офелия. Наверное, пантомима выражает содержание предстоящей пьесы?

Входит Пролог.

Гамлет. Сейчас мы все узнаем от этого малого. Актеры не умеют хранить тайн и все выбалтывают.

Офелия. Он объяснит значение показанной вещи?

Гамлет. Да, и любой вещи, которую вы ему покажете. Не стыдитесь только показывать, а он без стыда будет объяснять, что это значит.

Офелия. Вы злюка, вы злюка! Я буду смотреть пьесу.

Пролог

Пред нашим представленьем
Мы просим со смиреньем
Нас выслушать с терпеньем.

Гамлет. Что это, пролог или надпись на колечке?

Офелия. Действительно, коротковато, милорд.

Гамлет. Как женская любовь.

Входят два актера, изображающие короля и королеву.

Король на сцене

В тридцатый раз на конях четверней

Объехал Феб моря и мир земной,

И тридцать дюжин лун вокруг земли

Двенадцать раз по тридцать раз прошли,

С тех пор как нам сближает все тесней

Любовь – сердца, а руки – Гименей.

Королева на сцене

Еще раз столько солнце и луна

Могли б пройти, пока любовь сильна.

Но горе мне – годам наперекор

Болезнен вид ваш с некоторых пор.

Однако опасаться вам, дружок,

Нет надобности ни на волосок.

Страшится или любит женский пол -

В нем все без меры, всюду пересол.

Моей любви изведали вы вкус,

Люблю я слепо, слепо и страшусь.

Где чувство в силе, страшно пустяка;

Где много любят, малость велика.

Король на сцене

Душа моя, прощанья близок час.

К концу подходит сил моих запас.

А ты и дальше в славе и любви

Существованья радостью живи.

Другой супруг, как знать…

Королева на сцене

Не суесловь.

Предательством была бы та любовь.

Убей меня за новым мужем гром!

Кровь первого да будет на втором!

Гамлет (в сторону)

Полынь, полынь!

Королева на сцене

Не по любви вступают в новый брак.

Расчет и жадность – вот его рычаг.

Король на сцене

Мне верится, вы искренни во всем.

Но не всегда стоим мы на своем.

Решимость наша – памяти раба:

Сильна до службы, в выслуге слаба.

Что держится, как недозрелый плод,

Отвалится, лишь только в сок войдет.

Чтоб жить, должны мы клятвы забывать,

Которые торопимся давать.

У каждой страсти собственная цель,

Но ей конец, когда проходит хмель.

Печаль и радость в дикости причуд

Сметают сами, что произведут.

Печали жалок радости предмет,

А радости до горя дела нет.

Итак, когда все временно и тлен,

То как любви уйти от перемен?

Кто вертит кем, еще вопрос большой:

Судьба любовью иль любовь судьбой?

Ты в силе – и друзей хоть отбавляй,

Ты в горе – и приятели прощай.

Но кончу тем, откуда начал речь:

Не может жизнь по нашей воле течь.

Мы, может статься, лучшего хотим,

Но ход событий не предвосхитим.

Так и боязнь второго сватовства

Жива у вас до первого вдовства.

Королева на сцене

Померкни свет, погибни урожай!

И день и ночь покою я не знай!

Отчаянье заволоки мой взор!

Будь жизнью мне отшельницы затвор!

Недобрый вихрь развей в небытии

Мои надежды и мечты мои!

Малейший шаг ввергай меня в беду,

Когда, вдова, я замуж вновь пойду!

Гамлет

А ну как обманет?

Король на сцене

Зарок – не шутка. Но оставь меня.

Я утомился сутолокой дня

И отдохну немного.

Засыпает.

Королева на сцене

Выспись всласть,

И да минует в жизни нас напасть.

Уходит.

Гамлет. Сударыня, как вам нравится пьеса?

Королева. По-моему, леди слишком много обещает.

Гамлет. О, но она сдержит слово!

Король. Вы знаете содержание? В нем нет ничего предосудительного?

Гамлет. Нет, нет. Все это в шутку, отравление в шутку. Ровно ничего предосудительного.

Король. Как название пьесы?

Гамлет. «Мышеловка». Но в каком смысле? В фигуральном. Пьеса изображает убийство, совершенное в Вене. Имя герцога – Гонзаго. Его жена – Баптиста. Вы сейчас увидите. Это препакостнейшая проделка. Но нам-то что до того? Вашего величества и нас, с нашей чистой совестью, это не касается. Пусть кляча лягается, если у нее зашиблены задние ноги. Наши кости в порядке.

Входит Луциан.

Это некто Луциан, племянник короля.

Офелия. Вы хорошо заменяете хор, милорд.

Гамлет. Начинай, убийца! Ну, чума ты этакая! Брось свои безбожные рожи и начинай. Ну! «Взывает к мести каркающий ворон».

Луциан

Рука тверда, дух черен, крепок яд,

Удобен миг, ничей не видит взгляд.

Теки, теки, верши свою расправу,

Гекате посвященная отрава!

Спеши весь вред, который в травах есть,

Над этой жизнью в действие привесть!

(Вливает яд в ухо спящего.)

Гамлет. Он отравляет его в саду, чтобы завладеть престолом. Имя герцога – Гонзаго. История существует отдельно, образцово изложенная по-итальянски. Сейчас вы увидите, как убийца достигает любви жены Гонзаго.

Офелия. Король встает!

Гамлет. Испугался хлопушки?

Королева. Что с его величеством?

Полоний. Прекратите пьесу!

Король. Посветите мне. Прочь отсюда!

Все. Огня, огня, огня!

Уходят все, кроме Гамлета и Горацио.

Гамлет

Пусть раненый олень ревет,

А уцелевший скачет.

Где – спят, а где – ночной обход;

Кому что рок назначит.

Ну-с, сэр, если бы другие виды на будущее провалились у меня к туркам, разве это, да целый лес перьев, да пара провансальских роз на башмаках не доставили бы мне места в актерской труппе?

Горацио. С половинным окладом.

Гамлет. Нет, с полным.

Ты знаешь, дорогой Дамон,

Юпитера орел

Слетел с престола, и на трон

Воссел простой осе… тр.

Горацио. Вы могли бы и в рифму.

Гамлет. О Горацио! Тысячу фунтов за каждое слово призрака! Ты заметил?

Горацио. Еще бы, принц!

Гамлет. Когда начали играть сцену отравления.

Горацио. Я с него глаз не спускал.

Гамлет. Ах, ах! А ну, а ну музыку! Ну-ка, флейтисты!

Раз королю неинтересна пьеса,

Нет для него в ней, значит, интереса.

А ну, а ну музыку!

Возвращаются Розенкранц и Гильденстерн

Гильденстерн. Добрейший принц! Можно попросить вас на два слова?

Гамлет. Хоть на целую историю, сэр.

Гильденстерн. Король, сэр…

Гамлет. Да, сэр, что с ним?

Гильденстерн. Удалился к себе и чувствует себя очень скверно.

Гамлет. От вина, сэр?

Гильденстерн. Нет, сэр, скорее от желчи.

Гамлет. Остроумней было бы сказать это его врачу. Если я пропишу ему свое слабительное, опасаюсь, как бы желчь не разлилась у него еще сильнее.

Гильденстерн. Добрейший принц, введите свою речь в какие-нибудь границы и не уклоняйтесь так упорно от того, что мне поручено.

Гамлет. Пожалуйста. Я весь смирение и слух.

Гильденстерн. Королева, ваша матушка, в крайнем удручении послала меня к вам.

Гамлет. Милости просим.

Гильденстерн. Нет, добрейший принц, сейчас эти любезности ни к чему. Если вам угодно дать мне надлежащий ответ, я исполню приказание вашей матери. Если нет, я попрошу принять мои извинения и удалюсь.

Гамлет. Не могу, сэр.

Гильденстерн. Чего, милорд?

Гамлет. Дать вам надлежащий ответ. У меня мозги не в порядке. Но какой бы ответ я вам ни дал, располагайте им, как найдете нужным. Вернее, это относится к моей матери. Итак, ни слова больше. К делу. Моя мать, говорите вы…

Розенкранц. В таком случае, вот что. Ваше поведение, говорит она, повергло ее в изумление и ошеломило.

Гамлет. О удивительный сын, так удивляющий свою мать! А не прилипло ли к этому удивлению чего-нибудь повещественней? Любопытно.

Розенкранц. Она желает поговорить с вами у себя в комнате, прежде чем вы ляжете спать.

Гамлет. Рады стараться, будь она нам хоть десять раз матерью. Чем еще можем служить вам?

Розенкранц. Принц, вы когда-то любили меня.

Гамлет (показывая на свои руки). Как и сейчас, клянусь этими воровскими орудиями.

Розенкранц. Добрейший принц! В чем причина вашего нездоровья? Вы сами отрезаете путь к спасению, пряча свое горе от друга.

Гамлет. Я нуждаюсь в служебном повышении.

Розенкранц. Как это возможно, когда сам король назначил вас наследником датского престола?

Гамлет. Да, сэр, но «покамест травка подрастет, лошадка с голоду умрет…» – старовата поговорка.

Возвращаются музыканты с флейтами. А, флейты! Дайте мне одну на пробу. Отойдите в сторону. Что это вы все вьетесь вокруг, точно хотите загнать меня в какие-то сети?

Гильденстерн. О принц, если мое участие так навязчиво, значит так безоговорочна моя любовь.

Гамлет. Я что-то не понял. Ну, да все равно. Вот флейта. Сыграйте на ней что-нибудь.

Гильденстерн. Принц, я не умею.

Гамлет. Пожалуйста.

Гильденстерн. Уверяю вас, я не умею.

Гамлет. Но я прошу вас.

Гильденстерн. Но я не знаю, как за это взяться,

Гамлет. Это так же просто, как лгать. Перебирайте отверстия пальцами, вдувайте ртом воздух, и из нее польется нежнейшая музыка. Видите, вот клапаны.

Гильденстерн. Но я не знаю, как ими пользоваться. У меня ничего не выйдет. Я не учился.

Гамлет. Смотрите же, с какою грязью вы меня смешали. Вы собираетесь играть на мне. Вы приписываете себе знание моих клапанов. Вы уверены, что выжмете из меня голос моей тайны. Вы воображаете, будто все мои ноты снизу доверху вам открыты. А эта маленькая вещица нарочно приспособлена для игры, у нее чудный тон, и тем не менее вы не можете заставить ее говорить. Что ж вы думаете, со мной это легче, чем с флейтой? Объявите меня каким угодно инструментом, вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя.

Возвращается Полоний.

Благослови вас бог, сэр!

Полоний. Милорд, королева желает поговорить с вами, и немедленно.

Гамлет. Видите вы вон то облако в форме верблюда?

Полоний. Ей-богу, вижу, и действительно, ни дать на взять верблюд.

Гамлет. По-моему, оно смахивает на хорька.

Полоний. Правильно: спинка хорьковая.

Гамлет. Или как у кита.

Полоний. Совершенно как у кита.

Гамлет. Ну, так я приду сейчас к матушке. (В сторону.) Они сговорились меня с ума свести! – Я сейчас приду.

Полоний. Я так и доложу.

Гамлет

Шутка сказать: «сейчас». – Оставьте меня, приятели.

Уходят все, кроме Гамлета.

Теперь пора ночного колдовства.

Скрипят гроба, и дышит ад заразой.

Сейчас я мог бы пить живую кровь

И на дела способен, от которых

Я утром отшатнусь. Нас мать звала.

Без зверства, сердце! Что бы ни случилось,

Души Нерона в грудь мне не вселяй.

Я ей скажу без жалости всю правду

Словами, ранящими, как кинжал.

Но это мать родная – и рукам

Я воли даже в ярости не дам,

Уходит.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Комната в замке.

Входят король, Розенкранц и Гильденстерн.

Король

Я не люблю его и потакать

Безумью не намерен. Приготовьтесь.

Сейчас я подпишу вам свой приказ

И в Англию отправлю принца с вами.

Наш сан не терпит, чтоб из-за угла

Всегда подстерегала нас случайность

В лице безумца.

Гильденстерн

Соберемся в путь.

Священно в корне это попеченье

О тысячах, которые живут

Лишь вашего величества заботой.

Розенкранц

Долг каждого – беречься от беды

Всей силой, предоставленной рассудку.

Какая ж осмотрительность нужна

Тому, от чьей сохранности зависит

Жизнь множества! Кончина короля -

Не просто смерть. Она уносит в бездну

Всех близстоящих. Это – колесо,

Торчащее у края горной кручи,

К которому приделан целый лес

Зубцов и перемычек. Эти зубья

Всех раньше, если рухнет колесо,

На части разлетятся. Вздох владыки

Во всех в ответ рождает стон великий.

Король

Пожалуйста, скорей сберитесь в путь.

Пора забить в колодки этот ужас,

Гуляющий на воле.

Розенкранц и Гильденстерн

Поспешим.

Розенкранц и Гильденстерн уходят.

Входит Полоний.

Полоний

Он к матери пошел в опочивальню.

Подслушаю пойду-ка за ковром.

Она его, наверно, отчитает.

Но ваша правда: мать тут не судья.

Она лицеприятна. Не мешает,

Чтоб был при этом кто-нибудь другой

И наблюдал. Прощайте, государь мой.

С разведки этой я еще пред сном

К вам загляну.

Король

Благодарю вас, друг мой.

Полоний уходит.

Удушлив смрад злодейства моего.

На мне печать древнейшего проклятья:

Убийство брата. Жаждою горю,

Всем сердцем рвусь, но не могу молиться.

Помилованья нет такой вине.

Как человек с колеблющейся целью,

Не знаю, что начать, и ничего

Не делаю. Когда бы кровью брата

Был весь покрыт я, разве и тогда

Омыть не в силах небо эти руки?

Что делала бы благость без злодейств?

Зачем бы нужно было милосердье?

Мы молимся, чтоб бог нам не дал пасть

Иль вызволил из глубины паденья.

Отчаиваться рано. Выше взор!

Я пал, чтоб встать. Какими же словами

Молиться тут? «Прости убийстве мне»?

Нет, так нельзя. Я не вернул добычи.

При мне все то, зачем я убивал:

Моя корона, край и королева,

За что прощать того, кто тверд в грехе?

У нас нередко дело заминает

Преступник горстью золота в руке,

И самые плоды его злодейства

Ест откуп от законности. Не то

Там, наверху. Там в подлинности голой

Лежат деянья наши без прикрас,

И мы должны на очной ставке с прошлым

Держать ответ. Так что же? Как мне быть?

Покаяться? Раскаянье всесильно.

Но что, когда и каяться нельзя!

Мучение! О грудь, чернее смерти!

О лужа, где, барахтаясь, душа

Все глубже вязнет! Ангелы, на помощь!

Скорей, колени, гнитесь! Сердца сталь,

Стань, как хрящи новорожденных, мягкой!

Все поправимо.

(Отходит в глубину и становится на колени)

Входит Гамлет.

Гамлет

Он молится. Какой удобный миг!

Удар мечом – и он взовьется к небу,

И вот возмездье. Так ли? Разберем.

Он моего отца лишает жизни,

А в наказанье я убийцу шлю

В небесный рай.

Да это ведь награда, а не мщенье.

Отец погиб с раздутым животом,

Весь вспучившись, как май, от грешных соков,

Бог весть, какой еще за это спрос,

Но по всему, наверное, немалый.

Так месть ли это, если негодяй

Испустит дух, когда он чист от скверны

И весь готов к далекому пути?

Нет.

Назад, мой меч, до боле страшной встречи!

Когда он будет в гневе или пьян,

В объятьях сна или нечистой неги,

За картами, с проклятьем на устах

Иль в помыслах о новом зле, с размаху

Руби его, чтоб он свалился в ад

Ногами вверх, весь черный от пороков.

Но мать меня звала. – Еще поцарствуй.

Отсрочка это лишь, а не лекарство.

Уходит.

Король (поднимаясь)

Слова парят, а чувства книзу гнут.

А слов без чувств вверху не признают.

Уходит.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Комната королевы.

Входят королева и Полоний.

Полоний

Он к вам идет. К стене его прижмите,

Пусть обуздает выходки свои.

Скажите, вы спасли его от кары

Своей рукой. Я спрячусь за ковром.

Пожалуйста, покруче.

Гамлет (за сценой)

Мать! Миледи!

Королева

Не бойтесь. Положитесь на меня.

Он, кажется, идет. Вам надо скрыться.

Полоний становится за ковром.

Входит Гамлет.

Гамлет

Ну, матушка, чем вам могу служить?

Королева

Зачем отца ты оскорбляешь, Гамлет?

Гамлет

Зачем отца вы оскорбили, мать?

Королева

Ты говоришь со мною, как невежа.

Гамлет

Вы спрашиваете, как лицемер.

Королева

Что это значит, Гамлет?

Гамлет

Что вам надо?

Королева

Ты помнишь, кто я?

Гамлет

Помню, вот вам крест.

Вы королева в браке с братом мужа

И, к моему прискорбью, мать моя.

Королева

Так пусть с тобой поговорят другие.

Гамлет

Ни с места! Сядьте. Я вас не пущу.

Я зеркало поставлю перед вами,

Где вы себя увидите насквозь.

Королева

Что ты задумал? Он меня заколет!

Не подходи! Спасите!

Полоний (за ковром)

Стража! Эй!

Гамлет (обнажая шпагу)

Ах так? Тут крысы? На пари – готово.

Протыкает ковер.

Полоний (за ковром)

Убит!

Падает и умирает.

Королева

Что ты наделал!

Гамлет

Разве там

Стоял король?

Королева

Как ты жесток! Какое злодеянье!

Гамлет

Не больше, чем убийство короля

И обрученье с братом мужа, леди.

Королева

Убийство короля?

Гамлет

Да, леди, да.

Откидывает ковер и обнаруживает Полония.

Прощай, вертлявый, глупый хлопотун!

Тебя я спутал с кем-то поважнее.

Ты видишь, суетливость не к добру.

А вы садитесь. Рук ломать не надо.

Я сердце вам сломаю, если все ж

Оно из бьющегося матерьяла

И пагубные навыки не сплошь

Его от жизни в бронзу заковали,

Королева

Что я такого сделала, что ты

Так груб со мной?

Гамлет

Вы сделали такое,

Что угашает искренность и стыд,

Шельмует правду, выступает сыпью

На лбу невинности и чистоты

И превращает брачные обеты

В торг игроков. Вы совершили то,

Что обездушивает соглашенья

И делает пустым набором слов

Обряды церкви. Небеса краснеют

И своды мира, хмурясь, смотрят вниз,

Как в судный день, чуть вспомнят ваш поступок,

Королева

Нельзя ль узнать, в чем дела существо,

К которому так громко предисловье?

Гамлет

Вот два изображенья: вот и вот.

На этих двух портретах – лица братьев.

Смотрите, сколько прелести в одном:

Лоб, как у Зевса, кудри Аполлона,

Взгляд Марса, гордый, наводящий страх,

Величие Меркурия, с посланьем

Слетающего наземь с облаков.

Собранье качеств, в каждом из которых

Печать какого-либо божества,

Дающих званье человека. Это

Ваш первый муж. А это ваш второй.

Он – словно колос, пораженный порчей,

В соседстве с чистым. Где у вас глаза?

Как вы спустились с этих горных пастбищ

К таким кормам? На что у вас глаза?

Ни слова про любовь. В лета, как ваши,

Живут не бурями, а головой.

А где та голова, что совершила б

Такую мену? Вы не мертвый труп.

А то б вы не могли передвигаться.

Но ваши чувства спят. Ведь тут никто б

Не мог так просчитаться. Не бывает,

Чтоб и в бреду не оставался смысл

Таких различий. Так какой же дьявол

Средь бела дня вас в жмурки обыграл?

Слепорожденный с даром осязанья;

Безрукий, слабо видящий; глухой,

Но чувствующий запах, не ошиблись

Так явно бы!

Стыдливость, где ты? Искуситель-бес!

Когда так властны страсти над вдовою,

Как требовать от девушек стыда?

Какой пример вы страшный подаете

Невестам нашим!

Королева

Гамлет, перестань!

Ты повернул глаза зрачками в душу,

А там повсюду пятна черноты,

И их ничем не смыть!

Гамлет

Валяться в сале

Продавленной кровати, утопать

В испарине порока, любоваться

Своим паденьем…

Королева

Гамлет, пощади!

Твои слова – как острия кинжалов

И режут слух.

Гамлет

… с убийцей и скотом,

Не стоящим одной двухсотой доли

Того, что тот. С петрушкой в королях.

С карманником на царстве. Он завидел

Венец на полке, взял исподтишка

И вынес под полою.

Королева

Гамлет, сжалься!

Гамлет

Со святочной игрушкою…

Входит Призрак.

Под ваши крылья, ангелы небес! -

Что вашей статной царственности надо?

Королева

О, горе, с ним припадок!

Гамлет

Ленивца ль сына вы пришли журить,

Что дни идут, а он под злую руку

Приказов ваших страшных не свершил?

Не правда ли?

Призрак

Цель моего прихода – вдунуть жизнь

В твою почти остывшую готовность.

Но посмотри, что с матерью твоей.

Она не в силах справиться с ударом.

Кто волей слаб, страдает больше всех.

Скажи ей что-нибудь.

Гамлет

Что с вами, леди?

Королева

Нет, что с тобой? Ты смотришь в пустоту,

Толкуешь громко с воздухом бесплотным,

И дикостью горят твои глаза.

Как сонные солдаты по сигналу,

Взлетают вверх концы твоих волос

И строятся навытяжку. О сын мой,

Огонь болезни надо остужать

Невозмутимостью. Чем полон взор твой?

Гамлет

Да им же, им! Смотрите, как он бел!

Смерть страшная его и эта бледность

Могли б растрогать камень. – Отвернусь.

Твои глаза мне душу раздирают.

Она рыхлеет, твердость чувств сдает,

И я готов лить слезы вместо крови.

Королева

С кем говоришь ты?

Гамлет

Как, вам не видать?

Королева

Нет. Ничего. Лишь то, что пред глазами,

Гамлет

И не слыхать?

Королева

Лишь наши голоса.

Гамлет

Да вот же он! Туда, туда взгляните:

Отец мой, совершенно как живой!

Вы видите, скользит и в дверь уходит.

Королева

Все это плод твоей больной души.

По части духов бред и исступленье

Весьма искусны.

Гамлет

Исступленье, бред!

Мой пульс, как ваш, отсчитывает такт

И так же бодр. Нет нарушений смысла

В моих словах. Переспросите вновь -

Я повторю их, а больной не мог бы.

Во имя бога, бросьте ваш бальзам!

Не тешьтесь мыслью, будто все несчастье

Не в вашем повеленье, а во мне.

Такая мазь затянет рану коркой,

А скрытый гной вам выест все внутри.

Вам надо исповедаться. Покайтесь

В содеянном и берегитесь впредь.

Траву худую вырывают с корнем.

Прошу простить меня за правоту,

Как в наше время просит добродетель

Прощенья у порока за добро,

Которое она ему приносит.

Королева

Ах, Гамлет, сердце рвется пополам!

Гамлет

Вот и расстаньтесь с худшей половиной,

Чтоб лучшею потом тем чище жить.

Спокойной ночи. Не ходите к дяде.

Взамен отсутствующего стыда

Усвойте выдуманную стыдливость.

Она привьется. В маске доброты

Вы скоро сами пристраститесь к благу.

Повторность изменяет лик вещей.

В противность злым привычкам добрый навык

Смиряет или гонит прочь чертей.

Впоследствии, когда вы захотите,

Чтоб вас благословили, попрошу

Тогда и я у вас благословенья,

А что касается до старика,

(показывает на Полония)

О бедняке об этом сожалею.

Но, видно, так судили небеса,

Чтоб он был мной, а я был им наказан

И стал карающей рукой небес.

Я тело уберу и сам отвечу

За эту кровь. Еще раз – добрый сон.

Из жалости я должен быть суровым.

Несчастья начались, готовьтесь к новым.

Еще два слова.

Королева

Что ж теперь мне делать?

Гамлет

Еще вы спрашиваете? Тогда

И продолжайте делать, что хотите.

Ложитесь ночью с королем в постель

И в благодарность за его лобзанья,

Которыми он будет вас душить,

В приливе откровенности сознайтесь,

Что Гамлет вовсе не сошел с ума,

А притворяется с какой-то целью.

Королева

Ты знаешь сам, что я скорей умру,

Чем соглашусь предать тебя.

Гамлет

Меня

Шлют в Англию. Слыхали?

Королева

Да, к несчастью.

Я и забыла. Это решено.

Гамлет

Скрепляют грамоты. Два школьных друга

Уже давно запродали мой труп

И, торжествуя, потирают руки.

Ну что ж, еще посмотрим, чья возьмет,

Забавно будет, если сам подрывник

Взлетит на воздух. Я под их подкоп -

Чтоб с места не сойти мне! – вроюсь ниже

И их взорву. Ну и переполох,

Когда подвох наткнется на подвох! -

Вот мне кого убрать теперь подальше.

Стащу-ка в сени эти потроха.

Итак, спокойной ночи. А советник

Действительно и присмирел и строг,

А в жизни был болтливее сорок. -

Ну, милый мой, пора о вас подумать. -

Спокойной ночи, матушка.

Расходятся врозь. Гамлет – волоча Полония.

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Эльсинор. Комната в замке.

Входят король, королева, Розенкранц и Гильденстерн.

Король

В глубоких этих вздохах что-то есть.

Нельзя ль перевести их попонятней?

Где сын ваш?

Королева

Оставьте нас на несколько минут.

Розенкранц и Гильденстерн уходят,

О, что сейчас случилось!

Король

Что, Гертруда?

Как Гамлет?

Королева

Рвет и мечет, как прибой,

Когда он с ветром спорит, кто сильнее.

В бреду услышал шорох за ковром

И с криком: «Крысы!», выхватив рапиру,

Убил одним ударом старика,

Стоявшего в засаде.

Король

Быть не может.

Так было б с нами, очутись мы там.

Что он на воле – вечная опасность

Для вас, для нас, для каждого, для всех.

А кто теперь в ответе за убийство?

Увы, я сам, что я не отделил

Больного молодого человека

От остальных. Всему виной любовь.

Она лишила нас благоразумья.

Мы скрыли, как постыдную болезнь,

Семейное несчастье и загнали

Заразу внутрь. Куда девался он?

Королева

Пошел куда-то с телом бедной жертвы.

Сквозь бред в нем плещут искорки добра,

Как золота крупицы в грубом камне.

Он плачет о случившемся навзрыд.

Король

Пойдем, Гертруда. Не успеет солнце

Коснуться гор, он сядет на корабль.

А это злодеяние придется

Заглаживать самим нам. – Гильденстерн!

Возвращаются Розенкранц и Гильденстерн.

Кого-нибудь возьмите на подмогу!

В горячке принц Полония убил

И вынес труп из спальни королевы.

Не раздражая принца, надо взять

Тихонько тело и отнесть в часовню.

Розенкранц и Гильденстерн уходят.

Пойдем, Гертруда, соберем друзей.

Расскажем им про новые тревоги.

Шипенье ядовитой клеветы,

Несущее сквозь поперечник мира,

Как пушечный снаряд, свое ядро,

С их помощью, быть может, нас минует.

Пойдем. Не оставляй меня, жена.

Душа в тревоге и устрашена.

Уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Там же. Другая комната в замке.

Входит Гамлет.

Гамлет

Сдан в целости на место.

Розенкранц и Гильденстерн (за сценой)

Гамлет, Гамлет!

Гамлет

Откуда шум? Кто Гамлета зовет?

А, вот они.

Входят Розенкранц и Гильденстерн.

Розенкранц

Милорд, что сделали вы с мертвым телом?

Гамлет

Смешал с землей, которой труп сродни.

Розенкранц

Скажите, где он, мы снесем в часовню.

Гамлет

Об этом бросьте даже помышлять.

Розенкранц

О чем?

Гамлет. Что я буду действовать в ваших интересах, а не в своих собственных. Да и что еще это за расспросы со стороны какой-то губки? Что отвечать на них сыну короля?

Розенкранц. Вы меня сравниваете с губкою, принц?

Гамлет. Да, вас. С губкою, живущей соками царских милостей. Но на поверку это его лучшие слуги. Король закладывает их за щеку, как обезьяна. Сует в рот первыми, а проглатывает последними. Понадобится то, чего вы насосались, – он взял выдавил вас, и снова вы сухи для новой службы.

Розенкранц. Я вас не понимаю, принц.

Гамлет. Это меня радует. В уме нечутком не место шуткам.

Розенкранц. Милорд, вы должны сказать нам, где тело, и пойти с нами к королю.

Гамлет. Тело во владении короля, но король не во владении телом. Да и какую роль играет тут король?

Гильденстерн. Король, милорд?

Гамлет. Не более чем ноль. Ведите меня к нему. Гуси, гуси, домой, волк за горой!

Уходят.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Там же. Другая комната в замке.

Входит король со свитой.

Король

За ним пошли. Труп велено найти.

Вот как опасен он, пока на воле!

Сурово с ним расправиться нельзя:

К нему привязано простонародье,

Где судят все на глаз, а не умом.

Там видят только кару, а не смотрят,

За что она. Для гладкости отъезд

Изобразим служебным назначеньем,

Давно решенным. Сильную болезнь

Врачуют сильно действующим средством

Входит Розенкранц.

Ну, как у вас тут? Отыскали труп?

Розенкранц

Где тело, невозможно доискаться.

Король

А сам он где?

Розенкранц

За дверью, государь.

Впредь до распоряженья – под надзором

Король

Ну что ж, введите принца.

Розенкранц

Гильденстерн!

Введите принца.

Входят Гамлет и Гильденстерн.

Король

Гамлет, где. Полоний?

Гамлет

На ужине.

Король

На ужине? На каком?

Гамлет. На таком, где ужинает не он, а едят его самого. Сейчас за него уселся синклит червей со всей земли. Червь, что ни говори, единственный столп всякого истинного порядка. Мы откармливаем всякую живность себе в пищу и откармливаем себя в пищу червям. Возьмете ли толстяка-короля или худобу-горемыку – это только два блюда к столу, два кушанья, а суть одна.

Король. Увы! Увы!

Гамлет. Можно вытащить рыбу на червяка, пообедавшего королем, и пообедать рыбой, которая проглотила этого червяка.

Король. Что ты хочешь этим сказать?

Гамлет. Ничего, кроме того, что король может совершать круговые объезды по кишкам нищего.

Король. Где Полоний?

Гамлет. На небе. Пошлите посмотреть. Если посланный не вернется, поищите сами. Во всяком случае, если он не сыщется раньше месяца, вы носом почуете его у входа на галерею.

Король (чинам свиты). Подите поищите его там.

Гамлет. Он вас ждет не дождется.

Свитские уходят.

Король

Кровавая проделка эта, Гамлет,

Заставит нас для целости твоей

Без промедленья сбыть тебя отсюда.

Изволь спешить. Корабль у берегов,

Подул попутный ветер, и команда

Готова морем в Англию отплыть.

Гамлет

Как, в Англию?

Король

Да, в Англию.

Гамлет

Прекрасно.

Король

Так ты б сказал, знай наши мысли ты.

Гамлет. Увижу херувима, знающего их. – Ну что ж, в Англию так в Англию! – Прощайте, дорогая матушка.

Король. Дорогой отец, хочешь ты сказать, Гамлет?

Гамлет. Нет – мать. Отец и мать – муж и жена, а муж и жена – это плоть едина. Значит, все равно: прощайте, матушка. – Итак, в Англию, вот оно что.

Уходит.

Король

Идите по пятам за ним. Немедля

Безумца заманите на корабль.

Чтоб духу не было его сегодня!

Прощайте. Все изложено в письме,

Что требуется делом. Торопитесь!

Розенкранц и Гильденстерн уходят.

И если, Англия, мою любовь

Ты ценишь так, как я заставить в силе -

А твой рубец от датского меча

Еще горит и ты благоговейно

Нам платишь дань, – не думай обойти

Прямую букву моего приказа,

Которым тайно Гамлета тебе

Я в руки отдаю на убиенье.

Исполни это, Англия! При нем

Я буду таять, как в жару горячки.

Избавь меня от этого огня.

Пока он жив, нет жизни для меня.

Уходит.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Равнина в Дании

Входят Фортинбрас, капитан и войско в походном движении

Фортинбрас

Шлю вас с поклоном к королю датчан.

Скажите, капитан, что по трактату

Страну пересекает Фортинбрас.

Где сборный пункт, вы знаете. Прибавьте,

Что если бы явилась в нас нужда,

Мы тут как тут по первому желанью.

Прощайте.

Капитан

Добрый путь.

Фортинбрас

Отряд, вперед!

Фортинбрас с войском уходит

Входят Гамлет, Розенкранц, Гильденстерн и другие.

Гамлет

Чье это войско?

Капитан

Армия норвежцев.

Гамлет

Куда поход?

Капитан

На Польшу.

Гамлет

Кто глава?

Капитан

Принц Фортинбрас, племянник королевский.

Гамлет

Вы движетесь к границе или внутрь?

Капитан

Сказать по правде, мы идем отторгнуть

Местечко, не заметное ничем.

Лишь званье, что земля. Пяти дукатов

Я б не дал за участок, да и тех

Не выручить Норвегии и Польше,

Отдай они в аренду этот клад.

Гамлет

Какой полякам смысл в его защите?

Капитан

Туда уж стянут сильный гарнизон.

Гамлет

Двух тысяч душ, десятков тысяч денег

Не жалко за какой-то сена клок!

Так в годы внешнего благополучья

Довольство наше постигает смерть

От внутреннего кровоизлиянья. -

Покорнейше благодарю вас, сэр.

Капитан

Храни вас бог.

Уходит.

Розенкранц

Милорд, пойдемте тоже.

Гамлет

Ступайте. Я вас тотчас догоню.

Все уходят, кроме Гамлета.

Все мне уликой служит, все торопит

Ускорить месть. Что значит человек,

Когда его заветные желанья -

Еда да сон? Животное – и все.

Наверно, тот, кто создал нас с понятьем

О будущем и прошлом, дивный дар

Вложил не с тем, чтоб разум гнил без пользы.

Что тут виной? Забывчивость скота

Или привычка разбирать поступки

До мелочей? Такой разбор всегда

На четверть – мысль, а на три прочих – трусость.

Но что за смысл без умолку твердить,

Что это надо сделать, если к делу

Есть воля, сила, право и предлог?

Нелепость эту только оттеняет

Все, что ни встречу. Например, ряды

Такого ополченья под командой

Решительного принца, гордеца

До кончиков ногтей. В мечтах о славе

Он рвется к сече, смерти и судьбе

И жизнью рад пожертвовать, а дело

Не стоит выеденного яйца.

Но тот-то и велик, кто без причины

Не ступит шага, если ж в деле честь,

Подымет спор из-за пучка соломы.

Отец убит, и мать осквернена,

И сердце пышет злобой: вот и время

Зевать по сторонам и со стыдом

Смотреть на двадцать тысяч обреченных,

Готовых лечь в могилу, как в постель,

За обладанье спорною полоской,

Столь малой, что на ней не разместить

Дерущихся и не зарыть убитых.

О мысль моя, отныне будь в крови,

Живи грозой иль вовсе не живи!

Уходит.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Комната в замке.

Входят королева и Горацио.

Королева

Я не приму ее.

Горацио

Она шумит

И в самом деле, видно, помешалась,

Ее так жалко!

Королева

Что такое с ней?

Горацио

Все тужит об отце, подозревает

Во всем обман, сжимает кулаки,

Бьет в грудь себя и плачет и бормочет

Бессмыслицу. В ее речах сумбур,

Но кто услышит, для того находка.

Из этих фраз, ужимок и кивков

Выуживает каждый, что захочет,

В думает: нет дыма без огня -

И здесь следы какой-то страшной тайны.

Королева

Я лучше свижусь с ней. В умах врагов

Легко родить ей будет подозренье.

Пускай войдет.

Горацио уходит.

Больной душе и совести усталой

Во всем беды мерещится начало.

Так именно утайками вина

Разоблачать себя осуждена.

Возвращается Горацио с Офелией.

Офелия

Где Дании краса и королева?

Королева

Что вам, Офелия?

Офелия (поет)

А по чем я отличу

Вашего дружка?

Плащ паломника на нем,

Странника клюка.

Королева

Голубушка, что значит эта песня?

Офелия

Да ну вас! Вот я дальше вам спою.

(Поет.)

Помер, леди, помер он,

Помер, только слег.

В головах зеленый дрок,

Камушек у ног.

Королева

Послушайте, Офелия…

Офелия

Да ну вас…

Входит король.

Королева

Вот горе-то! Взгляните на нее.

Офелия

Белый саван, белых роз

Деревцо в цвету,

И лицо поднять от слез

Мне невмоготу.

Король

Как вам живется, милочка моя?

Офелия. Хорошо, награди вас бог. Говорят, сова была раньше дочкой пекаря. Вот и знай после этого, что нас ожидает. Благослови бог вашу трапезу!

Король (в сторону). Воображаемый разговор с отцом.

Офелия. Об этом не надо распространяться. Но если бы вас спросили, что это значит, скажите:

(поет)

С рассвета в Валентинов день

Я проберусь к дверям

И у окна согласье дам

Быть Валентиной вам.

Он встал, оделся, отпер дверь,

И та, что в дверь вошла,

Уже не девушкой ушла

Из этого угла.

Король. Офелия, родная!

Офелия. Вот, не побожась, сейчас кончу.

Король. Давно это с ней?

Офелия. Надеюсь, все к лучшему. Надо быть терпеливой. Но не могу не плакать, как подумаю, что его положили в сырую землю. Надо известить брата. Спасибо за доброе участие. – Поворачивай, моя карета! Покойной ночи, леди. Покойной ночи, дорогие леди. Покойной ночи, Покойной ночи.

Уходит.

Король

Скорее вслед! Смотреть за нею в оба!

Горацио уходит.

Скорбь об отце свела ее с ума.

Повалят беды, так идут, Гертруда,

Не врозь, а скопом. Первою была

Глухая смерть Полония. Второю -

Необходимость Гамлета сослать

Куда-нибудь подальше. Третье горе -

Народ ворчит. Вся муть всплыла со дна,

И все рядят и судят о кончине

Полония. Напрасно мы его

Зарыли тайно. Следующий случай -

Офелии душевная болезнь,

А без ума мы – звери или тени.

Но верх всего: из Франции тайком

Лаэрт приехал, держится поодаль,

Живет молвой и верит болтунам,

А те ему все уши прожужжали

Про смерть отца. Виновных не найти,

Так все на нас и свалят. Эти страхи

Меня, Гертруда, стерегут везде

И подсекают, как осколки ядер.

Шум за сценой.

Королева

Что это там за шум?

Король

Швейцарцы где?

Пусть двери охраняют.

Входит дворянин.

Что случилось?

Дворянин

Спасайтесь, государь! Морской прилив,

Размыв плотины, заливает берег

Не шибче, чем с толпой бунтовщиков

Лаэрт разоружает вашу стражу.

Чернь за него. И, будто бы до них

Не знали жизни, не было порядка

И старины, оплота общих чувств,

Они кричат: "Короновать Лаэрта!

Да здравствует Лаэрт!" и в честь его

Бросают шапки вверх и бьют в ладоши.

Королева

Обрадовались, перепутав след!

Назад! Ошиблись, датские собаки!

Шум за сценой.

Король

Дверь взломана.

Входит вооруженный Лаэрт, за ним датчане.

Лаэрт

Где он, король? – Уйдите, господа.

Датчане

Нет, мы войдем.

Лаэрт

Оставьте помещенье.

Датчане

Да ладно! Хорошо.

Уходят за дверь.

Лаэрт

Благодарю.

Займите вход. – Итак, король презренный,

Где мой отец?

Королева

Спокойнее, Лаэрт.

Лаэрт

Найдись во мне спокойствия хоть капля,

И я стыдом покрою всех: себя,

Отца и мать. Могу ль я быть спокойным,

Когда я все утратил, что любил?

Король

Лаэрт, что значит этот бунт гигантов?

Молчи, Гертруда, он ведь без вреда.

Власть короля в такой ограде божьей,

Что, сколько враг на нас ни посягай,

Руками не достать. – Итак, признайся,

Чем ты так сильно раздражен, Лаэрт?

Ну что же, отвечай. – Молчи, Гертруда.

Лаэрт

Где мой отец?

Король

В гробу.

Королева

Но не король

Тому виной.

Король

Пусть спрашивает вволю.

Лаэрт

Как умер он? Но за нос не водить!

Я рву все связи и топчу присягу

И преданность и верность шлю к чертям.

Возмездьем не пугайте. Верьте слову:

Что тот, что этот свет – мне все равно.

Но будь что будет, за отца родного

Я отомщу!

Король

А кто вам запретит?

Лаэрт

Никто, когда моя на это воля.

А средства – обойдусь и тем, что есть,

Не беспокойтесь.

Король

Вы б узнать желали

Всю подноготную про смерть отца?

Как это сделать, если в ослепленье

Сметаете вы, словно кучу карт,

Врага и друга, правых и неправых?

Лаэрт

Нет, лишь врагов.

Король

Вы их хотите знать?

Лаэрт

Да. А друзьям открою я объятья

И кровь свою с готовностью пролью

По капельке.

Король

Теперь вы говорите,

Как добрый сын и верный дворянин.

Что я в утрате вашей неповинен

И сам скорблю, вам станет дня ясней.

Датчане (за сценой)

Дорогу ей!

Лаэрт

Что там за суматоха?

Возвращается Офелия.

Гнев, иссуши мой мозг! Соль слез моих,

В семь раз сгустясь, мне оба глаза выжги!

Свидетель бог, я полностью воздам

За твой угасший разум, роза мая!

Дитя мое, Офелия, сестра!

Когда отцов уносит смерть, то следом

Безумье добивает дочерей.

Любовь склонна по доброй воле к жертвам

И платит самой дорогой ценой

Дань нежности умершим.

Офелия (поет)

Без крышки гроб его несли,

Скок-скок со всех ног,

Ручьями слезы в гроб текли,

Прощай, мой голубок!

Лаэрт

Будь ты в уме и добивайся мщенья,

Ты б не могла подействовать сильней.

Офелия. А вы подхватывайте: «Скок в яму, скок со дна, не сломай веретена. Крутись, крутись, прялица, пока не развалится», Это вор-ключник, увезший хозяйскую дочь,

Лаэрт. Эта бессмыслица глубже иного смысла.

Офелия. Вот розмарин – это для памятливости: возьмите, дружок, и помните. А это анютины глазки: это чтоб думать.

Лаэрт. Безумие наводит на мысль. Из бессмыслицы всплывает истина.

Офелия. Вот вам укроп, вот водосбор. Вот рута. Вот несколько стебельков для меня. Ее можно также звать богородицыной травой. В отличие от моей, носите свою как-нибудь по-другому. Вот ромашка. Я было хотела дать вам фиалок, но все они завяли, когда умер мой отец. Говорят, у него был легкий конец.

(Поет)

Но Робин родной мой – вся радость моя.

Лаэрт

Болезни, муке и кромешной тьме

Она очарованье сообщает.

Офелия (поет)

Неужто он не придет?

Неужто он не придет?

Нет, помер он

И погребен,

И за тобой черед.

А были снежной белизны

Его седин волнистых льны.

Но помер он,

И вот

За упокой его души

Молиться мы должны.

И за все души христианские, господи, помилуй! – Ну, храни вас бог.

Уходит.

Лаэрт

Ты видишь это, господи?

Король

Лаэрт,

Поверьте в живость моего участья

И дайте оправдаться. Из друзей

Подите, выберите самых умных.

Пусть, выслушав, они рассудят нас.

Когда бы против нас нашлись улики,

Прямые или косвенные, мы

Корону, царство, жизнь и все, что наше,

Даем вам в возмещенье. Если ж нет,

Извольте уделить нам миг терпенья,

И мы в союзе с вами как-нибудь

Добьемся правды.

Лаэрт

Я на все согласен.

Загадка смерти, тайна похорон,

Отсутствие герба и шпаг над прахом,

Обход обрядов, нарушенье форм -

Все это вопиет с небес на землю

И ждет разбора.

Король

И его найдет.

А виноватого – на эшафот,

Теперь пойдемте.

Уходят.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Там же. Другая комната в замке.

Входят Горацио и слуга.

Горацио

Кто хочет говорить со мной?

Слуга

Матросы.

У них к вам письма, говорят.

Горацио

Прошу. -

Ума не приложу, кто и откуда

Мне мог бы, кроме Гамлета, писать.

Входят матросы.

Первый матрос

Бог в помощь, сэр.

Горацио

Дай бог тебе здоровья,

Первый матрос. Была б его воля, а мы не откажемся. – Вот письмо для вас, сэр. Оно от посланника с корабля, шедшего в Англию, – если ваше имя Горацио, как мне сказали.

Горацио (читает). «Горацио, по прочтении этого письма облегчи его подателям доступ к королю. У них есть письма к нему. Не были мы и двух дней в море, как за нами погнались морские разбойники. Уступая им в скорости, мы их атаковали с вынужденной отвагой. При абордаже я перескочил к ним на борт. В это время корабли расцепились, и я очутился у них единственным пленником. Они обошлись со мной подобно благоразумному разбойнику, хотя сами были морские. Однако они ведали, что творили, За это я должен буду сослужить им службу. Доставь королю приложенные письма и поспеши ко мне, как бежал бы от смерти. Я приведу тебя кое-чем в удивление, хотя это только часть того, что я мог бы тебе рассказать. Эти добряки доставят тебя к месту моего нахождения. Розенкранц и Гильденстерн продолжают путь в Англию. О них тоже расскажу тебе. Прощай. Твой, в чем ты, надеюсь, не сомневаешься, Гамлет»,

Пойдем сдадим оставшиеся письма

И поспешим к тому, кто их послал,

Уходят.

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Там же. Другая комната в замке.

Входят король и Лаэрт.

Король

Теперь ваш долг принять меня в друзья

И в сердце подписать мне оправданье.

Вы видите, тот самый человек,

Который вас лишил отца, пытался

Убить меня.

Лаэрт

Я вижу. Отчего ж

Не нарядили следствия по делу

Такой великой важности, в обход

Понятьям безопасности и права?

Король

Причины две, на ваш, наверно, взгляд

Нестоящих, а для меня весомых.

Лишь им и дышит королева-мать,

А хорошо ли, плохо ль – ваше дело.

С женой я связан жизнью и душой,

Как связана звезда с своей орбитой.

Другое основанье, отчего

Не предал я суду его открыто, -

Привязанность к нему простых людей.

Его ошибки возведут в заслуги.

Народ – как соль чудесного ключа,

Который ветку обращает в камень.

Стихию эту лучше не дразнить,

А то поднявшийся ответный ветер

Вернет мне стрелы острием назад.

Лаэрт

Итак, забыть про смерть отца и ужас,

Нависший над сестрою? А меж тем -

Хоть дела не поправить похвалами -

Свет не видал еще таких сестер.

Нет, месть моя придет!

Король

Не беспокойтесь.

Вы думаете, я так прост и глуп,

Что, собственной опасности не видя,

Дам ей играть своею бородой?

Потом поймете прочее. Отец ваш

Был другом мне, и я не враг себе,

И этого, я думаю, довольно…

Входит вестовой с письмом.

Ну? Что еще там?

Вестовой

Письма, государь

От Гамлета. Вот вам, вот королеве.

Король

От Гамлета? Кто подал?

Вестовой

Говорят,

Какие-то матросы. Я не видел.

Мне Клавдио их дал, а у него -

Из первых рук.

Король

Лаэрт, хотите слушать?

Я вам прочту. – Ступайте.

Вестовой уходит.

(Читает.) «Великий и могущественный, узнайте, что я голым высажен на берег вашего королевства. Завтра я буду просить разрешения предстать перед вашими королевскими очами, чтобы, заручившись вашим благоволением, изложить обстоятельства моего внезапного и странного возвращения. Гамлет».

Что это значит? Все ли возвратились?

Иль это ложь и все идет на лад?

Лаэрт

Верна ли подпись?

Король

Точный почерк принца.

Вот это «голым» и внизу: «Один»

В приписке. Что вы скажете на это?

Лаэрт

Не знаю сам. По встретиться хочу.

Мне легче на душе от предвкушенья

Того, что я швырну ему в лицо.

Король

Но если так, за чем же дело стало?

Раз так, то все улажено, Лаэрт.

Я буду направлять вас.

Лаэрт

Направляйте.

Но только не старайтесь помирить.

Король

Какой там мир! Напротив. Он вернулся,

И вновь его так просто не ушлешь.

Поэтому я новое придумал.

Я так его заставлю рисковать,

Что он погибнет сам по доброй воле.

Его конец не поразит молвы,

И даже мать, не заподозрив козней,

Во всем увидит случай.

Лаэрт

Государь,

Вы можете воспользоваться мною

Для вашей цели.

Король

Все идет к тому.

В отлучку вашу вас не забывали.

При Гамлете, я слышал, как-то раз

Хвалили вас во многих отношеньях,

Но он вам позавидовал в одном,

Хоть это и не кажется мне главным.

Лаэрт

В чем именно?

Король

В последнем пустяке,

Как бант на шляпе. В молодости носят

Небрежно легкий плащ, зато в годах,

Здоровья ради, тело облекают

В соболий мех. Два месяца назад

Здесь был нормандский дворянин. Я видел

Французов и сражался против них.

Им равных нет в езде верхом. Но этот

Был чародей. Он прирастал к седлу

И достигал с конем такой сноровки,

Как будто был до половины слит

С четвероногим. И во сне не снится,

Словами не сказать, что он творил!

Непостижимо!

Лаэрт

Это был нормандец?

Король

Нормандец.

Лаэрт

Так порукой жизнь – Ламонд!

Король

Он самый.

Лаэрт

Как не знать: алмаз известный,

Цвет всей страны.

Король

Он знает вас, сказал,

И с похвалой большою отзывался

О вашем фехтовальном мастерстве,

Особенно о бое на рапирах,

Где вам, как уверял он, равных нет.

Он говорил – их первые задиры

Теряют глаз, расчет и быстроту

При встрече с вами. Этот отзыв поднял

Такую зависть в Гамлете, что он

Лишь спал и видел, как бы вас дождаться

И упросить, чтоб вы побились с ним.

Вот и предлог.

Лаэрт

Предлог? Не понимаю.

Предлог к чему?

Король

Скажите мне, Лаэрт:

Вы чтите не шутя отцову память

Иль, как со скорби писанный портрет,

Вы лик без жизни?

Лаэрт

Странные вопросы!

Король

Кто отрицает в вас любовь к отцу?

Но всякую любовь рождает время,

И время, как показывает жизнь,

С годами ослабляет это пламя.

Хотите знать? Огонь самой любви

Приводит к угасанью от нагара,

И если чувствам ходу не давать,

Они мельчают от переполненья.

Что хочется, то надо исполнять,

Покамест есть желанье: у хотенья

Не меньше дел и перемен на дню,

Чем рук, и планов, и голов на свете.

А после поздно плакать и вздыхать.

Однако к делу. Возвратился Гамлет.

Лаэрт, скажите, чем, помимо слов,

Докажете вы связь с отцом на деле?

Лаэрт

Увижу в церкви – глотку перерву.

Король

Конечно, для убийцы нет святыни

И месть границ не знает. Но тогда,

Мой дорогой, сидите лучше дома.

Про ваш приезд узнает Гамлет сам,

На всех углах вас будут славословить

Вслед за французом. Вас сведут вдвоем,

За вас обоих выставят заклады.

Как человек беспечный и прямой

И чуждый ухищрений, он не станет

Рассматривать рапир, и вы легко,

Чуть изловчась, подмените тупую,

С предохраненьем, голой боевой

И за отца сквитаетесь.

Лаэрт

Отлично!

Кой-чем вдобавок смажу острие.

Я как-то мазь купил такого свойства,

Что если смазать нож и невзначай

Порезать палец, каждый умирает,

И не спасти от смерти никакой

Травою, припасенной ночью лунной.

Я этим ядом вымажу клинок.

Довольно будет ссадины, и Гамлет

Не выживет.

Король

Обдумаем полней,

Какие могут ждать нас вероятья.

Допустим, план наш белой ниткой шит

И рухнет или выйдет весь наружу.

Как быть тогда? Нам надобно взамен

Иметь другое что-нибудь в запасе.

Постойте, я смекну. – Готово, есть.

Ага, мы ставим ценные заклады…

Так, так.

Когда вы разгоритесь от борьбы -

Для этого я б участил атаки, -

На случай, если б попросил он пить,

Поставлю кубок. Только он пригубит,

Ему конец, хотя б он уцелел

От смертоносной раны. – Что за крики?

Входит королева.

А, королева!

Королева

Несчастье за несчастием, Лаэрт!

Офелия, бедняжка, утонула.

Лаэрт

Как, утонула? Где? Не может быть!

Королева

Над речкой ива свесила седую

Листву в поток. Сюда она пришла

Гирлянды плесть из лютика, крапивы,

Купав и цвета с красным хохолком,

Который пастухи зовут так грубо,

А девушки – ногтями мертвеца.

Ей травами увить хотелось иву,

Взялась за сук, а он и подломись,

И, как была, с копной цветных трофеев,

Она в поток обрушилась. Сперва

Ее держало платье, раздуваясь,

И, как русалку, поверху несло.

Она из старых песен что-то пела,

Как бы не ведая своей беды

Или как существо речной породы.

Но долго это длиться не могло,

И вымокшее платье потащило

Ее от песен старины на дно,

В муть смерти.

Лаэрт

Утонула!..

Королева

Утонула.

Лаэрт

Офелия, довольно вкруг тебя

Воды, чтоб доливать ее слезами.

Но как сдержать их? Несмотря на стыд,

Природа льет их. Ими вон исходит

Все бабье в нас. Прощайте, государь.

В душе пожар, а эта дурья слабость

Мне портит все.

Уходит.

Король 

Гертруда, сколько сил

Потратил я, чтоб гнев его умерить!

Теперь боюсь, он разгорится вновь.

Пойдем за ним. 

Уходят.

АКТ ПЯТЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Эльсинор. Кладбище.

Входят два могильщика с лопатами.

Первый могильщик. А правильно ли хоронить ее по-христиански, ежели она самовольно добивалась вечного блаженства?

Второй могильщик. Стало быть, правильно. Ты и копай ей живей могилу. Ее показывали следователю и постановили, чтобы по-христиански.

Первый могильщик. Статочное ли дело? Добро бы она утопилась в состоянии самозащиты.

Второй могильщик. Состояние и постановили.

Первый могильщик. Состояние надо доказать. Без него не закон. Скажем, я теперь утоплюсь с намерением. Тогда это дело троякое. Одно – я его сделал, другое – привел в исполнение, третье – совершил. С намерением она, значит, и утопилась.

Второй могильщик. Ишь ты как, кум гробокопатель…

Первый могильщик. Нет, без смеху. Вот тебе, скажем, вода. Хорошо. Вот, скажем, человек. Хорошо. Вот, скажем, идет человек к воде и топится. Хочешь не хочешь, а он идет, вот в чем суть. Другой разговор – вода. Ежели найдет на него вода и потопит, он своей беде не ответчик. Стало быть, кто в своей смерти не повинен, тот своей жизни не губил.

Второй могильщик. Это по какой же статье?

Первый могильщик. О сысках и следствиях.

Второй могильщик. Хочешь знать правду? Не будь она дворянкой, не видать бы ей христианского погребения.

Первый могильщик. Верное твое слово. То-то и обидно. Чистая публика топись и вешайся, сколько душе угодно, а наш брат прочий верующий и не помышляй. Ну, да ладно. Пора за лопату. А насчет дворян – нет стариннее, чем садовники, землекопы и могильщики. Их звание – от самого Адама.

Второй могильщик. Разве он был дворянин?

Первый могильщик. Он первый носил ручное оружие.

Второй могильщик. Полно молоть, ничего он не носил.

Первый могильщик. Да ты язычник, что ли? Как ты понимаешь священное писание? В писании сказано: «Адам копал землю». Что ж, он копал ее голыми руками? Ну вот тебе еще вопрос. Только ты отвечай впопад, а то смотри…

Второй могильщик. Валяй, спрашивай.

Первый могильщик. Кто строит крепче каменщика, корабельного мастера и плотника?

Второй могильщик. Строитель виселиц. Виселица переживает всех попавших на нее.

Первый могильщик. Ей-богу, умница! Виселица – это хорошо. Но только смотря для кого. Хорошо для того, чье дело плохо. Ты сказал плохо, будто виселица крепче церкви. Вот виселица для тебя и хороша. Давай сначала, только теперь спрашивай ты.

Второй могильщик. Кто строит крепче каменщика, корабельного мастера и плотника?

Первый могильщик. Вот и говори кто, и отвяжись.

Второй могильщик. А вот и скажу!

Первый могильщик. Ну?

Второй могильщик. Не могу знать кто.

Входят Гамлет и Горацио и останавливаются в отдалении.

Первый могильщик. Не надсаживай себе этим мозгов. Сколько осла ни погоняй, он шибче не пойдет. В следующий раз спросят тебя эту же вещь – отвечай: могильщик. Его дома простоят до второго пришествия. Ну, да ладно. Сбегай, брат, к Иогену и принеси-ка мне шкалик.

Второй могильщик уходит.

(Копает и поет.)

Не чаял в молодые дни

Я в девушках души

И думал, только тем они

Одним и хороши.

Гамлет. Неужели он не сознает рода своей работы, что поет за рытьем могилы?

Горацио. Привычка ее упростила.

Гамлет. Это естественно. Рука чувствительна, пока не натрудишь.

Первый могильщик (поет)

Но тихо старость подошла

И за руку взяла,

И все умчалось без следа

Неведомо куда.

(Выбрасывает череп.)

Гамлет. В этом черепе был когда-то язык, его обладатель умел петь. А этот негодяй шмякнул его обземь, точно это челюсть Каина, который совершил первое убийство. Возможно, голова, которою теперь распоряжается этот осел, принадлежала какому-нибудь политику, который собирался перехитрить самого господа бога. Не правда ли?

Горацио. Возможно, милорд.

Гамлет. Или какому-нибудь придворному. Он говаривал: «С добрым утром, светлейший государь. Как изволите здравствовать?» Его звали лорд такой-то и такой-то, и он нахваливал лорду такому-то его лошадь в надежде напроситься на подарок. Не правда ли?

Горацио. Правда, принц.

Гамлет. Да, вот именно. А теперь он угодил к Курносой, сам без челюстей и церковный сторож бьет его по скулам лопатой. Поразительное превращение, если б только можно было подсмотреть его тайну! Стоило ли растить эти кости, чтобы потом играть ими в бабки? Мои начинают ныть при мысли об этом.

Первый могильщик (поет)

Бери лопату и кирку,

И новый саван шей,

И рой могилу старику

На водворенье в ней.

(Выбрасывает другой череп.)

Гамлет. Вот еще один. Вообразим, что это череп законника. Где теперь его крючки и извороты, его уловки и умствования, его казуистика? Отчего терпит он удары этого грубияна и не привлекает его к ответственности за оскорбление действием? Гм! В свое время это мог быть крупный скупщик земель, погрязший в разных закладных, долговых обязательствах, судебных протоколах и актах о взыскании. В том ли взыскание по взысканию со всех его земельных оборотов, что голова его вся набита землею? Неужели все его поручительства, простые и двусторонние, обеспечили ему только надел величиной в одну купчую крепость на двух листах бумаги? Одни его передаточные записи едва ли улеглись бы на таком пространстве. А разве сам владелец не вправе разлечься попросторней?

Горацио. Нет, ни на одну пядь, милорд.

Гамлет. Кажется, ведь пергамент выделывают из бараньей кожи?

Горацио. Да, принц, а также из телячьей.

Гамлет. Ну, так бараны и телята – те, кто верит в прочность пергамента. Я поговорю с этим малым. – Чья это могила, как тебя там?

Первый могильщик. Моя, сэр.

(Поет.)

И рой могилу старику

На водворенье в ней.

Гамлет. Верю, что твоя, потому что ты лжешь из могилы.

Первый могильщик. А вы – не из могилы. Стало быть, она не ваша. А я – в ней и, стало быть, не лгу.

Гамлет. Как же не лжешь? Торчишь в могиле и говоришь, что она твоя. Она для мертвых, а не для живых. Вот ты и лжешь, что в могиле.

Первый могильщик. Эта ложь в могиле не останется. Она перейдет от меня к вам.

Гамлет. Для какого мужа праведна ты ее роешь?

Первый могильщик. Ни для какого.

Гамлет. Тогда для какой женщины?

Первый могильщик. Тоже ни для какой.

Гамлет. Для кого же она предназначена?

Первый могильщик. Для особы, которая, сэр, была женщиной, ныне же, царствие ей небесное, преставилась.

Гамлет. До чего основателен, бездельник! С этим народом надо держать ухо востро, а то пропадешь от двусмыслиц. Клянусь богом, Горацио, за последние три года я заметил: все так осмелели, что простой народ наступает дворянам на ноги. – Давно ли ты могильщиком?

Первый могильщик. Изо всех дней в году с того самого, как покойный король наш Гамлет одолел Фортинбраса.

Гамлет. А когда это было?

Первый могильщик. Аль не знаете? Это всякий дурак знает. Это было как раз в тот день, когда родился молодой Гамлет, тот самый, что сошел теперь с ума и послан в Англию.

Гамлет. Вот те на! Зачем же его послали в Англию?

Первый могильщик. Как это – зачем? За умом и послали. Пускай поправит мозги. А не поправит, так там и это не беда.

Гамлет. То есть как это?

Первый могильщик. А так, что там никто не заметит. Там все такие сумасшедшие..

Гамлет. Каким образом он помешался?

Первый могильщик. Говорят, весьма странным.

Гамлет. Каким же именно?

Первый могильщик. А таким, что взял и потерял рассудок.

Гамлет. Да, но на какой почве?

Первый могильщик. Да все на той же, на нашей датской. Я здесь тридцать лет на кладбище, с малолетства.

Гамлет. Много ли пролежит человек в земле, пока не сгниет?

Первый могильщик. Да как вам сказать… Если он не протухнет заживо – сейчас пошел такой покойник, что едва дотягивает до похорон, – то лет восемь-девять продержится. Кожевник, этот все девять с верностью.

Гамлет. Отчего же этот дольше других?

Первый могильщик. А видите, сударь, шкура-то у него так выдублена промыслом, что долго устоит против воды. А вода, будь вам ведомо, – самый первый враг вашему брату покойнику, как помрете. Вот, например, еще череп. Этот череп пролежал в земле двадцать три года.

Гамлет. Чей он?

Первый могильщик. Одного шалопая окаянного, лучше не говорить.. Чей бы, вы думали?

Гамлет. Не знаю.

Первый могильщик. Чтоб ему пусто было, чумовому сорванцу! Бутылку ренского вылил мне раз на голову, что вы скажете! Этот череп, сэр, это череп Йорика, королевского скомороха.

Гамлет. Этот?

Первый могильщик. Этот самый.

Гамлет. Дай взгляну. (Берет череп в руки). Бедный Йорик! – Я знал его, Горацио. Это был человек бесконечного остроумия, неистощимый на выдумки. Он тысячу раз таскал меня на спине. А теперь это само отвращение и тошнотой подступает к горлу. Здесь должны были двигаться губы, которые я целовал не знаю сколько раз. – Где теперь твои каламбуры, твои смешные выходки, твои куплеты? Где заразительное веселье, охватывавшее всех за столом? Ничего в запасе, чтоб позубоскалить над собственной беззубостью? Полное расслабление? Ну-ка, ступай в будуар великосветской женщины и скажи ей, какою она сделается когда-нибудь, несмотря на румяна в дюйм толщиною. Попробуй рассмешить ее этим предсказанием. – Скажи мне одну вещь, Горацио.

Горацио. Что именно, принц?

Гамлет. Как ты думаешь: Александр Македонский представлял в земле такое же зрелище?

Горацио. Да, в точности.

Гамлет. И так же вонял? Фу! (Кладет череп наземь.)

Горацио. Да, в точности, милорд.

Гамлет. До какого убожества можно опуститься, Горацио! Что мешает вообразить судьбу Александрова праха шаг за шагом, вплоть до последнего, когда он идет на затычку пивной бочки?

Горацио. Это значило бы рассматривать вещи слишком мелко,

Гамлет. Ничуть не бывало. Напротив, это значило бы послушно следовать за их развитием, подчиняясь вероятности. Примерно так: Александр умер, Александра похоронили, Александр стал прахом, прах – земля, из земли добывают глину. Почему глине, в которую он обратился, не оказаться в обмазке пивной бочки?

Истлевшим Цезарем от стужи
Заделывают дом снаружи.
Пред кем весь мир лежал в пыли,
Торчит затычкою в щели.

Но тише! Станем дальше! Вон король.

Входит шествие со священником во главе, за которым следует тело Офелии, Лаэрт, провожатые, король, королева и их свита.

Вон королева. Двор. Кого хоронят?

Как искажен порядок! Это знак,

Что мы на проводах самоубийцы.

Но нас увидят. Станем в стороне

И поглядим.

Отходит с Горацио в сторону.

Лаэрт

Что вы еще добавите из службы?

Гамлет

Вот благородный юноша Лаэрт.

Лаэрт

Что вы еще намерены добавить?

Священник

В предписанных границах свой устав

Мы уж и так расширили. Кончина

Ее темна, и, не вмешайся власть,

Лежать бы ей в неосвященном месте

До гласа трубного. Взамен молитв

Ее сопровождал бы град каменьев,

А ей на гроб возложены венки

И проводили с колокольным звоном

До изгороди.

Лаэрт

Значит, это все,

Что в вашей власти?

Священник

Да, мы отслужили,

Мы осквернили бы святой обряд,

Когда б над нею реквием пропели,

Как над другими.

Лаэрт

Опускайте гроб!

Пусть из ее неоскверненной плоти

Взрастут фиалки! – Помни, грубый поп:

Сестра на небе ангелом зареет,

Когда ты в корчах взвоешь.

Гамлет

То есть как;

Офелия?!

Королева (разбрасывает цветы.)

Нежнейшее – нежнейшей.

Спи с миром! Я тебя мечтала в дом

Ввести женою Гамлета. Мечтала

Покрыть цветами брачную постель,

А не могилу.

Лаэрт

Трижды тридцать казней

Свались втройне на голову того,

От чьих злодейств твой острый ум затмился!..

Не надо. Погодите засыпать.

Еще раз заключу ее в объятья.

Прыгает в могилу.

Заваливайте мертвую с живым!

На ровном месте взгромоздите гору,

Которая превысит Пелион

И голубой Олимп.

Гамлет (выступая вперед)

Кто тут, горюя,

Кричит на целый мир, так что над ним

Участливо толпятся в небе звезды,

Как нищий сброд? К его услугам я,

Принц Гамлет Датский.

Прыгает в могилу.

Лаэрт

Чтоб тебя, нечистый!

Борется с ним.

Гамлет

Учись молиться! Горла не дави.

Я не горяч, но я предупреждаю:

Отчаянное что-то есть во мне.

Ты, право, пожалеешь. Руки с горла!

Король

Разнять их!

Королева

Гамлет, Гамлет!

Все

Господа!

Горацио

Спокойней, принц!

Их разнимают, и они выходят из могилы.

Гамлет

Соперничество это

Согласен я оружьем разрешить

И не уймусь, пока мигают веки.

Королева

Соперничество, сын мой?

Гамлет

Я любил

Офелию, и сорок тысяч братьев

И вся любовь их – не чета моей.

Скажи, на что ты в честь ее способен?

Король

Он вне себя.

Королева

Не трогайте его.

Гамлет

Я знать хочу, на что бы ты решился?

Рыдал? Рвал платье? Дрался? Голодал?

Пил уксус? Крокодилов ел? Все это

Могу и я. Ты слезы лить пришел?

В могилу прыгать, мне на посмеянье?

Живьем зарытым быть? Могу и я.

Ты врал про горы? Миллионы акров

Нам на курган, чтоб солнце верх сожгло

И в бородавку превратилась Осса!

Ты думал глоткой взять? Могу и я.

Королева

Не обращайте на него вниманья.

Когда пройдет припадок, он опять

Придет в себя и станет тих, как голубь.

Гамлет

Лаэрт, откуда эта неприязнь?

Мне кажется, когда-то мы дружили.

А впрочем, что ж, на свете нет чудес:

Как волка ни корми, он смотрит в лес.

Уходит.

Король

Побудьте с ним, пожалуйста, Гораций.

Горацио уходит.

(Лаэрту)

Припомните вчерашний разговор

И потерпите. Все идет к развязке. -

Гертруда, пусть за принцем последят. -

За эту смерть нам жизнию заплатят.

Терпеть еще недолго. А потом

Тем облегченней с вами мы вздохнем.

Уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Там же. Зал в замке.

Входят Гамлет и Горацио.

Гамлет

Как будто все. Два слова о другом.

Но хорошо ли помнишь ты событья?

Горацио

Еще бы, принц.

Гамлет

Мне не давала спать

Какая-то борьба внутри. На койке

Мне было, как на нарах в кандалах,

Я быстро встал. Да здравствует поспешность!

Как часто нас спасала слепота,

Где дальновидность только подводила!

Есть, стало быть, на свете божество,

Устраивающее наши судьбы

По-своему.

Горацио

На наше счастье, есть.

Гамлет

Я вышел из каюты. Плащ накинул,

Пошел искать их, шарю в темноте,

Беру у них пакет и возвращаюсь.

Храбрясь со страху и забывши стыд,

Срываю прикрепленные печати

И, венценосной подлости дивясь,

Читаю сам, Горацио, в приказе,

Какая я опасность и гроза

Для Дании и Англии. Другими

Словами: что меня должны схватить

И тут же, не теряя ни минуты,

Мне голову снести.

Горацио

Не может быть!

Гамлет

Вот предписанье. После прочитаешь.

Сказать ли, как я дальше поступил?

Горацио

Пожалуйста.

Гамлет

Опутанный сетями,

Еще не зная, что я предприму,

Я загорелся. Новый текст составив,

Я начисто его переписал.

Когда-то я считал со всею знатью

Хороший почерк пошлою чертой,

Мечтая, как бы мне его испортить.

А как он выручил меня в беде!

Сказать, что написал я?

Горацио

О, конечно.

Гамлет

Устами короля указ гласил:

Ввиду того, что Англия наш данник

И наша дружба пальмою цветет

И нас сближает мир в венке пшеничном,

А также и ввиду других причин -

Здесь следовало их перечисленье, -

Немедля по прочтении сего

Подателей означенной бумаги

Предать на месте смерти без суда

И покаянья.

Горацио

Где печать вы взяли?

Гамлет

Ах, мне и в этом небо помогло!

Со мной была отцовская, с которой

Теперешняя датская снята.

Я лист сложил, как тот,скрепил печатью

И положил за подписью назад,

Как тайно подмененного ребенка.

На следующий день был бой морской.

Что было дальше из письма ты знаешь.

Горацио

Так Гильденстерн и Розенкранц плывут

Себе на гибель?

Гамлет

Сами добивались.

Меня не мучит совесть. Их конец -

Награда за пронырство. Подчиненный

Не суйся между старшими в момент,

Когда они друг с другом сводят счеты.

Горацио

Каков король-то!

Гамлет

Вот и посуди,

Как я взбешен. Ему, как видишь, мало,

Что он лишил меня отца, что мать

Покрыл позором, что стоит преградой

Меж мною и народом. Он решил

И жизнь мою отнять! Не тут-то было!

Я сам сотру его с лица земли.

И правда, разве б не было проклятьем

Дать этой язве дальше нас губить?

Горацио

Он скоро о случившемся узнает

Из Англии.

Гамлет

Наверно. А пока

Остаток дней в моем распоряженье,

Хоть человеческая жизнь и вся -

Чуть рот открыл, сказал раз, два – и точка.

Мне совестно, Горацио, что я

С Лаэртом нашумел. В его несчастьях

Я вижу отражение своих

И помирюсь с ним. Но зачем наружу

Так громко выставлять свою печаль?

Я этим возмутился.

Горацио

Тише. Кто там?

Входит Озрик.

Озрик. Со счастливым возвращением в Данию, ваше высочество!

Гамлет. Благодарю покорно, сэр. (Вполголоса Горацио.) 3наешь ты эту мошку?

Горацио (вполголоса Гамлету). Нет, милорд.

Гамлет (вполголоса Горацио). Твое счастье. Знать его – не заслуга. У него много земли, и вдобавок плодородной. Поставь скотину царем скотов – его ясли будут рядом с королевскими. Это сущая галка. Но по тому, куда она залетела, – крупнопоместная.

Озрик. Милейший принц, если бы у вашего высочества нашлось время, я бы вам передал что-то от его величества.

Гамлет. Сэр, я это запечатлею глубоко в душе. Но пользуйтесь шляпой по назначению. Ее место на голове.

Озрик. Ваше высочество, благодарю вас. Очень жарко.

Гамлет. Нет, поверьте, очень холодно. Ветер с севера.

Озрик. Действительно, несколько холодновато. Ваша правда.

Гамлет. И все же, я бы сказал, страшная жара и духота для моей комплекции.

Озрик. Принц, – неописуемая! Такая духота, что просто не подберу слова. Однако, принц, по приказу его величества довожу до вашего сведения, что он держит за вас пари на большую сумму.

Гамлет. Тем не менее прошу вас… (Принуждает Озрика надеть шляпу.)

Озрик. Нет, оставьте, уверяю вас! Мне так лучше, уверяю вас! Сэр, на днях к здешнему двору прибыл Лаэрт, настоящий джентльмен, полный самых законченных достоинств, обаятельный в обращении и прекрасной наружности. Не шутя, если говорить картинно, это справочник и указатель благородства, ибо в нем заключено все, что полагается знать светскому человеку.

Гамлет. Сэр, он ничего не потерял в вашем определении. Хотя, думаю я, описание его по частям затруднило бы память, заставив ее едва тащиться за его достоинствами, однако скажу с искренностью прославителя: это существо высшей породы и такое редкое, что, по совести, с ним сравнимо только его собственное отражение, а его подражатели – только его слабые тени, не больше.

Озрик. Ваше высочество говорите о нем очень верно.

Гамлет. Куда вы гнете, сэр? Зачем оскверняем мы этого джентльмена своими грубыми разговорами о нем?

Озрик. Сэр?

Горацио. Нельзя ли сказать это прямее? Право, постарайтесь, милостивый государь.

Гамлет. К чему приплели вы этого джентльмена?

Озрик. Лаэрта?

Горацио (вполголоса Гамлету). Вы замечаете, как он выдохся? Все золотые слова истрачены.

Гамлет. Да, Лаэрта, сэр.

Озрик. Я знаю, от вас не скрыто…

Гамлет. Я хотел бы, чтобы это не было скрыто от вас. Хотя и в таком случае я б ничего не выиграл. Итак, сэр?

Озрик. Я знаю, от вас не скрыто совершенство, с каким Лаэрт…

Гамлет. Не смею судить, чтобы не быть вынужденным с ним меряться. Хотя, вообще говоря, себя вполне узнаешь только из сравнения с другими.

Озрик. Речь идет о совершенстве, с каким он владеет оружием. По общему убеждению, ему в этом нет равных.

Гамлет. Какое у него оружие?

Озрик. Рапира и кинжал.

Гамлет. Оружие двойное. Что же дальше?

Озрик. Король, сэр, держит пари с Лаэртом на шесть арабских коней, против которых тот, как я слышал, прозакладывал шесть французских рапир и кинжалов с их принадлежностями, как-то: кушаками, портупеями и так далее; три пары гужей действительно сказочной красоты и очень подходят к рукоятям; чрезвычайно изящные гужи, с глубокомысленными украшениями.

Гамлет. Что вы называете гужами?

Горацио (вполголоса Гамлету). Я предчувствовал, что дело не обойдется без пояснений.

Озрик. Гужи, сэр, – это ремешки к портупеям.

Гамлет. Выражение было бы более подходящим, если бы вместо шпаг мы носили пушки. До тех пор пусть это будут портупеи. Но не будем отвлекаться. Итак, шесть арабских коней против шести французских шпаг, их принадлежностей и трех пар гужей с глубокомысленными украшениями. За что же все это прозакладовано, как вы сказали?

Озрик. Король, сэр, утверждает, что при обмене ударами Лаэрт в двенадцати схватках возьмет верх над вами не более чем на три удара. На такое соотношение сил, двенадцати к девяти, король и выставил свою ставку. Это можно было бы немедленно проверить, если бы ваше высочество соблаговолили ответить.

Гамлет. А если я отвечу: нет?

Озрик. Я хотел сказать, милорд: если вы ответите согласием.

Гамлет. Сэр, я буду прогуливаться по залу. Если его величеству угодно, сейчас время моего отдыха. Пусть принесут рапиры. Если молодой человек не прочь и король не изменит своего намерения, я постараюсь, если смогу, выиграть его пари. Если же нет, на мою долю достанутся только стыд и неотбитые удары противника.

Озрик. Можно ли именно так передать ваши слова?

Гамлет. Именно так, сэр, с прикрасами, какие вам заблагорассудятся.

Озрик. Поручаю себя в своей преданности вашему высочеству.

Гамлет. Честь имею, честь имею…

Озрик уходит.

Хорошо делает, что поручает. Никто другой за него не поручится…

Горацио. Побежал, нововылупленный, со скорлупой на головке.

Гамлет. Он, верно, и материнской груди не брал иначе, как с расшаркиванием. Таковы все они, нынешние. Они подхватили общий тон и преобладающую внешность, род бродильного начала, и оно выносит их на поверхность среди невообразимого водоворота вкусов. А легонько подуть на них – пузырей как не бывало.

Входит лорд.

Лорд. Милорд, его величество государь посылал к вам с приветом молодого Озрика, который сообщил, что вы ждете его в зале. Государь послал узнать, остаетесь ли вы при желании биться с Лаэртом, или думаете отложить.

Гамлет. Я верен своим решениям. Они приноровлены к желаньям короля. Была бы его воля, а я в долгу не останусь, Сейчас или когда угодно, лишь бы я чувствовал себя так же хорошо, как теперь.

Лорд. Тогда король, королева и остальные сейчас пожалуют вниз.

Гамлет. В добрый час.

Лорд. Королева желала бы, чтобы перед состязанием вы помирились с Лаэртом.

Гамлет. Она учит меня добру.

Лорд уходит.

Горацио. Вы проиграете заклад, милорд.

Гамлет. Не думаю. С тех пор как он уехал во Францию, я постоянно упражнялся. А тут еще льгота в мою пользу. Я выиграю. Но не поверишь, как нехорошо на душе у меня! Впрочем, пустое.

Горацио. Нет, как же, добрейший принц!

Гамлет. Совершенные глупости. И вместе с тем какое-то предчувствие, которое остановило бы женщину.

Горацио. Если у вас душа не на месте, слушайтесь ее. Я пойду к ним навстречу и предупрежу, что вам не по себе.

Гамлет. Ни в коем случае. Надо быть выше суеверий. На все господня воля. Даже в жизни и смерти воробья. Если чему-нибудь суждено случиться сейчас, значит, этого не придется дожидаться. Если не сейчас, все равно этого не миновать. Самое главное – быть всегда наготове. Раз никто не знает своего смертного часа, отчего не собраться заблаговременно? Будь что будет!

Входят король, королева, Лаэрт, Озрик, свита, слуги с рапирами и другие.

Король

Стой, Гамлет. Дай соединю вам руки.

Вкладывает руку Лаэрта в Гамлетову.

Гамлет

Прошу прощенья, сэр. Я был не прав.

Но вы как дворянин меня простите.

Собравшиеся знают, да и вам

Могли сказать, в каком подчас затменье

Мое сознанье. Все, чем мог задеть

Я ваши чувства, честь и положенье,

Прошу поверить, сделала болезнь.

Ответственен ли Гамлет? Нет, не Гамлет.

Раз Гамлет невменяем и нанес

Лаэрту оскорбленье, оскорбленье

Нанес не Гамлет. Гамлет – ни при чем.

Кто ж этому виной? Его безумье.

А если так, то Гамлет сам истец

И Гамлетов недуг – его обидчик.

Прошу во всеуслышанье, при всех,

Сложить с меня упрек в предумышленье.

Пусть знают все: я не желал вам зла.

Ошибкой я пустил стрелу над домом

И ранил брата.

Лаэрт

В глубине души,

Где ненависти, собственно, и место,

Я вас прощу. Иное дело честь:

Тут свой закон, и я прощать не вправе,

Пока подобных споров знатоки

Не разберут, могу ли я мириться.

Во всяком случае, до той поры

Ценю предложенную вами дружбу

И дружбой отплачу.

Гамлет

Душевно рад

И с легким сердцем принимаю вызов.

Приступим. – Где рапиры?

Лаэрт

Мне одну.

Гамлет

Для вас я очень выгодный соперник.

Со мною рядом ваше мастерство

Тем выпуклей заблещет.

Лаэрт

Вы смеетесь.

Гамлет

Нет, жизнию своей клянусь, что нет.

Король

Раздайте им рапиры, Озрик. – Гамлет,

Известны вам условья?

Гамлет

Да, милорд.

Вы ставите на слабость против силы.

Король

Неправда. Преимущества в борьбе

Он выравнял уступкой трех ударов.

Лаэрт

Другую. Эта слишком тяжела.

Гамлет

Мне эта по руке. – Равны ли обе?

Озрик

Да, милый принц.

Они готовятся к бою.

Король

Подай сюда вина.

При первом и втором его ударе

И отраженье третьего – палить

В честь Гамлета со всех бойниц из пушек.

Король его здоровье будет пить.

Сейчас в бокал жемчужину он бросит,

Ценнее той, которою в венце

Четыре датских короля гордились.

Подайте кубки мне. Пусть гром литавр

Разносит трубам, трубы – канонирам,

Орудья – небу, небеса – земле

Тост короля за Гамлета. – Начнемте.

Вниманье, судьи! Просим не зевать.

Гамлет

Готовьтесь.

Лаэрт

Бьюсь.

Бьются.

Гамлет

Удар.

Лаэрт

Отбито.

Гамлет

Судьи!

Озрик

Удар, удар всерьез.

Лаэрт

Возобновим.

Король

Стой, выпьем. – За твое здоровье, Гамлет!

Жемчужина твоя. – Вот – твой бокал.

Трубы и пушечные выстрелы за сценой

Гамлет

Не время пить. – Начнемте. Защищайтесь.

Бьются.

Опять удар. Не правда ли?

Лаэрт

Удар.

Не отрицаю.

Король

Сын наш побеждает.

Королева

Дай, Гамлет, оботру тебе лицо.

Вот мой платок. Как ты разгорячился!

Я, королева, пью за твой успех.

Гамлет

О матушка…

Король

Не пей вина, Гертруда!

Королева

Я пить хочу. Прошу, позвольте мне.

Король(в сторону)

В бокале яд! Ей больше нет спасенья!

Гамлет

Нет, матушка, мне рано с вами пить.

Королева

Дай оботру лицо тебе от пота.

Лаэрт

А ну, теперь ударю я.

Король

Едва ль.

Лаэрт (в сторону)

Хоть это против совести поступок.

Гамлет

На этот раз, Лаэрт, без баловства.

Я попрошу вас нападать, как надо.

Боюсь, вы лишь играли до сих пор.

Лаэрт

Вы думаете? Ладно.

Бьются.

Озрик

Оба мимо.

Лаэрт

Так вот же вам!

Лаэрт ранит Гамлета. Затем, в схватке, они меняются рапирами и Гамлет ранит Лаэрта.

Король

Разнять их! Так нельзя.

Гамлет

Нет, сызнова!

Королева падает.

Озрик

На помощь королеве!

Горацио

Тот и другой в крови. – Ну как, милорд?

Озрик

Ну как, Лаэрт?

Лаэрт

Увы, кулик попался.

Я ловко сети, Озрик, расставлял

И угодил в них за свое коварство.

Гамлет

Что с королевой?

Король

Обморок простой

При виде крови.

Королева

Нет, неправда, Гамлет, -

Питье, питье! – Отравлена! – Питье!

Умирает.

Гамлет

Средь нас измена! – Кто ее виновник?

Найти его!

Лаэрт

Искать недалеко.

Ты умерщвлен, и нет тебе спасенья.

Всей жизни у тебя на полчаса.

Улики пред тобой. Рапира эта

Отравлена и с голым острием.

Я гибну сам за подлость и не встану.

Нет королевы. Больше не могу…

Всему король, король всему виновник!

Гамлет

Как, и рапира с ядом? Так ступай,

Отравленная сталь, по назначенью!

Закалывает короля.

Все

Предательство!

Король

На выручку, друзья!

Еще спасенье есть. Я только ранен!

Гамлет

Так на же, самозванец-душегуб!

Глотай свою жемчужину в растворе!

За матерью последуй!

Король умирает.

Лаэрт

Поделом:

Напиток был его изготовленья. -

Ну, благородный Гамлет, а теперь

Прощу тебе я кровь свою с отцовой,

Ты ж мне – свою!

Умирает.

Гамлет

Прости тебя господь.

Я тоже вслед. Все кончено, Гораций.

Простимся, королева! Бог с тобой!

А вы, немые зрители финала,

Ах, если б только время я имел, -

Но смерть – тупой конвойный и не любит,

Чтоб медлили, – я столько бы сказал…

Да пусть и так, все кончено, Гораций.

Ты жив. Расскажешь правду обо мне

Непосвященным.

Горацио

Этого не будет.

Я не датчанин – римлянин скорей.

Здесь яд остался.

Гамлет

Если ты мужчина,

Дай кубок мне. Отдай его. – Каким

Бесславием покроюсь я в потомстве,

Пока не знает истины никто!

Нет, если ты мне друг, то ты на время

Поступишься блаженством. Подыши

Еще трудами мира и поведай

Про жизнь мою.

Марш вдали и выстрелы за сценой.

Что за пальба вдали?

Озрик

Послам английским, проходя с победой

Из Польши, салютует Фортинбрас.

Гамлет

Гораций, я кончаюсь. Сила яда

Глушит меня. Уже меня в живых

Из Англии известья не застанут.

Предсказываю: выбор ваш падет

На Фортинбраса. За него мой голос.

Скажи ему, как все произошло.

И что к чему. Дальнейшее – молчанье.

Умирает.

Горацио

Разбилось сердце редкостное. – Спи

Спокойным сном под ангельское пенье! -

Кто это с барабанами сюда?

Марш за сценой.

Входят Фортинбрас и английские послы с барабанным боем, знаменами и свитой.

Фортинбрас

Где место происшествия?

Горацио

Какого?

Печали небывалой? Это здесь.

Фортинбрас

Кругом лежит и стынет прах убитых.

В чертогах смерти, видно, пир горой,

Что столько жертв кровавых без разбора

Она нагромоздила.

Первый посол

Страшный вид!

Английские известья опоздали.

Погиб король, который был бы рад

Услышать, что приказ его исполнен

И Розенкранца с Гильденстерном нет.

Кто нам спасибо скажет?

Горацио

Он – едва ли.

Его б он и при жизни не сказал.

Король совсем не требовал их смерти.

Но раз уж вы сошлись здесь на крови

Дорогами из Англии и Польши,

То прикажите положить тела

Пред всеми на виду, и с возвышенья

Я всенародно расскажу про все

Случившееся. Расскажу о страшных,

Кровавых и безжалостных делах,

Превратностях, убийствах по ошибке,

Наказанном двуличье и к концу -

О кознях пред развязкой, погубивших

Виновников. Вот что имею я

Поведать вам.

Фортинбрас

Скорей давайте слушать

И созовем для этого совет.

Не в добрый час мне выпадает счастье.

На этот край есть право у меня.

Я предъявлю его.

Горацио

Я и об этом

Имею слово от лица того,

Чей голос есть судьба голосованья.

Но поспешим, пока умы в чаду

Не натворили новых беззаконий.

Фортинбрас

Пусть Гамлета к помосту отнесут,

Как воина, четыре капитана.

Будь он в живых, он стал бы королем

Заслуженно. Переносите тело

С военной музыкой, по всем статьям

Церемоньяла. Уберите трупы.

Средь поля битвы мыслимы они,

А здесь не к месту, как следы резни.

Скомандуйте дать залп.

Похоронный марш.

Уходят, унося трупы, после чего раздается пушечный залп.

Уильям Шекспир
Отелло

William Shakespeare. Othello

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Дож Венеции.

Брабанцио, сенатор.

Другие сенаторы.

Грациано, брат Брабанцио.

Отелло, родовитый мавр на венецианской службе.

Кассио, его лейтенант, то есть заместитель.

Яго, его поручик.

Родриго, венецианский дворянин.

Монтано, предшественник Отелло по управлению Кипром.

Шут, в услужении Отелло.

Дездемона, дочь Брабанцио и жена Отелло.

Эмилия, жена Яго.

Бьянка, любовница Кассио.

Моряки, гонцы, глашатаи, военные, чиновники, частные лица, музыканты и слуги.

1

Первое действие происходит в Венеции, остальные — на Кипре.

АКТ I

СЦЕНА 1

Венеция. Улица.

Входят Родриго и Яго.

Родриго

Ни слова больше. Это низость, Яго.

Ты деньги брал, а этот случай скрыл.

Яго

Я сам не знал. Вы не хотите слушать.

Об этом я не думал, не гадал.

Родриго

Ты врал мне, что его терпеть не можешь.

Яго

И можете мне верить — не терплю.

Три личности с влияньем предлагали

Меня на лейтенантство. Это пост,

Которого, ей-богу, я достоин.

Но он ведь думает лишь о себе:

Они ему одно, он им другое.

Не выслушал, пустился поучать,

Наплел, наплел и отпустил с отказом.

"Увы, — он говорит им, — господа,

Уже себе я выбрал офицера".

А кто он? Математик-грамотей,

Микеле Кассьо некий,2 флорентинец,

Опутанный красоткой. Бабий хвост,

Ни разу не водивший войск в атаку.

Он знает строй не лучше старых дев.

Но выбран он. Я на глазах Отелло

Спасал Родос и Кипр и воевал

В языческих и христианских странах.

Но выбран он. Он — мавров лейтенант,

А я — поручиком их мавританства.

Родриго

Поручиком! Уж лучше б палачом!

Яго

Да, да. Он выдвигает лишь любимцев,

А надо повышать по старшинству.

У этого дождешься производства!

О нет, мне мавра не за что любить.

Родриго

Тогда б я бросил службу.

Яго

Успокойтесь.

На этой службе я служу себе.

Нельзя, чтоб все рождались господами,

Нельзя, чтоб все служили хорошо.

Конечно, есть такие простофили,

Которым полюбилась кабала

И нравится ослиное усердье,

Жизнь впроголодь и старость без угла.

Плетьми таких холопов! Есть другие.

Они как бы хлопочут для господ,

А на поверку — для своей наживы.

Такие далеко не дураки,

И я горжусь, что я из их породы.

Я — Яго, а не мавр, и для себя,

А не для их прекрасных глаз стараюсь.

Но чем открыть лицо свое — скорей

Я галкам дам склевать свою печенку.

Нет, милый мой, не то я, чем кажусь.

Родриго

У, толстогубый черт! Он с ней, увидишь,

Всего добьется!

Яго

Надо разбудить

Ее отца, предать побег огласке,

Поднять содом, воспламенить родню.

Как мухи, досаждайте африканцу,

Пусть в радости найдет он столько мук,

Что будет сам не рад такому счастью.

Родриго

Вот дом ее отца. Я закричу.

Яго

Вовсю кричите. Не жалейте глотки.

Кричите, точно в городе пожар.

Родриго

Брабанцио! Брабанцио, проснитесь!

Яго

Брабанцио, проснитесь! Караул!

Где ваша дочь? Где деньги? Воры! Воры!

Проверьте сундуки! Грабеж! Грабеж!

Наверху в окне появляется Брабанцио.

Брабанцио

Что значат эти крики? Что случилось?

Родриго

Все ваши дома?

Яго

Заперта ли дверь?

Брабанцио

К чему расспросы ваши?

Яго

Ад и дьявол!

У вас разгром. Опомнитесь, дружок.

Наденьте плащ. Как раз сейчас, быть может,

Сию минуту черный злой баран

Бесчестит вашу белую овечку.

Спешите! Мигом! Надо бить в набат,

Храпящих горожан будить. Иначе

Вас дедушкою сделают. Живей!

Спешите, говорю.

Брабанцио

Вы помешались?

Родриго

Узнали вы мой голос, сударь?

Брабанцио

Нет.

Кто ты такой?

Родриго

Родриго я.

Брабанцио

Тем хуже.

Тебя добром просили: не ходи.

Тебе сказали коротко и ясно,

Что дочь не для тебя. А ты хорош:

Черт знает где напился и наелся

И нарушаешь ночью мой покой

В нетрезвом виде!

Родриго

Сударь, сударь, сударь!

Брабанцио

Но я, поверь, сумею навсегда

Отбить охоту у тебя буянить.

Родриго

Постойте.

Брабанцио

Для чего ты поднял шум?

Ведь мы в Венеции, а не в деревне:

Есть сторожа.

Родриго

Я разбудил

Вас с лучшими намереньями, сударь.

Яго

Синьор, ради дьявола вспомните бога! Мы вам делаем одолженье, а нам говорят, что мы буяны! Значит, вам хочется, чтоб у вашей дочери был роман с арабским жеребцом, чтобы ваши внуки ржали и у вас были рысаки в роду и связи с иноходцами?

Брабанцио

Кто ты, нечестивец?

Яго

(с бесстыдством)

Я пришел сообщить вам, сударь, что ваша дочь в настоящую минуту складывает с мавром зверя с двумя спинами.

Брабанцио

Ты подлый негодяй.

Яго

А вы — сенатор.

Брабанцио

Родриго, ты ответишь мне за все.

А с этим я не знаюсь!

Родриго

И отвечу.

Но, может быть, и точно я не прав

И это с вашего соизволенья

Отправилась так поздно ваша дочь

Одна, без подобающей охраны,

В сообществе наемного гребца

В сластолюбивые объятья мавра?

Тогда я извинения прошу:

Мы оскорбили вас без основанья.

Но если то, что мы вам говорим,

Для вас новинка, вы не справедливы.

Я думаю, излишне уверять,

Что я б не смел подшучивать над вами.

Узнайте: ваша дочь себя ведет

Безнравственно, соединив без спросу

Свое богатство, честь и красоту

С безродным чужеземным проходимцем.

Взгляните, дома ль барышня. Тогда

Преследуйте меня за ложность слухов.

Брабанцио

Огня скорее! Дайте мне свечу.

Эй, слуги, слуги! Как похоже это

На то, что видел я сейчас во сне!

Я начинаю думать — это правда.

Огня! Огня!

(Уходит.)

Яго

Прощайте. Я уйду.

Я не могу показывать на мавра.

Я — подчиненный мавра. Мне влетит.

Ему простят ночное приключенье.

Слегка на вид поставят, вот и все.

Сенат не может дать ему отставки,

Особенно сейчас, когда гроза

Объяла Кипр и никого не видно,

Кто мог бы заменить его в беде.

Хоть я его смертельно ненавижу —

Вы сами понимаете теперь, —

Я вынужден выкидывать для виду

Пред генералом дружественный флаг.

Но это, разумеется, личина.

Когда они пойдут его искать,

Вы с ними направляйтесь к арсеналу.

Он там. Я буду тоже вместе с ним.

Но я иду. Прощайте.

(Уходит.)

Из дома выходят Брабанцио и слуги с факелами.

Брабанцио

Дело ясно.

Она ушла. Мне больше не житье. —

Итак, где эта девочка, Родриго?

Несчастная! У мавра, говоришь? —

Считайтесь после этого отцами!

Ты видел сам ее? — Каков обман! —

Что говорит она? — Непостижимо!

Светите! И поболее людей! —

По-твоему, они уж обвенчались?

Родриго

Да, кажется.

Брабанцио

О господи! Но как

Она наружу выйти умудрилась?

Отцы, не верьте больше дочерям,

Как ни были б невинны их повадки!

Приходится поверить в колдовство,

Которым совращают самых чистых.

Тебе, Родриго, ни о чем таком

Читать не приходилось?

Родриго

Приходилось.

Брабанцио

Сходите к брату. — Жаль, что за тебя

Не отдал я ее. — Куда ж вы кучей?

Часть в эту сторону, другая — в ту.

Ты знаешь, где искать ее и мавра?

Родриго

Я покажу, но надо запастись

Надежной стражей. Следуйте за мною.

Брабанцио

Веди. Идем. Я властью облечен

Снимать, где пожелаю, караулы.

Мы их с собой захватим. Ну, идем.

Я награжу за все тебя, Родриго.

Уходят.

СЦЕНА 2

Там же. Другая улица.

Входят Отелло, Яго и слуги с факелами.

Яго

Хоть на войне я убивал людей,

Убийство в мирной жизни — преступленье.

Так я смотрю. Мне было б легче жить

Без этой щепетильности. Раз десять

Хотелось мне пырнуть его в живот.

Отелло

И лучше, что не тронул.

Яго

Он такими

Словами обзывал вас, что хотя

Я мягок и покладист, чуть сдержался.

Так, значит, вы женились не шутя?

Отец ее, к несчастию, с влияньем,

И в этом деле голос старика

Окажется сильней, чем голос дожа.

Он разведет вас, истинный господь,

Или в отместку истомит судами.

Отелло

Пускай. Его заставят замолчать

Мои заслуги перед синьорией3.

А если старику не стыдно вслух

Кичиться родом, заявляю тоже:

Я — царской крови и могу пред ним

Стоять как равный, не снимая шапки.

Семьей горжусь я так же, как судьбой.

Не полюби я милой Дездемоны,

Я б ни за что женитьбой не стеснил

Своей привольной жизни, честный Яго.

Кто это там с огнями? Посмотри.

Яго

Они и есть. Отец со всей роднею.

Войдите в дом.

Отелло

Зачем? Я не таюсь,

Меня оправдывают имя, званье

И совесть. Но они ли это там?

Яго

Клянусь двуликим Янусом, что нет.

Входят Кассио и несколько дворцовых служителей с факелами.

Отелло

Военные из свиты дожа, вижу,

И мой помощник. Здравствуйте, друзья.

Что нового?

Кассио

Нас дож послал с приветом.

Он требует к себе вас, генерал.

Скорее. Торопитесь.

Отелло

Что случилось?

Кассио

Все Кипр, насколько я могу судить.

Какие-то нежданные событья.

Из флота вестовые без конца.

Сенаторы разбужены и в сборе.

У дожа совещанье во дворце.

Вас требовали, дома не застали

И в город посылали сторожей,

Чтоб вас достали хоть со дна морского.

Отелло

Тем радостней, что вы меня нашли.

Я только в этот дом зайду и выйду.

(Уходит).

Кассио

Зачем он тут?

Яго

Он нынче захватил

Галеру4 с грузом и разбогатеет,

Лишь только узаконит свой захват.

Кассио

Я вас не понимаю.

Яго

Он женился.

Кассио

На ком?

Яго

Не угадаете.

Возвращается Отелло.

Итак,

Идемте, генерал.

Отелло

Готов. Идемте.

Кассио

Опять за вами люди из дворца.

Вы видите?

Яго

Брабанцио, наверно.

Смотрите, берегитесь. У него

Недоброе в уме.

Входят Брабанцио, Родриго и ночная стража с факелами и оружием.

Отелло

Остановитесь!

Родриго

Вот мавр.

Брабанцио

Вот он, грабитель. Бей его!

С обеих сторон обнажают мечи.

Яго

К услугам вашим. Здравствуйте, Родриго!

Отелло

Долой мечи! Им повредит роса.

Ваш возраст действует на нас сильнее,

Чем меч ваш, благороднейший синьор.

Брабанцио

Презренный вор, скажи, где дочь моя?

Ты чарами ее опутал, дьявол!

Тут магия, я это докажу.

Действительно, судите сами, люди:

Красавица и ангел доброты,

Не хочет слышать ничего о браке,

Отказывает лучшим женихам

И вдруг бросает дом, уют, довольство,

Чтоб кинуться, насмешек не боясь,

На грудь страшилища чернее сажи,

Вселяющего страх, а не любовь!

Естественно ли это? Посудите,

Случается ли так без колдовства?

Ты тайно усыпил ее сознанье

И приворотным зельем опоил!

Закон велит мне взять тебя под стражу

Как чернокнижника и колдуна,

Который промышляет запрещенным. —

Арестовать его, а если он

Добром не дастся, завладейте силой.

Отелло

Подальше руки, отойдите прочь!

И вы, и вы. Дойдет до крови дело, —

Я без подсказа знаю эту роль.

Куда идти мне, чтобы оправдаться?

Брабанцио

Сперва в тюрьму. Немного посидишь.

Настанет время, вызовут — ответишь.

Отелло

А вдруг и правда я вам подчинюсь?

Что скажет дож? Вот несколько посыльных.

Они сию минуту из дворца

И требуют меня туда по делу.

Первый военный

Да, сударь, положенье таково:

У дожа чрезвычайное собранье.

Вас тоже ждут туда наверняка.

Брабанцио

Ночной совет у дожа? Очень кстати.

Туда с ним и пойдем. Моя беда —

Не мелочь повседневная, а случай,

Нас всех касающийся. Если мы

Начнем спускать такие покушенья,

В республике владыками судьбы

Окажутся язычники-рабы.

Уходят.

СЦЕНА 3

Там же. Зал совета.

Дож и сенаторы за столом. Кругом военные чиновники и слуги.

Дож

В вестях нет связи. Верить им нельзя.

Первый сенатор

В них заключаются противоречья.

Мне пишут, что сто семь галер.

Дож

А мне,

Что их сто сорок.

Второй сенатор

У меня их двести.

Понятно, что подсчет разноречив.

Он сделан по догадкам, наудачу.

Но что турецкий флот плывет на Кипр,

На этом сходятся все сообщенья.

Дож

Да, это расхождение в числе

Не может нам служить успокоеньем.

В основе — правда, и она горька.

Матрос

(за сценой)

Эй, эй, впустите!

Первый служитель

Вестовой из флота.

Входит матрос.

Дож

Ну, как у вас дела?

Матрос

Турецкий флот

Плывет к Родосу. Это донесенье

От Анджело сенату.

Дож

Господа,

Как нравится вам эта перемена?

Первый сенатор

Нелепость. Это для отвода глаз.

Какая-то тактическая хитрость.

Для турок Кипр важнее, чем Родос,

И Кипром овладеть гораздо легче.

Родос — твердыня, Кипр — не укреплен,

Не так наивны турки, чтоб не видеть,

Где вред, где польза, и не отличать

Полнейшей безопасности от риска.

Дож

Нет, нет, конечно, цель их не Родос.

Первый служитель

Еще один гонец.

Входит гонец.

Гонец

Дож и собранье!

Свершивши на галерах переход

К Родосу, турки здесь соединились

С другой эскадрой.

Первый сенатор

Вот вам, господа.

Я так и знал. Большое подкрепленье?

Гонец

Судов до тридцати. Все сообща

Опять открыто повернули к Кипру.

Синьор Монтано, верный ваш слуга,

Доносит вам, что не изменит долгу.

Дож

Конечно, к Кипру. Я вам говорил!

Что, Марк Лукезе5 в городе?

Первый сенатор

В отъезде.

Он во Флоренции.

Дож

Послать за ним.

Потребовать письмом, пускай вернется.

Первый сенатор

А вот Брабанцио и храбрый мавр.

Входят Брабанцио, Отелло, Яго, Родриго и сопровождающие.

Дож

Отелло доблестный, мы вас должны

Немедленно отправить против турок.

Брабанцио, я не заметил вас.

Нам вашей помощи недоставало.

Брабанцио

А я нуждаюсь в вашей, добрый дож.

Не обижайтесь, но, сказать по правде,

Я по другой причине во дворце.

Не должность подняла меня с постели.

Меня сейчас волнует не война.

О нет, совсем особая забота

Все мысли поглотила у меня,

Ни для чего не оставляя места.

Дож

Но что случилось?

Брабанцио

Дочь, о дочь моя!

Дож и сенаторы

Что с ней?

Брабанцио

Она погублена, погибла!

Ее сманили силой, увели

Заклятьем, наговорами, дурманом.

Она умна, здорова, не слепа

И не могла бы не понять ошибки,

Но это чернокнижье, колдовство!

Дож

Кто б ни был вор, вас дочери лишивший,

А вашу дочь — способности судить,

Найдите сами для него страницу

В кровавой книге права и над ним

Вершите приговор. Я не вмешаюсь,

Хотя бы это был родной мой сын.

Брабанцио

Душевно благодарен. Вот виновник.

Тот самый мавр, который вызван к вам

По вашему приказу.

Дож и сенаторы

Очень жалко!

Дож

(Отелло)

Что вы нам возразите?

Брабанцио

Ничего.

Он уличен.

Отелло

Сановники, вельможи,

Властители мои! Что мне сказать?

Не буду спорить, дочь его со мною,

Он прав. Я браком сочетался с ней.

Вот все мои как будто прегрешенья.

Других не знаю. Я не говорун

И светским языком владею плохо.

Начавши службу мальчиком в семь лет,

Я весь свой век без малого воюю

И, кроме разговоров о боях,

Поддерживать беседы не умею.

Однако вот бесхитростный рассказ

О том, при помощи каких заклятий

И тайных чар завлек я дочь его,

Как жаловался вам мой обвинитель.

Брабанцио

Судите сами, как не обвинять?

Шагнуть боялась, скромница, тихоня,

И вдруг, гляди, откуда что взялось!

Все побоку — природа, стыд, приличье,

Влюбилась в то, на что смотреть нельзя!

Немыслимо такое утвержденье.

Здесь происки и козни налицо.

Ручаюсь, он ее поил отравой

И волю сонной одурью сковал.

Дож

Ручаться мало. Это голословно.

Упреки ваши надо доказать.

Для обвиненья я не вижу данных.

Первый сенатор

Отелло, говорите ж наконец!

Действительно ль тут были ухищренья,

Иль это безобидная любовь,

Как зарождается она в беседе

Души с душой?

Отелло

Пошлите в арсенал.

Пускай она сама даст показанье,

А надо будет — отберите чин

И жизнию моей распорядитесь.

Дож

Доставьте Дездемону, господа.

Отелло

Поручик, покажите им дорогу.

Яго с несколькими служителями уходят.

Пока они вернутся, не таясь,

Открыто исповедаюсь пред вами,

Как я достиг ее любви и как

Она — моей.

Дож

Отелло, говорите.

Отелло

Ее отец любил меня. Я часто

Бывал у них. Рассказывал не раз

Событья личной жизни, год за годом.

Описывал превратности судьбы,

Бои, осады, все, что я изведал.

Я снова пересматривал всю жизнь —

От детских дней до нынешней минуты.

Припоминал лишенья и труды,

Испытанные на море и суше.

Рассказывал, как я беды избег

На волосок от смерти. Как однажды

Я в плен попал, и в рабство продан был,

И спасся из неволи. Возвращался

К местам своих скитаний. Говорил

О сказочных пещерах и пустынях,

Ущельях с пропастями и горах,

Вершинами касающихся неба.

О каннибалах, то есть дикарях,

Друг друга поедающих. О людях,

Которых плечи выше головы.

Рассказы занимали Дездемону,

И, отлучаясь по делам, она

Всегда старалась кончить их пораньше,

Чтоб вовремя вернуться и поймать

Утерянную нить повествованья.

Я рад был эту жадность утолять

И рад был просьбу от нее услышать,

Чтоб я ей как-нибудь пересказал

С начала до конца, что ей отчасти

Известно уж. Я начал. И когда

Дошел до первых горьких столкновений

Моей незрелой юности с судьбой,

Увидел я, что слушавшая плачет.

Когда я кончил, я был награжден

За эту повесть целым миром вздохов.

"Нет, — ахала она, — какая жизнь!

Я вне себя от слез и удивленья.

Зачем узнала это я! Зачем

Не родилась таким же человеком!

Спасибо. Вот что. Если бы у вас

Случился друг и он в меня влюбился,

Пусть вашу жизнь расскажет с ваших слов —

И покорит меня". В ответ на это

Я тоже ей признался. Вот и все.

Я ей своим бесстрашьем полюбился,

Она же мне — сочувствием своим.

Так колдовал я. Вот и Дездемона.

Теперь вы обратитесь к ней самой.

Входят Дездемона и Яго со служителями.

Дож

Перед таким рассказом, полагаю,

Не устояла бы и наша дочь.

Брабанцио, придется примириться.

Ведь вы стены не прошибете лбом.

Брабанцио

Сперва ее послушаем, что скажет.

Конечно, если оба заодно,

То у меня нет к мавру притязаний. —

Поди поближе, госпожа моя.

Скажи, кому из этого собранья

Должна ты подчиняться больше всех?

Дездемона

Отец, в таком кругу мой долг двоится.

Вы дали жизнь и воспитанье мне.

И жизнь и воспитанье говорят мне,

Что слушаться вас — мой дочерний долг.

Но вот мой муж. Как мать моя однажды

Сменила долг перед своим отцом

На долг пред вами, так и я отныне

Послушна мавру, мужу моему.

Брабанцио

Ну, бог с тобой. — Я кончил, ваша светлость.

Приступим к государственным делам. —

Я б лучше принял девочку чужую,

Чем породил и воспитал свою!

Будь счастлив, мавр. Моя бы воля — дочки

Ты не видал бы, как своих ушей.

Тебе ж, мой ангел, вот что на прощанье:

Я рад, что ты единственная дочь.

Побег твой сделал бы меня тираном.

Я б в цепи заковал твоих сестер. —

Я кончил, ваша светлость.

Дож

Я прибавлю

Один совет для вас, чтоб молодым

Помочь опять подняться в вашем мненье.

Что миновало, то забыть пора,

И с сердца сразу свалится гора.

Все время помнить прошлые напасти,

Пожалуй, хуже свежего несчастья.

В страданиях единственный исход —

По мере сил не замечать невзгод.

Брабанцио

Что ж туркам Кипра мы не отдаем,

Когда что минуло, то нипочем?

Учить бесстрастью ничего не стоит

Тому, кого ничто не беспокоит.

А где тому бесстрастье приобресть,

Кому что пожалеть и вспомнить есть?

Двусмысленны и шатки изреченья.

Словесность не приносит облегченья.

И не ушные раковины — путь

В страданьями истерзанную грудь.

Поэтому я к вам с нижайшей просьбой:

Приступим к государственным делам.

Дож

Хорошо. Итак, турки большими силами двинулись к Кипру. Отелло, устройство крепости хорошо известно вам. Хотя островом управляет человек неоспоримых достоинств, но в военное время на таком посту нужен человек, пользующийся известностью. Все высказываются за вас. Приготовьтесь омрачить ваше молодое счастье этой хлопотливой поездкой.

Отелло

Всевластная привычка, господа,

Суровости походного ночлега

Мне превращает в мягкий пуховик.

Мне по душе лишенья. Я с охотой

Отправлюсь против турок, но прошу

Отвесть жене удобное жилище,

Дать содержанье и назначить штат,

Приличные ее происхожденью.

Дож

Пускай живет покамест у отца.

Брабанцио

Я против этого.

Отелло

И я.

Дездемона

Я тоже.

Я буду вновь напоминать отцу

О происшедшем. Есть удобный выход.

Я вам другое средство предложу.

Дож

Что вы сказать хотите, Дездемона?

Дездемона

Я полюбила мавра, чтоб везде

Быть вместе с ним. Стремительностью шага

Я это протрубила на весь мир.

Я отдаю себя его призванью

И храбрости и славе. Для меня

Краса Отелло — в подвигах Отелло.

Мой жребий посвящен его судьбе,

И мне нельзя в разгар его похода

Остаться мирной мошкою в тылу.

Опасности милей мне, чем разлука.

Позвольте мне сопровождать его.

Отелло

Сенаторы, прошу вас, согласитесь.

Тут не своекорыстье, видит бог!

Я не руковожусь влеченьем сердца,

Которое сумел бы заглушить.

Но речь о ней. Пойдемте ей навстречу.

Не думайте, что в обществе ее

Я отнесусь небрежнее к задаче.

Нет, если легкокрылый Купидон

Глаза настолько мне залепит страстью,

Что проморгаю я военный долг,

Пусть сделают домашние хозяйки

Из шлема моего печной горшок

И тем меня навеки опозорят.

Дож

Решайте, как хотите меж собой,

Остаться ей иль ехать, но событья

Торопят нас.

Первый сенатор

Вам надо выезжать

Сегодня ночью.

Отелло

Очень рад.

Дож

Сойдемся

Здесь снова к девяти часам утра.

Оставьте нам кого-нибудь, Отелло,

Кто наш приказ вам следом отвезет.

Отелло

Тогда вот мой поручик, ваша светлость.

Он преданный и верный человек.

Я думаю послать с ним Дездемону.

Он сможет все, что надо захватить.

Дож

Прекрасно! Господа, спокойной ночи. —

Вот что, Брабанцио. Ваш темный зять

В себе сосредоточил столько света,

Что чище белых, должен вам сказать.

Первый сенатор

Отелло, берегите Дездемону.

Брабанцио

Смотри построже, мавр, за ней вперед:

Отца ввела в обман, тебе солжет.

Дож, сенаторы и служители уходят.

Отелло

Я в ней уверен, как в самом себе.

Но к делу. Попеченью твоему

Я поручаю, Яго, Дездемону.

Вели своей жене ходить за ней.

Как только будет первая возможность,

Счастливо отплывайте тоже вслед.

В моем распоряженье меньше часу.

А дел, а мыслей — и не перечесть!

Пойдем, побудем вместе на прощанье.

Отелло и Дездемона уходят.

Родриго

Яго!

Яго

Что скажешь, благородная душа?

Родриго

Как ты думаешь, что я сейчас сделаю?

Яго

Пойдешь и ляжешь спать.

Родриго

Утоплюсь сию минуту.

Яго

Попробуй только это сделать, и я навсегда раздружусь с тобою.

Родриго

Глупо жить, когда жизнь стала пыткой. Как не искать смерти, своей единственной избавительницы?

Яго

Жалкий дурак! Я двадцать восемь лет живу на свете и, с тех пор как научился отличать выгоду от убытка, не видал людей, которые умели бы позаботиться о себе. Прежде чем я скажу, что утоплюсь из-за какой-нибудь юбки, я поменяюсь своей бессмертной сущностью с павианом.

Родриго

Что же мне делать? Мне самому стыдно, что я так влюбился, но поправить этого я не в состоянии.

Яго

Не в состоянии! Скажите пожалуйста! Быть тем или другим зависит от нас. Каждый из нас — сад, а садовник в нем — воля. Расти ли в нас крапиве, салату, иссопу, тмину, чему-нибудь одному или многому, заглохнуть ли без ухода или пышно разрастись — всему этому мы сами господа. Если бы не было разума, нас заездила бы чувственность. На то и ум, чтобы обуздывать ее нелепости. Твоя любовь — один из садовых видов, которые, хочешь — можно возделывать, хочешь — нет.

Родриго

Будто бы!

Яго

А то как же? Чистейшее попущение крови с молчаливого согласия души. Будь мужчиной. Топиться! Лучше топи кошек и щенят. Я поклялся помочь тебе. Никогда мы не были так близки к цели. Набей потуже кошелек и отправляйся с нами. Измени внешность фальшивой бородой. Не может быть, чтобы Дездемона долго любила мавра. Набей потуже кошелек. Не может быть, чтобы мавр долго любил ее. Бурное начало будет иметь бурный конец. Набей потуже кошелек. Эти мавры переменчивы. То, что теперь ему кажется сладким, как стручки, скоро станет горше хрена. Она молода и изменится. Когда она будет сыта им по горло, она опомнится. Ей потребуется другой. Набей потуже кошелек. Если обязательно надо губить себя, придумай что-нибудь поумнее, чем воду. Набей потуже кошелек. С одной стороны бывалая, хитрая венецианка, с другой — неотесанный кочевник. И я поверю в прочность их чувств! Она твоя! Набей кошелек монетами. Топиться совершенно лишнее. Пусть лучше тебя повесят после того, как ты получишь удовольствие, чем потонуть, ничего в жизни не видев.

Родриго

Ты не обманешь, если я положусь на тебя?

Яго

Не беспокойся. Набей кошелек монетами. Я часто говорил тебе и повторяю: я ненавижу мавра. У меня с ним свои счеты, не хуже твоих. Сольем нашу ненависть воедино. Наставь ему рога. Для тебя это удовольствие, а для меня еще большее торжество. Ступай. Набей кошелек монетами. Завтра поговорим подробнее. Прощай.

Родриго

Где встретимся мы утром?

Яго

У меня.

Родриго

Приду пораньше.

Яго

Ладно. Ну, Родриго?

Родриго

Что именно?

Яго

Топиться чтоб ни-ни!

Родриго

Я передумал. Заложу именье.

(Уходит.)

Яго

Мне этот дурак служит кошельком

И даровой забавою. Иначе

Я б времени не тратил на него.

Я ненавижу мавра. Сообщают,

Что будто б лазил он к моей жене.

Едва ли это так, но предположим.

Раз подозренье есть, то, значит, так.

Он ставит высоко меня. Тем лучше:

Удобней действовать. Какая мысль!

Ведь Кассио для этого находка!

Во-первых, с места я его сшибу,

А во-вторых… Ура! Ура! Придумал!

Начну Отелло на ухо шептать,

Что Кассио хорош с его женою,

Достаточно взглянуть: манеры, стан, —

Готовый, прирожденый соблазнитель.

Мавр простодушен и открыт душой,

Он примет все за чистую монету.

Водить такого за нос — сущий вздор.

Так по рукам! Кромешный ад и ночь

Должны мне в этом замысле помочь.

(Уходит.)

АКТ II

СЦЕНА 1

Приморский город на Кипре. Крепостная площадка.

Входят Монтано и два горожанина.

Монтано

Не видно ли чего в морской дали?

Первый горожанин

Нет. Ровно ничего. Сплошные волны.

Ни паруса. Пустынный горизонт.

Монтано

Такого ветра просто не запомню.

У нас на укрепленьях треск стоит.

Воображаю, в море что творится!

Какие брусья могут устоять,

Когда валы величиною с гору!

Небось крушений!..

Второй горожанин

Этот шторм вполне

Мог разнести турецкую эскадру.

Попробуйте-ка встать на берегу.

Он в пене весь и бешенство прибоя

Заносит брызги на небо, гася

Медведицу с Полярною звездою.

Я равной бури в жизни не видал.

Входит третий горожанин.

Третий горожанин

Какие новости! Конец войне.

Расчеты турок лопнули. Галеры

Разбиты в щепки. В гавани корабль,

С которого видали их обломки

И место гибели.

Монтано

Не может быть!

Третий горожанин

Я только что слыхал. Корабль причалил

Сию минуту. На берег сошел

Микеле Кассьо, лейтенант Отелло,

Который сам пока еще в пути

И губернатором на Кипр назначен.

Монтано

Достойный губернатор. Очень рад.

Третий горожанин

Приезжий этот, Кассио, в тревоге.

То господа за шквал благодарит,

Сгубивший турок, то мольбы возносит,

Чтоб мавр остался цел и невредим.

Он по пути пропал из поля зренья.

Монтано

Дай господи. Я у него служил.

Он властвовать умеет, как военный.

Пойдемте в порт, посмотрим на корабль

И подождем на пристани Отелло,

Когда он сам покажется вдали.

Третий горожанин

Он может быть с минуты на минуту.

Входит Кассио.

Кассио

Как любят здесь Отелло! Господа,

Спасибо за него. Да будет небо

Ему защитой. Он пропал вдали

В разгаре бури, в грозную минуту.

Монтано

Каков его корабль?

Кассио

Вновь оснащен

И — крепкой стройки. С ним бывалый штурман.

Как я ни беспокоюсь, — убежден:

Все обойдется.

Голоса за сценой

Парус, парус, парус!

Входит четвертый горожанин.

Кассио

Что там кричат?

Четвертый горожанин

Все на берег бегут,

И крик стоит, что парус увидали.

Кассио

Мне думается, это он и есть.

Пушечный выстрел.

Второй горожанин

Вы угадали. Судя по салюту,

Корабль, по крайней мере, свой.

Кассио

Нельзя ль

Пойти узнать, кто это, поточнее?

Второй горожанин

Охотно.

(Уходит.)

Монтано

Он, как прежде, холостяк

Или женат?

Кассио

Женат, да как удачно!

На писаной красавице. Мечта,

Венец творенья, ангел, совершенство,

Не передать ни кистью, ни пером.

Возвращается второй горожанин.

Ну, вы узнали, кто это?

Второй горожанин

Какой-то Яго,

Поручик генерала, я слыхал.

Кассио

Подумайте, как скоро! Быть не может!

Неужто он? Вот это быстрота!

Похоже, пред красою Дездемоны

Смирились волны, камни под водой

И ураган и дали ей дорогу.

Монтано

Кому?

Кассио

Тому, о ком шла раньше речь.

Начальнице начальства, генеральше.

При ней поручик Яго. Я их ждал

Через неделю после нас, не раньше.

Теперь черед за мавром. Напряги

Дыханьем паруса его, Юпитер,

Чтоб, высадившись в бухте с корабля,

Он заключил в объятья Дездемону,

Вдохнул огонь и бодрость в гарнизон

И Кипр наполнил радостью. Смотрите!

Входят Дездемона, Эмилия, Яго, Родриго и свита.

Богатство корабля на берегу!

Опустимся пред нею на колени.

Будь доброй гостьей Кипра, госпожа!

Благослови господь тебя! С приездом!

Дездемона

Благодарю вас, Кассио. Что мне

Вы скажете о муже?

Кассио

Он в дороге.

Вот все, что знаю я. Но он здоров

И скоро сам прибудет.

Дездемона

Я тревожусь.

Но где, скажите, вы расстались с ним?

Кассио

В открытом море, средь великой схватки

Небес и волн. — Но слышите — кричат.

Корабль, наверно, виден.

Голоса за сценой

Парус, парус!

Пушечный выстрел.

Второй горожанин

Опять салют. Наверное, друзья.

Кассио

Пошлите разузнать.

Второй горожанин уходит.

Привет, поручик.

Привет, сударыня.

(Целует Эмилию.)6

Я захожу

Далеко в знаках вежливости, Яго,

Но это — лишь воспитанности дань.

Яго

Порадуйтесь, что вас губами лижет, —

Меня отделывает языком.

Дездемона

Эмилия совсем не так болтлива.

Яго

Мне лучше знать. Я это изучил,

Когда ночами спать хочу смертельно.

При вас она, естественно, тиха

И к черту посылает только в мыслях.

Эмилия

Не заслужила я таких речей.

Яго

А разве нет? Все вы в гостях — картинки,

Трещотки — дома, кошки — у плиты.

Сварливые невинности с когтями,

Чертовки в мученическом венце.

Дездемона

Типун вам на язык! Неправда это!

Яго

Нет, это правда. Я не клеветник.

С постели вы встаете для безделья,

А делом занимаетесь в постели.

Эмилия

Я оды от него не жду.

Яго

Не жди.

Дездемона

Что мне бы в похвалу вы сочинили?

Яго

Не спрашивайте лучше. Не могу:

Я не хвалить привык, а придираться.

Дездемона

Нет, все-таки. — Пошел ли кто-нибудь

Узнать на пристань?

Яго

Да, пошли как будто.

Дездемона

Какая грусть! Стараюсь обмануть

Себя притворным этим оживленьем. —

Так что б вы мне сказали в похвалу?

Яго

Сейчас. Но мой экспромт пока ни с места.

Прирос к мозгам, как птичий клей к сукну.

Его я вместе с мясом отрываю.

Но вот он, плод моих родильных мук:

Красавица с умом тужить не будет:

Смекалка сыщет, красота добудет!

Дездемона

Ну хорошо. А что сказать о той,

Которая дурна, но и не дура?

Яго

Та, что красой не блещет, но с догадкой,

Приманку сделает из недостатка.

Дездемона

Час от часу не легче!

Эмилия

Что ж ты скажешь

Про ту, что хороша, но не умна?

Яго

Таких красавиц глупых в мире нет,

Чтоб не уметь детей рожать на свет.

Дездемона

Плоские кабацкие шутки для увеселения старых дурней. Могу себе представить, как вы отпотчуете несчастную, которая нехороша собой и глупа!

Яго

Куда краса, туда же и уродство.

Что женский разум, то и сумасбродство.

Дездемона

Как глупо, как глупо! О худшей вы сказали лучше всего. Но шутки в сторону. Как бы вы определили действительно идеальную женщину, достоинства которой признало бы само недружелюбие?

Яго

Та, что без самохвальства хороша,

Учтива, краснобайством не греша,

Со средствами, но денег не мотает,

Все б взять могла, но нужным не считает,

Самолюбива, но смиряет гнев,

Собой в любое время овладев,

Та, что притом совсем не так невинна,

Чтобы с трескою спутать лососину,

К которой не проникли в тайники

Напрасные искатели руки,

Достойна, если только есть такая…

Дездемона

Чего, чего?

Яго

Рожать глупцов, в заботах погрязая.

Дездемона

О, как бездарно и глупо! Не слушай его, Эмилия, хоть он и твой муж. Ну, скажите, Кассио, что с него возьмешь, кроме сальностей и нахальства?

Кассио

Он режет начистоту. Это человек военный, а не ученый.

Яго

(в сторону)

Он берет ее за руку. Так, так. Шепчитесь, пожалуйста. В эту маленькую паутину я поймаю такую муху, как Кассио. Ах ты, боже мой, как мы воспитаны! Улыбайся, сделай одолжение. Он целует кончики своих пальцев от удовольствия. Целуй, целуй. Как-то ты еще оближешься, когда это лишит тебя лейтенантства! Скажите пожалуйста, опять зачмокал! Твое несчастие, что это пальцы, а не клистирные наконечники.

Труба за сценой.

(Громко.) Это мавр, я знаю его сигнал.

Кассио

Да, это он.

Дездемона

Пойдемте к нему навстречу.

Кассио

Вот он и сам.

Входит Отелло со свитой.

Отелло

Моя воительница!

Дездемона

Мой Отелло!

Отелло

Я верить не могу своим глазам.

Ты здесь? Как ты меня опередила?

Всегда за бурями такой бы штиль,

Кто б не мечтал тогда о непогоде!

О, если б мог сейчас я умереть!

Счастливее я никогда не буду.

Дездемона

О нет! Избави бог! Наоборот:

Жизнь будет нас дарить все большим счастьем.

Отелло

Аминь! Да будет по твоим словам.

Я счастлив так, что говорить не в силах.

Обнимаются.

И сердце бьется чаще, чем твое, —

Единственное наше разногласье.

Яго

(в сторону)

Какой концерт! Но я спущу колки,

И вы пониже нотой запоете.

Отелло

Пройдемте в замок. Новости, друзья:

Поход окончен. Турки потонули.

Ну, как на Кипре? Я ведь тут бывал.

Что старые знакомцы, Дездемона?

Тебя носить тут будут на руках,

Я заслужил расположенье здешних.

Но я трещу без умолку и пьян

От радости. Да, не забыть бы, Яго:

Пойди за сундуками на корабль

И приведи с собою капитана.

Чудесный, между прочим, человек! —

Так мы с тобой на Кипре, Дездемона.

Отелло, Дездемона и свита уходят.

Яго

(одному из слуг)

Ступай и жди меня в гавани. (Родриго.) Поди сюда. Если ты не баба — а любовь делает храбрыми даже трусов, — слушай. Ночью лейтенант командует караулом. Но раньше вот что: Дездемона без ума от Кассио.

Родриго

От Кассио? Что за вздор?

Яго

Без возражений! Слушай. Заметь, с какой силой она полюбила мавра. А, спрашивается, за что? За одно бахвальство и небылицы. Что же ты думаешь, она век сыта будет болтовней? Глаз нуждается в пище. Какая радость смотреть на дьявола? Когда кровь устанет от нежностей, сызнова воспалить ее могут только привлекательная внешность, общность возраста, сходное воспитание. Ничего этого нет у мавра. Ее запросы будут оставаться неудовлетворенными. Рано или поздно она это почувствует. Мавр набьет ей оскомину. Сама природа толкнет ее к другому. Тогда, если это неизбежно, кто подходит к этой роли больше, чем Кассио? Животное, каких свет не создавал, от которого так и разит беспутством. Не пропустит случая, чтобы не попользоваться, а нет случая, мигнет глазом — и будет случай. Красив, молод, и у него есть все, по чем может томиться мечтательная зеленая неиспорченность. Отъявленное и совершенно законченное животное. И женщина уже выбрала его.

Родриго

Только не эта. Не поверю. Она слишком целомудренна.

Яго

Слишком целомудренна, божий человек! Вино, которое она пьет, из гроздьев, как твое. Слишком целомудренна! Как же она тогда полюбила мавра? Разве ты не видел, целомудренная размазня, как она играла его рукою?

Родриго

Ну так что же? Это одна любезность.

Яго

Распутство, вот это что. С пальца начинается, а бог знает чем кончается. Их губы так сблизились, что смешалось дыхание. Грязные помыслы, вот это что, Родриго. Когда уже пошла такая музыка, значит, недалеко до главного. Слушайте, сударь. Я привез вас из Венеции. Под видом солдата станьте ночью на часах в замке. Я это устрою. Кассио вас не знает.7 Выведите его чем-нибудь из себя. Громким разговором, развязностью. Я буду поблизости.

Родриго

Хорошо.

Яго

Он вспыльчив и от слов легко переходит к действиям. Вызовите его на них. Если он даст вам тумака, я изображу это всенародным оскорбленьем. Жители потребуют его смещения. Помните, он наш главный соперник.

Родриго

Я все сделаю, была бы надобность.

Яго

А она есть, что тебе говорят! Итак, приходи немного погодя в крепость. Прощай. Мне надо на берег за вещами Отелло.

Родриго

До свиданья. (Уходит.)

Яго

Я сам уверовал, что Дездемона

И Кассио друг в друга влюблены.

Хоть я порядком ненавижу мавра,

Он благородный, честный человек

И будет Дездемоне верным мужем,

В чем у меня ничуть сомненья нет.

Но, кажется, и я увлекся ею.

Что ж тут такого? Я готов на все,

Чтоб насолить Отелло. Допущенье,

Что дьявол обнимал мою жену,

Мне внутренности ядом разъедает.

Пусть за жену отдаст он долг женой,

А то я все равно заставлю мавра

Так ревновать, что он сойдет с ума.

Родриго я спущу, как пса со своры,

На Кассио, а Кассио — предлог,

Чтоб вызвать недоверчивость Отелло.

Всем будет на орехи: лейтенант

В долгу передо мной, наверно, тоже:

По женской части оба хороши.

Еще мне мавр за то спасибо скажет,

Что я сгублю его семейный мир

И на смех выставлю пред целым светом.

Но поначалу все мы молодцы.

Хвалиться рано. Надо свесть концы.

(Уходит.)

СЦЕНА 2

Улица.

Входит глашатай с приказом. За ним следует толпа.

Глашатай

Благородный и доблестный генерал Отелло объявляет. По последним сведениям, турецкий флот потерпел крушение. Пусть по этому случаю население пляшет, жжет потешные огни и забавляется, как хочет. Помимо благоприятной новости, празднуется также бракосочетание генерала. Доступ в залы дворца открыт с пяти часов вечера до одиннадцати. Да снизойдет благословение господне на остров Кипр и на благородного нашего генерала Отелло. (Уходит.)

СЦЕНА 3

Зал в замке.

Входят Отелло, Дездемона, Кассио и свита.

Отелло

За стражей, Кассьо, нужен строгий глаз.

Смотрите, чтоб они не загуляли.

Кассио

За часовыми Яго доглядит,

Но я и сам проверю караулы.

Отелло

Да, Яго верен долгу, как никто.

Ну, доброй ночи. Утром потолкуем.

(Дездемоне.)

Пойдем, любовь. Окончены труды.

Торг заключен, пожнем его плоды.

Спокойной ночи.

Отелло, Дездемона и свита уходят.

Входит Яго.

Кассио

Очень кстати, Яго! Пойдемте в караул.

Яго

Рано, лейтенант. Еще нет десяти. Генерал поторопился из любви к Дездемоне. Ничего не скажешь. Это его первая брачная ночь. А на нее загляделся бы и сам Юпитер.

Кассио

Необыкновенная женщина!

Яго

И, верно, полная огня.

Кассио

Да, несомненно. Чистое, обворожительное создание.

Яго

А взгляд! Так и манит объясниться.

Кассио

Располагающий взгляд! И, однако, совершенно скромный.

Яго

А голос? Не любовный ли сигнал?

Кассио

Да, она совершенство.

Яго

Да будет благодатен их союз. Слушайте, лейтенант. Я припас вина. Там кое-кто из здешней знати предлагает выпить за черного Отелло.

Кассио

Только не сегодня, дружочек Яго. Мне вредно пить, у меня слабая голова. Жаль, что люди не придумали другого способа общенья.

Яго

Это друзья. Только бокал. Я выпью за вас.

Кассио

Я уже выпил один. И притом разбавленного. А видите, что оно делает со мной. Говорю вам, в этом отношении я неподходящий человек, и не имею права шутить этим.

Яго

А ну вас, ей-богу! Это ночь веселья. Люди требуют.

Кассио

А где они?

Яго

За дверью. Позовите их.

Кассио

Хорошо. Но я это делаю через силу. (Уходит.)

Яго

Мне б только влить в него еще бокал —

И он пойдет, как дамская собачка,

На всех кидаться, тявкать и ворчать.

А тут Родриго пропивает память

В честь Дездемоны и уже готов.

Я вместе с ним поставил на дежурство

Трех здешних, три бедовых головы,

Воинственных, как все у них на Кипре.

Не может быть, чтоб Кассио стерпел

И не сцепился с этим стадом пьяниц.

Не знаю, как все будет наяву, —

Подул попутный ветер, я плыву.

Возвращается Кассио с Монтано, гости и слуги с вином.

Кассио

А мне опять навязали чарочку.

Монтано

Пустяки. Не больше пинты, слово солдата.

Яго

Вина, вина! (Поет.)

Бокалами, полными до ободка,

В бокалы ударим, ребята.

Солдат не младенец, а жизнь коротка.

За ваше здоровье, солдаты!

Вина, люди, вина!

Кассио

Чудная песня!

Яго

Я ее выучил в Англии. Пить там первые мастера. Датчане, немцы, голландцы — все это ерунда против них.

Кассио

Разве они такие пьяницы?

Яго

Англичане? Да они питьем заморят датчанина и шутя перепьют немца. Они еще раскачиваются, а голландца уже рвет.

Кассио

За здоровье нашего генерала!

Монтано

Присоединяюсь, лейтенант. Я от вас не отстану.

Яго

О чудная Англия! (Поет.)

Король Стефан был бережлив —

Шил из простого матерьяла.

За брюки крону заплатив,

Ругал портного обиралой.

Он был великим королем,

А ты не бог весть что за птица.

Так будь доволен миткалем,

Не в бархат же тебе рядиться.

Вина, вина!

Кассио

Эта песня еще лучше прежней.

Яго

Хотите, я повторю?

Кассио

Нет, пожалуйста. Такое поведение несовместимо с нашим званием. Но, как говорится, все под богом ходим. Есть души, которые спасутся. И есть души, которые не спасутся. Верно я говорю?

Яго

Правильно, лейтенант.

Кассио

Например, я спасусь, не в обиду будь сказано генералу и всем вышестоящим.

Яго

И я тоже.

Кассио

Нет, позвольте. Виноват. Сначала я. Помощник генерала должен спастись раньше поручика. Однако довольно. Вернемся к нашим обязанностям.

(Роняет платок. При попытке поднять его падает на колени.) Господи, прости нам наши прегрешения. Вы думаете, я пьян? Ошибаетесь. Вот мой поручик. Значит, это моя правая рука. А вот это моя левая рука. Нет, господа, я не пьян. Я тверд в речах и на ногах.

Все

Разумеется!

Кассио

Ага, вы сами соглашаетесь? Значит, вы не имеете права говорить, что я пьян. (Уходит.)

Монтано

Пойдемте на площадку, господа.

Расставим часовых.

Яго

Минуту, сударь.

Видали вы? Вот этим молодцом,

Который вышел, Цезарь бы гордился,

Когда б его дурная сторона

Не перевешивала так хорошей.

Но что скрывать, несчастный малый пьет.

Со стороны Отелло безрассудно

Вверять ему за городом надзор.

Монтано

А что, с ним это часто?

Яго

Каждый вечер.

Бедняга проваляется без сна

Сплошные сутки, если не напьется.

Монтано

Отелло это надо сообщить.

Он, может быть, не знает или видит

В помощнике лишь доброе.

Входит Родриго.

Яго

(вполголоса Родриго)

Назад!

Ходите по пятам за лейтенантом.

Родриго уходит.

Монтано

Напрасно он доверил этот пост

Несчастному с таким большим пороком.

Предупредите мавра.

Яго

Нет, не я.

Пусть кто-нибудь другой. Он мой приятель.

Я все отдам, чтоб Кассио спасти.

Но что там?

Крики за сценой

Помогите! Помогите!

Вбегает Кассио, гонясь за Родриго.

Кассио

Подлец! Болван!

Монтано

Что с вами, лейтенант?

Кассио

Учить меня! Читать мне наставленья!

Да я его в бутылку загоню!

Родриго

Прочь кулаки!

Кассио

Еще ты рассуждаешь!

(Бьет Родриго.)

Монтано

(останавливая его)

Опомнитесь! Постойте, лейтенант!

Кассио

Я съезжу вас по голове! Не суйтесь!

Монтано

Вы пьяны!

Кассио

Прочь!

Дерутся.

Яго

(вполголоса Родриго)

Беги на бастион

И бей тревогу.

Родриго убегает.

Кассио! Монтано!

Опомнитесь! Оставьте, господа!

На помощь! Вы с ума сошли! На помощь!

Звон колокола.

Вот дьявол! Доигрались. Бьют в набат.

Какой позор! Вы город взбунтовали!

Входит Отелло со свитой.

Отелло

Что тут за шум?

Монтано

Я ранен! Я в крови!

(Падает.)

Отелло

Ни с места, если жизнь еще мила вам!

Яго

Вы слышите? Постойте, лейтенант!

Монтано! Господа, остановитесь!

Опомнитесь! Пред вами генерал.

Да вы, никак, ослепли, в самом деле?

Отелло

Вот зрелище! Что тут произошло?

Мы разве турки, чтобы обращаться

Друг с другом, как не стали б и они?

Сейчас же перестаньте! Душу выну

Из каждого, кто будет продолжать.

Скажите там, чтоб больше не звонили.

Так целый город можно всполошить.

Что тут случилось, господа? На Яго

От огорченья нет лица. Скажи,

Кто начал эту драку, честный Яго?

Яго

Не понимаю. Были тишь да гладь,

Как вдруг, не говоря худого слова,

Они рубиться начали. Позор!

Я б лучше в честной битве ног лишился,

Чтоб не присутствовать при их стыде.

Отелло

Как, Кассио, могли вы так забыться?

Кассио

Простите. Я не в силах говорить.

Отелло

Вы сдержанностью славились, Монтано.

Какая сила вас могла толкнуть

Свою степенность променять на имя

Ночного драчуна? Ответьте мне.

Монтано

Отелло, я, к несчастью, тяжко ранен.

Мне лучше помолчать. Вам скажет все

Поручик Яго. Он всему свидетель.

Ни в чем не грешен, или грех мой в том,

Что защищался я от нападенья.

Отелло

Ну, видит бог, вся кровь во мне кипит

И ослепляет страстью! Горе, горе

Всем, на кого я руку подыму,

Хотя б зачинщик был родным мне братом!

Как ссора началась? Кто коновод?

Неслыханно! В военной обстановке,

Средь возбужденных жителей, самим

Завесть кровавый спор на карауле!

Чудовищно! Ну, Яго, говори.

Кто виноват?

Монтано

Не по-солдатски будет

Замалчивать или смягчать вину.

Яго

Оставьте. Я себе язык отрежу

Скорей, чем против Кассио скажу,

И если отвечаю, то в надежде,

Что мой ответ ему не повредит.

Как было дело? Мы стоим с Монтано.

Глядим: крича, вбегает человек.

За ним с оружьем Кассио. Монтано

Стал, преграждая лейтенанту путь,

А я бегом пустился за кричавшим,

Чтоб крик его унять, но не догнал.

А позади уж стук мечей. Не верю

Своим ушам, бегу скорей назад —

И нахожу все то, что вы застали.

Вот, собственно, и все, что я видал.

Но я напомню. Люди — только люди.

Их свойство ошибаться. Признаю,

Что Кассио не прав перед Монтано,

Но тот, который скрылся и кричал,

Привел, как видно, лейтенанта в ярость,

И он вскипел.

Отелло

По доброте души

Ты, Яго, выгораживаешь друга.

Нет, Кассио вины простить нельзя.

Я, Кассио, любил тебя, но больше

Ты мне не офицер.

Возвращается Дездемона со свитой.

Но каково,

Они ведь Дездемону разбудили!

(Обращается к Кассио.)

Ты мне уроком будешь для других.

Дездемона

Что тут у вас?

Отелло

Все, милая, в порядке.

Монтано, я вас сам перевяжу,

И вас домой проводят.

Монтано уводят.

Слушай, Яго.

Понаблюдай за городом. Смотри,

Чтоб беспокойство не распространилось.

Знакомься, Дездемона, жизнь моя,

С удобствами солдатского житья.

Пойдемте спать.

Все, кроме Яго и Кассио, уходят.

Яго

Вы ранены, лейтенант?

Кассио

Смертельно.

Яго

Сохрани бог!

Кассио

Доброе имя, доброе имя, доброе имя! Я потерял свое доброе имя, бессмертную часть самого себя. Осталась одна животная. Где мое доброе имя, мое доброе имя!

Яго

Ей-богу, я думал, что вы ранены! Вот это была бы история. А то — доброе имя! Подумаешь, какая важность! Доброе имя — выдумка, чаще всего ложная. Не с чего ему быть, не с чего пропадать. Ничего вы не потеряли, если сами себе этого не вдолбите. Есть много способов вернуть расположение генерала. Вас разжаловали для острастки. Это больше для виду. Попросите у него прощенья, и он опять растает.

Кассио

Я скорее попрошу его усилить строгости, чем потерплю у него на службе такую дрянь и пьяницу. Нарезался черт знает как и разошелся. Напыжился. Затрещал, как попугай, распетушился! Глубокомысленные разговоры с собственной тенью. Фу, какая гадость! О дух, скрытый в вине, ты оттого зовешься "спиритус", что ты сам дьявол!

Яго

За кем вы гнались с оружием?

Кассио

Понятия не имею.

Яго

Не может быть!

Кассио

Помню какую-то кашу, а по порядку ничего не помню. Была драка, а почему — черт ее знает. Господи! Самим вливать в свой рот отраву, которая превращает тебя в дурака и скотину! И еще прыгать и радоваться по этому поводу!

Яго

Сейчас у вас довольно ясная голова. Когда вы протрезвились?

Кассио

Дьяволу хмеля угодно было уступить меня дьяволу гнева. Один порок дал место другому, чтобы я полнее налюбовался собою.

Яго

Вы слишком строги. По условиям военного времени, конечно, лучше бы этого не было. Сделанного не воротишь. Но это вещь поправимая.

Кассио

Если я попрошу его вернуть мне должность, он скажет, что я пьяница. Да ведь когда бы у меня было сто ртов, как у гидры, этот ответ зажал бы их все разом. Не странно ли! Вот ты здраво рассуждаешь, и вдруг ты полоумеешь, а в следующий миг звереешь! Каждый лишний глоток — проклятье, а его содержимое — сатана.

Яго

Ну, ну, положим. Вино — хороший товарищ. Надо уметь пить. Довольно проповедовать. А теперь вот что. Надеюсь, вы знаете, как я вам предан.

Кассио

Еще бы! Я вас чудно отблагодарил: я пьян.

Яго

Ну что же! Это может случиться со всяким. Теперь слушайте. Вот что вам надо сделать. Настоящий генерал сейчас у нас генеральша. Мавр весь ушел в созерцание ее прелестей. Доверьтесь ей. Пусть она за вас заступится. Она такая великодушная! Ей кажется преступлением не сделать больше, чем ее просят. Уговорите ее восстановить узы вашей порванной дружбы с ее мужем. Увидите, они еще окрепнут.

Кассио

Спасибо за совет!

Яго

Он от любящего сердца.

Кассио

Верю. Завтра пораньше пойду к Дездемоне. Я пропал, если это не устроится.

Яго

Желаю вам успеха. Доброй ночи, лейтенант. Пойду обойду караулы.

Кассио

Спокойной ночи, честный Яго. (Уходит.)

Яго

Кто упрекнет теперь меня в подлоге?

Совет мой меток, искренен, умен.

Найдите лучший путь задобрить мавра,

Чем помощь Дездемоны. А она

Предрешена. Ее великодушье

Без края, как природа. Для нее

Умаслить мавра ничего не стоит.

Она его вкруг пальца обведет.

Все это можно разыграть по нотам.

Я рыцарь, если Кассио даю

Совет, как взять все эти нити в руки.

Но в этом соль: нет в мире ничего

Невиннее на вид, чем козни ада.

Тем временем, как Кассио пойдет

Надоедать мольбами Дездемоне,

Она же станет к мавру приставать,

Я уши отравлю ему намеком,

Что неспроста участлива она.

Чем будет искренней ее защита,

Тем будет он подозревать сильней.

Так я в порок вменю ей добродетель,

И незапятнаность ее души

Погубит всех.

Входит Родриго.

Ну, как дела, Родриго?

Родриго

В этой травле я участвую не как охотничья собака, а как дворовая, для полноты своры. Я кругом издержался. Сегодня меня порядком отдули. Если так пойдет дальше, я вернусь в Венецию с некоторым опытом и без копейки денег.

Яго

Как жалки те, кто ждать не научился!

Ранения не заживают вмиг.

Мы действуем умом, а не колдуем.

Дай только срок. Дела идут на лад.

Что Кассио отдул тебя, прекрасно:

Побои он отставкой искупил.

Не всякий плод на свете скороспелка,

Но созревает все, что зацвело.

Смотри-ка, а ведь утро наступает!

И не заметили, как ночь прошла.

Ступай-ка, брат, домой. Где ты ночуешь?

Ступай, я говорю. Потом, потом.

Да что ты все торчишь?

Родриго уходит.

Еще два дела.

Эмилия попросит госпожу

За Кассио. Когда он там предстанет

С молящим видом, я к ним невзначай

С Отелло выйду как бы из засады.

Прекрасный план, и лишь зевать не надо!

(Уходит.)

АКТ III

СЦЕНА 1

Кипр. Перед замком.

Входит Кассио с музыкантами.

Кассио

Какой-нибудь короткий бодрый туш.

Я, господа, не поскуплюсь на плату.

Музыка. Входит шут.

Шут

Господа, эти дудки из Неаполя? Что-то уж больно они поют в нос.8

Первый музыкант

В каком отношении, сударь?

Шут

Это, извините за выражение, не духовые инструменты?

Первый музыкант

Духовые, духовые.

Шут

Отчего же они без хвостов?

Первый музыкант

В каком, сударь, отношении?

Шут

Обыкновенно трубы для испускания духа бывают прикрыты хвостами. Но не в этом дело. Вот от генерала деньги за музыку. Он так расчувствовался, что просит перестать.

Первый музыкант

Хорошо, мы больше не будем.

Шут

Или, может быть, у вас есть что-нибудь глухое, беззвучное. Потому что главная беда — что вас слышно.

Первый музыкант

Нет, глухой музыки не водится.

Шут

Ну, тогда дудки по мешкам — и марш. Чтобы духу вашего здесь не было.

Музыканты уходят.

Кассио

Сделай милость, послушай.

Шут

Милости не сделаю, а послушать можно.

Кассио

Чем острить, вот тебе лучше золотой. Если компаньонка генеральши встала, дай ей понять, чтобы она пришла сюда.

Шут

Она встала, сударь. Я ей дам понять.

Кассио

Пожалуйста.

Шут уходит. Входит Яго.

В час добрый, милый Яго.

Яго

Вы, видно, вовсе не ложились спать?

Кассио

Ведь мы расстались с вами на рассвете.

Послал за вашею женой и жду,

Чтоб на прием проситься к Дездемоне.

Яго

Я вам ее немедленно пришлю

И уведу зачем-нибудь Отелло.

Вам будет легче говорить вдвоем.

Кассио

Премного благодарен вам за помощь.

Яго уходит.

Любезней человека не встречал.

А как он бескорыстен!

Входит Эмилия.

Эмилия

С добрым утром.

Как мне вас жалко, лейтенант!

Но все, бог даст, уладится. Супруги

Все время говорят о вас. Она

Стоит за вас горой, а он нахмурен.

Он недоволен тем, что человек,

Которого вы ранили, на Кипре

Со связями и очень здесь любим.

По-моему, вас генерал отставил

Для вашей пользы. Он вас не забыл

И, только будет случай, восстановит.

Не вмешивайтесь, чтоб не повредить.

Кассио

Но я о том с самою Дездемоной

Хочу поговорить наедине.

Эмилия

Тогда со мной пойдемте. Я устрою.

Хоть душу всю выкладывайте ей.

Кассио

Весьма меня обяжете!

Уходят.

СЦЕНА 2

Комната в замке.

Входят Отелло, Яго и представители Кипра.

Отелло

Пакеты капитану передай.

Пусть кланяется от меня сенату.

А сам на укрепленья приходи,

Там и найдешь нас в сборе.

Яго

Не замедлю.

Отелло

Угодно ли вам будет, господа,

Пожаловать со мной на батарею?

Представители

Мы вас сопровождаем, генерал.

Уходят.

СЦЕНА 3

Сад в замке.

Входят Дездемона, Кассио и Эмилия.

Дездемона

Поверьте, милый Кассио, для вас

Я сделаю, что в силах.

Эмилия

Постарайтесь.

Мой муж от огорченья сам не свой,

Как будто с ним беда, а не с другими.

Дездемона

Вот это доброта так доброта!

Но, Кассио, не сомневайтесь, милый:

Я знаю, я вас с мужем помирю.

Кассио

За это, что б со мною ни случилось,

Я буду вашим преданным слугой.

Дездемона

Благодарю. Отлично это знаю.

Вы любите Отелло. Вы давно

Его узнали. Верьте, ваша ссора

Продолжится не дольше, чем того

Потребует политика.

Кассио

А если

Политика продлится без конца?

Для этого всегда найдется пища.

Судите сами: должность заместят,

Отсутствие мое войдет в привычку,

И о моем усердье генерал

Не вспомнит больше.

Дездемона

Этого не будет.

В присутствии Эмилии клянусь,

На вашу должность никого не примут.

Она за вами, слово вам даю.

Я раньше не отстану от Отелло.

Увидите, я в школу превращу

Его постель, а стол — в исповедальню.

Вы будете припевом ко всему,

О чем не заведем мы разговора.

Приободритесь, Кассио. Скорей

Ходатай ваш умрет, а не отступит.

Эмилия

Сударыня, вернулся генерал.

Кассио

Я удаляюсь, сударыня.

Дездемона

Не надо.

Останьтесь. Мы поговорим при вас.

Кассио

Нет, я в неподходящем настроенье.

В другое время. Лучше не сейчас.

Дездемона

Ну, ладно, поступайте, как хотите.

Кассио уходит. Входит Отелло с бумагами и Яго.

Яго

Не нравится мне это.

Отелло

Ты о чем?

Что ты бормочешь?

Яго

Ничего. Пустое.

Отелло

Не Кассио ли это только что

Ушел от Дездемоны?

Яго

Быть не может!

Как пойманный воришка? Нет, не он.

Он вида вашего б не испугался.

Отелло

Я все ж думаю, что это он.

Дездемона

Ну, как дела, мой друг? Я говорила

Сейчас с одним просителем. Бедняк

Томится тем, что ты его уволил.

Отелло

Какой проситель?

Дездемона

Как? Твой лейтенант.

Послушай, если что-нибудь я значу,

Сейчас же помирись с ним. Либо он

Вернейший из твоих друзей на свете,

Случайно оплошавший, либо я

Совсем не разбираюсь в честных лицах.

Пожалуйста, прими его назад.

Отелло

Так это он ушел сейчас отсюда?

Дездемона

Такой убитый, что со стороны

Подавлена и я его печалью.

Верни его на службу.

Отелло

Не сейчас.

Дездемона

Ну так когда же?

Отелло

Скоро, очень скоро.

Дездемона

За ужином сегодня?

Отелло

Нет еще.

Дездемона

Так завтра утром? Или за обедом?

Отелло

Я завтра ухожу. Я приглашен

Обедать к офицерам гарнизона.

Дездемона

Так завтра вечером? Во вторник днем?

Ну, вечером во вторник? В среду утром?

Ты только назови точнее день,

И чтобы срок не превышал трех суток.

Я знаю, надо показать пример,

Чтоб восторжествовала дисциплина.

Но он ведь сознает свою вину,

Которая, по совести, ничтожна.

Ну так скажи, когда ему прийти?

Я попросту удивлена, Отелло.

Не представляю, чтобы ты просил

О чем-нибудь, а я бы отказала

Или так долго мешкала в ответ.

А речь о ком? О Кассио! Том самом

Приятеле и дружке жениха,

Который так нас поженить старался,

И вспыхивал, и за тебя стоял,

Когда я осуждать тебя решалась.

И надо тратить столько слов и сил

На очевидность?

Отелло

Хорошо. Довольно.

Пускай приходит. Все равно когда.

Как отказать тебе?

Дездемона

Не вздумай только,

Что это жертва. Дело не во мне.

Я попросить могла бы с тем же правом,

Чтоб ты надел перчатки, закусил

И, выходя, оделся потеплее.

Нет, если я когда-нибудь решу

Твою любовь подвергнуть испытанью,

Я что-нибудь назначу потрудней.

А это что!

Отелло

Я отказать не в силах.

Ну, а теперь я занят. Извини.

Оставь меня, пожалуйста, на время.

Дездемона

Изволь. Не буду спорить. Будь здоров.

Отелло

Спасибо. Я приду сию минуту.

Будь счастлива.

Дездемона

Эмилия, пойдем.

Располагай собою как угодно.

Я подчиняюсь.

(Уходит с Эмилией.)

Отелло

Радость ты моя!

Пусть суждена мне гибель, скрыть не в силах:

Люблю тебя, и если разлюблю,

Наступит хаос.

Яго

Генерал, скажите…

Отелло

Да, Яго. Что?

Яго

Скажите, генерал,

Знал Кассио о вашем увлеченье

До вашей свадьбы?

Отелло

Знал. Конечно знал.

А что такое?

Яго

Так, соображенья.

Хочу сличить их, вот и все.

Отелло

Сличить?

Яго

Он с нею был знаком до вас?

Отелло

Конечно.

И между нами выступал не раз

Посредником.

Яго

Посредником?

Отелло

Конечно.

А что дурного в этом? Разве он

Не стоил этого доверья?

Яго

Стоил.

Отелло

И оправдал, как видишь.

Яго

Оправдал.

Отелло

Так чем ты озабочен?

Яго

Озабочен?

Отелло

Да что с тобою? Что ты задолбил

И повторяешь все за мной, как эхо?

В чем дело? Так ли мысль твоя страшна,

Что ты ее боишься обнаружить?

Столкнулись с Кассио — нехорошо.

Меня он сватал к ней — опять неладно!

Что у тебя в уме? Ты морщишь лоб,

Как будто в черепе твоем запрятан

Какой-то ужас. Если ты мне друг,

Открой мне все.

Яго

Надеюсь, вам известно,

Как я вам предан?

Отелло

Именно затем,

Что мне известно, как ты прям и честен

И слов не стал бы на ветер бросать,

Пугают так меня твои намеки.

Полуслова — язык клеветника,

Но у порядочного человека

Такие недомолвки — крик души,

Которая не вынесла молчанья.

Яго

Мне Кассьо честным кажется.

Отелло

И мне.

Яго

Все быть должны, чем кажутся.

Отелло

Бесспорно.

Яго

Вот Кассио и честный человек.

Отелло

Нет, так нельзя. На что ты намекаешь?

Ты что-то знаешь. Без обиняков!

Все худшее, что ты таишь, — наружу!

Яго

Повиноваться старшим, генерал, —

Долг воина, но оглашать догадки

Не входит и в обязанность раба.

Сказать, что думаешь? А если мысли

Кощунственны и ложны, точно грязь

В святилище или в суде неправда?

Отелло

Ты губишь друга, если сознаешь,

Что он в беде, и не предупреждаешь.

Яго

Оставьте. У меня несчастный нрав:

Повсюду в жизни чудятся мне козни.

Для вас спокойней будет и верней

Мои слова оставить без вниманья.

Несовместимо с совестью, умом,

Неосторожно, неблагоразумно

Вас посвящать во все, чем полон я

Из мнительности.

Отелло

Говори яснее.

Яго

Нетронутое имя, генерал,

Для женщин и мужчин всего дороже.

Кто тащит деньги — похищает тлен.

Что деньги? Были деньги, сплыли деньги.

Они прошли чрез много тысяч рук.

Иное — незапятнанное имя.

Кто нас его лишает, предает

Нас нищете, не сделавшись богаче.

Отелло

Во имя неба, говори ясней!

Яго

Хотя б вы сердце мне руками сжали,

Не буду, не могу и не хочу.

Отелло

Так вот как!

Яго

Ревности остерегайтесь,

Зеленоглазой ведьмы, генерал,

Которая смеется над добычей.

Блаженны потерпевшие мужья,

Которые все знают и остыли

К виновницам позора. Но беда,

Когда догадываешься и любишь,

Подозреваешь и боготворишь.

Отелло

Да, это ад.

Яго

Бедняк, довольный жизнью,

Владеет состояньем. Но богач

Который ждет все время разоренья,

Раздет до нитки. Господи, спаси

От ревности моих друзей и близких!

Отелло

Постой. Зачем ты это говоришь?

Ты думаешь, я жизнь бы мог заполнить

Ревнивыми гаданьями? О нет.

Я все решил бы с первого сомненья.

Что я, козел, чтоб вечно вожделеть

И, растравляясь призраком измены,

Безумствовать, как ты изобразил?

О нет, меня не сделает ревнивцем

Признанье света, что моя жена

Красива, остроумна, хлебосольна,

Умеет общество занять, поет

И пляшет. Если хороша основа,

То и придатки эти хороши.

Я также не страдал бы от сравненья

Моей невзрачности с ее красой:

Видала, думаю, что выбирала.

Нет, Яго, я сначала посмотрю,

Увижу что-нибудь, проверю,

А выясню, до ревности ли тут?

Тогда прощай любовь, прощай и ревность.

Яго

Я очень рад и докажу теперь

Вам преданность свою гораздо шире.

Улик покамест нет, но мой совет —

Следите за женой и лейтенантом,

Без вспышек страсти, трезво, вот и все.

Я б не хотел, чтоб вашей добротою

Играли за спиною вам во вред.

Я вдоволь изучил венецианок!

Лишь небу праведному видно то,

Чего мужья их не подозревают.

Стыда в них нет, лишь след бы замести.

Отелло

Ты вот о чем!

Яго

А что ж, супруга ваша

Другая, полагаете? Она

Отца ввела пред свадьбой в заблужденье:

Сгорала к вам любовью, а сама

Прикидывалась, что терпеть не может.

Отелло

Да, это так.

Яго

Вот я и говорю:

Когда до брака так она хитрила,

Что дело представлялось колдовством,

Что ж после брака? Впрочем, извините.

Куда меня признанья завлекли!

Отелло

Нет, нет, спасибо!

Яго

К сожаленью, вижу,

Я этим вас немного огорчил.

Отелло

Ничуть, нисколько.

Яго

Огорчил, конечно.

Но сделал это слепо вас любя.

Во всяком случае, не забывайте:

В моих словах нет ровно ничего,

Что позволяло б делать заключенья

И придавать им слишком точный смысл.

Отелло

Не бойся.

Яго

Это было бы ошибкой.

Прошу заметить, Кассио — мой друг.

Нет, генерал, вас это огорчило.

Отелло

Что, собственно? Я в чистоте жены

Еще не усомнился.

Яго

Слава богу.

Пошли господь здоровья ей и вам!

Отелло

И все же, уклоненья от природы…

Яго

Вот именно. Примеры под рукой.

Естественно ли это отчужденье

От юношей ее родной страны?

Не поражают ли в таких примерах

Черты порока, извращенья чувств?

Я это отношу не к Дездемоне,

О ней определенных данных нет.

Но есть опасность, как бы, отрезвевши

И сравнивая вас и земляков,

Она не пожалела.

Отелло

До свиданья.

Ступай. Узнаешь больше, сообщи.

Вели жене следить за Дездемоной.

Прощай, прощай.

Яго

(уходя)

Прощайте, генерал.

Отелло

Зачем женился я? Мой сторож чести

Гораздо больше знает, чем сказал.

Яго

(возвращаясь)

А главное, не надо углубляться

В вопросы эти дальше, генерал.

Все предоставьте времени. Взысканья

Я с Кассио пока бы не снимал.

Он превосходный офицер, конечно,

Но я его держал бы в стороне,

Чтоб наблюдать за ним на расстоянье.

Следите, как проявит госпожа

Свое участье в судьбах лейтенанта.

А в заключенье должен повторить:

Я по натуре склонен к ложным страхам.

Наверно, я хватаю через край.

Не думайте о Дездемоне плохо.

Отелло

Не беспокойся, я себя сдержу.

Яго

Еще раз до свиданья.

(Уходит.)

Отелло

Этот малый

Кристальной честности и знает толк

В вещах и людях. Если это правда

И будут доказательства, что ты

Дичаешь, мой неприрученный сокол,

Прощай, лети, я путы разорву,

Хотя они из нитей сердца сшиты.

Я черен, вот причина. Языком

Узоров не плету, как эти франты.

Я постарел. Но что я говорю!

Я потерял ее, и я обманут.

Мне может только ненависть помочь.

О ужас брачной жизни! Как мы можем

Считать своими эти существа,

Когда желанья их не в нашей воле?

Я б предпочел быть жабою на дне

Сырого подземелья, чем делиться

Хоть долею того, что я люблю.

Высокое неприложимо в жизни.

Все благородное обречено.

Неверность будет лгать, а верность верить.

Возвращаются Дездемона и Эмилия.

Но вот и Дездемона. Если так

Глядит притворство, небеса притворны.

Я этому поверить не могу.

Дездемона

Отелло, что с тобой? Пора обедать,

Все собрались, и гости ждут тебя.

Отелло

Прости меня.

Дездемона

Ты говоришь так тихо!

Ты нездоров?

Отелло

Да, голова болит.

Дездемона

Все оттого, что ты недосыпаешь.

Дай обмотаю голову платком,

И все пройдет.

Отелло

Он слишком мал. Не надо.

Отстраняет платок, она роняет его.

Пойдем.

Дездемона

Жаль, что тебе нехорошо.

Отелло и Дездемона уходят.

Эмилия

Я рада, что нашла ее платок,

Который подарил ей мавр на свадьбу.

Мой муж все просит — укради его,

Но госпожа, по настоянью мавра,

Платок все время держит при себе

И говорит с ним и его целует.

Вот я теперь сниму с него узор,

По просьбе Яго. Небесам известно,

Какая до платка ему нужда.

Пусть радуется. В этом нет труда.

Возвращается Яго.

Яго

Ты тут одна? Зачем ты тут торчишь?

Эмилия

Оставь ворчать. Есть для тебя вещица.

Яго

Уж я воображаю!

Эмилия

Угадай!

Яго

Вещица эта — глупая супруга.

Эмилия

Вот как? И это все? А что ты дашь

За этот платок в вознагражденье?

Яго

Какой платок?

Эмилия

Какой платок? Платок,

Подаренный Отелло Дездемоне,

Который ты просил меня украсть.

Яго

И ты украла?

Эмилия

Нет, он, видно, выпал

У ней из рук. Я с полу подняла.

Яго

Давай сюда скорее. Молодчина!

Эмилия

Скажи, зачем ты требовал его

Без отступа?

Яго

(вырывая платок)

Тебе какое дело?

Эмилия

Не трогай лучше, знаешь, Госпожа

Сойдет с ума, узнавши о пропаже.

Яго

Помалкивай, что ты его нашла.

Он мне для дела очень нужен. Выйди.

Эмилия уходит.

Подброшу Кассио. Пусть свой платок

Увидит мавр в квартире лейтенанта.

Ревнивца убеждает всякий вздор,

Как доводы Священного писанья.

Сразит и этот. Мавра не узнать,

Так действует уже моя отрава.

Сомненья разгораются не вдруг,

А медленно, как сера под землею.

Возвращается Отелло.

Вот он идет. Уже ему ни мак,

Ни сонная трава, ни мандрагора,

Ничто, ничто не восстановит сна,

Которым спал он нынешнею ночью.

Отелло

Как! Изменять!

Яго

Довольно, генерал.

Оставьте эти мысли.

Отелло

Сгинь! Исчезни!

Ты жизнь мою в застенок обратил.

Пускай меня и больше б обманули,

Да я б не знал.

Яго

Нет, что вы, генерал!

Отелло

Часы, когда она принадлежала

Другому, не заботили меня.

Я их не видел и о них не ведал

И в следующую за ними ночь

Спал сладко с ней, спокоен был и весел.

Я на губах у ней не находил

Осадка Кассиевых поцелуев.

Тот не ограблен, кто не сознает,

Что он ограблен.

Яго

Это грустно слышать.

Отелло

Я был бы счастлив, если б целый полк

Был близок с ней, а я не знал об этом.

Прощай, покой! Прощай, душевный мир!

Прощайте армии в пернатых шлемах,

И войны — честолюбье храбрецов

И ржущий конь, и трубные раскаты,

И флейты свист, и гулкий барабан,

И царственное знамя на парадах,

И пламя битв, и торжество побед!

Прощайте, оглушительные пушки!

Конец всему — Отелло отслужил.

Яго

Неужто, генерал!

Отелло

Мерзавец, помни:

Ее позор ты должен доказать!

Вещественно, мерзавец, помни это!

А то, клянусь бессмертием души,

Собакой лучше бы тебе родиться,

Чем гневу моему давать ответ.

Яго

Вот до чего дошло!

Отелло

Дай мне увидеть

Ее вину иль так в ней убеди,

Чтоб места не осталось для сомненья.

Удостоверь, не то беда тебе.

Яго

Мой генерал…

Отелло

А если ты порочишь

Ее безвинно, мучая меня,

То больше не молись. Греши без страха

И не раскаивайся. Громозди

Злодейство на злодейство. Перед этим

Должно все побледнеть, и уж ничто

Твоих грехов не увеличит больше.

Яго

Вы слышите, святые небеса!

Вы человек иль нет? Где ваше сердце!

Бог с вами и со службой. Ухожу.

Дурак я, что полез с своею правдой,

Чтоб град упреков выслушать в ответ.

О лживый мир! Полезная наука.

Опасно людям правду говорить.

Я больше мыслей никогда не выдам,

Когда они ведут к таким обидам.

Отелло

Постой. На вид ты должен быть правдивым.

Яго

На вид мне следовало быть умней.

Правдивостью спасиба не заслужишь.

Отелло

Должно быть, Дездемона мне верна,

А может, нет. Ты мне не лгал, должно быть,

А может, лгал. Я требую улик.

Ее безукоризненное имя

Луны белее было, а теперь

Черно, как я, от твоего доноса.

Я жажду ясности. На свете есть

Ножи, костры, колодцы, петли, яды.

Я не прощу. Но мне недостает

Уверенности.

Яго

Вижу, вы в волненье.

Душой скорблю, что я тому виной.

Так вы хотите ясности, сказали?

Отелло

Хочу? Нет, больше, я ее добьюсь.

Яго

Но как, скажите? Что такое ясность?

Хотите ли вы подглядеть тайком,

Когда он с нею будет обниматься?

Отелло

Смерть и проклятье!

Яго

Нелегко людей

Застать за этим делом. Пожелаем,

Чтоб, кроме них, ничей досужий взгляд

Не падал никогда на их объятья.

Тогда как быть? Как их поймать? Они

Не пара обезьян, не волк с волчицей.

Таких улик в моем запасе нет,

Но косвенные данные в наличье,

И вы всегда их можете иметь.

Отелло

Они должны быть неопровержимы!

Яго

Невыгодная роль, но я креплюсь.

Я сам зашел из дружбы так далеко.

Так вот. Я как-то с Кассио лежал

На койке. У меня болели зубы.

Я спать не мог. Беспечный ветрогон

Во сне всегда выбалтывает тайны.

Таков и Кассио. И слышу я:

"Поосторожней, ангел Дездемона.

Нам надобно таить свою любовь".

Он крепко сжал мне руку9 и со страстью

Стал целовать, как будто с губ моих

Срывал он с корнем эти поцелуи,

И положил мне ногу на бедро.

Потом, вздохнув, пролепетал: "О горе!

Зачем ты в руки мавра отдана!"

Отелло

Чудовищно! Чудовищно!

Яго

Ведь это

Во сне происходило.

Отелло

Но в каком!

Как уличает это сновиденье!

Яго

Особенно в ряду других улик.

Отелло

Я разорву злодейку!

Яго

Хладнокровней.

Еще мы не наткнулись ни на что.

Быть может, наши подозренья ложны.

Вы не видали у нее платка,

Расшитого цветами земляники?

Отелло

Я ей его на свадьбу подарил.

Яго

Ах, вот как? Я не знал. Но дело вот в чем:

Я видел, Кассио платком

Сегодня утирал свой подбородок.

Отелло

О, если это тот…

Яго

Тот иль не тот,

Платок — ее, и это лишний довод

В придачу к тем, которые слабей.

Отелло

О, если б раб жил тысячею жизней!

Для полной мести мало мне одной.

Теперь я вижу, это правда, Яго.

Гляди, я дую на свою ладонь

И след любви с себя, как пух сдуваю.

Развеяна. Готово. Нет ее.

О ненависть и месть, со мною будьте

И грудь раздуйте мне шипеньем змей!

Яго

Спокойней. Тише.

Отелло

Крови, крови, крови!10

Яго

Еще вы передумаете.

Отелло

Нет.

Нет, Яго, никогда! Как в Черном море

Холодное теченье день и ночь

Несется неуклонно к Геллеспонту11,

Так и кровавым промыслам моим

До той поры не будет утоленья,

Пока я в мщенье их не изолью.

(Становится на колени.)

Клянусь тобой, мерцающее небо:

В святом сознанье этих страшных слов,

Даю обет расплаты.

Яго

Не вставайте.

(Тоже становится на колени.)

Вы все свидетели, огни планет,

Кружащиеся в небесах, что Яго

Себя, свой ум и руки отдает

На службу оскорбленному Отелло.

Я все беспрекословно совершу,

Что скажете, вплоть до пролитья крови.

Оба встают.

Отелло

Союзник мой, я не благодарю,

Но сразу же ловлю тебя на слове:

Чтобы в три дня, не позже, я узнал

О смерти Кассио.

Яго

Мой друг погублен.

Приказ свершен. Но ей оставьте жизнь.

Отелло

О нет, проклятье ей, гулящей твари!

Проклятье ей! Не покидай меня.

Пойдем обсудим, как бы поскорее

Прикончить дьяволицу. Ты теперь

Мне будешь лейтенантом.

Яго

Ваш навеки.

Уходят.

СЦЕНА 4

Перед замком.

Входят Дездемона, Эмилия, шут.

Дездемона

Не скажешь ли, голубчик, где живет лейтенант Кассио?

Шут

Не скажу.

Дездемона

Что так?

Шут

Он человек военный, а это народ бедовый. Поди узнай, как на него потрафить. Это военный секрет.

Дездемона

Что же тогда делать?

Шут

Не скажу. Это тоже военная тайна.

Дездемона

Не возьмешься ли ты разыскать его и передать ему кое-что на словах?

Шут

Отчего же! Это в пределах человеческих возможностей.

Дездемона

Скажи, чтобы он пришел сюда. Я склонила генерала в его пользу, и есть надежда, что все уладится.

Шут уходит.

Куда, Эмилия, могла девать

Я свой платок?

Эмилия

Сударыня, не знаю.

Дездемона

Охотней потеряла б кошелек,

Набитый золотыми. Но, по счастью,

Отелло — умница и не похож

На пошляков-ревнивцев. Чтоб иначе

Подумал он?

Эмилия

Отелло не ревнив?

Дездемона

Конечно, нет. Тропическое солнце

Все эти недостатки выжгло в нем.

Эмилия

Вот он идет.

Дездемона

Не дам ему покоя,

Покамест Кассио он не простит.

Входит Отелло.

Ну, как тебе?

Отелло

Мне лучше.

(В сторону.)

Я не в силах

Притворствовать. — Как поживаешь ты?

Дездемона

Спасибо, превосходно.

Отелло

Дай мне руку.

Какая влажная!

Дездемона

Ее пока

Ни годы, ни заботы не сушили.

Отелло

Такая влажность — несомненный знак

Уступчивости и любвеобилья.

Горячая, горячая рука

И — влажная.12 Такую руку надо

Смирять молитвой, строгостью, постом

И умерщвленьем плоти. В ней есть дьявол.

Он бесится и выделяет пот.

Рука, которая готова сыпать

Подарками.

Дездемона

Ты вправе так сказать:

Я сердце в ней свое тебе вручила.

Отелло

Хорошая и щедрая рука!

Встарь руку отдавали вместе с сердцем,

А в наши дни лишь руки отдают.

Дездемона

Мне трудно продолжать в подобном духе.

Как обещание твое, скажи?

Отелло

Какое обещание, голубка?

Дездемона

Я Кассио велела разыскать

И привести к тебе для примиренья.

Отелло

Меня сегодня насморк одолел.

Дай мне платок.

Дездемона

Пожалуйста.

Отелло

Не этот.

Ты знаешь, тот.

Дездемона

Его со мною нет.

Отелло

Действительно?

Дездемона

Действительно.

Отелло

Печально.

Платок достался матушке моей

В подарок от ворожеи-цыганки.

Та уверяла, что, пока платок

У матери, он к ней отца привяжет

И сохранит ей красоту. Когда ж

Она его отдаст иль потеряет,

Отец к ней должен охладеть

И полюбить другую. Перед смертью

Мать отдала платок мне, завещав

Дать в будущем его своей невесте.

Я так и сделал. Береги платок

Заботливее, чем зеницу ока.

Достанься он другим иль пропади,

Ничто с такой бедою не сравнится.

Дездемона

Неужто?

Отелло

Правда. Он из волокна

С магическими свойствами. Сивилла,

Прожившая на свете двести лет,

Крутила нить в пророческом безумье.

Волшебная таинственная ткань

Окрашена могильной краской мумий.

Дездемона

Неужто это правда?

Отелло

Говорят.

Дездемона

Так лучше бы его я не видала!

Отелло

Ага! А что так?

Дездемона

Что ты говоришь

Со мною так стремительно и дико?

Отелло

Платок потерян? Где он? Говори.

Дездемона

О боже!

Отелло

Говори.

Дездемона

Нет, не потерян.

А если потеряла, что тогда?

Отелло

Как, что тогда?

Дездемона

Платка я не теряла.

Отелло

Так принеси его и покажи.

Дездемона

Могу, но после. Это отговорки,

Чтобы о Кассио не говорить.

Прими обратно Кассио на службу.

Отелло

Так принеси платок. Мне в этом всем

Мерещится недоброе.

Дездемона

Послушай,

Ты никого достойней не найдешь.

Отелло

Платок!

Дездемона

Давай о Кассио сначала.

Отелло

Платок!

Дездемона

Он трудности делил с тобой

И на слепой любви к тебе построил

Всю жизнь свою.

Отелло

Платок!

Дездемона

Нет, так нельзя!

Отелло

Прочь с глаз моих!

(Уходит.)

Эмилия

И это не ревнивец?

Дездемона

Таким его я вижу в первый раз.

В платке, наверно, правда что-то скрыто.

Я просто вне себя, что он пропал.

Эмилия

Живешь два года с мужем, не узнаешь.

Мужчина — брюхо, женщина — еда.

Он жрет тебя и жрет, и вдруг отрыжка.

Вот Кассио и Яго.

Входят Кассио и Яго.

Яго

Без нее

Не обойтись. Вот, легки на помине,

Немного понастойчивее с ней.

Дездемона

Что скажете мне, Кассио?

Кассио

Все то же.

Пожалуйста, вступитесь, госпожа.

Мне не житье, пока я не оправдан

Единственным, кто мне дороже всех.

Ужасна неизвестность. Если грех мой

Так тяжек, что его не искупить

Ни прошлою, ни будущею службой,

Пускай мне скажут. Твердо это знать

Мне будет некоторым облегченьем.

Я волей-неволей примирюсь

И счастья поищу в другом призванье.

Дездемона

Мой благородный Кассио, увы!

На мавра потеряла я влиянье.

Мой муж с недавних пор не прежний муж.

Он изменился. Это превращенье

Так велико, что только внешний вид

Еще мне говорит, что он — Отелло.

Пусть ангел мой хранитель за меня

Так молится, как мужа я молила

За вас, но он лишь гневался в ответ.

Немного потерпите. Все, что можно,

Я сделаю, и больше чем могу.

Я думаю, что этого довольно.

Яго

Он сердится?

Эмилия

Он только что ушел

В каком-то непонятном раздраженье.

Яго

Он сердится? Я видел, как пред ним

Взлетело несколько солдат на воздух

И в десяти шагах от нас ядро

Ударило в его родного брата.

Но духа он и тут не потерял.

И если он не стал владеть собою,

То, видимо, на то причины есть.

Пойду поговорю с ним.

Дездемона

Сделай это.

Яго уходит.

Быть может, из Венеции письмо

Или на Кипре заговор открылся,

Но неприятности или дела

В нем облаком затмили ясность мысли.

Мы раздражаемся по пустякам,

Когда задеты чем-нибудь серьезным.

Бывает, палец заболит, и боль

Передается остальному телу.

Мужья не боги, требовать от них

Вниманья, как от женихов, нет смысла.

Брани меня, Эмилия, за то,

Что я его напрасно осуждала.

Я ошибалась. Он не виноват.

Эмилия

Дай бог, чтоб это были в самом деле

Заботы службы, а не ревность к вам.

Дездемона

Я повода ему не подавала.

Эмилия

Ревнивым в этом надобности нет.

Ревнуют не затем, что есть причина,

А только для того, чтоб ревновать.

Сама собой сыта и дышит ревность.

Дездемона

Да обойдет Отелло этот бич!

Эмилия

Помилуй бог!

Дездемона

Пойду его проведать.

Вы, Кассио, тут будьте под рукой.

Как раз, быть может, подвернется случай,

Я наконец его уговорю.

Кассио

Покорнейше вам благодарен.

Дездемона и Эмилия уходят.

Входит Бьянка.

Бьянка

Здравствуй,

Дружище Кассио!

Кассио

Какими ты

Судьбами, здесь красавица Бьянка?

Я собирался только что к тебе.

Бьянка

А я к тебе. Но слыханное ль дело?

Исчезнуть на семь дней и семь ночей!

Ушел и как сквозь землю провалился.

А шутка ли — сто шестьдесят часов!

Кассио

Прости меня, Бьянка. Я был занят.

Живу не сладко. Чуть освобожусь,

Мы это наверстаем. Вот, Бьянка,

(давая ей платок Дездемоны)

Пожалуйста, такой же вышей мне.

Бьянка

Откуда это? Новая подруга?

Так вот ты с кем неделю пропадал?

Теперь мне все понятно, все понятно.

Кассио

Брось тотчас к черту свой ревнивый бред.

Платок от женщины, уж ты решила?

Нет, Бьянка, нет.

Бьянка

Откуда ж он тогда?

Кассио

Не знаю сам. Он у меня валялся.

Мне нравится узор. Сними его,

Пока платка обратно не спросили.

Ну, а теперь оставь меня.

Бьянка

Зачем?

Кассио

Да я тут дожидаюсь генерала

И в женском обществе бы не хотел

Ему попасться.

Бьянка

Это что за новость?

Кассио

Не думай, что тебя я не люблю.

Бьянка

Вот именно, как этого не думать?

Пройдись со мною несколько шагов.

Ты вечером ко мне придешь сегодня?

Кассио

Далеко проводить я не могу.

Мне встреча здесь назначена по делу.

А вечером приду.

Бьянка

Не обмани.

Я скромная, довольствуюсь, чем можно.

Уходят.

АКТ IV

СЦЕНА 1

Кипр. Перед замком.

Входят Отелло и Яго.

Яго

Вы так считаете!

Отелло

А как же, Яго?

Яго

Что поцелуй тайком…

Отелло

Обман и грязь.

Яго

И голой с другом полежать в постели

В границах добродетели нельзя?

Отелло

В границах добродетели раздевшись!

Зачем так сложно и так тяжело

Хитрить пред чертом и морочить небо!

Яго

Когда не происходит ничего,

То это все простительная вольность.

Но перейдемте к случаю с платком.

Отелло

Да, да.

Яго

Он мой. Я дал его жене в подарок.

Отелло

Ну, ну.

Яго

Теперь он стал ее. Она вольна

Отдать его кому-нибудь другому.

Отелло

Честь — это тоже собственность ее.

Она вольна располагать и этим?

Яго

Честь — это призрак. Честь — другой вопрос.

Честь — то, чего у многих не бывает.

Из хвастающих ею. Но платок…

Отелло

Хочу забыть, а ты напоминаешь!

Как ворон над жилищем, где чума,

Так это слово в памяти витает.

Ты говоришь, платок мой у него?

Яго

В том нет беды.

Отелло

Но в этом нет и счастья.

Яго

Зачем значенье придавать тому,

Что без стыда наглец и соблазнитель,

У женщины добившись своего,

Трубит повсюду о своей победе?

Отелло

Он вслух о ней болтал?

Яго

Болтал.

Отелло

Что? Что?

Яго

То, от чего всегда он отречется.

Отелло

Но все-таки.

Яго

Он говорил…

Отелло

Итак?

Яго

Что он лежал…

Отелло

С кем? С ней?

Яго

Да. Нет. Увольте.

Отелло

Лежал. Прижимался. Он ее бесславит. И в каких выражениях! Прижимался. Это мерзость. Платок. Заставить сознаться. Платок. Заставить сознаться и повесить. Нет, сначала повесить, а затем заставить сознаться. Я весь дрожу. Не поддаваться этой помрачающей боли без проверенных сведений! Боже, как я подумаю!.. Носы, уши, губы. Тьфу! Я падаю. Заставить сознаться. О, дьявол! (Падает без чувств.)

Яго

Хвалю, мое лекарство. Действуй, действуй!

Так ловят легковерных дураков.

Так женщин незапятнанных порочат. —

Очнитесь, успокойтесь, генерал!

Входит Кассио.

Любуйтесь, лейтенант.

Кассио

Что с ним случилось?

Яго

Да видите, падучая опять.

Второй припадок в продолженье суток.

Кассио

Виски потрите.

Яго

Нет, избави бог.

Болезнь должна идти своим порядком,

А то несчастный с пеной на губах

Начнет беситься. Он пошевелился.

Ступайте. Он сейчас придет в себя.

Чуть я освобожусь, мне надо с вами

Потолковать.

Кассио уходит.

Что с вами, генерал?

Вы шишки не набили?

Отелло

Ты смеешься?

Яго

Нет. Я — над вами? Боже упаси!

Переносите по-мужски обиду.

Отелло

Рога — отличье чудищ и зверей.

Яго

Немало же тогда зверей и чудищ

Средь наших населенных городов.

Отелло

Так это правда? Он не отрицает?

Яго

Мужайтесь, генерал. Вы не один.

Любой женатый — в вашем положенье.

Мильоны спят на проходных дворах,

Которые зовутся брачным ложем.

Вам легче: вы без розовых очков.

Какое издевательство природы —

С развратницами нас соединять

И заставлять нас верить в их невинность!

Нет, если так, то я желаю знать

Про свой позор и что с женой мне делать.

Отелло

Ты умница. Ты совершенно прав.

Яго

Я вот что придумал. Я вас спрячу,

Но хватит ли у вас на это сил?

Во время вашего припадка — к слову,

Нехорошо так распускать себя —

Явился Кассио. Я догадался

Услать его и объяснил, как мог,

Ваш обморок. Но он сейчас вернется.

Хотите, заведу с ним разговор?

Хотите, незаметно посмотрите

На выражение его лица,

Улыбочки, злорадство и презренье

К той, о которой будет речь? Я вновь

Его заставлю повторять сначала,

Давно ль и сколько раз, где и когда

Бывал он близок с вашею женою.

Увидите ужимки. — Черт возьми,

Нельзя ли поспокойнее, однако!

Ведь если дальше так пойдет,

Я просто уважать вас перестану.

Отелло

Я обещаю все перенести,

Зато потом не буду знать пощады.

Яго

Всему свой срок. Вам прятаться пора.

Отелло прячется.

Под видом россказней о Дездемоне

Я Кассио про Бьянку расспрошу.

Особа эта шлюха по призванью

И этим зарабатывает хлеб.

Она пылает к Кассио любовью

По роковой судьбе таких девиц.

Всю жизнь она обманывала многих,

Чтоб быть обманутой одним.

О ней без смеха он не может слышать.

Вот он идет.

Входит Кассио.

Когда дурак заржет,

Отелло просто на стену полезет,

В ревнивом ослепленье отнеся

Смех и развязность Кассьо к Дездемоне. —

Что слышно, лейтенант?

Кассио

Одна печаль.

И я не лейтенант, как вы сказали.

Яго

Но будете. Просите госпожу.

Вот если б званья возвращала Бьянка,

Ждать не пришлось бы.

Кассио

Ждать бы не пришлось.

Отелло

(в сторону)

Скажи пожалуйста, уже смеется!

Яго

Она в вас до безумья влюблена.

Кассио

Да, влюблена, мне кажется, безумно.

Отелло

(в сторону)

Не отрицает и не может скрыть.

Яго

Скажите правду, Кассио…

Отелло

(в сторону)

Он просит

Порассказать подробней. Хорошо.

Яго

Вы собираетесь на ней жениться?

Она так уверяет.

Кассио

Ха-ха-ха!

Отелло

(в сторону)

Смеешься? Торжествуй. Ты пожалеешь.

Кассио

Жениться! Вот умора! На такой!

Еще я, слава богу, не рехнулся.

Ха-ха-ха!

Отелло

(в сторону).

Так, так, так. Дорого тебе обойдется этот смех.

Яго

Ей-богу, ходит слух, что вы на ней женитесь.

Кассио

Какое вранье!

Яго

Зачем мне врать?

Отелло

(в сторону)

Словно меня нет на свете!

Кассио

Дура сама это распространяет. Она в это верит на основании своих собственных чувств. Я ей ничего не обещал.

Отелло

(в сторону).

Яго делает мне знаки. Сейчас он перейдет к делу.

Кассио

Да вот она была тут недавно. Она меня просто преследует. Как-то разговариваю я на берегу с несколькими венецианцами. Откуда ни возьмись, эта краля, и прыг ко мне на шею. Вот так! Ха-ха-ха! И вот так!

Отелло

(в сторону)

Наверное, он передразнивает, как она визжит: "О мой Кассио!"

Кассио

И плачет, и обнимает, и тащит с собой. Ха-ха-ха!

Отелло

(в сторону)

Теперь он показывает, как она увлекает его в мою спальню. О, я хорошо вижу твой нос, но пока еще не вижу нос собаки, которой я брошу его на съеденье!

Кассио

Надо будет поскорее расстаться с нею.

Яго

Глядите, ей-богу, вот она!

Кассио

Хорек ненасытный! И как надушилась!

Входит Бьянка.

Долго ли ты будешь бегать за мною?

Бьянка

Нет уж, извини. Побегают за тобой черт и его бабушка. Получай назад свой платок, окаянный! Дура я, что взяла его. Вышей ему такой же! Вы слыхали что-нибудь подобное? Нашел у себя в комнате и не знает чей. Так я и поверила! Какой-нибудь шлюхи память, а я буду снимать с него узор! Нет уж, пожалуйста!

Кассио

Что ты, ненаглядная Бьянка! Что ты, что ты!

Отелло

(в сторону)

Праведное небо, это мой платок!

Бьянка

Если хочешь, приходи сегодня ужинать со мной. А если не сегодня, приходи когда вздумаешь. (Уходит.)

Яго

Бегом, бегом за ней!

Кассио

Пожалуй, правда. Еще поднимет шум на улице.

Яго

Вы действительно пойдете ужинать к ней?

Кассио

Да, я думаю.

Яго

В таком случае, я приду тоже. Надо поговорить.

Кассио

Прекрасно! Только наверняка.

Яго

Посмотрим. Догоните ее.

Кассио уходит.

Отелло

(выступает вперед)

Яго, как мне убить его?

Яго

Как он гордится своей низостью! Вы заметили?

Отелло

О Яго!

Яго

А вы узнали платок?

Отелло

Это действительно мой?

Яго

Разумеется, ваш. Видите, как мало он ценит эту сумасбродку, жену вашу. Она дарит ему платок, а он отдает его своей сударушке.

Отелло

Я хотел бы убивать его девять лет подряд. Действительно, сумасбродка. Обольстительная! Божественная!

Яго

Вам пора забыть об этом.

Отелло

Да, Яго. Я хочу, чтобы она сгнила, пропала и была осуждена сегодня же ночью. Я не дам ей прожить дня. Сердце мое обратилось в камень. Ударишь — ушибешь об него руку. Все это так. Но не было на свете созданья более неотразимого. Ее место рядом с каким-нибудь повелителем мира, чтобы делить с ним жизнь и вдохновлять его.

Яго

Нет, думать так вам больше не годится.

Отелло

Чтоб ее черт побрал! Это верно. Я только вспоминаю. Какова рукодельница! А как понимает музыку! Ее пеньем можно приручить лесного медведя. Женщина неистощимого ума и воображения.

Яго

Тем, стало быть, хуже.

Отелло

О, в тысячу раз! И притом с такой способностью нравиться!

Яго

Даже слишком большою.

Отелло

Справедливо. Но ведь жалко, Яго! О, какая жалость, какая жалость!

Яго

Ну, если вам так жалко, выдайте ей доверенность на совершение дальнейших низостей. Дело только в вас. Никого это не касается.

Отелло

Я изрублю ее на мелкие кусочки. Обманывать меня!

Яго

Безобразница.

Отелло

И с кем! С моим подчиненным!

Яго

Тем более!

Отелло

Какой-нибудь отравы, Яго, сегодня же. Я не буду вступать с ней в объяснения, чтоб не поддаться ее обаянью. Так помни, сегодня же. Достанешь, Яго?

Яго

Зачем яд? Лучше задушите ее в постели, которую она осквернила.

Отелло

Хорошо. Хорошо. Знаешь, это справедливая мысль. Это мне нравится.

Яго

А расправиться с Кассио предоставьте мне. Ночью кое-что услышите.

Отелло

Великолепно!

Труба за сценой.

Что там за труба?

Яго

Известье из Венеции, наверно.

Вон Лодовико с вашею женой.

Входит Лодовико, Дездемона и свита.

Лодовико

Душой рад встрече, генерал.

Отелло

И я.

Лодовико

Привет вам от сенаторов и дожа.

(Подает ему письмо.)

Отелло

Почтительно целую их печать.

(Прикладывает к губам письмо, распечатывает и читает.)

Дездемона

С какими новостями, Лодовико?

Яго

Большое удовольствие и честь

На Кипре вас приветствовать.

Лодовико

Спасибо.

Как лейтенанта Кассио дела?

Яго

Он жив.

Дездемона

У лейтенанта с генералом

Большой разрыв. Надежда вся на вас.

Вы сблизите их.

Отелло

Ты такого мненья?

Дездемона

Не слышу.

Отелло

(читает)

"В исполненье привести

Немедленно".

Лодовико

Он к вам не обращался,

А погружен в приказ. Так между ним

И Кассио размолвка?

Дездемона

Да, к несчастью.

Я все б дала, чтоб вновь их помирить,

Такую к Кассио любовь питаю.

Отелло

Огонь и сера!13

Дездемона

Что ты говоришь?

Отелло

Ты что, в своем уме?

Дездемона

Какой сердитый!

Лодовико

Его расстроило письмо. Сенат

Велит ему в Венецию вернуться

И назначает Кассио на Кипр.

Дездемона

О, как я рада!

Отелло

Рада?

Дездемона

Что, мой милый?

Отелло

Я рад, что ты забыла всякий стыд.14

Дездемона

Забыла стыд. Отелло, милый?

Отелло

Дьявол!

(Ударяет ее.)

Дездемона

Ничем не заслужила!

(Плачет.)

Лодовико

Генерал,

В Венеции откажутся поверить!

Уж это слишком! Надо попросить

У ней прощенья. Дездемона плачет.

Отелло

О дьявол, дьявол! Если б земля

Давала плод от женских слез, то эти

Плодили б крокодилов. Сгинь, уйди!

Дездемона

(уходя)

Уйду, чтоб не сердить тебя.

Лодовико

Какая

Послушная! Верните, генерал,

Ее назад.

Отелло

Сударыня!

Дездемона

Мой милый?

Отелло

Ну вот она, распоряжайтесь ею.

Лодовико

Распоряжаться?

Отелло

Да. Ведь вы просили

Вернуть ее назад. Ну вот. Она

Умеет уходить и возвращаться,

И уходить, и снова приходить,

И может плакать, сударь, может плакать.

Послушная, послушная жена. —

Малеванное, грубое притворство!

Лей слезы, лей. — Я прочитал приказ

О возвращенье. — Скройся. Будет надо,

Я позову. — Я к выезду готов

В любое время. — Говорят, исчезни!

Дездемона уходит.

Дела сдам Кассио. Ну, а теперь

Прошу откушать вас сегодня с нами.

Добро пожаловать, желанный гость,

На остров Кипр. — Козлы и обезьяны!

(Уходит.)

Лодовико

И это мавр, который восхищал

Сенат уравновешенностью духа,

Которого ни бури, ни труды,

Ни страсти, ни опасности не брали?

Яго

Он очень изменился.

Лодовико

Он здоров?

Он не в бреду?

Яго

Судить о нем не смею.

Он то, что есть. А если он не то,

Чем должен быть, пусть бог ему поможет

Стать тем, чем надо.

Лодовико

Бить свою жену!

Яго

Как это ни противно, я желал бы,

Чтоб это было худшим из всего.

Лодовико

Что, эта грубость у него в привычке

Или его так взволновал приказ?

Яго

Не спрашивайте. Мне не подобает

О том распространяться, что видал.

Успеете понаблюдать и сами.

Мне не придется много прибавлять.

Лодовико

Мне жаль, что в мавре так я ошибался.

Уходят.

СЦЕНА 2

Комната в замке.

Входят Отелло и Эмилия.

Отелло

Вам не бросилось ничего в глаза?

Эмилия

Дурного ничего не замечала.

Отелло

Вы Кассио видали вместе с ней?

Эмилия

Что ж тут такого? Все их разговоры

Я слышала до слова.

Отелло

И они

Друг с другом не шептались?

Эмилия

Не шептались.

Отелло

И вас за дверь не посылали?

Эмилия

Нет.

Отелло

За веером, перчатками и маской?

Эмилия

Ни разу.

Отелло

Удивительная вещь!

Эмилия

За честность Дездемоны, генерал,

Я душу прозакладывать готова.

А вам иначе думать — стыд и грех.

А если эти пакостные мысли

Вам нашептал какой-нибудь подлец,

Пусть ползает, проклятый, в наказанье

Навек в пыли, как искуситель-змей.

Уж если Дездемона не образчик

Правдивой, верной, любящей жены,

На свете браков нет, одна подделка.

Отелло

Скажите ей, что я ее зову.

Эмилия уходит.

Святая простота! На то и сводня.

Расспрашивать ее — могила, гроб.

А не поверят — бухается наземь

И руки к небу. Знаем, знаем вас!

Входит Дездемона с Эмилией.

Дездемона

Ты звал меня?

Отелло

Да. Подойди поближе.

Дездемона

Что ты желаешь?

Отелло

Прямо посмотреть

В глаза тебе.

Дездемона

Что за причуда, право?

Отелло

(Эмилии)

Теперь оставьте парочку, кума,

Заприте дверь и караульте выход.

Пройдет кто, кашлем подавайте знак.

Займитесь промыслом своим, хозяйка.

Эмилия уходит.

Дездемона

Взываю на коленях, объясни,

Что это значит? До меня доходит

Какой-то ураган в твоих словах,

Но не слова.

Отелло

Кто ты?

Дездемона

Твоя супруга,

Тебе и долгу верная жена.

Отелло

Попробуй подкрепить все это клятвой

И душу в тот же миг свою сгуби.

Решись поклясться, что не изменила.

Дездемона

Клянусь, и это знают небеса!

Отелло

Они тебя изменницею знают.

Дездемона

Кому я изменяла? С кем? Когда?

Отелло

Нет, Дездемона. Прочь! Прощай! Развейся!

Дездемона

Ужасный день! Ты плачешь? Отчего?

Скажи мне, я ли этих слез причина?

Ты, верно, думаешь, что мой отец

Виновен в том, что ты отозван с Кипра?

Все может быть, но ведь терплю и я.

Он также ведь и от меня отрекся.

Отелло

Пускай я чем-то бога прогневил.

Над непокрытой головой моею

Он мог излить несчастье и позор,

По горло утопить меня в лишеньях,

Сгноить в бездействии. Средь этих мук,

Мне верится, в углу душевном где-то

Я б силы почерпнул все это снесть.

Иное дело быть живой мишенью

Насмешек, чтоб кругом смотрели все

И каждый тыкал пальцем. Но и это

Я вынес бы. И это. Без труда.

Но потерять сокровищницу сердца,

Куда сносил я все, чем был богат…

Но увидать, что отведен источник

Всего, чем был я жив, пока был жив…

Но знать, что стал он лужею, трясиной

Со скопищем кишмя кишащих жаб…

Терпенье, херувим светлейший рая,

Стань ада грозной фурией теперь!

Дездемона

Надеюсь, ты в меня, как прежде, веришь?

Отелло

О да, как в мух на бойне в летний день,

Которые кладут яички в мясо!

Чарующая сорная трава,

Благоухающая так, что больно,

Зачем ты есть, зачем ты родилась?!

Дездемона

Скажи, в чем грех мой? Что я совершила?

Отелло

Ты для того ль бела, как белый лист,

Чтоб вывести чернилами "блудница"?

Сказать, в чем грех твой, уличная тварь,

Сказать, отребье, что ты совершила?

Стыдом я щеки раскалю, как горн,

Когда отвечу. Выговорить тошно.

Нет сил. На небе зажимают нос,

И месяц закрывается, и ветер,

Целующий все вещи на земле,

Так он распутен, прячется от срама,

А ты не знаешь, шлюха без стыда,

Что совершила ты, что совершила?

Дездемона

Ты не имеешь права, видит бог,

Так обижать меня!

Отелло

Так ты не шлюха?

Дездемона

Христом клянусь, что нет! Когда беречь

Себя от посторонних посягательств

Для мужа в непорочной чистоте

Не значит шлюхой быть, то я не шлюха.

Отелло

Не шлюха?

Дездемона

Нет, пускай погибну я!

Отелло

Не может быть.

Дездемона

Вступись, святое небо!

Отелло

Ну, виноват. А я предполагал,

Что ты — дитя венецианских улиц

В супружестве с Отелло.

(Громким голосом.)

Ну, кума,

Привратница греха, входите, можно.

Входит Эмилия.

Вы угадали, речь о вас, о вас.

Довольно. Выпустите нас наружу.

Вот за молчанье вам и за труды.

(Уходит.)

Эмилия

Что он сказал? Сударыня, что с вами?

Что с вами, госпожа?

Дездемона

Я как во сне.

Эмилия

Что с господином?

Дездемона

С кем?

Эмилия

Что с господином?

Дездемона

Кто господин твой?

Эмилия

Тот же, что и ваш.

Дездемона

Нет у меня на свете господина.

Не спрашивай, Эмилия. Нет слов.

Не в силах говорить, не в силах плакать.

Нет слез, и нет ответа, кроме слез.

Застелишь свадебными простынями

Постель сегодня. Яго позови.

Эмилия

Какая перемена!

(Уходит.)

Дездемона

Заслужила!

Так мне и надо! Но за что, за что?

Что я себе позволила такого,

Чтоб так меня жестоко оскорблять?

Возвращаются Эмилия и Яго.

Яго

Вы звали, госпожа? Что тут случилось?

Дездемона

Сама не знаю. Взрослые с детьми

Должны быть ласковыми и простыми.

Он мог меня помягче пожурить:

В сравненье с ним ведь я еще ребенок.

Яго

Но суть-то в чем?

Эмилия

Ты б сам послушал. Мавр

Ругал ее последними словами.

И все сносить? Ты шлюха, говорит.

Дездемона

Скажи, я заслужила это имя?

Яго

Какое?

Дездемона

То, что ты сейчас слыхал

Из уст Эмилии. Я заслужила?

Эмилия

Ты шлюха, говорит. Карманный вор

Сожительницу так честить не станет.

Яго

За что ж он так?

Дездемона

Ума не приложу!

Но что не заслужила, это знаю.

Яго

Не плачьте. Что за новая напасть!

Эмилия

Затем ли бросила она знакомых,

Отца, родимый край и женихов,

Чтоб шлюхой угостили? Как не плакать!

Дездемона

Судьба, как видно.

Яго

Постыдился б он!

Откуда это?

Дездемона

Небесам известно.

Эмилия

Увидите, что эту клевету

Взвел на нее своей корысти ради

Какой-нибудь отъявленный подлец.

Увидите, что это подтвердится.

Хоть вешайте, на этом я стою.

Яго

Таких людей не водится на свете.

Куда хватила!

Дездемона

Если есть такой,

Прости ему господь.

Эмилия

Прости веревка,

И кости у чертей в зубах прости!

Еще жалеть! За что ее звать шлюхой?

Кто ходит к ней? Когда? Каким путем?

Клянусь, какой-то плут морочит мавра,

Какой-то баснословный негодяй!

Я выследила бы его, поймала,

Да всем дала бы в руки по хлысту,

Да погнала б по всей земле каналью

С восхода до заката.

Яго

Не ори!

Эмилия

Хлестать таких! Такой же ведь молодчик

Насчет меня свихнул тебе мозги,

Что будто бы гуляю я с Отелло.

Яго

Ступай-ка, дура!

Дездемона

Яго, научи,

Как мне вернуть расположенье мужа.

Поговори с ним. Светом дня клянусь,

Не знаю, как его я потеряла.

Я на коленях… Если хоть на шаг

Я отступила от любви к Отелло

Или заглядывалась на других

И если было, есть и будет время,

Что я смогу Отелло разлюбить,

Хотя б он брак со мной расторг и бросил,

Пусть я лишусь спасенья. Неприязнь —

Большое зло, но он своей враждою

Мне может жизнь разбить, а не любовь.

Мне тошно выговорить слово "шлюха",

И быть взаправду женщиной такой

Я б не могла за все богатства мира.

Яго

Оставьте, успокойтесь. Все пройдет.

Политика, заботы. Он не в духе,

Вот вам и попадает.

Дездемона

Дай-то бог!

Яго

Уж вы поверьте.

Труба за сценой.

Трубные сигналы!

Вам ужинать пора и приглашать

К столу венецианское посольство.

Ступайте к ним. Не плачьте. Все пройдет.

Дездемона и Эмилия уходят. Входит Родриго.

Ну что, Родриго?

Родриго

Не видно, чтобы ты поступал со мной благородно.

Яго

Например?

Родриго

Каждый день ты хитришь со мной и приносишь мне больше вреда, чем пользы. Довольно! Больше этого не будет. Кроме того, я еще не решил, прощу ли тебе все, что вытерпел из-за тебя до сих пор.

Яго

Выслушайте меня.

Родриго

Я слишком долго слушал тебя! Твои слова несоединимы с делом.

Яго

Неправда, неправда.

Родриго

Правда, и, к сожаленью, слишком горькая. Я разорился. За половину драгоценностей, которые я передал тебе для Дездемоны, можно было совратить монахиню. Ты говорил, что, принимая их, она подавала мне надежды. Но пока ничего не видно.

Яго

Прекрасно. Дальше.

Родриго

Вот именно, что не дальше и не прекрасно. Дальше некуда, и это отвратительно. Я прихожу к заключению, что ты вымогатель.

Яго

Прекрасно.

Родриго

Тебе сказано, что совсем это не прекрасно! Я пожалуюсь Дездемоне. Если она вернет мне драгоценности, я откажусь от своих притязаний и искуплю их раскаянием. Если нет, я сдеру с тебя полностью их стоимость.

Яго

Вы кончили?

Родриго

Да. Все это будет исполнено.

Яго

Ага! Задело за живое! Вот это я понимаю! Теперь я о тебе буду лучшего мнения. Руку, Родриго! Ты сказал правду. Все правда, до последнего слова. И при всем том никто бы не мог постараться для тебя лучше, чем я.

Родриго

Что-то не видно.

Яго

И опять твоя правда. Не видно. И ты прав, что не веришь мне. Но давай говорить прямо, Родриго. Если ты действительно то, чем показался мне сейчас, и у тебя есть сила, отчаянность и удаль, выкажи их сегодня ночью. Если в следующую Дездемона не будет твоя, можешь зарезать меня на улице или прикончить как тебе угодно.

Родриго

Да, но что ты предлагаешь?

Яго

Чрезвычайным приказом из Венеции Кассио предложено сменить Отелло.

Родриго

Это правда? Тогда, значит, Отелло и Дездемона уедут назад в Венецию?

Яго

Нет. Он едет в Мавританию, и увезет с собою Дездемону, если только не помешает какая-нибудь непредвиденность. Например, можно было бы вывести из употребления Кассио.

Родриго

Что это значит?

Яго

Это значит, что его надо сделать неспособным занять место Отелло, разможив ему голову.

Родриго

И ты это предлагаешь мне?

Яго

Да, если ты себе желаешь добра. Сегодня он ужинает с одной девчонкой, я тоже к ним пойду. Он еще не слыхал о своем повышении. Хочешь подстеречь его? Тогда я устрою, что он пойдет домой между двенадцатью и часом, а ты напади. Я буду поблизости и подоспею. С двумя ему не справиться. Что ты разинул рот? На улице я представлю тебе такие доводы в пользу его смерти, что ты сочтешь своим долгом убрать его. Я опаздываю на ужин. Идем.

Родриго

Идем. Послушаю, что ты скажешь.

Яго

И ты согласишься, что я прав.

Уходят.

СЦЕНА 3

Другая комната в замке.

Входят Отелло, Лодовико, Дездемона, Эмилия и свита.

Лодовико

Пожалуйста, не надо провожать.

Отелло

Позвольте, нет. Мне хорошо размяться.

Лодовико

Сударыня, спасибо за прием.

Спокойной ночи.

Дездемона

Вы наш гость желанный.

Отелло

Итак, идем? О, Дездемона!

Дездемона

Да?

Отелло

Тотчас ложись в постель. Я сейчас приду. Отпусти Эмилию. Слышишь, сделай это.

Дездемона

Хорошо, господин мой.

Отелло, Лодовико и свита уходят.

Эмилия

Ну, как дела? Он с виду стал добрей.

Дездемона

Он говорит, пройдет ко мне с прогулки,

Велел мне лечь и отпустить тебя.

Эмилия

И отпустить меня?

Дездемона

Так он желает.

Поэтому достань ночной наряд,

Простись со мной, Эмилия, и выйди.

Перечить нам теперь ему нельзя.

Эмилия

Он лучше б в жизни вам не попадался.

Дездемона

О, что ты! Нет, я так его люблю,

Что даже эти резкости, упрямство, —

Вот тут, пожалуйста, мне отстегни,

Спасибо! — для меня имеют прелесть.

Эмилия

Постель я застелила тем бельем,

Как вы просили.

Дездемона

Если бы случилось,

Что я из нас бы первой умерла,

Ты в эту простыню меня закутай,

Как в саван.

Эмилия

Перестаньте! Это вздор!

Дездемона

У матери моей была служанка

Варвара. Друг ее, гулявший с ней,

Был ветрогоном и Варвару бросил.

Была у ней излюбленная песнь,

Старинная, под стать ее страданью,

Про иву,15 с ней она и умерла.

Вот эта ива у меня сегодня

Весь вечер не идет из головы.

Вот словно сяду, подопрусь рукою,

И, как Варвара, затяну. — Скорей.

Эмилия

Достать ночное платье?

Дездемона

Нет, не надо.

Еще вот тут булавку отколи.

Неплох собою этот Лодовико.

Эмилия

Красавец!

Дездемона

Интересно говорит.

Эмилия

Я знаю одну даму в Венеции, которая босиком спаломничала бы в Палестину за одно прикосновенье его нижней губы.

Дездемона

(поет)

Несчастная крошка в слезах под кустом

Сидела одна у обрыва.

Затянемте ивушку, иву споем,

Ох, ива, зеленая ива.

У ног сиротинки плескался ручей.

Ох, ива, зеленая ива.

И камни смягчались от жалости к ней.

Ох, ива, зеленая ива.

Все это убери. И поскорей.

Сейчас придет он.

(Поет.)

Обидчика я…

Я что-то пропустила. Чу, стучат!

Эмилия

Нет, это ветер.

Дездемона

(поет)

Обиды его помяну я добром.

Ох, ива, зеленая ива.

Сама виновата, терплю поделом.

Ох, ива, зеленая ива.

Не плачь, говорит он, не порть красоты.

Ох, ива, зеленая ива.

Я к женщинам шляюсь, шатайся и ты.

Ох, ива, зеленая ива.

Ну хорошо, ступай. Спокойной ночи.

Не знаю, что-то чешутся глаза.

К слезам, наверно?

Эмилия

Что вы!

Дездемона

Есть поверье.

Мужчины, ах, мужчины, чудаки!

Скажи, Эмилия, ты допускаешь,

Что средь замужних женщин могут быть

Обманщицы такие?

Эмилия

Допускаю.

Дездемона

Могла бы ты в обмен на целый мир

Так поступить?

Эмилия

А вы б не поступили?

Дездемона

Как перед богом, я бы не могла!

Эмилия

Я тоже не могла бы перед богом.

Но где-нибудь в потемках — отчего ж!

Дездемона

Ты б изменила?

Эмилия

За такую плату?

За целый мир? Нешуточная вещь!

Огромный мир — не малость

За крошечную шалость.

Дездемона

Нет, неправда,

Ты б не могла.

Эмилия

Ей-богу бы, могла! Сама пала бы, сама поднялась. Конечно, я бы этого не сделала за какое-нибудь жалкое колечко, два-три куска батиста, платье там какое-нибудь, юбку, шляпку и тому подобный вздор. Но за целый мир! Какая из нас не захотела бы украсить мужа рогами и положить потом целый мир к его ногам! Ради этого я пошла бы в чистилище.

Дездемона

Проклятье мне, когда б могла я пасть

Хотя б за все сокровища вселенной!

Эмилия

Да вы сообразите, этот грех был бы частью вселенной, а вся она была бы вашей. В вашей воле было бы выдать это дело за что угодно другое.

Дездемона

Я думаю, таких изменниц нет.

Эмилия

Дюжины, и сколько хотите в придачу. Можете не беспокоиться, этого добра хватит.

Мне кажется, в грехопаденье жен

Мужья повинны. Значит, не усердны,

Или расходуются на других,

Или неосновательно ревнуют,

Или стесняют волю, или бьют,

Или распоряжаются приданным.

Мы не овечки, можем отплатить.

Да будет ведомо мужьям, что жены

Такого же устройства, как они,

И точно так же чувствуют и видят.

Что кисло или сладко для мужчин,

То и для женщин кисло или сладко.

Когда он нас меняет на других,

Что движет им? Погоня за запретным?

По-видимому. Жажда перемен?

Да, это тоже. Или слабоволье?

Конечно, да. А разве нет у нас

Потребности в запретном или новом?

И разве волей мы сильнее их?

Вот пусть и не корят нас нашим злом.

В своих грехах мы с них пример берем.

Дездемона

Спокойной ночи. Я другого взгляда.

Пускай корят, я исправляться рада.

Уходят.

АКТ V

СЦЕНА 1

Кипр. Улица.

Входят Яго и Родриго.

Яго

Стань за колонну. Он сейчас пройдет.

Вынь меч и действуй разом, без раздумья.

Не унывай. Я буду за углом.

Смелее. Все поставлено на карту.

Мы выиграем или пропадем.

Родриго

Не уходи на случай неудачи.

Яго

Я буду рядом. Стань, где я сказал.

(Отходит в сторону.)

Родриго

Влеченья нет убить его. А надо —

Так Яго убедил меня. Ну что ж,

На свете будет меньше человеком.

(Становится за колонну.)

Яго

Родриго я, как прыщик, расчесал.

Он распалился. Кто кого заколет?

Он Кассио, иль Кассио его,

Или друг друга оба? Все на пользу.

Останется Родриго жив — изволь

Обратно отдавать ему подарки

Для Дездемоны. Этому не быть.

А уцелеет Кассио — любуйся

Век на его счастливую звезду

И на свое уродство. Так не будет.

К тому же мавр расскажет как-нибудь,

Как я оклеветал его. Опасно.

Он должен умереть. Вот он идет.

Входит Кассио.

Родриго

Его походка. Смерть тебе, бездельник!

(Бросается на Кассио.)

Кассио

Действительно пришел бы мне конец,

Когда б на мне не этот прочный панцирь.

Каков, посмотрим, твой.

(Ранит Родриго.)

Родриго

О, я убит!

Из засады выбегает Яго, наносит Кассио сзади удар в ногу и скрывается.

Кассио

Я искалечен навсегда. Убийство!

Убийство!

(Падает.)

В глубине показывается Отелло.

Отелло

Это Кассио кричит,

И Яго исполняет обещанье.

Родриго

О, я подлец!

Отелло

Да, ясно, это он.

Кассио

Огня! Врача! На помощь!

Отелло

Он, конечно!

Поборник чести, неподкупный друг,

Ты мне пример, суровый мститель Яго,

Как тверд в решеньях должен быть и я.

Лебедушка, любовник твой заколот.

Пора тебе за ним. Я не смягчусь

От вида твоего и все, тобою

Совершенное, твоею кровью смою.

(Уходит.)

Входят Лодовико и Грациано.

Кассио

Неужто ни живой души кругом?

Ни караульщиков, ни пешеходов?

Сюда! Скорей!

Грациано

Какая-то беда.

Ужасный крик.

Кассио

На помощь!

Лодовико

Вы слыхали?

Родриго

О негодяй!

Лодовико

По звуку голосов,

Здесь двое или трое. Без подмоги

Не подходите. Может быть, кричат,

Чтоб заманить нас в темноте в ловушку.

Родриго

Как, никого? Я кровью истеку!

Лодовико

Слыхали?

Возвращается Яго с факелом.

Грациано

Вот вооруженный кто-то,

С огнем, полураздетый.

Яго

Кто кричал?

Кто призывал на помощь? Где убийство?

Лодовико

Не знаем.

Яго

Вы не слышали?

Кассио

Сюда!

Сюда! Во имя неба! Помогите!

Яго

В чем дело?

Грациано

Кажется, я узнаю

Поручика Отелло.

Лодовико

Угадали.

Он молодец. Не струсит.

Яго

Кто кричал?

Откликнись!

Кассио

Яго, это ты? Я гибну.

Ночной разбой какой-то! Помоги!

Яго

О боже! Лейтенант? А где злодеи?

Удрали?

Кассио

Кажется, один из них

Лежит, не встанет.

Яго

Что за безобразье!

Где негодяи? Я им покажу!

(Лодовико и Грациано.)

А вы кто? Помогите.

Родриго

Помогите!

Кассио

Вот нападавший.

Яго

Подлый душегуб!

(Наносит Родриго удар кинжалом.)

Родриго

Предатель Яго! Лютый пес смердящий!

Яго

Подкалывать прохожих в темноте!

А где другие? Город словно вымер.

Убили человека! Вы-то кто?

С благими умыслами или злыми?

Лодовико

Всмотритесь лучше.

Яго

Лодовико, вы?

Лодовико

Я.

Яго

Виноват. На Кассио напали

Грабители.

Грациано

На Кассио?

Яго

Ну как?

Кассио

Мне ногу раздробили.

Яго

Боже правый!

Огня! Рубашкою перевяжу.

Входит Бьянка.

Бьянка

Кто звал на помощь? Что тут происходит?

Яго

Вот потерпевший.

Бьянка

Кассио родной!

Мой Кассио! Мой Кассио родимый!

Яго

Заведомая уличная тварь.

У вас ни на кого нет подозрений?

Кассио

Ни на кого.

Грациано

Мне жалко, лейтенант,

Что застаю вас в этом положенье.

Я вас как раз разыскивал.

Яго

Никто

Не даст мне лоскутка для перевязки?

Достать носилки б и отнесть домой.

Бьянка

Он в обмороке! Кассио!

Яго

Уверен,

Это эта дрянь — сообщница убийц.

Хочу исследовать другое тело.

Огня сюда. Кто это предо мной?

Никак, согражданин мой и приятель

Родриго? Мыслимо ли? Это он!

Грациано

Родриго из Венеции?

Яго

Он самый.

Вы знаете его?

Грациано

Да.

Яго

Виноват.

Грацьяно? Как же! Что за близорукость!

В переполохе я вас не узнал.

Грациано

Рад видеть вас.

Яго

Ну, Кассио, очнулись?

Носилки очень надо бы сюда.

Грациано

Родриго? Неужели?

Яго

К сожаленью.

А вот носилки.

Вносят носилки.

Милые друзья,

Снесите кто-нибудь поосторожней

Домой его, а я приду с врачом.

(Бьянке.)

Сударыня, вам вредно волноваться.

Лежащий тут убитый, господа,

Был другом мне. — Что, Кассио, скажите,

Произошло меж вами?

Кассио

Ничего.

Я человека этого не знаю.

Яго

(Бьянке)

Вы побледнели? — Унесите труп.

Вниманье, господа. — Бледнеть не надо.

Заметьте, как растеряна она.

Наверно, не с добра глаза таращит,

И скоро мы узнаем кое-что.

Виновность отражается во взгляде.

Дурная совесть говорит без слов.

Входит Эмилия.

Эмилия

Что тут случилось? Что случилось, Яго?

Яго

На Кассио напали в темноте

Родриго с кем-то. Все они бежали.

Он ранил Кассио, а сам убит.

Эмилия

Ах, бедный Кассио! Бедняк Родриго!

Яго

Смотри, вот плод распутства. Расспроси

У Кассио, где ужинал он нынче.

(Бьянке.)

Трепещите?

Бьянка

Он ужинал со мной,

Однако я не трепещу нисколько.

Яго

Он с вами был? Вас надо задержать.

Эмилия

Бессовестная шлюха!

Бьянка

Я не шлюха,

А женщина такая же, как вы.

А вы крикунья.

Эмилия

Этакая наглость!

Яго

Друзья, пойдемте лучше последим

За перевязкой Кассио.

(Бьянке.)

Пойдемте,

Потребуется показанья дать.

Эмилия, голубка, сбегай в замок,

Скажи им про ночной переполох.

(В сторону.)

Вперед! Сегодняшняя ночь, быть может,

Меня возвысит или уничтожит.

Уходят.

СЦЕНА 2

Спальня в замке.

Дездемона в постели. Горит свеча. Входит Отелло.

Отелло

Таков мой долг. Таков мой долг. Стыжусь

Назвать пред вами, девственные звезды,

Ее вину. Стереть ее с лица земли.

Я крови проливать не стану

И кожи не коснусь, белей чем снег

И глаже алебастра. И, однако,

Она умрет, чтоб больше не грешить.

Задую свет. Сперва свечу задую,

Потом ее. Когда я погашу

Светильник и об этом пожалею,

Не горе — можно вновь его зажечь,

Когда ж я угашу тебя, сиянье

Живого чуда, редкость без цены,

На свете не найдется Прометея,

Чтоб вновь тебя зажечь, как ты была.

Должна увянуть сорванная роза.

Как ты свежа, пока ты на кусте!

(Целует Дездемону.)

О чистота дыханья! Пред тобою

Готово правосудье онеметь.

Еще, еще раз. Будь такой по смерти.

Я задушу тебя — и от любви

Сойду с ума. Последний раз, последний.

Так мы не целовались никогда.

Я плачу и казню, совсем как небо,

Которое карает, возлюбив.

Она проснулась.

Дездемона

Это ты, Отелло?

Отелло

Да, Дездемона.

Дездемона

Ты не ляжешь спать?

Отелло

Ты перед сном молилась, Дездемона?

Дездемона

Да, дорогой мой.

Отелло

Если у тебя

Есть неотмоленное преступленье,

Молись скорей.

Дездемона

Что хочешь ты сказать?

Отелло

Молись скорее. Я не помешаю.

Я рядом подожду. Избави бог

Убить тебя, души не подготовив.

Дездемона

Ты о моем убийстве говоришь?

Отелло

Да, об убийстве.

Дездемона

Господи помилуй!

Отелло

Аминь всем сердцем!

Дездемона

После этих слов,

Я верю, ты губить меня не станешь.

Отелло

Гм!

Дездемона

Но ты меня пугаешь. Ты зловещ,

Когда вращаешь в бешенстве глазами,

И как я ни чиста перед тобой,

Мне страшно.

Отелло

О грехах своих подумай.

Дездемона

Единственный мой грех — любовь к тебе.

Отелло

За это ты умрешь.

Дездемона

Бесчеловечно

Отплачивать убийством за любовь!

Что ты кусаешь губы в исступленье?

Недобрый знак, но я его отнесть

К себе никак, никак не в состоянье.

Отелло

Молчи!

Дездемона

Молчу. Но что произошло?

Отелло

Ты подарила Кассио на память

Подарок мой, платок.

Дездемона

Неправда, нет.

Спроси у Кассио. Души спасеньем

Клянусь, что нет!

Отелло

Опомнись! Берегись!

Не будь клятвопреступницею. Это

Твой смертный одр.

Дездемона

Увы, как всякий одр

Когда-нибудь.

Отелло

Нет, ты умрешь сегодня.

Сейчас же исповедай все грехи.

Не отрицай их. Это не поможет.

Я знаю все. Хоть это свыше сил,

Но ты умрешь.

Дездемона

Тогда о сжалься, небо!

Отелло

Аминь, скажу я.

Дездемона

Пожалей и ты.

Я в жизни пред тобой не провинилась

И к Кассио питала только то,

Что чувствовать нас заповеди учат.

Отелло

Я видел сам платок в его руках.

Меня обман твой превращает в камень,

А эту искупительную смерть —

В закоренелой грешницы убийство.

Дездемона

Тогда он где-нибудь его нашел.

Платка ему я в жизни не давала.

Спроси, он подтвердит.

Отелло

Он подтвердил.

Дездемона

Что он сказал?

Отелло

Что был с тобой в сношенье.

Дездемона

Как! В незаконном?

Отелло

Да.

Дездемона

Не может быть!

Он повторить не сможет.

Отелло

Да. Не сможет.

Он смолк навек. Труд этот на себя

Взял честный Яго.

Дездемона

Оправдались страхи!

Я чувствовала! Кассио убит?

Отелло

Ему б не помогло, когда бы жизней

В нем было больше, чем волос.

Дездемона

Беда!

Он ложно оклеветан, я погибла.

Отелло

Распутница, как смеешь ты при мне

Рыдать о нем?

Дездемона

Сошли меня в изгнанье,

Но жить оставь!

Отелло

Обманщица, умри!

Дездемона

Дай эту ночь прожить! Отсрочь на сутки!

Отелло

Сопротивляться?!

Дездемона

Только полчаса!

Отелло

Нет. Поздно. Решено.

Дездемона

Еще минуту!

Дай помолиться!

Отелло

Поздно чересчур.

(Душит ее.)

Эмилия

(за сценой)

Впустите, генерал, меня! Впустите!

Отелло

За дверью шум. Жива! Еще жива?

Я — изувер, но все же милосерден

И долго мучиться тебе не дам.

Так. Так.

(Закалывает ее.)

Эмилия

(за сценой)

Впустите, генерал, меня! Впустите!

Отелло

Кто там?

Эмилия

(за сценой)

Словечко только, генерал!

Отелло

Эмилия! Наверно, с сообщеньем

О смерти Кассио! Сейчас. Сейчас.

Теперь она не вздрогнет больше.

Прошелестело что-то. Тишина.

Теперь она недвижна, как могила.

Впустить ли мне Эмилию иль нет?

Мне кажется, опять пошевелилась.

Нет, показалось. Лучше не впускать.

Едва войдет, как обратится

К моей жене. Жене? Какой жене?

Нет больше у меня жены на свете.

Какой доселе небывалый час!

Как будто в мире страшное затменье,

Луны и солнца нет, земля во тьме

И все колеблется от потрясенья.16

Эмилия

(за сценой)

Пожалуйста, впустите, генерал!

Мне срочно сообщить вам что-то надо.

Отелло

Эмилия. О ней я и забыл.

Сию минуту. Я задерну полог.

(Открывает дверь.)

Пожалуйста, войдите.

Входит Эмилия.

Эмилия

Генерал,

На улице убийство.

Отелло

Быть не может!

Когда? Сейчас?

Эмилия

Недавно, генерал.

Отелло

Влияние луны. Она, как видно,

Не в меру близко подошла к земле

И сводит всех с ума.

Эмилия

Венецианец

По имени Родриго, умерщвлен

Рукою Кассио.

Отелло

Убит Родриго

И Кассио?

Эмилия

Нет, Кассьо не убит.

Отелло

Он жив? Напрасное кровопролитье!

Дездемона

Убили неповинно, без вины!

Эмилия

Чей это крик?

Отелло

Какой? Кричали разве?

Эмилия

О ужас! Это голос госпожи!

На помощь! Помогите! Помогите!

Скажите, Дездемона, что-нибудь!

Дездемона

Безвинно умираю.

Эмилия

Кто убийца?

Дездемона

Никто. Сама. Пускай мой муж меня

Не поминает лихом. Будь здорова.

(Умирает.)

Отелло

Кто это сделал?

Эмилия

Это скрыто тьмой.

Отелло

Вы слышали, никто, она сказала.

Эмилия

Да, госпожа сказала, что никто.

Отелло

За эту ложь ее сожгут в геене.

Ее убийца я.

Эмилия

Тогда она

Тем больший ангел, чем ты больший дьявол.

Отелло

Она развратничала и лгала.

Эмилия

Нет, сам ты лжешь и на нее клевещешь!

Отелло

Она была коварна, как вода.

Эмилия

А ты безумен и горяч, как пламя.

Она была до святости верна.

Отелло

Ее любовник Кассио. Ты можешь

Спросить у мужа. Разве я б посмел

Расправиться без важных оснований?

За это ада было б мало мне

И глубочайшей бездны бездн. Все это

Установил твой муж.

Эмилия

Мой муж?

Отелло

Твой муж.

Эмилия

Сказал, что Дездемона изменяла?

Отелло

Да, с Кассио. Не эта бы беда,

Так я б на целый мир из хризолита

Не променял ее.

Эмилия

Мой муж?

Отелло

Ну да.

Он первый мне глаза открыл. Твой Яго

Высокой нравственности человек,

Враг мерзости.

Эмилия

Мой муж?

Отелло

Какая польза

В несчетном повторенье? Да, твой муж.

Эмилия

Ах, подлость насмеялась над любовью!

Мой муж приписывал неверность ей?

Отелло

Ты этих слов не понимаешь, что ли?

Ее проделки мне разоблачил

Твой муж и друг мой верный, верный Яго.

Эмилия

Ну, если сам ты на него не врешь,

Пускай его поганая душонка

Гниет века по полкрупинки в день.

Он страшный лжец! Она ценила слишком

Тебя, свое сокровище.

Отелло

Ха-ха-ха!

Эмилия

Что ж, смейся и язви, любитель правды.

Ты так же мало понимаешь в ней,

Как оценить жены не в состоянье.

Отелло

Помалкивайте.

Эмилия

Ты мне не грози!

Ты мне не в состоянье сделать больше,

Чем я уже и так переношу.

Глупец, болван! Бесчувственный, как камень!

Что мне твой меч? Хоть двадцать раз убей,

Я обличу тебя. Сюда! На помощь!

На помощь! Мавр убил свою жену!

Убийство! Люди добрые, убийство!

Входят Монтано, Грациано, Яго и другие.

Монтано

В чем дело, генерал?

Эмилия

Ты подоспел

Удачно, Яго. Что ж ты позволяешь

Другим валить убийство на тебя?

Грациано

В чем дело?

Эмилия

Яго, если ты мужчина,

То опровергни выдумки лжеца.

Он говорит, что ты его уверил

В измене Дездемоны. Это ложь.

Ты на такую подлость не способен.

Изобличи при всех клеветника.

Яго

Я то сказал, что думал, и не больше,

Чем он потом поверил.

Эмилия

Ты сказал,

Что Дездемона изменяет браку?

Яго

Сказал.

Эмилия

Так ты сказал сплошную ложь,

Заведомую ложь, как перед богом!

Она — и Кассио! Ты не шутя

Любовником к ней Кассио припутал?

Яго

Да, Кассио. Язык свой прикуси!

Эмилия

Не прикушу. Мой долг — сказать вам правду.

Не шутка это. Госпожа моя

Лежит убитая в своей постели.

Монтано и Грациано

Помилуй бог!

Эмилия

И твой навет виной.

Отелло

Не стойте в изумленье. Это правда.

Грациано

Чудовищная правда!

Монтано

Страшный сон!

Эмилия

Какая подлость, низость! Неотступно

Все время мысль одна меня сверлит.

Я что-то вспоминаю, вспоминаю,

Так точно я и думала тогда.

Мне жить не хочется, такая подлость!

Яго

Ты очумела? Уходи домой!

Эмилия

Вступитесь, господа! Бывало, мужа

Я слушалась, но больше не должна.

Я все скажу. Домой, быть может, Яго,

Я больше никогда не попаду.

Отелло

О! О! О! О!

(Падает на постель.)

Эмилия

Кричи, катайся, падай.

Ты умертвил честнейшую из всех,

Кого знал мир.

Отелло

(поднимаясь)

Она была распутна. —

Вы это, дядя? Я вас не узнал.

Вот мертвая племянница пред вами.

Я задушил ее. Я знаю сам,

Как это страшно и невероятно.

Грациано

Бедняжка Дездемона! Хорошо,

Что умер твой отец. Твой выход замуж

Свел в гроб его. И если б он был жив,

Он перед этим зрелищем от горя

Наговорил таких бы богохульств,

Что умер бы, забытый провиденьем.

Отелло

Смертельная тоска. Нельзя глядеть.

Но Яго выяснил. Она без счету

Распутничала с Кассьо. Лейтенант

Признался сам. Я знак ее вниманья

Видал в его руках. Тот самый знак,

Который я ей подарил на свадьбу,

Платок отца, дар матери моей.

Эмилия

О силы неба!

Яго

Замолчи, ты слышишь?

Эмилия

Не замолчу! Скажу все до конца.

Пусть речь моя шумит, как вольный ветер.

Теперь уже ни человек, ни зверь,

Ничто, ничто меня не остановит!

Яго

Опомнись! Уходи!

Эмилия

Я не уйду!

Яго пытается заколоть Эмилию.

Грациано

Позор! С мечом на женщину бросаться!

Эмилия

Пустоголовый мавр, я на полу

Нашла платок и показала Яго.

Он все просил меня его украсть,

Вот я и отдала ему находку.

Яго

Бесстыжая, молчи!

Эмилия

А ты решил,

Что у него платок от Дездемоны?

Ошибся. Я нашла его, а Яго взял.

Яго

Ты лжешь, мерзавка!

Эмилия

Нет, не лгу, неправда.

Все это так и было, господа.

Ах, черт слепой! Но что и было делать

С такой женой такому дураку?

Отелло

Как терпит небо? Нет громов в запасе?

Какой неописуемый злодей!

Отелло пытается заколоть Яго, но Монтано обезоруживает его. Яго убивает Эмилию и убегает.

Грациано

Упала. Он убил свою жену!

Эмилия

Кончаюсь… С госпожою положите…

Грациано

Убил и в суматохе убежал.

Монтано

Невиданный подлец! Вооружитесь

Мечом, который я у мавра взял,

И охраняйте выход. Не пускайте

Его за дверь, хотя б пришлось убить,

Я брошусь за разбойником в погоню.

Уходят все, кроме Отелло и Эмилии.

Отелло

Я присмирел. Любой молокосос

Теперь меня обезоружить может.

Но можно ль честь блюсти без правоты?

Не стало правды, пусть и все уходит.

Эмилия

Вот почему ты пела, госпожа!

Я тоже кончусь с лебединой песнью

Я тоже иву-ивушку спою.

Она была чиста, кровавый мавр.

Она тебя любила, мавр жестокий.

Душой клянусь, я правду говорю

И с этим умираю, умираю.

(Умирает.)

Отелло

Был в комнате другой в запасе меч.

Он закален в ручье, как лед, холодном.17

Вот он. Пустите, дядя. Я пройду.

Грациано

(за сценой)

И не пытайся. Дорого заплатишь.

Ты без оружия и покорись.

Отелло

Тогда войдите, я скажу вам что-то.

А то и безоружный я прорвусь.

Входит Грациано.

Грациано

Ну, что ты скажешь?

Отелло

Я не безоружен.

Вы видите, вот меч, из всех мечей,

Бывавших у солдата, наилучший.

Бывало, я прокладывал им путь

Сквозь лес препятствий пострашнее ваших.

Но что же я хвалюсь? Теперь не то.

Кто управляет собственной судьбою?

Я не опасен, хоть вооружен.

Все пройдено, я у конечной цели.

Зачем вы в страхе пятитесь назад?

Тростинкой преградите путь Отелло,

И он свернет. Куда ему идти?

О девочка с несчастною звездою!

Ты сделалась белее полотна.

Когда-нибудь, когда нас в день расплаты

Введут на суд, один лишь этот взгляд

Меня низринет с неба в дым и пламя.

Похолодела. Холодна как лед.

Как чистота сама. Убийца низкий!

Плетьми гоните, бесы, прочь меня

От этого небесного виденья!

Купайте в безднах жидкого огня!

О горе! Дездемона! Дездемона!

Мертва! О! О! О! О!

Входят Лодовико и другие. Кассио вносят на носилках, вводят арестованного Яго.

Лодовико

Где этот пылкий бедный человек?

Отелло

Который был Отелло? Я пред вами.

Лодовико

А где ехидна эта? Подвести

Сюда злодея.

Отелло

Я копыт не вижу.18

Наверно, сказки. Если это черт,

Убить его мечом мне не удастся.

(Ранит Яго.)

Лодовико

Взять у него оружье.

Яго

Я в крови,

Но жив еще.

Отелло

Об этом не жалею.

Живи в мученьях. Счастье умереть.

Лодовико

Такой когда-то доблестный Отелло,

Который стал игрушкой подлеца,

Как мне назвать тебя?

Отелло

Как вам угодно.

Убийцей честным… Я не в гневе мстил,

А жертву чести приносил, как думал.

Лодовико

Я знаю. Этот изверг все сказал.

Вы также Кассио убить хотели?

Отелло

Да.

Кассио

К чему я повода не подавал.

Отелло

Простите. Вижу, как я ошибался.

А этому исчадью сатаны

Нельзя ль задать вопрос, с какой он целью

Моей душой и телом овладел?

Яго

Все сказано. Я отвечать не стану

И не открою рта.

Лодовико

И для молитв

В последний час?

Грациано

Мы пыткой рот откроем.

Отелло

Вот именно.

Лодовико

Узнайте, генерал,

Подробности. В кармане у Родриго

Нашли письмо от Яго. Совершить

Убийство Кассьо должен был Родриго

По наущенью Яго.

Отелло

Негодяй!

Кассио

Немыслимый!

Лодовико

А вот письмо другое.

Его писал Родриго. В нем отказ

От покушенья и других проделок,

Внушенных Яго. Данное письмо

Осталось неотосланным. Мошенник

Уговорил Родриго.

Отелло

Демон зла!

Скажите, Кассио, как очутился

У вас в руках платок моей жены?

Кассио

Платок нашел я у себя в квартире,

А, как признался Яго, он ко мне

Платок подбросил с тем, чтоб он попался

Потом к вам на глаза.

Отелло

О я глупец!

О я глупец!

Кассио

В своем письме Родриго

Пеняет Яго, для чего в ту ночь

Он к ссоре подстрекал его со мною, —

За что я и уволен. А сейчас

Лежавший долго замертво Родриго

Очнулся и пред смертью показал,

Что Яго же его и уничтожил.

Навел на грех, а после заколол.

Лодовико

Оставьте этот дом, Отелло, с нами

Пойдемте. Знайте, вы отрешены

От должности. Правителем на Кипре

Назначен Кассио. Что до раба

До этого, он будет предан казни,

Какую только можно изобресть,

Чтоб долго мучить и убить не скоро.

Вас нам придется взять под караул

На весь тот срок, пока мы не доложим

О вашем преступлении в сенат.

Пойдемте. Выведите заключенных.

Отелло

Сперва позвольте слово или два,

Потом пойдем. Я оказал услуги

Венеции. Но это знают все.

Речь не о том, я вот с какою просьбой:

Когда вы будете писать в сенат

Об этих бедах, не изображайте

Меня не тем, что есть. Не надо класть

Густых теней, смягчать не надо красок.

Вы скажите, что этот человек

Любил без меры и благоразумья,

Был не легко ревнив, но в буре чувств

Впал в бешенство. Что был он, как дикарь,

Который поднял собственной рукою

И выбросил жемчужину, ценней,

Чем край его. Что, в жизни слез не ведав,

Он льет их, как целебную смолу

Роняют аравийские деревья.

Прибавьте к сказанному: как-то раз

В Алеппо турок бил венецианца

И поносил сенат. Я подошел,

За горло взял обрезанца-собаку

И заколол. Вот так.

(Закалывается.)

Лодовико

Всему конец.

Грациано

Я потрясен!

Отелло

С прощальным поцелуем

Я отнял жизнь твою и сам умру,

Пав с поцелуем к твоему одру.

(Падает на постель и умирает.)

Кассио

Я опасался этого, но думал,

Что он разоружен. Он был во всем

Большой души.

Лодовико

(Яго)

Спартанская собака,19

Что буря, мор и голод пред тобой?

Взгляни на страшный груз постели этой.

Твоя работа. Силы нет смотреть!

Укройте их. Займите дом, Грацьяно.

Вступите во владенье всем добром,

Оставшимся от мавра. Вы наследник.

(Кассио)

Вам, господин правитель, отдаю

Судить злодея. Выберите кару,

Назначьте день и совершите казнь.

А я про эту горькую утрату

С тяжелым сердцем доложу сенату.

Уходят.

"ОТЕЛЛО"

1

Трагедия "Отелло, венецианский мавр" была впервые представлена 6 октября 1604 года в честь Иакова I, незадолго перед тем торжественно вступившего в Лондон. Так как пьесы Шекспира долго не залеживались, надо думать, что трагедия была написана в том же году.

Источником ее послужила Шекспиру новелла Джиральди Чинтио "Венецианский Мавр" из его сборника "Hecatommithi" или "Сто рассказов" (1566), — 7-я новелла третьей декады. Здесь, однако, возникает трудность. Довольно сомнительно, чтобы Шекспир настолько свободно итальянским языком, что мог читать на нем достаточно сложный и обширный текст. Между тем эта новелла Чинтио была переведена на английский язык лишь в XVIII веке, и в шекспировскую эпоху мы не находим ни одной ее переработки ни в драматической, ни в повествовательной форме. Правда, в 1583-1584 годах был издан французский перевод сборника Чинтио; однако неизвестно, мог ли Шекспир читать свободно и на этом языке. Кроме того, указывалось, что в тексте "Отелло" встречаются некоторые подробности, касающиеся топографии и административного управления Венеции (см. особенно I, 1, строки 159 и 183), которые не встречаются у Чинтио и о которых Шекспиру, никогда не бывавшему в Венеции, было неоткуда узнать. На этом основании возникло даже предположение, что прямым источником Шекспира явилась не сама новелла Чинтио, а несохранившаяся восходившая к ней английская пьеса, автор которой, будучи знаком с венецианской жизнью, включил в нее и упомянутые подробности. Отсюда якобы и почерпнул их вместе с некоторыми именами (у Чинтио ни один персонаж, кроме Дездемоны, не носит личного имени, не исключая Отелло) и, может быть, кое-какими сюжетными деталями, расходящимися с Чинтио.

Такое предположение само по себе вполне возможно, если принять во внимание, с каким увлечением елизаветинские драматурги обрабатывали сюжеты итальянских новелл, а также какое огромное количество пьес того времени не дошло до нас и лишь случайно известно нам по названиям. Однако ему противоречит чрезвычайная близость трагедии Шекспира к новелле Чинтио в отношении не только фабулы, но и характеров всех главных персонажей, делающая допущение посредствующего звена маловероятным. Поэтому мы скорее должны предположить, что Шекспир познакомился с новеллой Чинтио каким-нибудь неизвестным нам образом, подобно тому как он познакомился и с рассказом о Гамлете, содержащимся в "Трагических историях" Бельфоре, — например, из подробного пересказа ее какого-нибудь приятеля, читавшего эту новеллу в подлиннике, или из рукописного перевода ее, оставшегося почему-либо ненапечатанным. Что касается "венецианских подробностей", — кстати сказать, не столь уж многочисленных и сложных, — то Шекспир мог узнать их от какого-нибудь путешественника или из какой-нибудь книги вроде переведенного на английский язык описания Венеции Контарини (изд. в Лондоне в 1599 г.).

Познакомимся теперь с содержанием новеллы Чинтио. Мы воспроизводим в точности некоторые более важные и характерные места ее и выражения, приводя их в кавычках.

"Жил некогда в Венеции весьма храбрый Мавр, которого за его личные достоинства, а также по причине большого ума и находчивости, проявленных им в военных делах, синьория этой республики чрезвычайно ценила… Случилось так, что одна добродетельная девушка удивительной красоты, по имени Диздемона, не в силу женской чувственности, а восхищенная доблестью Мавра, полюбила его". Мавр также полюбил ее, и, хотя родители девушки очень желали выдать ее за другого, она все же вышла замуж за него. Некоторое время они жили так счастливо, что ни разу между ними не было размолвки. Но случилось так, что синьория решила послать Мавра на Кипр, назначив его военачальником гарнизона, который она там держала. Мавр был доволен оказанной ему честью, которая выпадала обычно лишь на долю людей, отличавшихся "благородным происхождением, храбростью и исключительными заслугами". Его тревожила только мысль о том, как отнесется Диздемона к трудному их переезду. Узнав об этом, Диздемона стала заверять его в готовности всюду за ним последовать, "даже если бы пришлось в рубашке идти через огонь", и прибавила: "А если тут встретятся опасности и затруднения, я готова разделить их с вами и сочла бы, что вы мало меня любите, если хотите меня оставить в Венеции или если подумали, что я предпочту сама остаться здесь в безопасности, вместо того чтобы разделить опасности с вами". Мавр был счастлив услышать это, и вскоре они уехали на Кипр.

В отряде Мавра был некий Прапорщик, человек приятнейшей наружности, но самой порочной натуры, какая только может быть на свете. Мавр очень любил его, не подозревая о его низости, потому что он "красивыми и громкими словами так прикрывал свою низость, что казался подобием Гектора или Ахилла". Прапорщик этот взял собой на Кипр жену, красивую и честную женщину, которую жена Мавра настолько полюбила, что проводила с ней большую часть времени. Был в отряде Мавра еще некий Капитан, которого Мавр очень ценил, вследствие чего и Диздемона проявляла к нему большое расположение, что было весьма приятно Мавру.

Порочный Прапорщик влюбился в Диздемону и пытался заговорить с ней о своем чувстве, но она делала вид, что не понимает его намеков. Тогда Прапорщик вообразил, что причина этого в ее благосклонности к Капитану, и захотел не только устранить соперника, но и отомстить ей самой за равнодушие. Он стал придумывать способ, как убив Капитана, отнять возможность наслаждаться любовью Диздемоны не только у этого последнего, но и у Мавра.

Он задумал обвинить ее перед Мавром в супружеской измене, но зная открытый характер Мавра, его доверие к жене и дружбу к Капитану, побоялся сделать это прямо и решил ждать подходящего случая. "Вскоре после этого случилось, что Мавр разжаловал Капитана что тот, напившись, обнажил меч и ранил солдата, стоявшего на страже". Диздемона стала усиленно ходатайствовать перед мужем за Капитана. Этим и решил воспользоваться Прапорщик, осторожно намекнув Мавру на то, что у Диздемоны есть особая причина хлопотать за Капитана. Мавр не понял намека, но все же стал что-то подозревать. После новых просьб Диздемоны он решил заставить Прапорщика высказаться до конца. Тот "сначала сделал вид, что не хочет говорить Мавру ничего неприятного, но затем, словно уступая его просьбам, сказал: — Я не могу уклониться от ответа, но меня крайне мучит, что я вынужден говорить о том, что для вас тягостнее всего". И он обвинил Диздемону в тайной любви к Капитану, особенно будто бы возросшей после того, как ей "стала противна чернота мужа". Мавр в бешенстве набросился на Прапорщика, который стал жаловаться на то, что его правдивость оказалась так плохо оценена: "Сам Капитан говорил мне об этом как человек, которому его счастье кажется неполным, если он не поделится им". И он добавил: "Если бы я не боялся вашего гнева, я убил бы его, но если рассказ о том, что должно бы быть для вас важнее доставляет мне такую незаслуженную награду, то уж лучше я помолчу, чем стану навлекать на себя вашу немилость".

Мавр потребовал решительных доказательств, в противном случае угрожая убить Прапорщика. Тогда тот задумал воспользоваться платком с мавританским узором, который Мавр, очень ценивший его, подарил жене. Он подучил свою трехлетнюю дочь, которую Диздемона очень любила, стащить у нее платок, который затем Прапорщик подбросил Капитану. Тот, узнав платок и недоумевая, каким образом он попал к нему, выбрал минуту, когда Мавр отлучился, чтобы пойти к Диздемоне и отдать ей платок; но неожиданное возвращение Мавра помешало ему сделать это.

Мавр поручил Прапорщику выведать всю правду у Капитана, устроив так, чтобы Мавр, спрятавшись, мог видеть, как они разговаривают. Прапорщик стал беседовать с Капитаном о разных посторонних вещах, оживленно жестикулируя, хохоча и всячески выражая изумление; а когда Капитан ушел, он сообщил Мавру, что Капитан подробно ему рассказывал о своих любовных свиданиях с Диздемоной, которая при последней встрече будто бы подарила ему платок. Когда Мавр спросил у нее, где платок, она побоялась сказать ему о пропаже и стала уверять, что, должно быть, куда-то его засунула.

После этого Мавр решил убить Диздемону, а вместе с ней и Капитана и стал обдумывать, как бы совершить это безнаказанно. Диздемона заметила, что он стал сумрачен, что обращение его с ней изменилось, и стала допытываться о причине, но он отделывался разными отговорками. Диздемона горько жаловалась жене Прапорщика: "Не знаю, что и подумать о Мавре; он всегда был полон любви ко мне, но в последнее время стал совсем другим человеком", и попросила ее разузнать у мужа, что, собственно, произошло. Та узнала от Прапорщика о намерении Мавра убить Диздемону, но не решилась открыть ей это.

Между тем Мавр стал требовать у Прапорщика новых доказательств. Случай помог Прапорщику. В доме Капитана жила женщина, умевшая превосходно вышивать. Увидев платок Диздемоны, она захотела снять с него узор. Прапорщик заметил, что, занимаясь вышиванием, она садится у самого окна, так что с улицы видно, что она делает. Он привел туда Мавра и указал ему на платок. Тогда Мавр окончательно решил умертвить Диздемону, а также и Капитана и стал уговаривать Прапорщика убить последнего. Тот сначала отказывался, ссылаясь на осторожность и храбрость Капитана, но затем согласился. Однажды вечером, когда Капитан выходил из дома одной куртизанки, у которой он часто бывал, Прапорщик напал на него неузнанный и сильно ранил, в ногу. Когда на крик раненого сбежались люди, Прапорщик вернулся и стал "проявлять такое сочувствие Капитану, как если бы тот был его родным братом". После этого, решив, что нанесенная им рана смертельна, он удалился.

Чтобы убить Диздемону и при этом избежать наказания, Прапорщик предложил Мавру такой план: наполнить чулок песком и бить им ее, пока она не умрет, — ибо такие удары не оставляют на теле следов; а потом, так как дом, где они жили, был очень ветхий, обрушить на ее тело потолок — и все подумают, что произошел несчастный случай. Мавр так и сделал, причем убивал Диздемону не он сам, а по его приказанию Прапорщик. Ни у кого не возникло никаких подозрений.

Однако после смерти жены, которую он очень любил, Мавр затосковал. Он возненавидел Прапорщика и удалил его из своего отряда. Тот, замыслив отомстить Мавру, разыскал Капитана, который, хоть и потерял ногу, но к этому времени оправился, и предложил, если он поедет с ним в Венецию, открыть ему там, кто виновник его увечья. В Венеции Прапорщик рассказал, как и почему произошло убийство Диздемоны и ранение Капитана, обвинив во всем одного Мавра и умолчав о своем соучастии. Мавра призвали на суд, но, несмотря на пытки, он мужественно все отрицал, и его отпустили, присудив лишь к пожизненному изгнанию, где его вскоре затем убили родственники Диздемоны. Что касается Прапорщика, то он вернулся на Кипр, но там, "верный своему нраву", обвинил одного приятеля в том, что тот замыслил убийство своего врага. Обвиненный был подвергнут пытке, но так как он все отрицал, то в свою очередь подвергли пытке и Прапорщика, который при этом был так изувечен, что, вернувшись домой, вскоре умер жалкой смертью."

"Так бог отомстил за невинность Диздемоны. А все то, что произошло, жена Прапорщика, которая все это знала, рассказала после его смерти так, как я здесь изложил".

Самое беглое сравнение этой новеллы с трагедией Шекспира показывает, что Шекспир не только сохранил весь ход развития основного драматического действия, но и точно воспроизвел огромное количество отдельных моментов и эпизодов, иногда даже весьма второстепенных имеющих не столько конструктивное, сколько чисто живописное значение. Наконец, хотя характеры главных персонажей — Отелло, Дездемоны, Яго, Кассио — разработаны Шекспиром очень самостоятельно, он и здесь прежде всего развил основные данные, содержавшиеся уже в новелле. Особенно показательны места, взятые в нашем пересказе в кавычки.

Но вместе с тем чрезвычайно многое изменено Шекспиром или целиком им создано. Именно в данной пьесе особенно наглядным и интересным образом выступает творческий момент в использования Шекспиром его источника. Основная линия его работы здесь — это стремление к конденсации в психологической разработке действия, достигаемой не путем упрощения и обеднения сюжета, а напротив — посредством внутреннего обогащения и углубления его. Но делается это Шекспиром не для того лишь, чтобы придать сюжету драматически удобную форму, но в первую очередь — ради углубления и даже коренной перестройки идейного содержания.

Но прежде, чем перейти к детальному сопоставлению трактовки отдельных моментов в новелле и в трагедии, следует уяснить стилевую установку итальянского новеллиста.

2

XVI век — это эпоха высшего расцвета гуманистических идей. Но вместе с тем это эпоха раскрытия трагического несоответствия между грандиозностью идеалов ренессансного гуманизма и возможностью их осуществления в конкретных исторических условиях. Уже первые результаты буржуазного прогресса и, одновременно с этим, усиление феодально-исторической реакции привели к крушению мечты о свободе человеческой личности от гнета всех стесняющих ее уз и предрассудков.

Но дело было не только в несовместимости идеалов гуманизма Ренессанса с реальными условиями эпохи, но и в том, что чаяния гуманистов оказались неосуществимыми ни на каком этапе развития классового общества.

Личность в понимании ренессансного гуманизма есть нечто абсолютно единое и цельное, лишенное сложности и развития, точка приложения действующих в ней и через нее сил, практическое единство образующих ее чувств, мыслей, влечений. Такая личность подобна геометрической точке, твердому атому старой, демокритовской физики. Таково восприятие личности у Боккаччо, Петрарки (несмотря на наличие осознанных им внутренних противоречий), Клемана Маро, Ронсара, Ариосто, Спенсера, Марло в самом начале его пути.

Соответствующим образом строится и представление о человеческом обществе, которое мыслится как свободный союз полноценных, жизнерадостных личностей. Таков, например, кружок рассказчиков "Декамерона" Боккаччо, а также и "Гептамерона" Маргариты Наваррской, такова Телемская обитель у Рабле. В такие ассоциации входят лишь "аристократы духа" — понятие, усиленно развиваемое ренессансным гуманизмом, в противовес феодально-средневековому понятию наследственного, родового аристократизма. Вопрос об охвате всего человечества, о создании государства обычно еще не ставится. В этих кружках нет структуры и нет развития, руководства и управления, ибо в них господствует дух абсолютной свободы и в то же время нет противоречивых интересов. Противоречия, раздоры, зло мыслятся как случайная и преходящая порча, отрава, занесенная со стороны.

В основе такого мироощущения лежит идея природы, как всегда только доброй силы (Физис Рабле, противопоставляемый им Антифизии, т. е. всему ложному и извращенному, злому), вера в доброту человеческой природы. Вспомним рассуждение Рабле о том, что все естественные влечения человека законны и что, если только их не насиловать, они приведут лишь к действиям разумным и моральным. Ренессансные гуманисты, настроенные идиллически, верили, что достаточно красноречивого увещевания или горячего призыва, чтобы побудить людей "отбросить эгоизм и начать помогать друг другу" — и тогда жизнь сразу станет прекрасной и счастливой. Такое утопически реформированное общество мы не раз встречаем в комедиях Шекспира его раннего (но не второго!) периода. Вспомним V акт "Венецианского купца", где все "благородные" и "великодушные" персонажи пьесы, собравшись вместе в загородном доме Порции, наслаждаются благоуханной лунной ночью, внимая "музыке небесных сфер", недоступной "черным душам", вроде Шейлока, или блаженную жизнь, какую ведут в Арденнском лесу изгнанники в "Как вам это понравится" (см. особенно сцену II, 1), или, в известном смысле, беспечно и безобидно веселящуюся компанию (сэр Тоби Белч, Мария и др.) в "Двенадцатой ночи".

Этому ренессансному гуманизму "истина" представляется как некий вполне достижимый абсолют, для овладения которым требуется лишь добрая воля, энергия и удача ("фортуна").

Этот мир "Декамерона" и юношеских поэм-романов Боккаччо, мир Лоренцо Великолепного и Полициано, Ариосто, Клемана Маро и Бонавентуры Деперье ("Веселые забавы"), первых двух книг Рабле, поэм Эдмунда Спенсера, лирических комедий и ранних трагедий (как, например, "Ромео и Джульетта") Шекспира, — если можно так выразиться, планиметричен. Он не совсем плоский и имеет свои выступы и возвышения, как барельеф, но, по существу, лишен третьего измерения — глубины. В этом мире для достижения истины или счастья надо только долго и энергично плыть в верно найденном направлении, как доплыли Колумб или Васко да Гама до желанной гавани. Этот мир Ренессанса безбрежен и, следовательно, бесконечен во всех направлениях. Такой безбрежности, однако, было достаточно для возникновения чувства неисчерпаемости жизни и бытия, идеи неиссякаемой "фортуны" — идеи, столь характерной для авантюрного периода буржуазного общества. Это чувство питалось великими открытиями эпохи и смелой ликвидацией средневековых догм, производимой рациональным путем, логически, в свете показаний человеческих чувств и разума. Это ренессансно-гуманистическое мироощущение в своей прекрасной наивности было насквозь оптимистично и, можно сказать, идиллично. Оно притом было индивидуалистично и эгоцентрично в своем упоении жизнью и ее раскрывающимися для личности беспредельными возможностями.

Однако, провозгласив освобождение человеческой личности, такое мировоззрение оказалось неспособным решить практически вопрос о формах организации общества и государства, где идеал свободы мог быть реализован. При первом столкновении с действительностью — с силами феодально-католической реакции и с практикой первоначального накопления — его прекрасные иллюзии рухнули. Это должно было привести отнюдь не к капитуляции гуманизма вообще, а лишь к перевооружению его для дальнейшей, более суровой борьбы, к преодолению ренессансного "прекраснодушия", к выработке более глубокого (чем раннеренессансное) гуманистического мировоззрения, а именно — расширенного и более критического понимания человеческой личной человеческих отношений. И эти последние и человеческая личность начинают теперь раскрываться в их сложности, противоречивости и развитии.

Важнейшей вехой здесь является учение Монтеня о человеческом "я", которое едино, но не единообразно, которое полно противоречий беспрерывно изменяется, приспособляясь к окружающим условиям и приспособляя их к себе, способно к бесконечному развитию. Стоящее в тесной связи с этим монтеневское que sais-je? (что я знаю?) — не капитуляция разума, а признание того, что истина, благо и счастье не окостеневшие формулы, а путь, искание и борьба.

Аналогичное изменение происходит и во взглядах на человеческое общество, иначе говоря, на государство. Последнее понимается теперь как сочетание противоположностей, лежащих в разных плоскостях, как сложная, беспрерывно развивающаяся конструкция, как единство разнородных и частью противоречивых сил, в котором общее благо осуществляется посредством гармонической координации частей и подчинения частных интересов потребностям целого.

Так же, наконец, представляется теперь и мир, взятый в целом, этот "макрокосм", сложный и многопланный. Сокращенным подобием его является государство (сравнение, нередкое у Шекспира: см., например речь Улисса в "Троиле и Крессиде", I, 3), а еще более сокращенным — человеческое "я", этот "микрокосм" (как говорит Лир, "малый мир, именуемый человеком", IV, 6, 137). Такой мир, такое государство и такая личность способны не только к росту или изменению, но и к трансформации (см., в отличие от "вырастающих" Джульетты или Ромео, трансформации, происходящие с Гамлетом, Лиром, Эдгаром, Макбетом, Кориоланом, Клеопатрой). Мир (как общество, так и человек) приобретает глубину, становится стереометричным: это вечно меняющееся, многопланное, по существу, бездонное целое.

Это новое восприятие мира и человека, преодолевающее ренессансную упрощенность и прекраснодушный догматизм, могло получить двоякого рода направленность в зависимости от того, кем оно использовалось — прогрессивными силами (в частности, гуманизмом) или реакцией.

В эту эпоху систематических усилий церкви поставить все достижения светской мысли на службу своим собственным интересам реакция не преминула, конечно, использовать эту новую концепцию и человека в своих целях. Прежде всего, идея "однопланности" истины была здесь подменена учением о "множественности" ее. Старая дуалистическая доктрина (добро и зло, вера и знание, земная жизнь и небесная, realio и realiora) оказалась превосходной подготовкой и как бы частным случаем утверждаемого теперь плюрализма. Получалось, что "истин" (или, соответственно, норм, ценностей, критериев) могло быть и более, чем две, например: 1) мир практических интересов; 2) мир идеальных сублимированных чувств (в литературе — позднерыцарские и пасторальные романы); 3) мир опытной науки; 4) мир рациональной философии; 5) мир религии.

Такой плюрализм (или дуализм) бывал и у людей Возрождения: вспомним душевную борьбу у Петрарки или рецидивы религиозно-аскетических настроений у Боккаччо. Но ими это переживалось как тяжелый внутренний конфликт, требующий разрешения. В позднем Ренессансе, к концу XVI века, такая двойственность переживается спокойнее, и объективный смысл ее — в размежевании критериев (норм, ценностей) духовных и материальных, истины религиозной и истины, даваемой рациональным и эмпирическим знанием, в целях обеспечения второй из них полной автономности и, следовательно, возможности свободного развития (Бэкон, Шаррон и т. д.)

Теперь же мы имеем совсем другую концепцию. Две или даже несколько противоречивых истин вызывают у человека чувство трагической расщепленности сознания, полной душевной растерянности. От раскрывшихся глубин мира и человеческой психики, от ощущения их бездонности человека охватывало головокружение; он испытывал настоятельную потребность в том, чтобы свести все это к единству, но сам, собственными силами не в состоянии был это сделать. Все недостоверно, все превращается в хаос. И тут является услужливый духовник, берущий растерявшегося человека за руку и выводящий его из лабиринта. Истин много, но все они условны и относительны. Настоящая же, абсолютная истина только одна — истина религиозная, по отношению к которой все остальные "истины" занимают служебное положение. Жизнь и все связанное с ней "есть сон" — не совершеннейшая иллюзия, но относительная, не полная реальность, которую можно и должно принимать ради практических надобностей, даже ради наслаждения, но которую надо всегда быть готовым отклонить, отодвинуть на задний план ради единственной "подлинной" истины религиозного откровения. Отсюда возникающее во второй половине XVI века знаменитое учение иезуитов о "двух истинах", нашедшее такое интересное полемическое отражение в шекспировском "Макбете"20. Но подобную же доктрину можно найти и у протестантов — у некоторых представителей "метафизической" школы и особенно у доктора Брауна, учившего о существовании "высшей" религиозной истины, господствующей над истиной "низшей", земной. Все это не исключало струи гедонизма, но с отмеченным уже выше оттенком. На этой почве вырастает искусство "классического барокко", широко использующее все вышеописанные приемы этого стиля. Искусству этому чрезвычайно свойственны мистическая эротика, манящий ужас наслаждения, чувство "греховности" человека ("Севильский озорник" Тирсо де Молины, лирика испанских мистиков, драмы ужасов и сладострастия Уэбстера и Форда и т. п.).

С другой стороны, у наиболее передовых мыслителей и художников эпохи эта новая точка зрения на мир и человека привела к углублению гуманистических идеалов, к возникновению трагического гуманизма. Его лучшие представители в искусстве — Шекспир второго периода и Сервантес, Рембрандт, в известном смысле Микельанджело, Леонардо да Винчи. Новый этап гуманизма — это осознание трагедии человека в частнособственническом и притом рефеодализирующемся обществе, разумение всей тяжести борьбы, которую человек ведет с этим обществом, — борьбы, не всегда сулящей успех и порой почти безнадежной, но все же всегда и во всех случаях необходимой. А вместе с тем — это осознание того, что ренессансное мировоззрение с его идиллическим оптимизмом и упрощенностью недостаточно вооружает для такой борьбы, что для нее нужен более сложный арсенал идей, чем заготовленный гуманизмом XIV-XV веков.

Трагический гуманизм считал, что если даже победа при данных условиях и невозможна, то все же надо бороться хотя бы мыслью, стараясь вникнуть в сущность неразрешимых конфликтов, так как мысли есть залог будущей реальной победы над злом. Так, Гамлет у Шекспира борется мыслью и за мысль: поскольку восстановить расшатанный век (I, 5, в конце) — задача неосуществимая, то мысль, разумение становится его действием. Точно так же мысль наряду с действием стала делом всей жизни Монтеня.

Для уяснения всей трудности борьбы, которую человеку надлежит вести с окружающим обществом и с самим собой, Шекспир раскрывает все соблазны и все иллюзии, встающие на пути человека. Рост личности для него — это история беспрерывного ее восхождения путем преодоления пережитых ею ступеней и форм своей сущности. Поэтому Шекспир второго периода, так же как, например, Сервантес, и во всем заменяет статическое динамическим, структурное — функциональным, формулу — анализом, догму — критикой, всюду внося тонкие различия и момент относительности, устанавливая этапы в развитии личности и человеческих отношений или конфликтов.

Для художественного выражения такого гуманистического (в новом, осложненном смысле слова) миропонимания вышеописанные средства стиля барокко были столь же пригодны и столь же необходимы, как и для выражения миропонимания "классического", реакционного барокко. Разница, однако, в том, что там это беспрерывное внутреннее движение и просветы в бездонное порождали ощущение хаоса и иррациональности бытия, здесь же вся эта сложность пронизана внутренним порядком, подчинена общему, объединяющему закону. Это прекрасно выразил один старый английский критик, обладавший большой художественной интуицией, Э. Дауден, когда он резюмировал так свое общее впечатление от "Короля Лира": "Все в трагедии движется, и это движение — полет бури. Вот только что нам заглянула в лицо комическая голова, но она внезапно изменяет и дистанцию и выражение: она уносится в даль и теряется в ней, причем комическая экспрессия ее глаз и рта сменилась печальным и страдальческим выражением. Все вокруг нас кружится и колеблется под натиском бури, но мы тем не менее сознаем, что над всеми этими изменениями и кажущимся беспорядком господствует закон. Мы верим, что в этой буре есть логическая последовательность. Каждая вещь как будто сорвана со своего настоящего места и лишилась своих устоев и поддержек. Однако все в этом кажущемся хаосе оказывается поставленным на свое место с безошибочной увереннстью и точностью".

Остановимся на главнейших моментах, где Шекспир, как поэт и как мыслитель, проявил, обрабатывая сюжет новеллы Чинтио, глубокую независимость и своеобразие.

Краткое упоминание новеллы о том, как началась любовь Мавра и Дездемоны, Шекспир превращает в широкую, заполняющую весь I акт картину истории этой любви, которая вместе с тем определяет особый характер их отношений, проливающий свет и на характер последующей ревности Отелло.

Мавр часто бывал в доме отца Дездемоны и подробно рассказывал всю свою жизнь, полную великих лишений, трудов и опасностей. Дездемона жадно слушала его рассказы и через них узнала Отелло, поняла его натуру до конца и полюбила его. На упрек Брабанцио в том, что он приворожил его дочь колдовством, Отелло отвечает: "Я ей своим бесстрашьем полюбился, она же мне — сочувствием своим" (I, 3).

Но, с другой стороны, когда окружающие удивляются, как могла Дездемона полюбить темнокожего, она отвечает: "Для меня краса Отелло — в подвигах Отелло".

Их соединила не воля родителей, не какой-либо расчет (основные стимулы аристократических и мещанских браков), даже не стихийный чувственный порыв друг к другу, как, например, Ромео и Джульетту21, а глубокое взаимное понимание, полное приятие одного существа другим — самая высокая форма человеческой любви.

С этим тесно связан и характер ревности Отелло: это не уязвленное чувство чести (как, например, в драме Кальдерона "Врач своей чести"), но это и не мещанское чувство мужа-собственника, на права которого посягнули. Это чувство величайшей обиды, нанесенной абсолютной правдивости и доверию, соединившим Отелло и Дездемону. Лживость Дездемоны — вот что приводит Отелло в исступление22. Ревность его в моральном отношении того же порядка, что и любовь.

Но если для такой концепции возникновения любви Мавра и Диздемоны в новелле и есть кое-какие задатки, то ревность Мавра обрисована там в других, диаметрально противоположных тонах.

Продолжая сравнение с новеллой, отметим, что Шекспиром точно так же радикально изменен финал повести. Он отбросил весь конец новеллы с описанием случайной гибели Мавра и Прапорщика, которое своей ненужной авантюрностью лишь ослабляет впечатление от основной драмы, уводя внимание в сторону. Такой финал, конечно, разбил бы всю идейно-моральную концепцию Шекспира.

Отметим еще ряд других, более мелких, но все же существенных и принципиальных отклонений.

Шекспир отбрасывает несколько натянутый (и, кстати сказать, сценически неосуществимый) эпизод похищения платка маленькой девочкой и приписывает этот поступок слабохарактерной Эмилии. Упомянутую вскользь куртизанку и отяжеляющую действие вышивальщицу (с нагромождением неправдоподобных случайностей) он сливает в одну, очень красочную фигуру Бьянки. Ссылку Прапорщика на хвастовство Капитана своей победой над Диздемоной Шекспир заменяет гораздо более тонкой выдумкой Яго о признаниях Кассио, сделанных им во сне. Беглое упоминание о ранении Капитаном солдата он развертывает в яркую сцену роковой попойки, где подчеркивается неустойчивость Кассио в отношении вина, характерно сочетающаяся с его слабостью к женскому полу (Бьянка). Шекспир отбрасывает непосредственное участие Прапорщика в убийстве Диздемоны (заодно упраздняя уродливый мотив чулка с песком), чем моральная виновность Яго во всем свершившемся (Яго "убивает Дездемону руками Отелло") еще ярче и выразительнее подчеркивается. Равным образом Шекспир уничтожает фальшиво звучащий мотив любви Прапорщика к Диздемоне, выдвигая как главную причину действий Яго мотив, найденный им в самом конце новеллы, уже по окончании главного ее действия (разжалование Прапорщика Мавром); искусно используя этот мотив, Шекспир переносит его в начало действия и делает одним из узловых. Шекспир отменяет чрезмерно очерняющее Эмилию обстоятельство, что, зная о гибельных намерениях Мавра, она не предупредила о них Дездемону. Вообще же, превратив Эмилию из случайной знакомой Дездемоны, лишь моментами соприкасающейся с основным действием, в служанку героини, он сделал ее органической участницей всей трагедии и необходимым ее звеном.

Наряду с этим Шекспир создал целый ряд новых персонажей, интересных притом не в качестве отдельных личностей, но в качестве представителей разных общественных групп, образующих в целом глубокий социальный фон трагедии. Широко показана вся верхушка венецианского общества: ее правительство — дож, Брабанцио (довольно подробно очерченный, в отличие от новеллы), Грациано, Лодовико, все остальные сенаторы. Достаточно обозначены путем введения Монтано и нескольких сцен или метких штрихов солдатская среда и обстановка военной жизни, как и вся атмосфера тревоги, напряженного ощущения плавания по бурному морю и жизни на угрожаемом турками острове. Наконец, введена типичная и принципиально важная фигура Родриго, паразитарного дворянина — антипода насквозь мужественного, честного и деятельного Отелло, всем обязанного одной лишь своей доблести.

Уничтожив некоторый упрощающий схематизм и гиперболизм в обрисовке персонажей новеллы, Шекспир создал разносторонние, вполне живые характеры, вложив в них глубокое содержание и увязав их с той обстановкой, в которой они живут и действуют. В частности в корне переработан характер Мавра, чрезвычайно облагороженный Шекспиром и освобожденный от "расовой" окраски, довольно сильной в новелле. Отелло у Шекспира внешне остался Мавром, но по существу он гармонически развитый человек, богато одаренный и честный, всегда логично мыслящий, отнюдь не болезненно вспыльчивый, но только повышенно ко всему восприимчивый. Его любовь к Дездемоне гибнет в результате того, что оба они попадают в недостойную, морально неравноценную им среду. Чрезвычайно выиграл также образ Яго, являющийся у Шекспира не "принципиальным злодеем", любящим зло ради зла (оттенок чего чувствуется в новелле), а также вполне нормальным, здравомыслящим и логично действующим человеком, но только циником и хищным аморалистом, который из чувства обиды за то, что его обошли по службе, не колеблясь, совершает ужасающие злодеяния.

4

Шекспир, однако, не ограничился переосмыслением побуждений и действий персонажей своей трагедии. Углубляя и разрабатывая характеры, набросанные итальянским новеллистом, он радикальным образом их перестроил, вложив в их смысл и назначение совершенно новое содержание, открывая новый мир, который и не грезился итальянскому новеллисту. Этот мир основан на трех образах, вступающих между собой в самые удивительные связи и отношения.

Первый из них, естественно, сам Отелло. Это одно из самых замечательных созданий Шекспира. Его Отелло соединяет в себе черты варварства и высшей духовной культуры, первобытную свежесть и пылкость чувств со светлым разумом. "Мавр"23, то есть, по понятиям того времени, наполовину дикарь, он с юных лет поступил наемником на службу Венецианской республики и на этом пути достиг высоких чипов, сделался венецианским полководцем и стал вхож в дома венецианских сенаторов. Здесь он познакомился с дочерью Брабанцио, влюбился в нее и рассказом о своих подвигах и испытаниях внушил ей ответную любовь, которая и привела к браку.

С этой любовью Отелло открылся целый мир — мир красоты и гармонии, пришедший на смену прежнему "хаосу" в его душе, возвращения которого он, начав ревновать, так боится. Его любовь к Дездемоне, основанная на доверии, беспредельна: он любит ее, даже когда перестает ей верить, и ради этой любви готов пойти на унижение. Потеряв Дездемону, он должен вернуться к своему одиночеству, ибо в связи с его суровым ремеслом воина у него было много сотоварищей, но, в отличие от Ромео, Гамлета, Лира (Кент, шут), никогда не было друга. Любовь Отелло к Дездемоне и ненависть к ней сплетаются во взаимной борьбе. Нежность к Дездемоне сохраняется у Отелло до конца: убивая ее, он боится причинить ей боль, он оберегает ее от малейшей царапины, и, когда Дездемона стонет, он убивает ее, чтобы прекратить ее страдания.

Старый вопрос: "ревнив ли Отелло?" (подразумевая под "ревностью" болезненную и преувеличенную подозрительность) — можно считать давным давно поконченным. Нет надобности приводить тут мнения как литературных критиков, так и деятелей театра, единодушно дающих на этот счет отрицательный ответ. У нас, в частности, полную ясность внес в этот вопрос Пушкин, сказавший: "Отелло от природы не ревнив — напротив: он доверчив"24. По собственному признанию Отелло (в конце пьесы, перед тем как он закалывается, то есть в такой момент, когда герои Шекспира в своих признаниях бывают предельно откровенны и правдивы), он "был не ревнив, но в буре чувств впал в бешенство". Отелло долго сопротивлялся наущениям Яго и сдался лишь перед лицом, как ему могло показаться, совершенно убедительных фактов. Но эти факты говорили ему об утрате Дездемоной не столько чести, сколько честности. Он рассуждает: "Оставлю ей жизнь — других будет обманывать". "Таков мой долг. Таков мой долг", — говорит Отелло, приближаясь к ложу спящей Дездемоны, чтобы ее задушить. Ибо его сильнее всего оскорбляет то, что он считает ее "лживостью". Вместе с доверием к Дездемоне Отелло утратил и веру в человека, в возможность правды на земле. Именно в этом, и ни в чем другом, заключается его трагедия.

Своей нравственной красотой, светом, исходящим от нее, Дездемона так же возвышается над окружающими, как и Отелло. Воплощение женской нежности, она в то же время является примером человеческой доблести, смелости, мужественности. Слушая рассказы Отелло о его подвигах, она сожалеет, что бог не создал ее мужчиной (подобное сожаление высказывала, как передают, и современница Шекспира Мария Стюарт); она бежит из дома отца, одна в гондоле бурной ночью, среди венецианских головорезов, к смуглокожему возлюбленному; она отвечает в сенате после назначения Отелло наместником Кипра на вопрос — не предпочтет ли она на время его отсутствия остаться в Венеции: "Я полюбила мавра, чтоб везде быть вместе с ним", а не для того чтобы "в разгар его похода остаться мирной мошкою в тылу", и Отелло встречает ее приезд на Кипр на особом корабле веселым возгласом: "Моя воительница!"

В свои светлые часы Отелло отвечает Яго на его нашептывания: "Меня не сделают ревнивцем признанье света, что моя жена красива, остроумна, хлебосольна, умеет общество занять, поет и пляшет… " И о том же говорит распеваемая ею "песенка об иве", в ее интерпретации совсем лишенная мрачного оттенка. Наметкой, помогающей понять ее душевное состояние, весь свет, исходящий от нее, может служить тут же вырывающееся у нее восклицание: "Неплох собою этот Лодовико".

Но особенно пленительны и трогательны "три святых обмана" Дездемоны (как их любят называть английские критики). Первый — побег Дездемоны к Отелло из дома отца, второй — уклончивость в вопросе о платке и третий — когда на вопрос Эмилии: "Кто убийца?" она отвечает: "Никто. Сама".

Антиподом и Отелло и Дездемоны — двух натур, глубоко друг другу родственных, является Яго — воплощение всех самых низменных начал человеческой природы. Конечно, видеть в нем персонификацию зла, существо, любящее зло ради зла, как это делала старая романтическая критика (а в более позднее время — А. Блок), сейчас мы уже не можем: слишком уж четко выступает конкретная мотивировка действий Яго и их социально-исторический смысл; Яго — типичный представитель хищнического индивидуализма, жестокий и циничный, подобно Ричарду III или Эдмонду Глостеру в "Короле Лире". У него своя философия, с помощью которой он оправдывает совершаемые им злодеяния. Философия эта, в сущности, сводится всего к двум принципам, теоретически слабо друг с другом связанным, но практически довольно хорошо совмещающимся: это абсолютный релятивизм, утверждающий, что всякая вещь существует лишь поскольку мы ее ощущаем и что если мы ее не чувствуем, то, значит, ее и нет; а второй принцип много проще: это "набей потуже кошелек" (I, 3) — припев, с помощью которого он пытается поработить Родриго и извлечь из него все, что только можно, а затем выбросить его как выжатый плод.

Ясно, насколько такое мировоззрение непримиримо с мироощущением как Отелло, так и Дездемоны. И отсюда понятна ненависть Яго к обоим, что и делает его злобу к ним такой предвзятой и непримиримой. "Я не перевариваю мавра", — говорит он. Подобно тому как "в жизни Кассио есть некая красота", делающая его нестерпимым для Яго, так же несносны для него и Отелло с Дездемоной: первый оскорбляет Яго своим величием, вторая — своей чистотой. Они претят ему, они его терзают одним лишь тем, что существуют, ибо Яго насквозь до конца аморален. Отсюда, по выражению английских критиков "поиски мотивов" у Яго для его ненависти к Отелло: если бы даже последний и не обошел его по службе, сделав своим лейтенантом Кассио, все равно — Яго нашел бы оправдание для смертельной ненависти к мавру (например, вымышленная Яго супружеская неверность Эмилии, в постель к которой якобы "скакал" Отелло). Вот источник идеи о "демонизме" Яго, обожающего зло ради зла. Но свою низость Яго прикрывает маской солдатской прямоты, правдивости. И ему удается обмануть других, в том числе и Отелло. Отсюда постоянный припев Отелло: "Честный Яго! Мой честный Яго!.."

Яго проповедует свои "принципы" так пылко и настойчиво, что способен заразить ядом своей философии и других, в том числе самого Отелло в момент наибольшего помутнения его разума. Он говорит (и мы словно слышим голос Яго): "Тот не ограблен, кто не сознает, что он ограблен" и еще: "Я был бы счастлив, если б целый полк был близок с ней, а я не знал об этом" (III, 3). Но мы хорошо понимаем, что у Отелло такие мысли — болезнь, наваждение, что он и Яго — полярно противоположны, до конца враждебны друг другу.

Но Яго свойственна еще другая форма релятивизма, более утонченная и потому еще более мерзкая — это стремление все мерить на свой аршин и потому все унижать и марать. Он говорит про Дездемону: "Я сужу по себе и потому знаю, чем она станет". Это постоянное сопоставление других душ со своей собственной, ничтожной и низменной, придает всем его суждениям ограниченность и будничность, грязное уродство.

Яго вообще дан в трагедии как предельная антитеза Отелло. В двух случаях антитеза эта особенно подчеркнута: в том, что касается брака Яго, рассудочного и случайного, лишенного поисков, взлета, борьбы за чувство, и в вопросе о ревности Яго, который ревнует Эмилию, но исключительно лишь во имя оскорбленного чувства чести (вернее, быть может, из самолюбия), тогда как до самой жены ему нет дела. Мы имеем здесь одно из тех мелких противопоставлений, которые усиливают рельефность шекспировских антитез (Гамлет и Лаэрт, Гамлет и Горацио, Ромео и Бенволио и т. д.).

В глухой, незримой борьбе, которую Отелло и Дездемона обречены вести с Яго, они могли бы найти опору и помощь в окружающих, если бы могли в них встретить натуры, единородные и равноценные себе, иначе говоря, столь же чистые и светлые. Но таких натур вокруг них нет. В этой трагедии Шекспира мы нагляднее, чем в большинстве других его пьес, можем наблюдать искусство, с каким он орудует тонкими, едва заметными оттенками, создавая образы, в общем, вполне положительные, но все же лишенные законченного морального совершенства, которое могло бы поставить их на одну доску с протагонистами трагедии. Таких образов в данной трагедии, в основном, два: Эмилия и Кассио. Анализ их характеров тем более интересен, что все отмечаемые ниже черты их, придающие им такую сложность, добавлены Шекспиром и в его источнике (в новелле Чинтио) полностью отсутствуют.

Критиками уже давно отмечена сложность характера Эмилии, которая в конце пьесы из легкомысленной субретки превращается в истинную героиню. То, что характеризует Эмилию до последнего акта, должно быть вызвано не моральной неполноценностью, а душевной незрелостью, недоразвитостью. Когда на вопрос Дездемоны, могла ли бы она изменить мужу хотя бы "за целый мир", Эмилия отвечает: "3а целый мир? Нешуточная вещь! Огромный мир — не малость за крошечную шалость" (IV, 3), — мы понимаем, что это лишь шутка, ни о чем, в сущности, не говорящая, хотя она и неприятно звучит в драматически очень тяжелый момент и к тому же в устах отнюдь не комического персонажа. Точно так же, когда Эмилия крадет у Дездемоны платок, она это делает, нисколько не думая о последствиях и лишь из желания угодить мужу (III, 3). Можно поэтому говорить лишь о ее слепоте, не о порочности. Но в последних сценах Эмилия необычайно вырастает. Ее моральный триумф не в том даже, что она умирает за правду, разоблачая Яго, а в том, что она умирает без единой жалобы и с обрывком на устах той самой песни, которую перед смертью пела Дездемона (V, 2).

Менее уяснен критикой характер Кассио, который обычно трактуется как личность морально безупречная, хотя и несколько бледная. Однако моральные изъяны Кассио не менее существенны, чем изъяны Эмилии, хотя они и более завуалированы. Кассио, конечно, от начала до конца душевно чист, и это очень хорошо формулирует Яго, когда говорит о нем: "Есть в жизни Кассио каждодневная красота, которая мешает мне жить" (V, 1, — перевожу дословно). Однако в "красоте" Кассио есть целый ряд "пятнышек", поданных, правда, так легко и замаскированно, что они остаются почти незамеченными, хотя и оказывают на зрителя определенное действие, придавая образу Кассио оттенок какой-то бесцветности и неполноты.

Это прежде всего его способность хмелеть от первой рюмки (см. сцену попойки, II, 1). Безусловно, слабая сопротивляемость организма алкоголю не могла рассматриваться Шекспиром как нечто порочащее человека; однако подчеркивание этого свойства без всякой видимой надобности объективно снижает образ25. Но еще важнее то, каков Кассио во хмелю. У него определенно не "веселое", а "хмурое" вино, он легко возбуждается, заводит ссоры, дерется. Не есть ли это, согласно известной пословице, проявление задатков, заложенных в его характере даже и тогда, когда он находится в нормальном состоянии? Яго говорит о нем Родриго: "Он вспыльчив и от слов легко переходит к действиям. Вызовите его на них" (II, 1), и у нас нет причин сомневаться в правильности этой характеристики. Больше того, хмурость и задиристость могут проявляться весьма неодинаково и по очень различным поводам. У Кассио хмурость во хмелю носит не просто злобный, но и оскорбительный характер, способствуя проявлению его надменности, презрительного отношения к ниже стоящим людям. С удивительной бестактностью он напоминает Яго, обойденному чином, о его неудаче, когда заявляет, что "помощник капитана должен спастись раньше поручика" (II, 3), и в следующей за этим ссоре его с Монтано при всей неясности ее причин (ибо она началась за сценой) лейтмотивом звучит все та же надменность Кассио: "Учить меня! Читать мне наставленья! Да я его в бутылку загоню!" (II, 3).

То, что Кассио водится с куртизанкой, не содержало в себе, по понятиям того времени, ничего позорного. Но все же это бросает какое-то пятно на его облик, сокращая возможность каких-либо более высоких чувств с его стороны, снижая круг его интересов и влечений. Шекспир ни при каких условиях не изобразил бы в аналогичном положении Отелло, Гамлета или, скажем, Эдгара. Добавим еще, что Кассио иногда бывает груб с Бьянкой, что не делает ему чести. Интересно, что после постигшей его катастрофы, когда, по его уверению, ему не дают покоя терзающие его стыд и досада, он считает возможным (в сцене, где его подслушивает Отелло, IV, 1) весело шутить и смеяться по поводу своих отношений с Бьянкой. Но тут же отметим, что момент этот чрезвычайно смягчен тем, что в этой сцене все внимание зрителя сосредоточено не на Кассио, а на Отелло (и отчасти на Яго) и что весь эпизод служит не характеристике персонажа, а интриге трагедии в целом.

Наконец, даже самый тот факт, что Кассио хлопочет о своем восстановлении в должности (хотя бы и не по личному почину, а по коварному совету Яго) не прямо, а при посредстве жены своего начальника, рисует его в не очень красивом свете. Можно вспомнить здесь "Меру за меру", где одно то, что Клавдио, это воплощение слабости, решает прибегнуть к заступничеству сестры, — уже не говоря о том, что позже, узнав, какой ужасной ценой может быть добыто его спасение, он все же молит сестру пойти на эту жертву, — снижает его моральные качества. Но Кассио обращается к помощи Дездемоны с такой доверчивостью и простодушием, что некоторая неблаговидность его поведения не доходит полностью до сознания зрителя. И в этом — чувство меры Шекспира и его удивительное искусство нюансов.

Теневые и светлые черты так же перемешаны в характере Кассио, как и в характере Эмилии, с тем лишь различием — и здесь сказывается богатство художественных ресурсов Шекспира, — что в Эмилии они даны в раздельности и последовательности (от темного к светлому), тогда как в Кассио они одновременны и слитны.

Во всем этом мы имеем выражение не столько порока, сколько слабости, своеобразную смесь "чистого" (fair) и "грязного" (foul). И это в точности соответствует замыслу трагедии. Вокруг Отелло разлита не подлость (как вокруг Гамлета), а лишь слабость, и от Отелло, который, согласно заключительному определению Кассио, "был во всем велик душой" (great of heart; V, 2), его ближайшие спутники отличаются не низостью, а лишь малодушием.

Такое же сплетение оттенков мы находим, кстати сказать, и в других, менее крупных образах трагедии: в Бьянке можно найти черты сердечности, Брабанцио далеко не такой глупец и жалкий шут, каким его очень часто изображают на сцене, и т. д.

Известная немецкая писательница-эмигрантка Матильда фон Мейзенбург рассказывает в своих мемуарах, что в один из самых печальных дней своего изгнания, в Лондоне, когда, утомленная борьбой, она была близка к самоубийству, ей довелось видеть "Отелло", и в тяжелом зрелище несчастий она почерпнула мужество для того, чтобы жить. Таково свойство шекспировских трагедий, вливающих веру в достоинство человека и ценность жизни, их всепобеждающий оптимизм.

Все действие трагедии происходит в обстановке боевой тревоги и накаленных страстей: в I акте — в суматохе и кипучей напряженности венецианской жизни, во всех последующих — на Кипре, перед угрозой нападения турецкого флота, среди кипения портовой жизни, празднеств и ночных драк, всяких опасных случайностей. Такова атмосфера, в которой разыгрывается этот простой случай из человеческой жизни, эта великая человеческая трагедия.

Окидывая трагедию об Отелло одним взглядом, выносишь о ней впечатление как об огромной симфонии, выдержанной в одной определенной тональности и основанной на развитии контрастов и на последовательном развертывании простых и великих человеческих тем, — симфонии, в которой изображено столкновение между миром добра и миром зла, завершающееся моральной победой первого. Эта победа заключается в том, что Отелло прозревает. Он плачет слезами радости, и, хотя он убивает себя, это не дикое отчаяние, а акт высшего правосудия, свидетельствующий о возвращении к нему веры в жизнь и доверия к человеку.

А. Смирнов

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ "ОТЕЛЛО"

1

Действующие лица.

Все имена действующих лиц, кроме Дездемоны, придумаем Шекспиром. Имя Отелло, нигде более не встречающееся, весьма неясного происхождения: оно похоже на итальянское уменьшительное от немецкого имени Отто. Есть, впрочем, не вполне достоверные сведения, что в Венеции существовала знатная фамилия Otello del Moro, в гербе которой эмблемой были тутовые ягоды, по-итальянски — moro. Если один из этих Otello явился прототипом героя новеллы, можно предположить, что он вовсе не был мавром, а сделался им только в сказании, ввиду того что слово moro значит также и мавр.

Яго (Jago) — одна из диалектных форм итальянского имени Jacopo или Giacomo — Иаков.

Дездемона — греческое слово, означающее Несчастная. Как оно попало в новеллу, откуда дальше перекочевало в трагедию, неизвестно.

Много споров вызвал вопрос об этнической принадлежности Отелло, ибо английское слово moor (как и итальянское moro), служившее о первоначально для обозначения жителей Мавритании, то есть области, соответствующей нынешним Марокко и Алжиру, стало затем применяться к жителям всех северных областей Африки — как к арабам, так и к берберам и неграм. В пользу принадлежности Отелло к последним говорит как будто наименование его "толстогубый" (thicklips, I, 1). Несомненно, однако, что Шекспир и зрители того времени не делали различия между этими племенами, объединяя их в общем представлении о темнокожих африканцах.

Кассио, его лейтенант. — Лейтенантом в старину назывался заместитель главного начальника (губернатора, полководца и т. п.). Таким образом, из всех лиц, служащих под начальством Отелло, Кассио имеет высший чин.

Яго, его поручик. — Слово, стоящее в подлиннике (ancient), буквально означает: "знаменосец", "знаменщик" (второй по важности офицерский чин после "лейтенанта"), В новой военной терминологии к этому ближе всего "адъютант". В прежних русских переводах трагедии Яго именовался "прапорщиком", от старинного значения слова прапор — "знамя".

2

Математик — грамотей, Микеле Кассьо некий. — Называя Кассио "математиком", Яго противопоставляет себя, делового солдата-практика, образованному, но не имеющему военного опыта Кассио.

3

Синьория — то же, что сенат, высший орган управления в старой Венеции.

4

Галера — торговое судно. "Сухопутная галера" на языке английских моряков — "женщина легкого поведения".

5

Марк Лукезе — то есть из Лукки. По-видимому, имя одного из наемных военачальников (кондотьеров), состоящих на службе Венецианской республики (имя это носил содержатель одной таверны в Лондоне). Очевидно, дож намеревался назначить командующим Марко Лукезе, но, так как он уехал, остался один выход — назначить Отелло.

6

Целует Эмилию. — Во времена Шекспира поцеловать в обществе незнакомую даму или девушку, если с ее стороны это не вызывало протеста, не считалось особенной вольностью.

7

Кассио вас не знает. — Кассио, конечно, знает Родриго в лицо; но, очевидно, Родриго исполнил совет, который Яго дал ему раньше (в конце сцены III, 1), — "изменить свою внешность поддельной бородой", — и благодаря этому стал неузнаваем для Кассио.

8

…эти дудки не из Неаполя? Что-то уж больно они поют в нос. — Намек либо на "неаполитанскую болезнь", как в то время называли сифилис, либо на гнусавое произношение неаполитанцев.

9

Он крепко сжал мне руку… — В Англии времен Шекспира индивидуальные кровати были еще большой редкостью. Обычай спать с приятелями или с совсем чужими людьми в одной постели сохранялся до середины XVII в. даже среди высших классов общества.

10

Крови, крови, крови! — Смысл этого восклицания толкуется комментаторами по-разному. Одни полагают, что Отелло этим выражает желание пролить кровь Кассио и Дездемоны. Но нам представляется более правильным другое толкование: Отелло чувствует, как кровь приливает к его голове, и боится, как бы кровь не затмила его ясный разум.

11

Геллеспонт — древнегреческое название Дарданелльского пролива.

12

…горячая рука и — влажная. — Влажность ладони считалась признаком чувственности, сухость ее — признаком холодности.

13

Огонь и сера! — По христианским представлениям, дьяволы терзают грешников в аду с помощью горящей серы. Восклицание Отелло значит: "О, ад!"

14

Я рад, что ты забыла всякий стыд — Лодовико только что сообщил Отелло о приказе ему ехать в Венецию и о назначении на его место Кассио. Дездемона радуется только первому, но Отелло относит ее радость ко второму и спрашивает, не сошла ли она с ума, открыто проявляя радость по поводу удачи своего любовника.

15

…излюбленная песнь… про иву. — Старинная английская песня об иве дошла до нас в нескольких редакциях. Древнейший список ее относится к 1600 г.

16

Луны и солнца нет, земля во тьме, и все колеблется от потрясенья. — Представление о связи между затмениями и землетрясениями встречается у Плиния, английский перевод которого был издан в 1601 г.

17

…меч. Он закален в ручье, как лед, холодном. — О закалке испанских клинков в ледяной воде также говорится у Плиния.

18

Я копыт не вижу. — Отелло ожидает увидеть у Яго копыта, как у черта.

19

Спартанская собака. — Спартанские собаки, по уверению древних авторов, отличались особенной лютостью.

20

Equivoration (двусмыслицей, полуправдой) называет Макбет предсказание "вещих сестер", после того как узнает, что на него двинулся Бирнамский лес (V, 5, 53). Там же, в монологе привратника есть упоминание о попавшем в ад equivorator — "двурушнике", который давал показания против одной и другой стороны; он предавал людей во славу божию, но ему не удалось обмануть небеса (II, 3, 7-10). Комментаторы видят в этом намек на лживые показания допрошенного в марте 1606 г. по делу о "пороховом заговоре" иезуита Харснета, который ссылался при этом на существование "двух истин".

21

Отелло, прося дать Дездемоне разрешение сопровождать его на Кипр, подчеркивает возвышенный характер мотивов своего ходатайства: "Я не руковожусь влечением сердца, которое сумел бы заглушить. Но речь о ней" (I, 3).

22

При этом он продолжает страстно любить ее до момента и даже в самый момент убийства (V, 2). Относительно героя драмы Кальдерона "Врач своей чести" нельзя даже с уверенностью сказать, любит ли он свою жену; во всяком случае, в пьесе это очень слабо показано.

23

The moor — это слово на языке шекспировских времен могло значить как "мавр" (араб), так и "негр". Есть серьезные основания полагать, что Шекспир имел в виду второе значение (он не раз называется в трагедии — притом разными лицами — "черномазым" и "толстогубым").

24

"Пушкин-критик", М., 1950, стр. 412.

25

Совершенно таким же образом Шекспир незаметно, не опорочивая его по существу, снижает образ Юлия Цезаря упоминанием о его эпилепсии и рассказом Кассия о том, как Юлий Цезарь вызвал его на состязание в плавании, а затем изнемог посреди бурного Тибра и был вынужден просить Кассия о помощи. Физическая слабость лишает Цезаря ореола величия так же, как она лишает Кассио ореола моральной силы.

А. Смирнов

Уильям Шекспир
Король Лир

William Shakespeare. King Lear

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Лир, король Британии.

Король Французский.

Герцог Бургундский.

Герцог Корнуэльский.

Герцог Альбанский.

Граф Кент.

Граф Глостер.

Эдгар, сын Глостера.

Эдмонд, побочный сын Глостера.

Куран, придворный.

Старик, арендатор у Глостера.

Врач.

Шут.

Освальд, дворецкий Гонерильи.

Офицер на службе у Эдмонда.

Придворный из свиты Корделии.

Герольд.

Слуги герцога Корнуэльского.

Гонерилья, Регана, Корделия — дочери Лира.

Рыцари из свиты Лира, офицеры, гонцы, солдаты и придворные.

Место действия — Британия.

Время действия — легендарно относимое к IX веку до н. э.

АКТ I

СЦЕНА 1

Тронный зал во дворце короля Лира.

Входят Кент, Глостер и Эдмонд.

Кент

Я думал, что герцог Альбанский нравится королю больше герцога Корнуэльского.

Глостер

Так нам всегда казалось. Но теперь, перед разделом королевства, стало неясно, кого он любит больше. Части так выравнены, что при самом внимательном разборе нельзя сказать, какая лучше.

Кент

Это ваш сын, милорд?

Глостер

Я причастен, сэр, к его рождению. Я так часто краснел, признаваясь в этом, что постепенно перестал смущаться.

Кент

Я не понимаю вас.

Глостер

Зато мать этого молодца поняла меня с первого взгляда и получила сына в люльку раньше, чем мужа в дом. Вы меня осуждаете?

Кент

Нет, если в итоге получился такой бравый малый.

Глостер

У меня есть законный сын, сэр, на год с чем-то старше этого, который тем не менее ничуть мне не дороже. Хотя этот сорванец явился на свет без приглашения, мать его была красавица. Его рождению предшествовало много радостей, и я вынужден признать себя его отцом. — Знаешь ты, кто этот благородный господин, Эдмонд?

Эдмонд

Нет, милорд.

Глостер

Это Кент. Помни и уважай графа. Это достойнейший друг мой.

Эдмонд

Рад буду служить вашей светлости.

Кент

Обещаю вам свою любовь, когда узнаю покороче.

Эдмонд

Постараюсь заслужить ее, сэр.

Глостер

Он девять лет был в отъезде и скоро опять уедет… Сюда идет король.

Трубы за сценой.

Входят Лир, герцог Корнуэльский, герцог Альбанский, Гонерилья, Регана, Корделия и свита.

Лир

Сходи за королем Французским, Глостер,

И герцогом Бургундским.

Глостер

Хорошо,

Мой государь.

Глостер и Эдмонд уходят.

Лир

А мы вас посвятим

В заветные решенья наши глубже.

Подайте карту мне. Узнайте все:

Мы разделили край наш на три части.

Ярмо забот мы с наших дряхлых плеч

Хотим переложить на молодые

И доплестись до гроба налегке.

Сын Корнуэл наш, и ты, любимый столь же

Сын Альбани, сейчас мы огласим,

Что мы даем за дочерьми, чтоб ныне

Предупредить об этом всякий спор.

Король Французский и Бургундский герцог,

Два знатных соискателя руки

Меньшой из дочек, тоже ждут ответа.

И так как мы с себя слагаем власть,

Права на землю и правленье краем,

Скажите, дочери, мне, кто из вас

Нас любит больше, чтобы при разделе

Могли мы нашу щедрость проявить

В прямом согласьи с вашею заслугой.

Ты, Гонерилья, первой говори.

Гонерилья

Моей любви не выразить словами.

Вы мне милей, чем воздух, свет очей,

Ценней богатств и всех сокровищ мира,

Здоровья, жизни, чести, красоты,

Я вас люблю, как не любили дети

Доныне никогда своих отцов.

Язык немеет от такого чувства,

И от него захватывает дух.

Корделия

(в сторону)

А что Корделии сказать? Ни слова.

Любить безгласно.

Лир

Отдаем тебе

Весь этот край от той черты до этой,

С лесною тенью, полноводьем рек,

Полями и лугами. Им отныне

Владей навек с супругом и детьми.

Что скажет нам вторая дочь — Регана;

Жена Корнуэла? Говори, дитя.

Регана

Отец, сестра и я одной породы,

И нам одна цена. Ее ответ

Содержит все, что я б сама сказала,

С той небольшою разницей, что я

Не знаю радостей других, помимо

Моей большой любви к вам, государь.

Корделия

(в сторону)

О, как бедна я! Нет, я не бедна —

Любовью я богаче, чем словами.

Лир

Даем тебе с потомством эту треть

В прекрасном нашем королевстве. Ширью,

Красой и плодородьем эта часть

Ничуть не хуже, чем у Гонерильи.

Что скажет нам меньшая дочь, ничуть

Любимая не меньше, радость наша,

По милости которой молоко

Бургундии с лозой французской в споре?

Что скажешь ты, чтоб заручиться долей

Обширнее, чем сестрины? Скажи.

Корделия

Ничего, милорд.

Лир

Ничего?

Корделия

Ничего.

Лир

Из ничего не выйдет ничего.

Так объяснись.

Корделия

К несчастью, не умею

Высказываться вслух. Я вас люблю,

Как долг велит, — не больше и не меньше.

Лир

Корделия, опомнись и исправь

Ответ, чтоб после не жалеть об этом.

Корделия

Вы дали жизнь мне, добрый государь,

Растили и любили. В благодарность

Я тем же вам плачу: люблю вас, чту

И слушаюсь. На что супруги сестрам,

Когда они вас любят одного?

Наверное, когда я выйду замуж,

Часть нежности, заботы и любви

Я мужу передам. Я в брак не стану

Вступать, как сестры, чтоб любить отца.

Лир

Ты говоришь от сердца?

Корделия

Да, милорд.

Лир

Так молода — и так черства душой?

Корделия

Так молода, милорд, и прямодушна.

Лир

Вот и бери ты эту прямоту

В приданое. Священным светом солнца,

И тайнами Гекаты, тьмой ночной,

И звездами, благодаря которым

Родимся мы и жить перестаем,

Клянусь, что всенародно отрекаюсь

От близости, отеческих забот

И кровного родства с тобой. Отныне

Ты мне навек чужая. Грубый скиф

Или дикарь, который пожирает

Свое потомство,1 будет мне милей,

Чем ты, былая дочь.

Кент

Мой государь!

Лир

Ни слова, Кент! Не суйся меж драконом

И яростью его.2 — Я больше всех

Любил ее и думал дней остаток

Провесть у ней. — Ступай! Прочь с глаз моих!

Клянусь покоем будущим в могиле,

Я разрываю связь с ней навсегда.

Я посылал за королем Французским.

Вы слышите? Бургундский герцог где?

Что вы стоите? Не слыхали, что ли? —

Корнуэл и Альбани, к своим частям

Прибавьте эту треть. Пускай гордыня,

В которой чудится ей прямота,

Сама ей ищет мужа. Облекаю

Обоих вас всей полнотою прав,

Присущих высшей власти. Жить я буду

По месяцу у каждого из вас

Поочередно и зачислю в свиту

Сто рыцарей себе. Мне с этих пор

Останется лишь королевский титул,

А пользованье выгодами, власть,

Доход с земель и воинскую силу

Предоставляю вам, в залог чего

Даю вам разделить мою корону.3

(Отдает им корону.)

Кент

Великий Лир, в ком чтил я короля,

Любил отца и слушал господина,

Кому я поклонялся…

Лир

Берегись!

Ты видишь, лук натянут. Прочь с дороги!

Кент

Стреляй, не бойся прострелить мне грудь.

Кент будет груб, покамест Лир безумен.

А ты как думал, взбалмошный старик?

Что рядом с лестью смолкнет откровенность?

Нет, честность более еще нужна,

Когда монарх впадает в безрассудство.

Не отдавай престола. Подави

Свою горячность. Я ручаюсь жизнью —

Любовь Корделии не меньше их.

Совсем не знак бездушья молчаливость.

Гремит лишь то, что пусто изнутри.

Лир

Ты шутишь жизнью, Кент.

Кент

Своею жизнью

Играл не раз я на войне с врагом

И снова для тебя играю ею.

Лир

Прочь с глаз моих!

Кент

Открой их шире, Лир!

И приглядись внимательнее к другу.

Лир

Свидетель Аполлон…

Кент

Да, Аполлон —

Свидетель, что напрасно ты клянешься.

Лир

Подлец! Изменник!

(Хватается за меч.)

Герцог Альбанский и герцог Корнуэльский

Полно, государь!

Кент

Убей врача, а плату за леченье

Отдай болезни. Отмени приказ,

А то, пока дышу, твердить я буду:

Недоброе задумал.

Лир

Низкий раб!

Твоей присягой заклинаю, слушай!

Ты убеждал нас слову изменить,

Чего за нами раньше не водилось.

Ты волю нашу с мыслью разлучал,

Что не мирится с нашею природой.

Так вот тебе за это. Мы даем

Пять дней тебе на то, чтоб ты запасся

Всем, что потребует далекий путь,

И на шестой покинул королевство.

Знай: если на десятый день найдут

Тебя у нас, ты будешь предан смерти.

Ступай. Решенья я не отменю,

Клянусь Юпитером.

Кент

Прощай, король.

Раз дома нет узды твоей гордыне,

То ссылка — здесь, а воля — на чужбине.

(Корделии.)

Дитя, я за тебя богов молю.

Ты честно отвечала королю.

(Регане и Гонерилье.)

Пускай слова вас к действиям обяжут

И вашу преданность дела докажут.

(Всем остальным.)

Уходит Кент куда глаза глядят,

На новом месте жить на старый лад.

(Уходит.)

Трубы.

Возвращаются Глостер с королем Французским, герцогом Бургундским и свитой.

Глостер

Король и герцог здесь, мой государь.

Лир

Мой герцог, с вас начнем переговоры.

Вы сватаетесь с этим королем

За нашу дочь. Каким предельно малым

Приданым мог бы вам я угодить,

Чтоб вы от сватовства не отказались?

Герцог Бургундский

Предложенным, и только, государь,

А меньше вы и сами не дадите.

Лир

Мы, герцог, раньше дорожили ею.

Не то теперь. Ее цена упала.

Она пред вами. Если что-нибудь

Вам в маленькой притворщице по вкусу,

Тогда берите всю ее, как есть,

С немилостию нашею в придачу.

Герцог Бургундский

Что мне сказать?

Лир

Готовы ли вы взять

Ее без средств, предмет опалы нашей,

С проклятьем за душою, без друзей,

Иль вынуждены будете оставить?

Герцог Бургундский

Простите, благородный государь,

Мне путь отрезан при таком условьи.

Лир

Оставьте же ее. Поверьте мне,

Я перечислил все ее богатства.

(Французскому королю.)

За вас я сам, возлюбленный король,

Не выдам той, кого я ненавижу.

Найдите спутницу себе взамен

Ничтожной этой твари, от которой

Природа отшатнулась со стыдом.

Король Французский

Как странно! Дочь, которая недавно

Была кумиром, верхом совершенств,

Любимицей отца, свершила что-то

Такое небывалое, что вмиг

Лишилась вашей ласки. Вероятно,

Ее вина чудовищно тяжка

Иль вы ее любили слишком мало.

Все против этой мысли восстает,

И нужно чудо, чтобы я поверил.

Корделия

Но, государь мой, если мой позор

Лишь в том, что я не льщу из лицемерья,

Что на ветер я не бросаю слов

И делаю добро без обещаний,

Прошу вас, сами объясните всем,

Что не убийство, не пятно порока,

Не нравственная грязь, не подлый шаг

Меня так уронили в вашем мненьи,

Но то как раз, что я в себе ценю:

Отсутствие умильности во взоре

И льстивости в устах: что мне в вину

Вменяется не промах, а заслуга.

Лир

Ты лучше не являлась бы на свет,

Чем раздражать меня!

Король Французский

Так вот в чем горе!

В пугливой целомудренности чувств,

Стыдящихся огласки? Как вы, герцог?

Что скажете? Лишь та любовь — любовь,

Которая чуждается расчета.

Вы женитесь на ней? Она сама

Дороже всех приданых.

Герцог Бургундский

Лир, отдайте

Корделии обещанную часть,

И я ее сейчас же объявлю

Бургундской герцогиней.

Лир

Я сказал,

Что не отдам. Я клятв не изменяю.

Герцог Бургундский

Жаль, но тогда с отцом вы жениха

Утратили.

Корделия

Ну что ж, бог с вами, герцог:

Не я вас привлекала, а корысть.

Король Французский

Корделия, лишенная наследства,

Твое богатство — в бедности твоей.

Отверженная, я завладеваю

Тобой, мечта и драгоценный клад,

Как подбирают брошенные вещи.

О боги, боги, в этом униженье

Я лишь люблю ее неизреченней.

Приданого лишенная пристрастно,

Будь королевой Франции прекрасной.

Я этот перл бургундским господам

За многоводный край их не отдам.

Корделия, простись с двором суровым.

Ты лучший мир найдешь под новым кровом.

Лир

Она твоя, король. Иди с ней прочь,

Нам с ней не жить. Она не наша дочь.

Ступай от нас без ласкового слова

И без благословения отцова.

Пойдемте, герцог.

Лир, герцоги Бургундский, Корнуэльский, Альбанский, Глостер и свита уходят.

Король Французский

С сестрами простись.

Корделия

Отцовские сокровища, в слезах

Иду от вас. Я ваши свойства знаю,

Но, вас щадя, не буду называть.

Смотрите за отцом. Его с тревогой

Вверяю вашей показной любви.

Не эта бы нежданная опала,

Отцу приют я б лучший подыскала.

Прощайте, сестры.

Регана

Просим не учить.

Гонерилья

Учись сама, как угождать супругу,

Который взял из милости тебя.

За спор с отцом судьба тебя с годами

В замужестве накажет неладами.

Корделия

Как люди ни хитры, пора приходит —

И все на воду свежую выводит,

Прощайте.

Король Французский

Милая Корделия, идем.

Король Французский и Корделия уходят.

Гонерилья

Сестра, нам надо поговорить. У нас много общих дел, касающихся нас обеих. Кажется, отец решил выехать сегодня же.

Регана

Да. И, кажется, к тебе. А на следующий месяц — ко мне.

Гонерилья

Видишь, как он взбалмошен! Как тебе нравится то, что произошло? Невольно призадумаешься. И это с сестрой, которую он всегда любил больше нас!

Регана

Это у него от возраста. Хотя он и раньше плохо владел собой.

Гонерилья

Он был сумасбродом в лучшие свои годы. Теперь к его привычному своеволию прибавятся вспышки старческой раздражительности.

Регана

Когда-нибудь и нам попадет, как этому Кенту. Вдруг взять и изгнать его!

Гонерилья

Или вроде его прощания с Французским королем. Давай держаться сообща. Если власть отца останется в силе, его сегодняшнее отречение при таком характере ничего не даст, кроме неприятностей.

Регана

Надо хорошенько подумать.

Гонерилья

И что-нибудь предпринять. Не откладывая.

Уходят.

СЦЕНА 2

Зал в замке графа Глостера.

Входит Эдмонд с письмом в руке.

Эдмонд

Природа, ты моя богиня! В жизни

Я лишь тебе послушен. Я отверг

Проклятье предрассудков и правами

Не поступлюсь, пусть младше я, чем брат.

Побочный сын! Что значит сын побочный?

Не крепче ль я и краше сыновей

Иных почтенных матерей семейства?

За что же нам колоть глаза стыдом?

И в чем тут стыд? В том, что свежей и ярче

Передают наследственность тайком,

Чем на прискучившем законном ложе,

Основывая целый род глупцов

Меж сном и бденьем? Да, Эдгар законный,

Твоей землей хочу я завладеть.

Любовь отца к внебрачному Эдмонду

Не меньше, чем к тебе, законный брат,

Какое слово странное: "законный"!

Ну ладно, мой законный. Вот письмо,

И если мой подлог сойдет успешно,

Эдмонд незнатный знатного столкнет.

Я в цвете сил. Я подымаюсь в гору.

Храните, боги, незаконных впредь!

Входит Глостер.

Глостер

Отправил в ссылку Кента! С королем

Французским не простился и повздорил!

Покинул двор! Отрекся от венца

Внезапно, под влиянием минуты! —

Ну что, какие новости, мой Эдмонд?

Эдмонд

Никаких, милорд.

(Прячет письмо.)

Глостер

Отчего ты так торопливо спрятал это письмо?

Эдмонд

Я не слыхал никаких новостей, милорд.

Глостер

Что это за бумагу читал ты сейчас?

Эдмонд

Я ничего не читал, милорд.

Глостер

Ничего не читал? Что же в таком случае ты спрятал так торопливо в карман? Дай мне листок. Если в нем нет ничего, я это и без очков увижу.

Эдмонд

Сэр, простите меня. Это письмо от моего брата. Я еще не дочитал его до конца. Но, судя по тому, что я успел разобрать, вам лучше не читать его.

Глостер

Дай мне письмо.

Эдмонд

Покажу ли я вам его или нет, я поступлю одинаково дурно. Судя по его содержанию, это письмо нехорошее.

Глостер

Посмотрим, посмотрим…

Эдмонд

К чести брата, хочу верить, что он написал мне в таком духе, только чтобы испытать меня.

Глостер

(читает)

"Это почитание старости отравляет нам лучшие годы нашей жизни и отдает деньги в наши руки слишком поздно, когда по дряхлости мы уже не можем воспользоваться ими в свое удовольствие. Я склоняюсь к убеждению, что тиранство стариков — бесполезный предрассудок, властвующий над нами только потому, что мы его терпим. Встретимся и поговорим поподробнее. Если бы отец мог уснуть и не просыпаться, пока я не разбужу его, тебе досталась бы половина его доходов и постоянная любовь твоего брата Эдгара". Что это? Заговор? "…уснуть и не просыпаться… тебе досталась бы половина его доходов". И это мой сын Эдгар! И у него рука поднялась вывести эти буквы! Сердце его ютило такие мысли!.. Когда ты получил это? Кто принес это письмо?

Эдмонд

В том-то и дело, милорд, что никто. Его бросили мне в окно.

Глостер

Это почерк твоего брата?

Эдмонд

Если бы письмо было хорошее, у меня на этот счет не было бы никаких сомнений. Но в таком письме его почерк кажется мне сомнительным.

Глостер

Это его почерк.

Эдмонд

Это писано его рукою, но его сердце в этом не участвовало.

Глостер

Раньше он никогда не высказывал тебе подобных соображений?

Эдмонд

Никогда. Но он часто выражал мнение, что совершеннолетние сыновья должны были бы опекать стареющих отцов и управлять их имуществом.

Глостер

Вот негодяй, вот негодяй! Те же самые мысли, что в письме! Отвратительный негодяй! Подлое, бесчувственное животное. Хуже, чем животное!.. Ступай, голубчик, разыщи его. Я засажу его под замок. Чудовищный негодяй! Где он?

Эдмонд

Не знаю, милорд. Но вот что я вам скажу: сдержите ваше негодование, пока у вас не будет более веских доказательств. Это будет правильно. Если же вы начнете действовать силою, не будучи правы, это запятнает вашу честь и окончательно подорвет его привязанность к вам. Я готов ручаться жизнью, что все это он написал, только чтобы проверить, насколько я люблю вас, и ни для чего другого, уверяю вас.

Глостер

Ты так думаешь?

Эдмонд

Я помогу вам в этом удостовериться. Если хотите, я вас поставлю в таком месте, где вы сможете подслушать наши разговоры. Это можно сделать не дальше как сегодня вечером.

Глостер

Он не может быть таким извергом.

Эдмонд

Конечно, нет.

Глостер

По отношению к отцу, который любит его с такою нежностью и силой! Земля и небо! — Эдмонд, вкрадись в его доверие, выведи его на чистую воду. Сделай это ради меня. Я все готов отдать, чтобы узнать правду.

Эдмонд

Я пойду сейчас искать его, наведу на разговор о письме и обо всем дам вам знать.

Глостер

Вот они, эти недавние затмения, солнечное и лунное! Они не предвещают ничего хорошего. Что бы ни говорили об этом ученые, природа чувствует на себе их последствия. Любовь остывает, слабеет дружба, везде братоубийственная рознь. В городах мятежи, в деревнях раздоры, во дворцах измены, и рушится семейная связь между родителями и детьми. Либо это случай, как со мною, когда сын восстает на отца. Либо как с королем. Это другой пример. Тут отец идет против родного детища. Наше лучшее время миновало. Ожесточение, предательство, гибельные беспорядки будут сопровождать нас до могилы. Изобличи этого мерзавца, Эдмонд. Ты об этом не пожалеешь. Постарайся, пожалуйста. — Или вот еще пример. Благородный Кент изгнан. За что? Только за то, что он честен. Удивительно! (Уходит.)

Эдмонд

Вот так всегда. Как это глупо! Когда мы сами портим и коверкаем себе жизнь, обожравшись благополучием, мы приписываем наши несчастья солнцу, луне и звездам. Можно, правда, подумать, будто мы дураки по произволению небес, мошенники, воры и предатели — вследствие атмосферического воздействия, пьяницы, лгуны и развратники — под непреодолимым давлением планет. В оправдание всего плохого у нас имеются сверхъестественные объяснения. Великолепная увертка человеческой распущенности — всякую вину свою сваливать на звезды! Отец проказничал с матерью под созвездием Дракона. Я родился на свет под знаком Большой Медведицы. Отсюда следует, что я должен быть груб и развратен. Какой вздор! Я то, что я есть, и был бы тем же самым, если бы самая целомудренная звезда мерцала над моей колыбелью… Вот идет Эдгар. Он является как нельзя более вовремя, подобно развязке в старинной комедии. Напущу на себя грусть вроде полоумного Тома из Бедлама.4

Входит Эдгар.

О, эти затмения — предвестия будущих раздоров! Фа, соль, ля, ми…

Эдгар

Ну как, брат Эдмонд? Ты занят серьезными размышлениями?

Эдмонд

Я задумался, брат, над событиями, которые, как я читал, должны произойти вслед за недавними затмениями.

Эдгар

Вот ты чем занимаешься!

Эдмонд

Уверяю тебя, предсказания, о которых я прочел, к несчастью, сбываются. Извращаются отношения между детьми и родителями, наступает мор, дороговизна, всеобщая вражда. Государство раздирают междоусобицы, народ угрожает королю и знати, возникает подозрительность, друзья отправляются в изгнание, армия разваливается, супруги изменяют друг другу, и прочая и прочая.

Эдгар

С каких пор записался ты в астрономы?

Эдмонд

Оставим это. Лучше скажи мне, когда ты виделся с отцом в последний раз?

Эдгар

Вчера вечером.

Эдмонд

Ты говорил с ним?

Эдгар

Да, два часа подряд.

Эдмонд

Вы расстались по-хорошему? Ты не заметил в нем какого-нибудь неудовольствия, когда он говорил и смотрел на тебя?

Эдгар

Ни малейшего.

Эдмонд

Припомни хорошенько, чем ты мог задеть его, и, ради всего святого, не попадайся ему на глаза некоторое время, пока он не успокоится. Сейчас он клянет тебя на чем свет стоит и готов разорвать тебя на части от гнева.

Эдгар

Какой-нибудь мерзавец оклеветал меня.

Эдмонд

Я тоже боюсь этого. Прошу тебя, соблюдай осторожность, пока его ярость не уляжется. И знаешь что: я дам тебе убежище в своей комнате, откуда ты сможешь удобно подслушать, что скажет отец. Ступай туда. Вот тебе ключ. Если вздумаешь отлучиться на улицу, бери оружие.

Эдгар

Оружие?

Эдмонд

Слушай, брат, это для твоей пользы. Честное слово, у него недоброе на уме против тебя. То, что я рассказал тебе, — ничто по сравнению с действительностью. Прошу тебя, уходи, пожалуйста.

Эдгар

Но ты скоро дашь мне знать о себе?

Эдмонд

Я посвящу всего себя этому делу.

Эдгар уходит.

Отец поверил, и поверил брат.

Так честен он, что выше подозрений.

Их простодушием легко играть.

Я вижу ясно, как их обморочить.

Не взял рожденьем, так свое возьму

Благодаря врожденному уму.

(Уходит.)

СЦЕНА 3

Комната во дворце герцога Альбанского.

Входят Гонерилья и Освальд.

Гонерилья

Правда ли, что отец прибил моего придворного за то, что тот выругал его шута?

Освальд

Да, миледи.

Гонерилья

Все время огорченья! Что ни час —

Другая новость. В доме нет покоя.

Я больше не могу. Его двору

Позволено буянить как угодно,

А нам за мелочь всякую упрек.

Когда они воротятся с охоты,

Я не хочу с ним говорить. Скажи:

Я нездорова. Да не расстилайся

Так перед ним. Последствия беру

Все на себя.

Звуки рога за сценой.

Освальд

Вы слышите, он едет.

Гонерилья

Поменьше церемоний. Передай

Всем в доме это. Я хочу, чтоб дело

Дошло до взрыва. Плохо у меня —

Пускай к сестре переезжает. Знаю,

Что у нее на это сходный взгляд.

Она не даст командовать упрямцу.

Сам отдал власть, а хочет управлять

По-прежнему! Нет, старики — как дети,

И требуется строгости урок,

Когда добро и ласка им не впрок.

Запомни это.

Освальд

Слушаюсь, миледи.

Гонерилья

И попрохладнее с его людьми.

Без всякого стесненья. Подчиненным

Скажи, что я хочу найти предлог

Для объяснений. Это надоело.

Сейчас я напишу письмо сестре,

Чтоб нам быть заодно. Готовь обедать.

(Уходит.)

СЦЕНА 4

Зал там же.

Входит Кент, переодетый.

Кент

Я должен перенять чужую речь

И буду до конца неузнаваем.

Так надо для намерений моих,

Из-за которых изменил я внешность.

Ну, Кент, слугой к хозяину наймись,

Прогнавшему тебя под страхом смерти,

И этим господину докажи,

Как велика твоя неутомимость.

Звуки рога за сценой. Входят Лир, рыцари, слуги.

Лир

Не заставляйте меня ждать ни минуты. Подавайте обедать.

Один из служителей уходит.

Что тебе? Ты кто такой?

Кент

Человек.

Лир

Чем ты занимаешься? Что тебе от нас надо?

Кент

Вот мой род занятий: быть самим собой. Верно служить тому, кто мне доверится. Любить того, кто честен. Знаться с тем, кто рассудителен и мало говорит. Считаться с общим мнением. Драться, когда нет другого выхода, и не есть рыбы.

Лир

А сам ты кто?

Кент

Подлинно честный малый, бедный, как король.

Лир

Если ты так же беден в ряду подданных, как он среди королей, то ты действительно беден. Чего же ты хочешь?

Кент

Служить.

Лир

Кому ты хочешь служить?

Кент

Вам.

Лир

Разве ты меня знаешь, приятель?

Кент

Нет, сэр. Но в лице у вас есть что-то такое, что покоряет.

Лир

Что же это такое?

Кент

Властность.

Лир

А к какому делу ты годен?

Кент

Я умею хорошо хранить тайны, ездить верхом, бегать, рассказывать с грехом пополам затейливые истории и точно исполняю поручения, когда они несложны. Все это может сделать всякий. Но усердие мое беспримерно.

Лир

Сколько тебе лет?

Кент

Я не так молод, чтобы полюбить женщину за ее пение, и не так стар, чтобы сходить по ней с ума без всякой причины. Сорок восемь лет жизни за спиной у меня.

Лир

Хорошо. Прислуживай мне. Если ты не разонравишься мне после обеда, я не расстанусь с тобой. — Обедать, обедать! Где мой шут? — Эй, ты, послушай, сходи за моим дураком.

Один из служителей уходит. Входит Освальд.

Эй, ты, малый, где моя дочь?

Освальд

С вашего разрешения…

(Уходит.)

Лир

Что он сказал? Кликни этого негодяя обратно.

Один из рыцарей уходит.

Ну так где же мой шут? А? Похоже, будто все заснули.

Рыцарь возвращается.

Ну как? Где это животное?

Рыцарь

Он говорит, милорд, что вашей дочери нездоровится.

Лир

А почему этот невежа не вернулся, когда я его звал?

Рыцарь

Сэр, он мне заявил напрямик, что не желает возвращаться.

Лир

Он не желает?

Рыцарь

Милорд, я не знаю, отчего это, но, насколько я понимаю, с вашим величеством стали здесь обращаться без должной почтительности. Эта небрежность заметна у герцога, у вашей дочери и даже у прислуги.

Лир

Ага! Вот как ты думаешь?

Рыцарь

Простите, государь, если я ошибаюсь, но я не смею молчать при мысли, что с вами не церемонятся.

Лир

Нет, нет, ты назвал то, что мне самому бросалось в глаза. С некоторого времени я тоже наблюдаю признаки легкой невнимательности, но приписал это скорее своей мнительности, чем их желанию оскорбить меня. Присмотрюсь к этому получше. Однако где же мой дурак? Я второй день не вижу его.

Рыцарь

С отъезда молодой госпожи во Францию королевский шут все время хандрит.

Лир

Ни слова больше! Я сам это заметил… Эй ты, ступай-ка скажи моей дочери, что я желаю с ней поговорить.

Один из служителей уходит.

Позовите сюда моего шута.

Другой служитель уходит.

Возвращается Освальд.

А, это вы, сударь? Подите-ка, сударь, сюда. Кто я, сударь, по-вашему?

Освальд

Вы — отец герцогини.

Лир

"Отец герцогини"? Вот как, подлец герцога? Ах, сукин сын! Ах, мерзавец!

Освальд

Неправда! Я ни то, ни другое, милорд. Прощу прощения.

Лир

Не сметь смотреть на меня так дерзко! Нахал! (Бьет его.)

Освальд

Я не позволю бить себя, милорд!

Кент

А подбить тебя ногой, как мяч, можно? (Сбивает его с ног.)

Лир

Спасибо, дружище! Мне нравится твоя служба. Я буду жаловать тебя.

Кент

Эй, ты, вставай и пошел вон! Вперед будешь поучтивее. Пошел, пошел! Если ты хочешь еще раз вымерять пол собою — пожалуйста. А не то убирайся. Ну ступай, ступай! Понял? (Выталкивает Освальда.)

Лир

Ну, мой работничек, благодарю тебя. Вот тебе за труды. (Дает Кенту денег).

Входит шут.

Шут

Я тоже найму его. Вот тебе моя шапка, носи ее. (Протягивает Кенту свой дурацкий колпак.)

Лир

А, здравствуй, мой хороший! Как поживаешь?

Шут

Взял бы ты лучше мой колпак, приятель.

Кент

Зачем он мне?

Шут

Затем, что ты валяешь дурака, если заступаешься за опального. Нет, правда, держи, брат, нос по ветру, а то простудишься. Бери мой колпак. Видишь, этот чудак прогнал двух своих дочерей, а третью благословил против своей воли. Служить ему можно только в дурацком колпаке. — Ну как, дяденька? Жаль, нет у меня двух колпаков и двух дочерей!

Лир

Для чего, дружок?

Шут

Состояние я отдал бы дочерям, а колпаки оставил бы себе. Вот один у меня, а другой выпроси себе у дочек.

Лир

Берегись, каналья! Видишь плетку?

Шут

Правду всегда гонят из дому, как сторожевую собаку, а лесть лежит в комнате и воняет, как левретка.

Лир

Камень в мой огород.

Шут

Хочешь, куманек, выучить изречение?

Лир

Ладно.

Шут

Слушай, дяденька:

Наживайся тайком,

Не мели языком,

Меньше бегай пешком,

Больше езди верхом,

Не нуждайся ни в ком,

Не водись с игроком,

Не гуляй, не кути,

А сиди взаперти:

Двадцать на двадцати

Сможешь приобрести.

Лир

Это вздор, дурак!

Шут

Бесполезный, как слова адвоката, не получившего за свою речь платы. А скажи, дяденька, можно из ничего извлечь какую-нибудь пользу?

Лир

Нет, голубчик, из ничего ничего и не получается.

Шут

(Кенту)

Пожалуйста, скажи ему, что столько же получит он со своих владений. Если я ему это скажу, он мне ответит: "дурак".

Лир

Злой дурак!

Шут

А ты знаешь, куманек, какая разница между злым дураком и добрым дураком?

Лир

Нет, братец. Научи меня.

Шут

Кто дал тебе совет

Отдать свой край другим,

Тот от меня, сосед,

Умом неотличим.

Я злой дурак — и в знак

Того ношу колпак,

А глупость добряка

Видна без колпака.

Лир

Ты зовешь меня дураком, голубчик?

Шут

Остальные титулы ты роздал. А это — природный.

Кент

Это совсем не так глупо, милорд.

Шут

Нет, быть совсем глупым мне не позволили бы из зависти. Если бы я взял монополию на глупость,5 лорды и вельможи пожелали бы вступить в пай со мной, да и знатные дамы тоже захотели бы урвать кусочек. — Дай мне яйцо, дяденька, а я дам тебе за то два венчика.

Лир

Какие это такие два венчика?

Шут

А вот какие. Яйцо я разрежу пополам, содержимое съем, а из половинок скорлупы выйдут два венчика. Когда ты расколол свой венец надвое и отдал обе половинки, ты взвалил осла себе на спину, чтобы перенести его через грязь. Видно, мало мозгу было под твоим золотым венцом, что ты его отдал. Если я рассуждаю, как дурак, надо высечь того, кто это скажет.

(Поет.)

Приходит дуракам капут,

Не спрос на них сегодня.

Разумные себя ведут

Безумных сумасбродней.

Лир

Давно ли это ты, брат, так распелся?

Шут

С тех пор, как ты из своих дочерей сделал матерей для себя, дал им в руки розги и стал спускать с себя штаны.

(Поет.)

Они от радости завыли,

А я — от срамоты,

Что государь мой — простофиля

И поступил в шуты.

Найми мне, дяденька, учителя. Я хочу научиться врать.

Лир

Если ты будешь врать, я тебя выпорю.

Шут

Как странно, что между тобой и дочерьми нет ничего общего. Они грозятся отхлестать меня за правду, ты — за ложь, а иногда меня бьют за то, что я отмалчиваюсь. Лучше быть чем угодно, только не шутом. И, однако, я бы не хотел быть тобою, дяденька. Ты обкорнал свой ум с обеих сторон и ничего не оставил в середке. Вот один из обрезков.

Входит Гонерилья.

Лир

А, доченька! К чему эта хмурость? Последние дни ты все время дуешься.

Шут

Ты был довольно славным малым во время оно, когда тебя не занимало, хмурится она или нет. А теперь ты нуль без цифры. Я и то сейчас больше тебя. Я хоть шут, на худой конец, а ты совершенное ничто. (Гонерилье.) Молчу, молчу! Вижу, взглядом повелеваете вы мне молчать, хотя и не сказали ни слова. (Указывая на Лира.)

Прожил жизнь, а глуп как пень:

Корки нет про черный день.

Вот вылущенный гороховый стручок!

Гонерилья

Не только этот ваш развязный шут,

Вся ваша невоспитанная дворня

Бранит и осуждает все кругом

И ежечасно предается буйству.

Я думала, услышав мой упрек,

Вы прекратите это, но узнала,

Что сами вы на деле и словах

Потворствуете этим безобразьям.

Не гневайтесь, но если это так,

Мне, видимо, теперь самой придется

Принять крутые меры. Я прошу

Не обижаться. Если б не забота

О благе государства, верьте мне,

Я б постыдилась вмешиваться в это.

Шут

А ты как думал, дяденька?

Кукушка воробью пробила темя

За то, что он кормил ее все время.

Потухла свечка, вот мы и в потемках.

Лир

Моя ль ты дочь?

Гонерилья

Прислушайтесь, отец,

К моим предупрежденьям, призовите

Весь ум, когда-то отличавший вас,

И бросьте ваши новые замашки,

Которые совсем вам не к лицу.

Шут

Надо быть ослом, чтобы не понять, что тут все шиворот-навыворот: яйца курицу учат. Просто загляденье!

Лир

Скажите, кто я? Видно, я не Лир?

Не тот у Лира взгляд, не та походка.

Он, видно, погружен в глубокий сон?

Он грезит? Наяву так не бывает.

Скажите, кто я? Кто мне объяснит?

Шут

Тень Лира.

Лир

Я действительно хочу знать, кто я. Потому что мое королевское достоинство и некоторые другие признаки наводят меня на ложную мысль, будто у меня есть дочери…

Шут

…которые хотят сделать из тебя послушного отца.

Лир

Как ваше имя, госпожа моя?

Гонерилья

В вопросе вашем столько же притворства,

Как в прочих ваших выходках. Прошу

Понять меня как следует. Вы стары,

Почтенны. Вы должны быть образцом.

Тут с вами сотня рыцарей и сквайров,

Бедовый и отчаянный народ,

Благодаря которым этот замок

Похож на балаган или кабак.

Распорядитесь прекратить бесчинства,

Как должен стыд самим вам подсказать.

Вас просит та, кому не подобает

Просить и было б легче приказать.

Извольте распустить часть вашей свиты.

Оставьте малое число людей,

Которые не будут забываться

И буйствовать.

Лир

Провал возьми вас всех!

Седлать коней! Собрать в дорогу свиту!

Бездушный выродок! Я впредь тебе

Не буду докучать своей особой!

Еще есть дочь у нас!

Гонерилья

Вы бьете слуг моих. Ваш пьяный сброд

Кричит на старших, как на подчиненных.

Входит герцог Альбанский.

Лир

Плох тот, кто поздно кается.

(Герцогу Альбанскому.)

Вы, сэр,

С ней тоже заодно? — Коней седлайте! —

Неблагодарность с сердцем из кремня,

Когда вселишься ты в дитя родное,

Морских чудовищ ты тогда страшней!

Герцог Альбанский

Сэр, не волнуйтесь.

Лир

(Гонерилье)

Ненасытный коршун,

Ты лжешь! Телохранители мои —

Испытанный народ высоких качеств.

Они прекрасно знают, в чем их долг,

И сами дорожат своею честью.

Корделии оплошность! Отчего

Я так преувеличил этот промах,

Что вырвал из души своей любовь

И грудь взамен наполнил ядом желчи?

Как был я слеп! О Лир, теперь стучись

В ту дверь, откуда выпустил ты разум

И глупость залучил.

(Бьет себя по голове.)

В путь, господа!

Герцог Альбанский

Милорд, в чем суть? Я ничего не знаю

И неповинен.

Лир

Верю вам, милорд. —

Услышь меня, услышь меня, природа,

И если создавала эту тварь

Для чадородья, отмени решенье!

Срази ее бесплодьем! Иссуши

В ней навсегда способность к материнству!

Пускай ее испорченная плоть

Не принесет на радость ей ребенка.

А если ей судьба иметь дитя,

Пусть будет этот плод ей вечной мукой,

Избороздит морщинами ей лоб

И щеки в юности разъест слезами.

В ничто и в безнадежность обрати

Все, что на детище она потратит, —

Ее тревоги, страхи и труды,

Чтобы она могла понять, насколько

Больней, чем быть укушенным змеей,

Иметь неблагодарного ребенка!

Прочь, прочь отсюда!

(Уходит.)

Герцог Альбанский

Ради всех богов,

На что он в гневе?

Гонерилья

Толковать не стоит.

Впадает в детство. Пусть себе шумит.

Лир возвращается.

Лир

Куда девалась половина свиты?

Их было сто, а стало пятьдесят.

Герцог Альбанский

На что вы сердитесь?

Лир

Сейчас отвечу.

(Гонерилье.)

О жизнь и смерть! Стыжусь, что я забыл

Из-за тебя о том, что я мужчина,

Что эти слезы вызваны тобой,

Нисколько их не стоящей. — Исчахни

И сгинь от порчи! Пропади от язв

Отцовского проклятья. — О, не плачьте

Вы, старческие глупые глаза,

А то я вырву вас и брошу наземь

Вослед слезам, текущим в три ручья.

Вот до чего дошло! Ну, будь что будет.

Еще другая дочь есть у меня.

Она добра. Я на нее надеюсь.

Я расскажу ей про тебя. Она

Ногтями исцарапает, волчица,

Лицо тебе! Не думай, я верну

Себе всю мощь, которой я лишился,

Как ты вообразила. Я верну!

Лир, Кент и свита уходят.

Гонерилья

Ты это слышал?

Герцог Альбанский

Слышал, Гонерилья.

Но быть пристрастным из любви к тебе…

Гонерилья

Довольно! Позовите мне Освальда. —

А ты — скорее плут, чем шут, — живей

Ступай за господином.

Шут

Дядюшка Лир, дядюшка Лир, погоди, захвати шута с собою!

С лисой из капкана

И дочкой поганой

Кончай, не смущаясь.

Да, жаль, не достану

Петли и аркана

И сам убираюсь.

(Уходит.)

Гонерилья

Придумал ловко, нечего сказать:

Сто рыцарей! Сто рыцарей, готовых

Фантазии любые старика

В любое время поддержать оружьем!

А нам все эти буйства, шум и гам

Всегда терпеть с опасностью для жизни

Но где Освальд?

Герцог Альбанский

Мне кажется, твой страх

Преувеличен.

Гонерилья

Лучше опасаться

Без меры, чем без меры доверять.

От бед спасает только осторожность.

Я знаю слишком хорошо отца

И о его словах пишу Регане.

А если после моего письма

Она ему оставит эту сотню

Вразрез со мной…

Возвращается Освальд.

Ах, Освальд, это ты?

Готово ли письмо к сестре?

Освальд

Готово.

Гонерилья

Возьми с собой немедленно людей —

И на коней. К письму прибавишь устно

Про наши страхи. Присовокупи

И личные свои соображенья

Спеши и возвращайся поскорей.

Освальд уходит.

А ваша бесхарактерная кротость —

Будь сказано вам, герцог, не во гнев —

Скорее непростительная глупость,

Чем признак настоящей доброты.

Герцог Альбанский

Зато вы бьете в цель неутомимо.

Смотрите лишь, не попадите мимо.

Гонерилья

Однако…

Герцог Альбанский

Будущее нам покажет.

СЦЕНА 5

Двор в замке герцога Альбанского.

Входят Лир, Кент и шут.

Лир

Отправляйся в Глостер с этим письмом. Не прибавляй дочери ничего от себя, а только отвечай на вопросы, которые она задаст тебе, прочтя письмо. Если ты не поторопишься, я приеду туда раньше тебя.

Кент

Я глаз не сомкну, милорд, пока не передам вашего письма. (Уходит.)

Шут

Если бы мозги у человека были в пятках, не грозили бы его уму мозоли?

Лир

Грозили бы.

Шут

В таком случае поздравляю тебя. Твоим мозгам никогда не придется ходить в туфлях.

Лир

Ха-ха-ха!

Шут

Увидишь, как милостиво примет тебя другая дочь. Хотя одна похожа на другую, как лесное яблоко на садовое, позволь мне знать то, что я знаю.

Лир

Что же ты знаешь, дружок?

Шут

Что на вкус они обе окажутся такими же кислыми, как два лесных яблока. Можешь ли ты сказать, почему нос на лице у человека посредине?

Лир

Нет.

Шут

Чтобы иметь по обе стороны от себя по глазу. Чего не разнюхает нос, то глаза досмотрят.

Лир

Я был так несправедлив к ней…

Шут

А можешь ли ты сказать, как устрица делает свою раковину?

Лир

Нет.

Шут

Я тоже не могу. А зачем улитке домик, я знаю.

Лир

Зачем?

Шут

Чтобы было куда всовывать голову, а не подставлять ее под удары дочерям вместе с незащищенными рожками.

Лир

Надо переделать свою природу. — Такого доброго отца! — Готовы лошади?

Шут

Твои ослы пошли за ними. Любопытная причина, по которой в семизвездье семь звезд, а не больше.

Лир

Потому что их не восемь?

Шут

Совершенно верно. Из тебя вышел бы хороший шут.

Лир

Вернуть все силою! — Неблагодарное чудовище!

Шут

Если бы ты был моим шутом, дяденька, я бы всегда колотил тебя за то, что ты состарился раньше времени.

Лир

Как это?

Шут

Тебе нельзя было стариться, пока не поумнеешь.

Лир

Не дайте мне сойти с ума, о боги!

Пошлите сил, чтоб не сойти с ума!

Входит придворный.

Готовы лошади?

Придворный

Милорд, готовы.

Идемте.

Шут

В том мало смеху,6 что уходит шут.

Вас тоже в жизни перемены ждут.

Уходят.

АКТ II

СЦЕНА 1

Двор в замке графа Глостера.

Входят с разных сторон Эдмонд и Куран.

Эдмонд

Здравствуй, Куран.

Куран

Здравствуйте, сэр. Только что я был у вашего отца с извещением, что герцог Корнуэльский и герцогиня Регана предполагают пожаловать к нему сегодня вечером.

Эдмонд

С какой целью?

Куран

Не знаю, право. Слышали новости? То, о чем шепчутся кругом. Потому что вслух этого еще не произносят.

Эдмонд

Нет, не слыхал. Расскажи, пожалуйста.

Куран

Говорят, что, по-видимому, будет война между герцогами Корнуэльским и Альбанским. Неужели не слыхали?

Эдмонд

Ни слова.

Куран

Со временем услышите. Прощайте, сэр. (Уходит.)

Эдмонд

Здесь будет герцог? Хорошо. Тем лучше.

Мне это очень наруку. Отец

Велел найти и взять под стражу брата.

Еще одно мне дело предстоит:

Потребуется скорость и решимость…

Брат, на два слова! Слышишь, брат! Спустись.

Входит Эдгар.

Брат, за тобой отец следит. Спасайся.

Он выведал, где прячу я тебя.

Беги, воспользовавшись мраком ночи.

Скажи, ты ничего не говорил

Плохого о Корнуэле? Он к нам едет

С Реганой на ночь глядя, второпях.

Ты не проговорился ли о ссоре

Еще с Альбанским герцогом? Припомни.

Эдгар

Нет, никогда. Я помню хорошо.

Эдмонд

Сюда отец идет. Прости. Притворно

Я меч свой обнажу против тебя.

Вынь свой для вида. — "Отбивай! Сдавайся!" —

Теперь, покамест нет отца, беги. —

"Огня сюда!" — Спасайся, брат, спасайся! —

"Эй, люди с факелами!" — Так. Прощай.

Эдгар уходит.

Немного крови, чтоб отец подумал,

Что бой был жаркий.

(Ранит себя в руку.)

Люди во хмелю

Сильней себя кромсают смеха ради. —

Отец! Отец! На помощь!.. Ни души.

Входят Глостер и слуги с факелами.

Глостер

Где этот изверг?

Эдмонд

Здесь, сейчас, в потемках,

Шепча заклятья, он стоял с мечом

И призывал луну помочь злодейству.

Глостер

Но где он?

Эдмонд

Посмотрите, я в крови.

Глостер

Но где он, этот негодяй?

Эдмонд

Он скрылся,

Едва лишь убедился, что не мог…

Глостер

Постой. — Поймать его! Скорей в погоню!

Несколько слуг уходят.

Не мог чего?

Эдмонд

Не мог меня склонить

К тому, чтоб я убил вас. Безуспешно

Я говорил, как небеса казнят

Отцеубийц, напоминал о связи

Между родителями и детьми.

Увидев мой испуг и отвращенье,

Он вынул меч, нанес сплеча удар

И ранил в руку. Тут же спохватился,

Что я готов за правду постоять

И буду драться, испугался криков,

Которые я поднял, и бежал.

Глостер

Пускай бежит, поимки не избегнет.

А схватят — и конец. Мой господин

И покровитель, благородный герцог,

Нас посетит сегодня. Он издаст

Приказ о быстром розыске злодея

С наградой тем, кто выдаст нам его,

И наказаньем смертью за укрытье.

Эдмонд

Увидев, что его не отвратить

От преступленья, я его задумал

Пугнуть разоблаченьем, но в ответ

Он возразил: "Бесправный сын побочный,

Ты спорить собираешься со мной?

Да кто тебе поверит? Чем докажешь

Ты правду слов своих и правоту,

Когда я буду отрицать улики

И почерк свой подделкой объявлю?

Кто будет слушать эти обвиненья,

Раз смерть моя так выгодна тебе,

Что надо быть тупицей, чтоб не видеть,

Как сильно должен ты желать ее!"

Глостер

О подлый лжец! Он собственную подпись

Решится отрицать? Он мне не сын!

Трубы за сценой.

Приехал герцог с неизвестной целью.

Я упрошу его закрыть пути

И гавани. Не улизнет преступник.

Мы для его поимки разошлем

По всей стране его изображенье.7

Тебе же, мальчик мой,8 я передам

Права наследовать мои владенья.

Входят герцог Корнуэльский, Регана и свита.

Герцог Корнуэльский

Ну как, мой друг? Едва сюда я прибыл,

Я новости ужасные узнал.

Регана

Все казни мягки, если это правда.

Как чувствуете вы себя, милорд?

Глостер

Разбито сердце старое, разбито!

Регана

Неужто крестник моего отца,9

Эдгар, на вашу жизнь мог покушаться?

Глостер

О леди, леди, совестно признать!

Регана

А не водил он дружбы с бунтарями

В отцовской свите?

Глостер

Право, я не знаю.

Все это слишком, слишком тяжело!

Эдмонд

Да, герцогиня, он из этой шайки.

Регана

Чему ж дивиться? Видно, этот сброд

И подстрекал его, чтобы с убийцей

Потом наследство ваше пропивать.

От общества их предостерегает

Сестра в письме, и я покину дом,

Когда они к нам на постой приедут.

Герцог Корнуэльский

И я, Регана. — Я слыхал, мой Эдмонд,

Что вы себя при этом показали

Достойным сыном?

Эдмонд

Это был мой долг.

Глостер

Он умысел раскрыл и при попытке

Схватить злодея ранен был в борьбе.

Герцог Корнуэльский

За ним в погоню послано?

Глостер

Конечно.

Герцог Корнуэльский

Когда поймают, больше никому

Не будет он опасен. Как хотите

Управьтесь с ним от моего лица.

А вас, Эдмонд, чья преданность и доблесть

Так явно говорят здесь за себя,

Хотел бы я зачислить к нам на службу.

Я доверяю людям вроде вас.

Беру вас первым.

Эдмонд

Оправдаю выбор.

Глостер

Благодарю вас, герцог, за него.

Герцог Корнуэльский

Вы знаете, зачем мы к вам явились?

Регана

Причем — не вовремя, ночной порой!

Тому причиной важные событья,

Насчет которых нужен ваш совет.

Отец с сестрою пишут нам о ссоре.

Их спор я предпочла бы разобрать

На чьей-нибудь чужой, не нашей почве

И дать оттуда на письмо ответ.

Гонцы здесь дожидаются. Заставьте

Себя отвлечься от своих невзгод

Для наших, не терпящих отлагательств.

Глостер

Рад вам служить, миледи, и за честь

Почту гостями видеть вас обоих.

Уходят.

СЦЕНА 2

Перед замком Глостера.

Входят с разных сторон Кент и Освальд.

Освальд

С наступающим утром, приятель. Ты здешний?

Кент

Да.

Освальд

Где бы нам лошадей поставить?

Кент

В любую лужу.

Освальд

Не шутя, скажи, будь другом.

Кент

Я совсем не друг тебе.

Освальд

А мне дела нет до твоей дружбы.

Кент

Если б ты попался мне в Липсберийском загоне,10 было б у тебя до меня дело.

Освальд

Что ты привязался ко мне? Я тебя не знаю.

Кент

Зато я, брат, знаю тебя.

Освальд

Кто ж я, по-твоему?

Кент

Подлец, мерзавец, блюдолиз. Низкий, надутый дурак и прощелыга, вот ты кто. Холоп и хозяйкин угодник в шерстяных чулках, с душонкой доносчика, с помадой и зеркальцем в сундучке, твоим единственным богатством. Гнусный льстец, который готов на любую пакость, чтобы отличиться, но всю жизнь остается обыкновенной гадиной чистой воды. Подхалим, которого я изобью до бесчувствия, если он осмелится отречься хотя бы от одного из этих определений.

Освальд

Вот несуразный! И все это — человеку, которого он видит в первый раз и который сам знать его не знает!

Кент

Ах ты бесстыжая рожа! Что ты притворяешься, будто не знаешь меня? Двух дней не будет, как я сшиб тебя с ног и отдул на глазах у короля. Берись за меч, каналья! Хотя еще ночь, но светит месяц. Я приготовлю из тебя рубленое мясо под лунной подливкой! Берись за меч, папильотка из парикмахерской, берись! (Обнажает свой меч.)

Освальд

Отстань! Я не желаю связываться с тобой.

Кент

Вынимай меч, мошенник! При тебе письма против короля. Ты пособник этой спесивой куклы, строящей козни против своего царственного отца. Защищайся, каналья, а то я искрошу и поджарю тебя. Держись, бездельник, отражай мои удары!

Освальд

Караул! Режут! Караул!

Кент

Рубись, ничтожество! Отбивайся! Действуй! (Бьет его.)

Освальд

Караул! Режут! Режут!

Входит Эдмонд.

Эдмонд

Что тут такое? Это что за свалка?

Кент

Сюда, сюда, милейший! Вам тоже захотелось? Пожалуйте, пожалуйте, молодой человек, попробуйте крови.

Входит Глостер.

Глостер

Мечи? Оружие? Что здесь происходит?

Входят герцог Корнуэльский, Регана и слуги.

Герцог Корнуэльский

Под страхом смерти — тише, не шуметь!

Поднявший меч — умрет. — Кто эти люди?

Регана

Гонцы от короля и от сестры.

Герцог Корнуэльский

Из-за чего затеяли вы драку?

Освальд

Едва дышу, милорд.

Кент

Не мудрено. Какого ты набрался страху! Эх ты, трус несчастный, природа отрекается от тебя. Не она, а какой-нибудь портной смастерил тебя.11

Герцог Корнуэльский

Что за чудак! Почему портной? Разве портной может скроить человека?

Кент

Конечно, портной. А то кто же? Каменотес или живописец в час или два работы изготовили бы что-нибудь позанятнее.

Герцог Корнуэльский

Все-таки отчего вы подрались?

Освальд

Этот старый грубиян, которого я пощадил только ради его седой бороды…

Кент

Ах ты, ижица, лишняя буква в азбуке!12 — Милорд, позвольте я сотру его в порошок и выкрашу им стены нужника. "Пощадил только ради его бороды…". Ах ты, трясогузка!

Герцог Корнуэльский

Молчать, бездельник! Видно, ты забыл,

В чьем ты присутствии?

Кент

Нет, сударь, помню.

Но и у гнева есть свои права.

Герцог Корнуэльский

Чем ты разгневан?

Кент

Что дано оружье

Свинье, которой чести не дано.

О, эти лживые льстецы! Как крысы,

Они перегрызают пополам

Святые узы крови, угождают

Страстям господ, льют масло в их огонь

И леденят их каменные души.

Что "да" сказать, что "нет" — им все равно,

Лишь угодить бы тем, за кем без смысла

Они послушно бегают, как псы. —

У, чтоб тебя! Над чем ты скалишь зубы?

Какой тут смех? Шут, что ли, я тебе?

Попался б ты мне, гусь,13 в Саремском поле,

Летел бы до Камлота гогоча.

Герцог Корнуэльский

Ты не рехнулся?

Глостер

Что за спор меж вами?

Кент

На свете неприязни нет сильней,

Чем между мной и этим негодяем.

Герцог Корнуэльский

Чем негодяй он? В чем его вина?

Кент

Не нравится его лицо мне.

Герцог Корнуэльский

Вот как?

Быть может, и мое, его, ее?

Кент

Сэр, ремесло мое — быть откровенным.

Мне попадались лица лучше тех,

Которые я вижу пред собою.

Герцог Корнуэльский

Ах, вот он что за птица! Кто-нибудь

Однажды похвалил его за резкость.

Он с выгодой и стал играть на ней.

Он угождать не любит. Клюнет — ладно,

Не выгорит — ну что ж, на то он прост.

Мне этот сорт обманщиков известен.

За ложной прямотой их больше зла,

Чем в раболепьи двадцати придворных.

Кент

По совести и чести, пред лицом

Особы светозарной вашей, герцог,

Сияющей, как Феб, снопом лучей…

Герцог Корнуэльский

Постой. Что хочешь выразить ты этим?

Кент

Раз вам не нравится моя манера речи, я изменю ее. Действительно, я не льстец. Однако тот, кто обманул вас ноткою простодушия, был простым мерзавцем, — разряд простоты, к которому я не могу себя причислить.

Герцог Корнуэльский

Чем ты его обидел?

Освальд

Я — ничем.

А вот король недавно по ошибке

Прибил меня, а этот подоспел,

Ко мне подкрался сзади, дал подножку

И над лежачим без стыда трунил.

Король хвалил его за этот подвиг.

Припомнив эти славные дела,

Здесь на меня набросился он снова.

Кент

Послушать краснобая, так Аякс —

Щенок пред ним.

Герцог Корнуэльский

Подать сюда колодки!

Ты посидишь в них, неуч и хвастун!

Я проучу тебя!

Кент

Я стар учиться.

А от колодок лучше отказаться,

Я с порученьем к вам от короля,

Его гонец — двойник его особы.

В колодки посадить его посла —

Почти что личный вызов государю.

Герцог Корнуэльский

Подать колодки! Он в них просидит

До самого обеда!

Регана

До обеда?

До вечера! И ночь всю напролет!

Кент

Сударыня, за что? Да будь я даже

Псом вашего отца, а не послом,

Не нужно бы со мной так обращаться.

Регана

Но вы не пес отца, а негодяй!

Герцог Корнуэльский

Вот про таких людей сестра и пишет. —

Колодки где?

Приносят колодки.

Глостер

Послушайте, милорд,

Оставьте это. Пусть его накажет

В ответ на вашу жалобу король.

К такому наказанью присуждают

Подонки общества, бродяг, воров

И прочий сброд. Король на эту меру

Обидится.

Герцог Корнуэльский

Ответственность на мне.

Регана

Сестре гораздо, может быть, обидней,

Что безнаказанно ее людей

Позорят здесь при исполненьи долга. —

Надеть колодки на него!

Кента сажают в колодки.

Идем.

Все, кроме Глостера и Кента, уходят.

Глостер

Мне жаль тебя, но тут хозяин — герцог.

Ему перечить, знаешь сам, нельзя.

Однако я попробую вступиться.

Кент

Не надо, сэр. В дороге я не спал,

И мне все будет нипочем, как высплюсь.

Велико дело — ноги защемить!

Бывает хуже, как защемит сердце.

Прощайте, сэр.

Глостер

Нет, герцог поступил нехорошо!

(Уходит.)

Кент

Да, мой король, час от часу не легче.

Попал ты из дождя да под капель. —

Зажгись скорей, луна, маяк вселенной, —

Я при твоих лучах прочту письмо.

Хоть больше нет чудес, они бывают

Еще с людьми, попавшими в беду.

Не чудо ли: Корделия мне пишет!

Она узнала, где скрываюсь я,

И только ждет удобного мгновенья,

Чтобы помочь. Итак, глаза мои

Усталые, закройтесь, чтоб не видеть

Позорного приюта. Ну, судьба,

Еще раз улыбнись мне. Доброй ночи.

К удаче поверни мне колесо.

(Засыпает.)

СЦЕНА 3

Лес.

Входит Эдгар.

Эдгар

Я слышал приговор себе заочный

И скрылся от погони здесь в дупле.

Все гавани закрыты. Нет местечка,

Где не расставлено мне западни.

Я буду прятаться, пока удастся.

Приму нарочно самый жалкий вид

Из всех, к каким людей приводит бедность,

Почти что превращая их в зверей.

Лицо измажу грязью, обмотаюсь

Куском холста, взъерошу волоса

И полуголым выйду в непогоду

Навстречу вихрю. Я возьму пример

С бродяг и полоумных из Бедлама,

Они блуждают с воплями кругом,

Себе втыкают в руки иглы, гвозди,

Колючки розмарина и шипы

И, наводя своим обличьем ужас,

Сбирают подаянье в деревнях,

На мельницах, в усадьбах и овчарнях,

Где плача, где грозясь. Какой-нибудь

"Несчастный Том" еще ведь значит что-то,

А я, Эдгар, не значу ничего.

(Уходит.)

СЦЕНА 4

Перед замком Глостера.

Кент в колодках. Входят Лир, шут и придворный.

Лир

Уехали из замка, а гонца

Ко мне не отослали. Непонятно.

Придворный

Вчера, как слышал я со стороны,

О выезде они не помышляли.

Кент

Будь славен, благородный государь!

Лир

Ты этим срамом коротаешь время?

Кент

Нет, милорд.

Шут

Ха-ха-ха! Жесткие на нем подвязки! Лошадей привязывают за голову, собак и медведей — за шею, обезьян — поперек туловища, а людей — за ноги. Кто больно прыток, тому надевают на ноги деревянные чулки.

Лир

Кто должности твоей не оценил

И посадить посмел тебя в колодки?

Кент

Он и она, ваш зять и ваша дочь.

Лир

Нет!

Кент

Да.

Лир

Нет, говорю я!

Кент

А я говорю, да.

Лир

Нет, нет, они бы не посмели!

Кент

Да вот посмели, как видно.

Лир

Клянусь Юпитером, что нет!

Кент

Клянусь Юноною, что да.

Лир

Не верю.

Они бы не решились, не могли,

Не покусились бы. Ведь это хуже

Убийства! Предумышленно нанесть

Такое оскорбленье! Что ты сделал,

Ты, мой посол, чтоб на себя навлечь

Такой позор?

Кент

Когда, привезши в замок

От вашего величества письмо,

Его сдавал я, стоя на коленях,

Вбежал в пыли, в поту другой гонец.

Он им привез письмо от Гонерильи,

С которым и протиснулся вперед,

Не давши мне докончить порученье.

Когда они прочли ее письмо,

То заспешили и, собравши свиту,

Вскочили на коней, велевши мне

Поехать вслед и ожидать ответа.

Тут я наткнулся снова на гонца,

Который повредил мне на приеме, —

Того же самого, что говорил

Вам дерзости на днях у Гонерильи.

Вспылив сильней, чем разум позволял,

Я вынул меч, и он трусливым криком

Созвал весь дом. Ваш зять и дочь нашли,

Что поведение мое достойно

Такого наказанья.

Шут

Зима еще не прошла, коли гуси летят в ту сторону.

Отец в лохмотьях на детей

Наводит слепоту.

Богач-отец всегда милей

И на ином счету.

Судьба продажна и низка

И презирает бедняка.

Но это еще что! В будущем тебе предстоит столько огорчений от дочерей, что в год не сочтешь.14

Лир

Меня задушит этот приступ боли!

Тоска моя, не мучь меня, отхлынь!

Не подступай с такою силой к сердцу! —

Где дочь, ты говоришь?

Кент

Она в гостях

У графа в замке.

Лир

(придворному)

Не ходи за мною.

Останься здесь.

(Уходит.)

Придворный

Вы больше ничего

Не сделали? Вы рассказали правду?

Кент

Да, больше ничего. Но с королем

Так мало вас. Где остальная свита?

Шут

Вот если бы ты сидел в колодках за такой допрос, это было бы по заслугам!

Кент

Почему, шут?

Шут

Надо отдать тебя в ученье к муравью.15 Он тебя научит, что зимою нет заработка. Все люди с нюхом, и притом не слепые, глядят в оба. Из двадцати нет никого, кто бы не чувствовал, когда начинает плохо пахнуть. Отходи в сторону, когда с горы катится большое колесо, чтобы оно не сломало тебе шею, но хватайся за него, когда оно поднимается в гору. Если мудрец даст тебе лучший совет, верни мне мой обратно. Пусть только мерзавцы следуют ему, раз дурак дает его.

Того, кто служит за барыш

И только деньги ценит,

В опасности не сохранишь,

И он в беде изменит.

Но шут твой — преданный простак,

Тебя он не оставит.

Лукавый попадет впросак,

Но глупый не слукавит.

Кент

Где ты, дурак, это выучил?

Шут

Где бы ни выучил, да не в колодках, как ты, дурак.

Возвращаются Лир с Глостером.

Лир

Не могут говорить со мной? Больны?

Утомлены дорогой? Отговорки!

Непослушанья знаки! Пусть они,

Как следует, ответят.

Глостер

Государь мой!

Вы знаете, как герцог сгоряча

Неукротим. Его не переспоришь.

Лир

Смерть! Мщенье! Что за черт! Неукротим?

Мне надо, надо, понимаешь, Глостер,

Мне надо видеть герцога с женой!

Глостер

Мой государь, я говорил им это.

Лир

Ты говорил? А понял ты меня?

Глостер

Да, государь.

Лир

Вот надо как сказать:

Король желает говорить с Корнуэлом,

С родною дочкой — любящий отец,

И ждет ее услуг. Сказал ты это?

Нет! Жизнь и кровь моя! Скажи, скажи

Неукротимому… постой, не надо.

Действительно он болен, может быть,

И многое простительно болезни.

Мы сами не свои, когда душа

Томится всеми немощами тела.

Я погожу. Я слишком был горяч

И не подумал. Было безрассудно

Слова больного принимать всерьез.

Однако погоди.

(Глядя на Кента.)

Какого черта

Сидит в колодках этот человек?

Нет, их отъезд сюда — одна увертка.

Освободить его! Ступай, скажи

Ему и ей, что я хочу их видеть

Немедленно, что я им приказал

Прийти для объяснений, а иначе

Я барабанить в спальне прикажу

Так, чтоб скончались спящие от страха.

Глостер

Ах, если бы все кончилось добром!

(Уходит.)

Лир

Как больно бьется сердце! Тише, тише!

Шут

Прикрикни на него, дяденька, как стряпуха на угрей, которых она живьем запекала в тесто. Она щелкала их палкой по головам и кричала: "Не высовывайтесь, проказники!" А ее брат так любил свою лошадь, что кормил ее сеном с маслом.

Входят герцог Корнуэльский, Регана, Глостер и слуги.

Лир

Привет вам, дети.

Герцог Корнуэльский

Здравствуйте, милорд.

Кента освобождают.

Регана

Я рада вашей светлости.

Лир

Еще бы!

А то б я должен был расторгнуть брак

С могилой матери твоей, хранящей

Обманщицы останки.

(Кенту.)

А, тебя

Освободили? Но об этом после. —

Моя Регана дорогая, знай:

Твоя сестра — большая негодяйка.

Она, как коршун, мне вонзила в грудь

Жестокости своей дочерней когти.

(Хватаясь за сердце.)

Не в силах говорить. Ты угадать

Не можешь, сколько злости в ней, Регана!

Регана

Спокойней, сэр. А я убеждена,

Что вы совсем без всяких оснований

Несправедливы к ней.

Лир

Как мне понять?

Регана

Мне трудно допустить, чтоб Гонерилья

Могла забыть свой долг. А если ей

Пришлось унять бесчинства вашей свиты,

Я одобряю этот трезвый шаг.

Лир

Будь проклята она!

Регана

Отец, вы стары.

Жизнь ваша у предела. Вам нужна

Поддержка и советы тех, кто знает

Природу вашу лучше вас самих.

Поэтому, пожалуйста, вернитесь

К сестре. Чистосердечно перед ней

Сознайтесь в том, что были вы неправы.

Лир

Просить у ней прощенья? А на что

Похоже это будет? Полюбуйся.

(Становится на колени.)

"Родная дочь, никчемен я и стар.

Не откажи, молю я на коленях,

Дать мне одежду, пищу и постель!"

Регана

Оставьте скоморошничать. Довольно.

Вернитесь к ней.

Лир

(поднимаясь)

Регана, никогда!

Она мне вдвое сократила свиту,

Смотрела исподлобья на меня,

Словами ядовитыми язвила.

Пусть небеса обрушат месть свою

Ей на голову. Пламя лихорадки,

Спали ее!

Герцог Корнуэльский

Нехорошо, милорд!

Лир

Стремительнее молнии, сверканьем

Ей выжгите бесстыжие глаза!

Болезнь, испепели ее гордыню!

Пары болот, разъешьте ей лицо!

Регана

О боги! И меня, наверно, так же

В припадке гнева будете вы клясть?

Лир

Тебя? О нет! За что ж тебя, Регана?

Твой кроткий нрав мне повода не даст.

Ее надменный взгляд приводит в ярость,

А твой — миротворит. Не станешь ты

Отказывать мне в радостях и средствах

На содержанье моего двора

И запираться при моем приходе.

Ты не глуха ведь к голосу родства,

Законам вежливости, чувству долга.

Забыть не сможешь ты, что я тебе

Полкоролевства отдал.

Регана

Ближе к делу.

Лир

В колодки кем посажен мой слуга?

Трубы за сценой.

Чьи это трубы?

Герцог Корнуэльский

Верно, Гонерильи.

В письме есть о приезде речь.

Входит Освальд.

Ну как,

Приехала миледи?

Лир

Вот мерзавец,

Чванливо-наглый потому, что он

Уверен в покровительстве хозяйки.

Прочь с глаз моих!

Герцог Корнуэльский

Чем я могу служить

Вам, ваша милость?

Лир

По чьему приказу

Мой человек в колодках? Убежден,

Что ты не знала этого, Регана!

Входит Гонерилья.

Но нет, кто это? Боги, если вам

Любезна старость, мило послушанье

И сами вы не молоды, молю

Принять мое несчастье близко к сердцу

(Гонерилье.)

Тебе не стыдно бороды моей?

Ужель, Регана, ты подашь ей руку?

Гонерилья

Подаст, конечно. Почему же нет?

Не все порок, что кажется пороком

Безумцу и брюзге.

Лир

О грудь моя!

Снесла все это и цела осталась? —

Как угодил в колодки мой слуга?

Герцог Корнуэльский

По моему приказу. Я напрасно

Его еще так мягко наказал.

Лир

Так это вы осмелились? Вы сами?

Регана

Не забывайте лет своих, отец.

Живите в соответствии с годами.

Сначала погостите у сестры,

Полсвиты распустив, а через месяц

Пожалуйте с таким же штатом к нам.

Я здесь сама в гостях и не успела

Для встречи с вами приготовить дом.

Лир

Вернуться к ней и распустить полсвиты?

Нет, лучше я от крова откажусь

И в обществе совы и волка сдамся

На милость непогоды и нужды!

Вернуться к ней? Тогда ведь есть в запасе

Король Французский, пылкий муж меньшой,

Которую он взял, презрев приданым.

Я брошусь в ноги к ним и попрошусь

К ним приживальщиком до самой смерти!

Вернуться к ней! Я лучше соглашусь

Подручным быть у этого лакея.

(Показывает на Освальда.)

Гонерилья

Как вам угодно.

Лир

Дочка, не своди

Меня с ума. Я более не буду

Мешать тебе. Прощай, мое дитя,

Я больше никогда с тобой не встречусь.

Но все ж ты плоть, ты кровь, ты дочь моя,

Или, верней, болячка этой плоти

И, стало быть, моя болезнь, нарыв,

Да, опухоль с моею гнойной кровью.

Я не браню тебя. Пускай в тебе

Когда-нибудь в самой проснется совесть.

Я стрел не кличу на твое чело,

Юпитеру не воссылаю жалоб.

Исправься в меру сил. Я подожду.

Я буду в это время жить с Реганой

В кругу ста рыцарей.

Регана

Прошу простить:

Принять вас я, к несчастью, не готова.

Я не ждала вас. Знаете, отец,

Послушайтесь сестры. Вы пошумели,

Вы стары, все забыто, а сестре

Видней, что делать.

Лир

К месту ль эти речи?

Регана

Она права. Полсотни человек

Вполне довольно. Неужели мало?

Да нет, и этих много чересчур:

И дорого и страшно. Согласитесь:

При двоевластьи с этакой толпой

Хранить порядок в доме невозможно.

Гонерилья

И, наконец, скажите, чем вам плох

Уход ее или моей прислуги?

Регана

И правда, сэр. Когда не угодят,

Мы проберем их. Кстати, при наездах

Ко мне, боюсь, я вам позволю взять

Лишь двадцать пять, не больше, провожатых.

Лир

Я все вам дал!

Регана

И вовремя, отец.

Лир

Все передал на ваше усмотренье

И только выговорил для себя

Такую свиту. Правильно ль я слышал?

Из слуг я взять могу лишь двадцать пять,

Сказала ты, Регана?

Регана

Да, сказала.

Лишь двадцать пять, еще раз повторю.

Лир

Плохие, стало быть, не так уж плохи,

Когда есть хуже. Кто не хуже всех,

Еще хорош.

(Гонерилье.)

Тогда к тебе я еду.

Полсотни больше двадцати пяти

В два раза, значит — ты в два раза лучше.

Гонерилья

Сказать по правде, эти двадцать пять

И десять или пять излишни в доме,

Где вам приставят вдвое больше слуг.

Регана

Ни одного не нужно.

Лир

Не ссылайся

На то, что нужно. Нищие, и те

В нужде имеют что-нибудь в избытке.

Сведи к необходимостям всю жизнь,

И человек сравняется с животным.

Ты женщина. Зачем же ты в шелках?

Ведь цель одежды — только чтоб не зябнуть,

А эта ткань не греет, так тонка.

Что неотложно нужно мне? Терпенье.

Вот в чем нужда. Терпенье нужно мне.

О боги, вот я здесь! Я стар и беден,

Согбен годами, горем и нуждой.

Пусть даже, боги, вашим попущеньем

Восстали дочери против отца, —

Не смейтесь больше надо мной. Вдохните

В меня высокий гнев. Я не хочу,

Чтоб средства женской обороны — слезы —

Пятнали мне мужские щеки! Нет!

Я так вам отомщу, злодейки, ведьмы,

Что вздрогнет мир. Еще не знаю сам,

Чем отомщу, но это будет нечто

Ужаснее всего, что видел свет.

Вам кажется, я плачу? Я не плачу.

Я вправе плакать, но на сто частей

Порвется сердце прежде, чем посмею

Я плакать. — Шут мой, я схожу с ума!

Лир, Глостер, Кент и шут уходят. Вдали шум приближающейся бури.

Герцог Корнуэльский

Уйдемте. Надвигается гроза.

Регана

Здесь в доме тесно. Старика со свитой

Немыслимо здесь было б разместить.

Гонерилья

Сам виноват. Зачем мой дом оставил?

Пускай теперь пеняет на себя.

Регана

Его бы я охотно приютила,

Но больше никого.

Гонерилья

Да, ты права.

Где Глостер?

Герцог Корнуэльский

Провожает старика.

Вот он вернулся.

Возвращается Глостер.

Глостер

В короле бушует

Вся кровь от гнева.

Герцог Корнуэльский

Что предпримет он?

Глостер

Велел всем на коня. Куда, не знаю.

Герцог Корнуэльский

Ну что ж, пускай. Не надобно мешать.

Гонерилья

Не уговаривайте, чтоб остался.

Глостер

Стемнеет скоро. Наступает ночь.

Бушует вихрь. На много миль в округе

Нет ни куста.

Регана

Что ж, поделом. Плоды

Его упрямства, и ему наука

На будущее время. Мой совет —

Замкнуть ворота. С ним головорезы,

И без труда его подговорят

На что угодно. Будем осторожны.

Герцог Корнуэльский

Заприте входы, граф. Жена права.

Неистовая ночь! Уйдем от бури.

Уходят.

АКТ III

СЦЕНА 1

Степь.

Буря с громом и молнией. Входят с разных сторон Кент и придворный.

Кент

Эй, кто здесь, кроме бури?

Придворный

Человек,

Как буря неспокойный.

Кент

Я вас знаю.

А где король?

Придворный

Сражается один

С неистовой стихией, заклиная,

Чтоб ветер сдунул землю в океан

Или обрушил океан на землю,

Чтоб мир переменился иль погиб.

Рвет волосы свои, и буйный ветер

Уносит их, хватая и крутя.

Всем малым миром, скрытым в человеке,

Противится он вихрю и дождю,

Которые сцепились в рукопашной.

В такую ночь, когда не выйдут вон

Медведица, и лев, и волк голодный,

Он мечется с открытой головой

И гибели самой бросает вызов.

Кент

Но кто с ним?

Придворный

Никого. Один лишь шут,

Старающийся шутками развеять

Его тоску.

Кент

Сэр, по всему тому,

Что знаю я о вас, я вам доверю

Существенную тайну. Мира нет

Между двумя зятьями короля,

Как это ни скрывают до сих пор.

У них, как и у всех владык, есть слуги,

Привязанные к ним на первый взгляд,

Но в сущности — французские шпионы

Они доносят своему двору

Все сведенья о нашем королевстве.

Там знают все: о герцогах, об их

Раздорах, о суровом обращенье

Со старым нашим добрым королем.

Да и о том еще, пред чем все это —

Одни цветочки. Верно лишь одно:

В истерзанный наш край явилось войско

Из Франции. Наш недосмотр помог

Им высадиться. Не сегодня-завтра

Они, подняв знамена, вступят в бой.

Доверьтесь мне и поспешите в Дувр,

Там вы найдете ту, кто наградит

Вас щедро за подробное известье

О короле, о страшной, роковой

Беде его. И вот что в заключенье:

Я родом дворянин, и я даю

Вам с полной верой это порученье.

Придворный

Еще раз потолкуем.

Кент

Ни к чему.

А в знак того, что я гораздо больше,

Чем я кажусь, вот вам мой кошелек

И все, что в нем. Вы встретите, наверно,

Корделию. Вот вам мое кольцо,

Вы ей его покажете при явке

И от нее узнаете поздней,

Кто я, ваш незнакомый собеседник.

Ну и гроза! Пойду за королем.

Придворный

Я руку вам пожму. Вы б не хотели

Прибавить что-нибудь еще?

Кент

Хочу.

Два слова, и притом о самом важном:

Кто первый набредет на короля

(А я пойду в ту сторону, вы — в эту),

Тот мигом дай другому знак о том.

Расходятся.

СЦЕНА 2

Другой конец степи.

Буря продолжается. Входят Лир и шут.

Лир

Дуй, ветер! Дуй, пока не лопнут щеки!

Лей, дождь, как из ведра и затопи

Верхушки флюгеров и колоколен!

Вы, стрелы молний, быстрые, как мысль,

Деревья расщепляющие, жгите

Мою седую голову! Ты, гром,

В лепешку сплюсни выпуклость вселенной

И в прах развей прообразы вещей

И семена людей неблагодарных!

Шут

Да, дяденька, святая вода светского общенья в сухом доме16 куда приятнее этой дождевой вне ограды! Вернемся, дяденька, назад и попросим у твоих дочерей отпущения грехов. Такая ночь не разбирает ни дураков, ни умных.

Лир

Вой, вихрь, вовсю! Жги, молния! Лей, ливень!

Вихрь, гром и ливень, вы не дочки мне.

И вас не упрекаю в бессердечье.

Я царств вам не дарил, не звал детьми,

Ничем не обязал. Так да свершится

Вся ваша злая воля надо мной!

Я ваша жертва — бедный, старый, слабый.

Но я ошибся. Вы не в стороне —

Нет, духи разрушенья, вы в союзе

С моими дочерьми и войском всем

Набросились на голову седую

Такого старика. Не стыдно ль вам?

Шут

У кого есть дом, куда сунуть голову, тот бесспорно с головой на плечах.

Кто в брак вступает второпях,

Не позаботившись о доме,

Тот скоро будет весь во вшах,

Как оборванец на соломе.

Вниманье надо посвящать

Душе, а не большому пальцу,

А то мозоль не даст вам спать,

Пустяк вас превратит в страдальца.

Не нравится? А была ли на свете красавица, которая бы не дулась на свое зеркало?

Лир

О нет, я буду образцом терпенья,

Ни слова больше не скажу.

Входит Кент.

Кент

Кто здесь?

Шут

Все, что надо. Голова и хвост, рассудительный и дурак.

Кент

Вы вот где, сэр? Ночную тварь, и ту бы

Такая ночь спугнула. Гнев небес

Удерживает хищников в берлогах.

С тех пор как я живу, я не слыхал

Такого грома и такого ливня

С такими молниями не видал.

Не в наших силах вынесть без последствий

Так много горя.

Лир

Боги, в высоте

Гремящие, перстом отметьте ныне

Своих врагов! Преступник, на душе

Твоей лежит сокрытое злодейство.

Опомнись и покайся! Руку спрячь

Кровавую, непойманный убийца!

Кровосмеситель с праведным лицом,

Клятвопреступник с обликом святого,

Откройте тайники своих сердец,

Гнездилища порока, и просите

Помилованья свыше! Я не так

Перед другими грешен, как другие —

Передо мной.

Кент

С открытой головой!

Здесь рядом есть шалаш. Он вас укроет

От бури. Я тем временем вернусь

В твердыню, жители которой тверже,

Чем камень стен ее. Я к ним ходил,

Разыскивая вас, но не был впущен.

Еще раз попытаюсь. Не добром,

Так силою добьюсь гостеприимства.

Лир

Я, кажется, сойду сейчас с ума. —

Что, милый друг, с тобой? Озяб, бедняжка?

Озяб и я. — Где, братец, твой шалаш?

Алхимия нужды преображает

Навес из веток в золотой шатер.

Мой бедный шут, средь собственного горя

Мне так же краем сердца жаль тебя.

Шут

(поет)

У кого ума крупица,17

Тот снесет и дождь и град.

Он ненастья не боится,

Счастью и несчастью рад.

Лир

Верно, дружок. — Ну, веди нас в свой шалаш.

Лир и Кент уходят.

Шут

Это подходящая ночь, чтобы охладить любые страсти. Перед тем как уйти, попророчествую:

Когда попов пахать заставят,

Трактирщик пива не разбавит,

Портной концов не утаит,

Сожгут не ведьм, а волокит,

В судах наступит правосудье,

Долгов не будут делать люди,

Забудет клеветник обман

И не полезет вор в карман,

Закладчик бросит деньги в яму,

Развратник станет строить храмы, —

Тогда придет конец времен,

И пошатнется Альбион.

И сделается общей модой

Ходить ногами в эти годы.

Это пророчество сделает Мерлин18, который будет жить.

СЦЕНА 3

Комната в замке Глостера.

Входят Глостер и Эдмонд.

Глостер

Эдмонд, Эдмонд, не нравится мне это бессердечие! Когда я попросил у них позволения помочь ему, они стали хозяйничать у меня в доме и запретили мне под страхом вечной опалы заикаться о нем, просить за него и как бы то ни было его поддерживать.

Эдмонд

В высшей степени дико и бесчеловечно!

Глостер

Ладно, помалкивай. Герцоги повздорили! Есть кое-что посерьезней. Я получил вечером письмо. О нем опасно говорить. Я его запер у себя в комнате. Несправедливости, которые терпит король, не останутся без отмщения. В стране высадилось чужое войско. Нам надо стать на сторону короля. Я разыщу его и тайно помогу ему. Ступай, займи герцога разговором, чтобы он не заметил моего отсутствия. Если он спросит, где я, скажи, что я болен и лег в постель. Хотя бы мне пригрозили за это смертью, я не могу оставить без помощи короля, моего старого повелителя. Странные дела творятся на свете, Эдмонд! Будь, пожалуйста, поосторожнее. (Уходит.)

Эдмонд

Про тайную поддержку короля

И про письмо я герцогу открою.

Вот случай выслужиться перед ним.

Старик пропал. Я выдвинусь вперед.

Он пожил — и довольно. Мой черед.

(Уходит.)

СЦЕНА 4

Край степи с шалашом.

Буря продолжается. Входят Лир, Кент и шут.

Кент

Вот он, шалаш. Войдите, государь.

Не стойте в бурю под открытым небом —

Простудитесь.

Лир

Ступай, оставь меня.

Кент

Войдите.

Лир

Ты разбить мне сердце хочешь?

Кент

Охотнее я разобью свое.

Войдите, государь.

Лир

Какой ты странный!

Ты думаешь, промокнуть до костей —

Такое горе? Но несчастье меркнет

Пред большею напастью. Например:

Ты прибежал, спасаясь от медведя,

К бушующему морю — ты свернешь

Медведю в пасть. При бодром духе тело

Чувствительно. Но у меня в груди

Все вытеснено вон душевной бурей.

Одно томит, одно я сознаю,

Одно: дочернюю неблагодарность!

Ведь это все равно, как если б рот

Кусал его питающую руку.

Но я им покажу! Довольно слез.

Прогнать меня в такую ночь наружу!

Лей, ливень! Вытерпеть достанет сил.

В такую ночь! Регана, Гонерилья!

Отца, который стар и отдал все

И вас любил!.. Слабеет мой рассудок.

От этого легко сойти с ума!

Кент

Мой государь, укроемся под крышей.

Лир

Заботься о себе. Мне ураган

Приносит облегченье. Он мешает

Мне думать о другом. Но я войду.

(Шуту.)

Иди вперед, дружок. Ты нищ, без крова.

Я помолюсь и тоже лягу спать.

Шут входит в шалаш.

Бездомные, нагие горемыки,

Где вы сейчас? Чем отразите вы

Удары этой лютой непогоды —

В лохмотьях, с непокрытой головой

И тощим брюхом? Как я мало думал

Об этом прежде! Вот тебе урок,

Богач надменный! Стань на место бедных,

Почувствуй то, что чувствуют они,

И дай им часть от своего избытка

В знак высшей справедливости небес.

Эдгар

(из шалаша)

Сажень с половиной, сажень с половиной! Бедный Том!

Шут выбегает из шалаша.

Шут

Не ходи туда, дяденька! Там нечистая сила! Ой, страсти, ой, страсти!

Кент

Дай руку мне. — Кто там?

Шут

Злой дух, злой дух! Он говорит, что его зовут бедный Том.

Кент

Кто ты, рычащий там, в соломе? Выйди!

Из шалаша выходит Эдгар, притворяющийся сумасшедшим.

Эдгар

Бегите! Бесы гонятся за мной!

В терновнике северный ветер свистит.19

Ложись в холодную постель и согрейся.

Лир

Ты отдал все своим двум дочерям

И стал таким?

Эдгар

Подайте милостыньку бедному Тому! Черт носил его через костры огненные, броды и омуты, по трясинам и топям. Черт подкладывал Тому ножи под подушку,20 вешал петли над его сиденьем, подсыпал яду ему в похлебку. — Соблазнял его скакать верхом на гнедом через мосты-жердочки за своей тенью, чтобы поймать ее, — зачем подсматривает. Храни бог ваш ум в целости. Брр! Тому холодно! Чур вас от вихря, от порчи, от звездного сглаза. Подайте Тому на пропитание. Бес мучит его. Вот он, поганый! Ну погоди! Вот я его! Вот я его!

Буря продолжается.

Лир

Что стало с человеком из-за дочек!

Ты отдал все? Ты ничего не спас?

Шут

Только передник остался. А то нам было бы неловко смотреть на него.

Лир

Так пусть все зло, которым полон воздух,

На мерзких дочерей твоих падет!

Кент

У него нет дочерей, государь.

Лир

Сгинь, отрицатель! Кто мог надругаться

Над бедным, кроме жадных дочерей?

Как вижу я, телесное страданье —

Законный бич всех изганных отцов.

И поделом! Их тело виновато

В рожденьи кровожадных дочерей.

Эдгар

Сидел на кочке Пилликок,

Сидел на бугорке.

Шут

Эта холодная ночь превратит нас всех в шутов и сумасшедших.

Эдгар

Берегись злого духа, почитай родителей, будь верен слову, не божись, не заглядывайся на чужую жену, не приучай своей милой к роскоши. Тому холодно.

Лир

Кем был ты раньше?

Эдгар

Гордецом и ветреником. Завивался. Носил перчатки на шляпе. Угождал своей даме сердца. Повесничал с ней. Что ни слово, давал клятвы. Нарушал их средь бела дня. Засыпал с мыслями об удовольствиях и просыпался, чтобы их себе доставить. Пил и играл в кости. По части женского пола был хуже турецкого султана. Сердцем был лжив, легок на слово, жесток на руку, ленив, как свинья, хитер, как лисица, ненасытен, как волк, бешен, как пес, жаден, как лев. Не давай скрипу туфелек и шелесту шелка соблазнять тебя, не бегай за юбками, сторонись ростовщиков, не слушай наущений дьявола.

В терновнике северный ветер свистит,

Да ну его, пусть себе свищет, зуда!

Дофин, мой наследник, не бегай туда.

Буря продолжается.

Лир

Лучше было бы тебе лежать в могиле, чем подставлять свое голое тело под удары непогоды. Неужели вот это, собственно, и есть человек? Присмотритесь к нему. На нем все свое, ничего чужого. Ни шелка от шелковичного червя, ни воловьей кожи, ни овечьей шерсти, ни душистой струи от мускусной кошки! Все мы с вами поддельные, а он — настоящий. Неприкрашенный человек — и есть именно это бедное, голое двуногое животное, и больше ничего. Долой, долой с себя все лишнее! Ну-ка, отстегни мне вот тут. (Срывает с себя одежды.)

Шут

Перестань, дяденька. Не такая ночь, чтобы купаться. Теперь мало-мальский огонек какой-нибудь в степи — все равно что искорка жизни в старческом сердце. Только одна она и теплится, а все остальное застыло. Кстати, не блуждающий ли огонек вдали? Видите? И, кажется, к нам.

Эдгар

Это бес Флибертиджиббет.21 Он шатается по ночам, наводит бельма, косой глаз, заячью губу, гноит пшеницу на корню и губит все живое.

Три раза Витольд22 им грозился святой,

И топал на ведьм и кикимор пятой,

И сбросил их с метел,

И их отохотил

Проказить, прикрывшись ночной темнотой.

Сгинь, ведьма! Сгинь, рассыпься!

Кент

Как вы себя чувствуете, ваше величество?

Входит Глостер с факелом.

Лир

Кто это?

Кент

Кто идет? Кого вы ищете?

Глостер

Кто вы такие? Как ваши имена?

Эдгар

Мое имя — бедный Том! Он питается лягушками, жабами, головастиками и ящерицами. В припадке, когда одержим злым духом, не гнушается коровьим пометом, глотает крыс, гложет падаль и запивает болотной плесенью. Он переходит из села в село, от розог к розгам, из колодок в колодки, из тюрьмы в тюрьму. У него три камзола на заду, шесть рубашек на теле, лошадь в конюшне и меч на боку.

Но лишь мышей и крыс семь лет23

Давали Тому на обед.

Берегитесь моего демона, вот он рыщет. Брысь, Смолкин! Брысь, нечистый!

Глостер

В каком вы низком обществе, милорд!

Эдгар

О нет, Модо и Мего24 — злые духи

Не из простых. Князь тьмы — недаром князь.

Глостер

Так выродились люди, ваша светлость,

Что восстают на тех, кто их родил!

Эдгар

Бедный Том озяб.

Глостер

Со мной пойдемте. Ваших дочерей

Нельзя мне слушаться из чувства долга.

Они велели бросить вас в степи,

Без крова, одного, в такую бурю.

Но я вас отыскал и отведу

В пристанище, где есть огонь и пища.

Лир

Я этого философа сперва

Хочу спросить: что есть причина грома?

Кент

Пойдемте с ним, куда он пригласил.

Лир

Лишь слово-два с фиванцем этим мудрым:

Что ты постиг?

Эдгар

Как бесов изгонять

И гадов бить.

Лир

Я с ним посовещаюсь.

Кент

(Глостеру)

Настойчивее. Он в полубреду.

Добейтесь, чтоб пошел он вместе с нами.

Глостер

Забредишь, если дочери его

Задумывают гибель государя!

Как это все предвидел честный Кент!

Так Лир, ты полагаешь, помешался?

Есть от чего. Я тоже за себя

Совсем не поручусь. Имел я сына.

Я от него отрекся и изгнал.

Он умышлял на жизнь мою недавно.

Совсем на днях. А я его любил,

Как никого. И вот тоска об этом —

Мне не дает покоя… Что за ночь!

Пойдемте с нами, государь.

Лир

Простите,

Философ мудрый, окажите честь.

Эдгар

Том озяб.

Глостер

Вот твой шалаш. Укройся.

Лир

Все пойдемте.

Кент

А нам в другую сторону, милорд.

Лир

С философом своим я не расстанусь.

Кент

(Глостеру)

Придется уступить. Возьмем с собой

Помешанного.

Глостер

Видимо, придется.

Кент

Пойдем-ка с нами, братец. Шевелись!

Лир

Пожалуйте, афинянин почтенный.

Глостер

Но не шумите. Тише, я прошу.

Эдгар

Наехал на черную башню Роланд,25

А великан как ахнет:

"Британской кровью пахнет".

Уходят.

СЦЕНА 5

Комната в замке Глостера.

Входят герцог Корнуэльский и Эдмонд.

Герцог Корнуэльский

Я отплачу ему, прежде чем покину его дом!

Эдмонд

О нет, милорд! А то меня будут укорять в том, что верность присяге заглушила мои сыновние чувства. Мне страшно подумать об этом.

Герцог Корнуэльский

Теперь я вижу, что твой брат покушался на него совсем не по злому умыслу, а потому, что Глостер сам этого заслуживал.

Эдмонд

Какая несчастная судьба у меня! Мне приходится жалеть, что я поступил правильно. Вот письмо, о котором он говорил мне. Из него явствует, что он шпионил в пользу Франции. О небо! Как бы мне хотелось, чтобы не было этой измены и мне не выпало на долю раскрыть ее!

Герцог Корнуэльский

Пойдем со мной к герцогине.

Эдмонд

Если содержание письма подтвердится, у нас бездна хлопот впереди.

Герцог Корнуэльский

Подтвердится или не подтвердится, а письмо сделало тебя графом Глостером. Разыщи своего отца, чтобы мы немедленно могли задержать его.

Эдмонд

(в сторону)

Если я застану его утешающим короля, это возбудит еще больше подозрений. (Громко.) Я и дальше буду верен гражданскому долгу, хотя для этого мне придется подавлять голос крови.

Герцог Корнуэльский

Доверяю тебе и с успехом заменю тебе отца своею любовью.

Уходят.

СЦЕНА 6

Комната на ферме, прилегающей к замку.

Входят Глостер, Лир, Кент, шут и Эдгар.

Глостер

Здесь все-таки лучше, чем на открытом воздухе. Поэтому не взыщите. Пойду, придумаю еще что-нибудь, чтобы было поудобнее. Я отлучусь ненадолго.

Кент

Его умственные силы не вынесли такого потрясения. — Награди вас боги за вашу доброту!

Глостер уходит.

Эдгар

Фратеретто26 зовет меня. Он говорит, что Нерон промышляет рыбачеством27 у озера тьмы на том свете. Молись, дурачок, и остерегайся нечистого.

Шут

Скажи, дяденька, какое званье у полоумного? Дворянин он или простолюдин?

Лир

Король, король!

Шут

Нет. Полоумный — это такой простолюдин, у которого сын дворянин. Потому что надо быть сумасшедшим, чтобы, будучи простолюдином, иметь над собой сына дворянина.

Лир

Пусть дьяволы калеными щипцами

Ухватят и потащат их в огонь.

Эдгар

Злой дух кусает меня в спину!

Шут

Полоумный это вот кто: кто верит в кротость волка, в честность конского барышника, в любовь мальчика и полагается на клятвы изменницы.

Лир

Да будет так. Я буду их судить.

(Эдгару.)

Садись сюда, ты сведущий судья.

(Шуту.)

А ты сюда, мудрец. — Я вас, лисицы!

Эдгар

Ишь, как он на них уставился! Опустите глаза на суде, сударыня.

Плыви, ко мне, Бесси, через ручей.28

Шут

Но есть в лодчонке течь.

Завесть об этом речь

Нет смелости у ней.

Эдгар

Злой дух свищет соловьем бедному Тому в уши. Гопденс пляшет в животе у него и бурчит: "Дай селедку, дай селедку!" Кыш, нечисть, не квакай! Не дам ничего.

Кент

Вам плохо, государь. Ведь так нельзя.

Прилягте, отдохните. Вот подушки.

Лир

Начнем допрос. — Свидетели, вперед!

(Эдгару.)

Садись на место в мантии судейской.

(Шуту.)

Садись и ты с ним рядом на скамью.

(Кенту.)

А вы сюда, присяжный заседатель.

Эдгар

Рассудим справедливо.

Не спи, пастух, гони мечту,29

Твои стада во ржи.

Рожок свой приложи ко рту,

И путь им покажи.

Мрр, мрр! Это кошка — серая.30

Лир

Допросим ее первую. Это Гонерилья. Клятвенно утверждаю перед этим почтенным собранием, что она пинками вытолкала бедного короля, отца своего.

Шут

Подойдите, сударыня. Ваше имя Гонерилья?

Лир

Она не будет отрицать этого.

Шут

Простите, пожалуйста: я вас принял за скамейку.

Лир

А вот другая. Этот взгляд косой

Свидетельствует о ее двуличье. —

Куда? Держи!31 К оружию! Огня!

Подкуплен суд! Зачем, судья лукавый,

Ты дал ей улизнуть?

Эдгар

Сохрани боги твой ум в целости.

Кент

Как страшно это все! Где, государь,

Хваленая былая ваша ясность?

Эдгар

(в сторону)

Я слезы лью так искренне о нем,

Что ложный вид свой ставлю под опасность.

Лир

Все маленькие шавки, Трей, и Бланш,

И Милка, лают на меня. Смотрите.

Эдгар

А вот Том швырнет в них своей головой. Пошли вон, дворняжки!

Ты белянка иль черныш,

Все равно ты завизжишь.

Чистокровная иль помесь,

Взвоешь, с Томом познакомясь.

Пес-красавчик, пес-урод

Всех мастей и всех пород —

Волкодав, спаньель, овчарка,

Всем задам, всем будет жарко,

Как в вас запущу башкой. Тири-лири, поехали по ярмаркам, по базарам да по святым местам. Обеднел ты, Том, стал сухим твой рог для сбора подаяния.32

Лир

Судья, я требую медицинского вскрытия Реганы. Исследуйте, что у нее в области сердца, почему оно каменное (Эдгару.) Вы, сэр, кажется, один из моих рыцарей. Но мне не нравится, как вы одеты. Вы скажете, что это персидский наряд.33 Все равно, надо переменить его.

Кент

Прилягте, государь, и отдохните.

Лир

Не шумите. Не шумите. Задерните полог… Так. Хорошо. Завтра встанем, утром поужинаем. Так. Хорошо.

Шут

А я лягу спать в полдень.34

Возвращается Глостер.

Глостер

Поди сюда, мой милый. Где король?

Кент

Вот он. Но тише. Он ума лишился.

Глостер

Скорее на руки его возьми.

Я заговор против него подслушал.

Носилки здесь. Уложите его —

И мигом в Дувр. Там все уже готово.

Поторопись унесть его скорей.

Минута дорога. Помедлишь — гибель.

Ему и нам. Приподыми его.

Иди за мной. Я вам собрал охрану.

Кент

Он спит, измучившись, глубоким сном.

О, если б, отдохнув, по пробужденьи

Он вновь рассудком здравым овладел!

(Шуту.)

Помог бы ты нести нам господина.

Не отставай.

Глостер

Идем. Скорей, скорей!

Кент, Глостер и шут уходят и уносят Лира.

Эдгар

Когда мы старших видим жертвой бедствий,

Бледнеет наше горе в их соседстве.

Ужасно одиночество в беде,

Когда кругом довольные везде,

Но горе как рукой бывает снято

В присутствии страдающего брата.

Свои несчастья легче я терплю,

Увидевши, как горько королю.

Детьми обижен он, а я — отцом.

Но близко, близко время, бедный Том!

Оправданный от клеветы, невинный,

Откроешься ты скоро, сняв личину.

Теперь бы только королю спастись,

А до тех пор скрывайся, Том, таись.

(Уходит.)

СЦЕНА 7

Комната в замке Глостера.

Входят герцог Корнуэльский, Регана, Гонерилья, Эдмонд и слуги.

Герцог Корнуэльский

Поезжайте скорее к вашему мужу. Покажите ему это письмо. Французские войска высадились. — Отыскать изменника Глостера!

Часть слуг уходит.

Регана

Повесить его немедленно!

Гонерилья

Вырвать у него глаза!

Герцог Корнуэльский

Предоставьте его моему гневу. — Сопровождайте нашу сестру к ее мужу, Эдмонд, лучше вам не видеть взыскания, которому мы подвергнем вашего предателя-отца. Посоветуйте герцогу, к которому вы едете, всемерную поспешность в вооружении. Мы тоже приготовимся. Поддерживайте с нами быструю и постоянную связь. — Прощайте, дорогая сестра. — Прощайте, граф Глостер.

Входит Освальд.

А, это ты? Узнал ты, где король?

Освальд

Ему помог бежать отсюда Глостер.

При короле до тридцати пяти

Приверженцев. Они его искали

Всю ночь и с ним столкнулись у ворот.

Ватага эта с графскою подмогой

Пустилась к Дувру. Там, по их словам,

Их ждут друзья с большой военной силой.

Герцог Корнуэльский

Подайте герцогине лошадей.

Гонерилья

Прощай, сестра. Прощайте, милый герцог.

Герцог Корнуэльский

Прощай, Эдмонд.

Гонерилья, Эдмонд и Освальд уходят.

Немедленно найти

Злодея Глостера! Связать, как вора,

И привести.

Оставшиеся слуги уходят.

Хотя его нельзя

Казнить без видимости правосудья,

Найдем мы способ ярость утолить,

Не возбуждая толков. А, предатель!

Часть слуг возвращается с Глостером.

Регана

Коварная лисица! Это он!

Герцог Корнуэльский

Вяжите крепче высохшие руки.

Глостер

Милорд, миледи! Не платите злом

За доброе мое гостеприимство.

Герцог Корнуэльский

Вяжите, я сказал!

Слуги вяжут Глостера.

Регана

Не так, не так.

Покрепче! У, бессовестный!

Глостер

Неправда!

Я с совестью, а вы вот — без души.

Герцог Корнуэльский

Привязывайте к креслу. — Будешь помнить,

Предатель!

Регана дергает Глостера за бороду.

Глостер

Боги, боги, старику

Рвать бороду!

Регана

Так сед и так коварен!

Глостер

Бессовестная! Эти волоса,

Которые ты вырвала, предстанут

На будущем суде! Я дал вам кров,

А вы мне, как разбойники, за это

Увечите лицо! Что надо вам?

Герцог Корнуэльский

Какие вам на днях прислали письма

Из Франции?

Регана

Ответьте напрямик.

Мы знаем все.

Герцог Корнуэльский

В каком вы соглашенье

С врагом, недавно вторгшимся в наш край?

Регана

Куда вы короля препроводили?

Глостер

Письмо не от врага, а от лица

Стороннего.

Герцог Корнуэльский

Не сметь вилять!

Регана

Неправда!

Герцог Корнуэльский

Куда ты короля отправил?

Глостер

В Дувр.

Регана

Как это — в Дувр? Наперекор запрету?

Герцог Корнуэльский

Пусть объяснит, с какою целью — в Дувр.

Глостер

Я связанный сижу. Глумитесь вволю.

Регана

Зачем же в Дувр?

Глостер

Чтобы не видеть,

Как вырвешь ты у старика глаза

Когтями хищницы, как клык кабаний

Вонзит твоя свирепая сестра

В помазанника тело. Этой бури

И море б не снесло и, став стеной

До самых звезд, их залило бы пеной,

А старец с непокрытой головой

В такую ночь бродил во тьме кромешной

И слезы лил и ими помогал

Небесным тучам изливаться ливнем.

Когда б в такую бурю у ворот

Завыли волки, приказать бы надо:

"Впусти их, сторож". Бешенство и злость

Сдались бы, но не ты. Но я увижу,

Как гром испепелит таких детей.

Герцог Корнуэльский

Увидишь? Никогда ты не увидишь!

Держите кресло, молодцы! Сейчас

Я растопчу твои глаза ногами!

(Вырывает глаз у Глостера.)

Глостер

Кто думает до старости дожить,

Ко мне на помощь! Ужас? Боги! Боги!

Регана

Рви и второй. Он первому укор.

Герцог Корнуэльский

Ну что, увидишь?

Первый слуга

Опустите руку.

Я с детства вам служил, но в этот миг

Служу всего усердней, увещая,

Чтоб вы одумались.

Регана

Ты смеешь, пес?

Первый слуга

Одумайтесь и вы! Будь вы мужчиной,

Я б вас за это за бороду взял!

Что вы творите?

Герцог Корнуэльский

Раб!

(Обнажает меч.)

Первый слуга

Придется драться

За правый гнев!

(Вынимает меч, защищается и ранит герцога Корнуэльского.)

Регана

(другому слуге)

Дай меч твой! — Бунтовать?

Умри!

(Выхватывает меч из рук другого слуги и поражает первого слугу в спину.)

Первый слуга

Убили! Граф, у вас, по счастью,

Остался глаз один. Взгляните им,

Как он наказан, граф!

(Умирает.)

Герцог Корнуэльский

Он не увидит.

Вон, гадостная слизь! Наружу хлынь!

Ну, где твой блеск?

(Вырывает другой глаз у Глостера.)

Глостер

О тьма! О безутешность!

О мой Эдмонд! Сыновнюю любовь

Раздуй в пожар и отомсти за это!

Регана

Не стоишь ты того, чтоб называть

Его по имени. Тебя он выдал.

Он верен нам, и честь ему не даст

Жалеть тебя.

Глостер

О, как я ошибался!

Эдгар был оклеветан!.. Небеса,

Помилуйте, спасите мне Эдгара!

Регана

Гоните в шею! Носом пусть найдет

Дорогу в Дувр. — Милорд, мой друг, что с вами?

Герцог Корнуэльский

Я ранен. Дайте обопрусь. Идем. —

Слепца — за дверь, а мертвого холопа —

На свалку. — Только б кровью не истечь,

Не вовремя я ранен. Дайте руку.

(Уходит, поддерживаемый Реганой.)

Часть слуг отвязывает Глостера и уводят его.

Второй слуга

Да ежели такого человека

Минует кара, — нет ни в чем греха.

Третий слуга

А ежели она умрет старухой, —

Чудовища заменят женский пол.

Второй слуга

Давайте-ка пойдем за ослепленным

И Тома сумасшедшего возьмем

Ему в поводыри. Он очень годен

Для этой цели.

Третий слуга

Я хочу достать

Шелков и льна для перевязок графу.

Пойдем. Помилуй небо старика!

Уходят.

АКТ IV

СЦЕНА 1

Степь.

Входит Эдгар.

Эдгар

Отверженным быть лучше, чем блистать

И быть предметом скрытого презренья.

Для тех, кто пал на низшую ступень,

Открыт подъем и некуда уж падать.

Опасности таятся на верхах,

А у подножий место есть надежде.

О ветер, дуй! Ты стер меня во прах,

Мне больше нечего тебя бояться.

Однако, кто там?!

Входит старик, ведя за руку Глостера.

Это мой отец!

С поводырем! О мир, о мир превратный!

Несчастья так нам ухудшают жизнь,

Что облегчают смерть.

Старик

Восьмой десяток,

Как я у вас и вашего отца,

Мой добрый граф, возделываю землю.

Глостер

Уйди, мой друг. Меня уж не спасти,

А ты себя погубишь.

Старик

Как, слепому,

Найти вам путь?

Глостер

Нет у меня пути,

И глаз не надо мне. Я оступался,

Когда был зряч. В избытке наших сил

Мы заблуждаемся, пока лишенья

Не вразумят нас. Бедный мой Эдгар,

Несчастная мишень слепого гнева

Отца обманутого! Если б мне

Дожить, чтобы рукой тебя ощупать,

Мне кажется, опять бы я прозрел!

Старик

Кто тут?

Эдгар

(в сторону)

О боги! Разве был я вправе

Сказать, что я достиг предела мук?

Ближайший миг прибавил мне страданья.

Старик

Вот бедный Том.

Эдгар

(в сторону)

И хуже может стать.

Пока мы стонем: "Вытерпеть нет силы",

Еще на деле в силах мы терпеть.

Старик

Куда идешь, приятель?

Глостер

Это нищий?

Старик

И полоумный.

Глостер

Он не так уж глуп,

Раз кормится. Вчера я видел в бурю

Такого же. "Подобный человек —

Как червь", — подумал я и вспомнил сына

С предубежденьем. Много я с тех пор

Успел узнать. Как мухам дети в шутку,

Нам боги любят крылья обрывать.

Эдгар

(в сторону)

Ну, как теперь? Нелегкое занятье

Разыгрывать шута перед лицом

Его и своего страданья. — Мир вам!

Глостер

Что это, голый нищий?

Старик

Да, милорд.

Глостер

Тогда ступай. Достань мне, сделай милость,

Из платья что-нибудь, чтоб приодеть

Нагую эту душу. Ты догонишь

Нас по дороге в Дувр. Я взять хочу

Его в поводыри.

Старик

Он полоумный.

Глостер

В наш век слепцам безумцы вожаки.

Исполни просьбу и ступай отсюда.

Старик

Я дам ему свой праздничный наряд,

И будь что будет.

(Уходит.)

Глостер

Эй, голяк!

Эдгар

Том зябнет.

(В сторону.)

Я больше притворяться не могу!

Глостер

Поди сюда!

Эдгар

(в сторону)

А притворяться надо.

(Громко.)

Да будет мир глазам твоим в крови!

Глостер

Скажи, ты знаешь Дуврскую дорогу?

Эдгар

Со всеми мостками и переходами, проезжую и пешеходную. Бедный Том пуганый, он помешался. Чур тебя, добрый человек, от бесов. Целых пятеро сидело в бедном Томе: Обидикут, бес распутства; Хобидиданс, князь немоты; Маху, дух воровства; Модо, дух убийства, и Флибертиджиббет, который строит рожи. Он вышел из Тома, и теперь им одержимы модницы и служанки. Мир тебе, добрый человек!

Глостер

Вот кошелек. Возьми его, бедняк.

Ты стерт во прах небесною десницей

Своей бедой ослаблю я твою.

Всегда б так было, боги! О, когда бы

Пресытившийся и забывший стыд

Проснулся и почуял вашу руку

И поделился лишним! Всем тогда

Хватило б поровну! — Бывал ты в Дувре?

Эдгар

Да, господин.

Глостер

Там есть один утес,

Большой, нависший круто над пучиной.

Поможешь мне взобраться на обрыв?

Я награжу тебя. Оттуда больше

Не надо будет мне поводыря.

Эдгар

Дай руку. Бедный Том тебя проводит.

Уходят.

СЦЕНА 2

Перед дворцом герцога Альбанского.

Входят Гонерилья и Эдмонд.

Гонерилья

Граф, будьте гостем. Я удивлена,

Что миротворец муж мой нас не встретил.

Входит Освальд.

Где герцог?

Освальд

Здесь. Его нельзя узнать.

Я говорю, что высадилось войско —

Смеется. Говорю, что вы в пути

И едете сюда, а он: "Тем хуже".

Про Глостера измену говорю

И доблестное поведенье сына —

Он отвечает мне, что я дурак

И будто все толкую наизнанку.

Что неприятно, то его смешит,

Что радовать должно бы, то печалит.

Гонерилья

(Эдмонду)

Так не входите. Это глупый трус,

Лишенный самолюбья и без гнева

Сносящий оскорбленья. Все, о чем

Был разговор дорогой, — входит в силу.

Вернитесь к Корнуэлу. Пусть спешит

И даст вам предводительство войсками.

Я меч возьму, а мужа засажу

За прялку. Верный мой дворецкий будет

Нам связью. Будьте смелым. Впереди —

Признанье вашей дамы. Вот вам лента.

(Дает ему ленту.)

Нагнитесь! Тише! Этот поцелуй,

Когда бы обладал он даром речи,

Вознес бы дух твой ввысь! Пойми! Прощай!

Эдмонд

До смерти твой!

Гонерилья

Мой драгоценный Глостер!

Эдмонд уходит.

Мужчина как с мужчиною несхож!

Такой рожден, чтобы увлечь любую,

А я ничтожеству принадлежу.

Освальд

Сударыня, милорд!

Освальд уходит. Входит герцог Альбанский.

Гонерилья

Что я — собака?

Внимания не стою?

Герцог Альбанский

Гонерилья,

Не стоишь пыли ты, которой зря

Тебя осыпал ветер. Страшно думать!

Все корень знает свой, а если нет,

То гибнет, как сухая ветвь без соков.

Гонерилья

Довольно! Жалкий вздор!

Герцог Альбанский

Не ново это:

Негодным не годится доброта,

А собственная грязь милей и ближе.

Что сделали, что натворили вы,

Не дочери, а сущие тигрицы?

Отца в годах, которого стопы

Медведь бы стал лизать благоговейно,

До сумасшествия вы довели!

И это допустил мой брат и герцог,

Которого старик так одарил?

Нет, если не отмстится по заслугам,

Злодейство, доживем мы до того,

Что люди станут пожирать друг друга,

Как чудища морские.

Гонерилья

Жалкий трус

С щеками для пощечин, с головой

Для промахов! Ты разницы не видишь

Меж честью и бесчестьем. Должен знать;

Лишь дураки преступников жалеют,

Делам которых помешала казнь.

Бей в барабан! Французские знамена

Шумят в полях твоих. Стране грозят

Солдаты в шлемах с перьями, в то время

Как ты, апостол кротости, сидишь

И лишь вздыхаешь: "Для чего все это?"

Герцог Альбанский

Глянь на себя. Уродство сатаны

Ничто пред злобной женщины уродством!

Гонерилья

Пустой дурак!

Герцог Альбанский

Зачем так открывать

Свой лик звериный под обличьем женским?

Укрой лицо! Дай волю я рукам,

Я б разорвал тебя с костьми и мясом.

Пусть ты чертовка, все ж тебя хранит

Вид женщины.

Гонерилья

Как мужественно это!

Входит гонец.

Герцог Альбанский

Что скажешь?

Гонец

О мой добрый господин,

Скончался Корнуэл. Он убит слугою,

Когда пытался выколоть второй

Глаз Глостеру.

Герцог Альбанский

Глаз Глостеру?

Гонец

При виде

Злодейства сострадательный слуга

Хотел мечом остановить расправу,

Но герцог заколол его, причем

Был ранен сам и тут же вскоре умер.

Герцог Альбанский

Есть, значит, правосудье в небесах,

Раз мигом воздает за наши зверства! —

Скажи, но как же Глостер, бедный граф?

Он слеп теперь?

Гонец

Милорд, на оба глаза. —

Вот от сестры письмо вам, госпожа.

Она просила поскорей ответить.

Гонерилья

(в сторону)

Вот это кстати, кроме одного:

Сестра — вдова, и Эдмонд с ней остался.

Воздушный замок, выстроенный мной,

В опасности. А остальное кстати.

(Громко.)

Сейчас прочту и напишу ответ.

(Уходит.)

Герцог Альбанский

Где Эдмонд был во время ослепленья?

Гонец

Сюда уехал с вашею женой.

Герцог Альбанский

Его здесь нет.

Гонец

Я на пути возвратном

С ним встретился.

Герцог Альбанский

Он знает об отце?

Гонец

О да, милорд. Он сам его им выдал

И выехал сюда, чтоб облегчить

Расправу с ним.

Герцог Альбанский

Я целью жизни, Глостер,

Поставлю отблагодарить тебя

За верность Лиру и воздать сторицей

За слепоту твою. — Пойдем, мой друг,

Подробней мне расскажешь все, что знаешь.

Уходят.

СЦЕНА 3

Французский лагерь близ Дувра.

Входят Кент и придворный.

Кент

Почему Французский король так неожиданно вернулся во Францию? Вы не слышали, какова причина?

Придворный

Его отозвали туда важные государственные дела, угрожавшие Франции большой опасностью и которые он оставил незаконченными, отправляясь на войну.

Кент

Кому передал он командование?

Придворный

Господину Лафару, маршалу Франции.

Кент

Вызвало ли чтение писем, которые вы передали королеве, печаль у нее?

Придворный

Она прочла при мне их, временами

На них роняя за слезой слезу,

Но сохраняя царственно господство

Над горестью, которая сама

Хотела взять, казалось, верх над нею.

Кент

Расстроилась?

Придворный

Не до потери чувств.

Наоборот. Казалось, грусть и стойкость

Поспорили, что больше ей к лицу.

Случалось ли вам видеть дождь сквозь солнце?

Так, улыбаясь, плакала она.

Улыбка на ее губах не знала

Про слезы, застилавшие глаза,

Как жемчуг бы затмили два алмаза.

Кент

Она вопросов вам не задавала?

Придворный

Раз или два с ее дрожащих губ

Слетели восклицанья: "Сестры! Сестры!

Как совести хватило! Кент! Отец!

В такую ночь! Куда девалась жалость!"

Тут слезы градом хлынули у ней,

И, бросившись, стремительно наружу,

Она укрылась, чтоб наедине

Отдаться горю.

Кент

Видно, склад душевный

Заложен свыше. Разве бы дала

Одна чета столь разное потомство?

Вы после с ней не говорили?

Придворный

Нет.

Кент

Король Французский был еще в то время?

Придворный

Нет, выехал.

Кент

Так знайте: в Дувре — Лир.

Минутами приходит он в сознанье,

Но отклоняет мысль увидеть дочь.

Придворный

Милорд, чем объясняете вы это?

Кент

Все время он сгорает со стыда,

Что так ее обидел: отказался

Благословить, отринул, обделил,

Толкнул к чужим и отдал все наследство

Бесчеловечным старшим дочерям.

Стыд этот не дает ему покоя.

Придворный

Как жаль его! Несчастный человек!

Кент

Об Альбани и Корнуэле слыхали?

Придворный

Слыхал. Их силы движутся сюда.

Кент

Ну хорошо. Я провожу вас к Лиру

И с ним оставлю. Некоторый срок

Я буду вынужден еще скрываться,

Когда ж откроюсь, вам не будет жаль,

Что мы знакомы. А теперь пойдемте.

Уходят.

СЦЕНА 4

Там же. Внутренность палатки.

Входят Корделия, врач, офицеры и солдаты.

Корделия

Да, это он. Сейчас мне очевидцы

Рассказывали. Распевает вслух.

Идет и буйствует, как море в бурю.

На нем венок, из кашки, васильков,

Репья, чертополоха и крапивы —

Обычных сорных трав в хлебах у нас,

Пошлите роту в поле. Пусть солдаты

Обыщут каждый акр высокой ржи.

Найдите мне его.

Один из офицеров уходит.

Способно ль знанье

Вернуть ему рассудок? Я б дала

За это все свои богатства.

Врач

Средство

Имеется такое, госпожа.

Больничная сиделка наша — отдых.

Вернуть ему покой и усыпить

Бессонный бред помогут наши травы.

Корделия

О силы чудотворные земли,

Подобно глаз моих слезам, забейте

Ключами и уймите боль души

Несчастного! — Ищите же, ищите

Немедленно его, чтоб невзначай,

Отчаясь, не покончил он с собою!

Входит гонец.

Гонец

Войска британцев близко, госпожа.

Корделия

Я это знала раньше. Мы готовы.

Тебе в защиту, дорогой отец,

Вооружилась я. Король Французский

К моим мольбам не мог остаться глух.

Я выступила не из жажды славы.

Но из любви, лишь из одной любви,

Чтоб за отца вступиться. Поскорей бы

Увидеть и услышать мне его!

Уходят.

СЦЕНА 5

Комната в замке Глостера.

Входят Регана и Освальд.

Регана

Брат выставил войска?

Освальд

Да, госпожа.

Регана

Он сам при них?

Освальд

С большою неохотой.

Его жена воинственней, чем он.

Регана

Эдмонд и герцог говорили в замке?

Освальд

Нет, госпожа.

Регана

Что может содержать

Письмо сестры к нему?

Освальд

Не знаю, леди.

Регана

Он выехал отсюда по делам.

Безумьем было Глостеру слепому

Оставить жизнь. Куда он ни придет,

Он против нас поднимет всех на свете.

Мне кажется, из жалости Эдмонд

Поехал сократить его мученья,

А также на разведку вражьих сил.

Освальд

Мне надобно нагнать его с посланьем.

Регана

Мы завтра выступаем. До утра

Останься здесь. Пути небезопасны.

Освальд

Мне строго наказала госпожа

Не медлить ни минуты в этом деле.

Регана

О чем писать Эдмонду ей? Нельзя

Послать распоряженья разве устно?

Послушай… Нет… Послушай, ты меня

Обяжешь… Дай письмо мне распечатать.

Освальд

Сударыня, скорее…

Регана

Знаю я,

Сестра не любит своего супруга

И на Эдмонда у меня в тот раз

Бросала выразительные взгляды.

Ведь ты ее пособник.

Освальд

Что вы! Я?

Регана

Не отрицай. Прекрасно это знаю

Так вот что я скажу тебе: мой муж

Скончался. Я помолвлена с Эдмондом.

Он больше мне подходит, чем сестре.

Обдумай это. Если встретишь графа,

Вот для него подарок. А сестра

Пусть будет наперед благоразумней.

Так я, скажи, советую. Найдешь

Изменника слепого — помни, много

Дам я тому, кто устранит его.

Освальд

О, если б мне он, госпожа, попался,

Я б доказал, на чьей я стороне!

Регана

Счастливого пути!

Уходят.

СЦЕНА 6

Местность близ Дувра.

Входят Глостер и Эдгар, одетый крестьянином.

Глостер

Когда же мы взберемся на утес?

Эдгар

Мы всходим. Замечаете, как круто?

Глостер

Я думал, тут равнина.

Эдгар

Нет, обрыв.

Вы слышите шум моря?

Глостер

Нет, не слышу.

Эдгар

Как видно, под влияньем слепоты

Все чувства притупились в вас.

Глостер

Возможно.

Мне кажется, твой голос стал другим.

Ты говоришь яснее и толковей.

Эдгар

Вы в заблужденьи. Я переменил

Один наряд.

Глостер

Нет, разговор стал глаже.

Эдгар

Вот это место. Стойте, господин.

Какая жуть — заглядывать с обрыва

В такую глубь! Величиной с жука,

Под нами вьются галки и вороны.

Посередине кручи человек

Повис и рвет морской укроп, безумец.

Он весь-то с голову, а рыбаки

На берегу — как маленькие мыши.

На якоре стоит большой корабль.

Он сверху шлюпкой кажется, а шлюпка

Не больше поплавка — едва видна.

О камни ударяют с шумом волны,

Но их не слышно с этой высоты.

Довольно. Голова б не закружилась!

Еще слетишь. Нет, лучше не глядеть.

Глостер

Поставь меня, где сам ты.

Эдгар

Дайте руку.

Вы на краю. Отсюда б не ступил

Ни шагу я за все богатства мира.

Глостер

Пусти меня. Вот новый кошелек

В придачу к прежнему. В нем драгоценность.

Будь счастлив, друг мой, с помощью богов.

Подальше отойди, простись со мною.

Дай убедиться мне, что ты ушел.

Эдгар

Прощайте, добрый сэр.

Глостер

Прощай, мой милый.

Эдгар

(в сторону)

Пародиею этой на прыжок

Я вылечить его хочу.

Глостер

(опустившись на колени)

О боги!

Я самовольно покидаю жизнь,

Бросаю бремя горестей без спросу.

Когда б я дольше мог снести тоску

Без тяжбы с вашей непреложной волей,

Я б дал светильне жизни догореть

В свой час самой. Благословите, боги,

Эдгара, если жив он.

(Встает с колен.)

Ну, прощай.

Эдгар

Иду. Ушел.

Глостер бросается вперед и падает на том же месте.

(В сторону.)

Небезопасный опыт.

При мысленном решеньи умереть

Смертельна даже мнимая попытка.

Ведь он теперь в воображенье там,

Где думал прекратить существованье.

(Изменив голос.)

Очнитесь, сударь.

(В сторону.)

Не шутя его

Могло убить волненье. Нет, он ожил, —

Кто вы такой?

Глостер

Прочь, дай мне умереть!

Эдгар

Ты что же: воздух, пух иль паутина,

Что рухнул с этой страшной высоты

И не разбился вдребезги? Ты дышишь,

Не ранен, разговариваешь, цел!

Подумай, десять мачт по крайней мере

Перелетел ты по отвесу вниз.

Вот чудо! Что-нибудь еще промолви.

Глостер

Действительно упал я или нет?

Эдгар

С той меловой скалы. Взгляни-ка, видишь?

Туда и жаворонку не взлететь.

Да ты протри глаза.

Глостер

Я их лишился.

Ужель страданью права не дано

Искать развязки в смерти? Эту вольность

Прощали все тираны. Каждый мог

Уйти из жизни, чтоб не подчиняться.

Эдгар

Возьми-ка за руку меня. Привстань.

Колени целы? Твердо ли стоишь ты?

Глостер

Да, слишком твердо.

Эдгар

Просто чудеса!

Скажи, кто был с тобой там, на утесе?

Глостер

Несчастный нищий.

Эдгар

Сверху на меня

Глядел он парой глаз, больших как месяц.

Он был рогат и с тысячей носов.

То был какой-то бес. Тебя, родимый,

Поздравить можно: небеса спасли

От гибели тебя. Они все могут.

Глостер

Я понял все. Отныне покорюсь

Своей судьбе безропотно, покамест

Она сама не скажет: "Уходи".

Я черта принимал за человека.

Бродяга сам о бесах толковал,

И он привел меня к тому обрыву.

Эдгар

Ну вот и успокойся. — Это кто?

Входит Лир, причудливо убранный полевыми цветами.

Умалишенный — видно по наряду.

Лир

Нет, они не могут запретить мне чеканить деньги. Это мое право. Я ведь сам король.

Эдгар

(в сторону)

О, душу раздирающая встреча!

Лир

Природа в этом отношении выше искусства. — Вот тебе солдатское жалованье. Этот малый держит лук, как воронье пугало. Оттяни мне тетиву на всю длину стрелы. Смотрите, смотрите — мышь! Тише, тише. Мы ее сейчас поймаем на этот кусочек поджаренного сыра. — Вот моя железная рукавица. Я ее бросаю в лицо великану. Принесите алебарды. — Хорошо слетала, птичка! В цель, прямо в цель! — Говори пароль.

Эдгар

Душистый майоран.

Лир

Проходи.

Глостер

Знакомый голос!

Лир

А! Гонерилья? С седой бородой? Они ласкали меня, как собачку, и врали, что я умен не по годам. Они на все мне отвечали "да" и "нет". Все время "да" и "нет" — это тоже мало радости. А вот когда меня промочило до костей, когда у меня от холода не попадал зуб на зуб, когда гром не смолкал, сколько я его ни упрашивал, тогда я увидал их истинную сущность, тогда я их раскусил. Это отъявленные обманщицы. Послушать их, так я — все что угодно. Но это ложь. Я не заговорен от лихорадки.

Глостер

Что это — не король? Знакомый голос.

Лир

Король, и до конца ногтей — король!

Взгляну в упор, и подданный трепещет.

Дарую жизнь тебе. — Что ты свершил?

Прелюбодейство? Это не проступок,

За это не казнят. Ты не умрешь.

Повинны в том же мошки и пичужки. —

Творите беззакония. С отцом

Сын Глостера побочный был добрее,

Чем дочери законные — со мной.

Рожайте сыновей. Нужны солдаты. —

Вот дама. Взглянешь — добродетель, лед,

Сказать двусмысленности не позволит.

И так все женщины наперечет:

Наполовину — как бы божьи твари,

Наполовину же — потемки, ад,

Кентавры, серный пламень преисподней,

Ожоги, немощь, пагуба, конец!

Тьфу, тьфу, тьфу! Аптекарь, — унцию мускусу, чтобы отбить в душе этот смрад! Вот деньги.

Глостер

Дай руку поцелую я тебе.

Лир

Вытру сначала. У нее трупный запах.

Глостер

Непрочное создание природы!

Так и вселенная когда-нибудь

Придет, изнашиваясь, в разрушенье.

Ты знаешь ли меня?

Лир

Твои глаза мне памятны. Что ты косишься на меня? Стреляй, Купидон с завязанными глазами! Я не боюсь твоих стрел. Больше я не полюблю. Прочти вызов, который я им написал. И каким слогом, обрати внимание!

Глостер

Будь ярче солнц слова — не вижу я.

Эдгар

(в сторону)

Когда б о короле мне рассказали,

Поверить я б не мог. Душа болит.

Лир

Читай!

Глостер

Пустыми впадинами глаз?

Лир

Ого, вот оно что! Ни глаз во лбу, ни денег в кармане? В таком случае глаза у тебя в тяжелом положении, а карманы — в легком. Теперь ты видишь, как идут дела на свете?

Глостер

Я умом заключаю об этом.

Лир

Чудак! Чтобы видеть ход вещей на свете, не надо глаз. Смотри ушами. Видишь, как судья издевается над жалким воришкой? Сейчас я покажу тебе фокус. Я все перемешаю. Раз, два, три! Угадай теперь, где вор, где судья. Видел ты, как цепной пес лает на нищего?

Глостер

Да, государь.

Лир

А бродяга от него удирает. Заметь, это символ власти. Она требует повиновения. Пес этот изображает должностное лицо на служебном посту.

Ты уличную женщину плетьми

Зачем сечешь, подлец, заплечный мастер?

Ты б лучше сам хлестал себя кнутом

За то, что втайне хочешь согрешить с ней.

Мошенника повесил ростовщик.

Сквозь рубища грешок ничтожный виден,

Но бархат мантий прикрывает все.

Позолоти порок — о позолоту

Судья копье сломает, но одень

Его в лохмотья — камышом проколешь.

Виновных нет, поверь, виновных нет:

Никто не совершает преступлений.

Берусь тебе любого оправдать,

Затем что вправе рот зажать любому.

Купи себе стеклянные глаза

И делай вид, как негодяй политик,

Что видишь то, чего не видишь ты.

Снимите сапоги с меня. Тащите.

Эдгар

(в сторону)

Какая смесь! Бессмыслица и смысл —

Все вместе.

Лир

При условьи, что оплачешь

Мою судьбу, возьми мои глаза.

Я знаю хорошо тебя: ты — Глостер.

Терпи. В слезах явились мы на свет.

И в первый миг, едва вдохнули воздух,

Мы стали жаловаться и кричать.

Я проповедь скажу тебе. Послушай.

Глостер

О, скорбь!

Лир

Мы плакали, пришедши в мир.

Но это представление с шутами. —

Какая шляпа славная!35 — Вот мысль!

Ста коням в войлок замотать копыта.

И — на зятьев! Врасплох! И резать, бить

Без сожаленья! Бить без сожаленья!

Входит придворный со слугами.

Придворный

Вот он. Не упускайте. — Государь,

Дочь любящая ваша…

Лир

Нет спасенья?

Я пленник? Да, судьба играет мной.

Не делайте вреда мне. Будет выкуп.

Я попрошу врача. Я ранен в мозг.

Придворный

У вас ни в чем не будет недостатка.

Лир

Опять все мне сносить! Я превращусь

В соленый столб — весь век слезами землю,

Как из садовой лейки, поливать.

Придворный

Мой государь…

Лир

О, я умру без жалоб,

Как юноша! Не надо унывать.

Да, да. Ведь я король, не забывайте!

Вы помните ли это, господа?

Придворный

Вы — повелитель наш. Мы вам послушны.

Лир

Тогда другое дело. Чтобы поймать счастье, надо уметь бегать. Прыг, прыг, прыг… (Убегает.)

Слуги бегут за ним вдогонку.

Придворный

В такой беде растрогал бы до слез

Любой бедняк, несчастья ж государя

Превыше слов. Но дочь есть у тебя.

Она искупит все, чем запятнали

Природу злодеянья двух других.

Эдгар

Привет вам, сэр.

Придворный

Привет. Что вам угодно?

Эдгар

Скажите, есть ли сведенья у вас

О скорой битве?

Придворный

Это всем известно,

Кто не глухой.

Эдгар

Позвольте вас спросить,

Где неприятель?

Придворный

Близко. И — в движеньи.

Он может показаться каждый час.

Эдгар

Спасибо за известье.

Придворный

Королева

Отвлечена делами, но войска

Продвинулись вперед.

Эдгар

Спасибо, сударь.

Придворный уходит.

Глостер

О всеблагие боги! Вас молю:

Возьмите жизнь мою, чтоб нрав мой слабый

Мне вновь самоубийства не внушил.

Эдгар

Похвальная, хорошая молитва.

Глостер

Кто вы, мой друг?

Эдгар

Я — бедный человек,

Ударами судьбы и личным горем

Наученный сочувствовать другим.

Подайте руку мне, и мы поищем

Пристанища.

Глостер

Благодарю тебя.

Пусть боги наградят тебя сторицей.

Входит Освальд.

Освальд

Законная добыча! В добрый час.

Слепая эта голова судьбою

Сотворена, чтоб мне богатство дать.

Остановись, изменник нечестивый.

Покайся и молись! Я вынул меч,

Чтобы казнить тебя!

Глостер

Тогда пусть небо

Побольше силы даст твоей руке.

Эдгар становится между ними.

Освальд

Как смеешь заступаться ты, невежа,

За подлого злодея! Отойди.

А то ты с ним разделишь ту же участь.

Эдгар

Не бывать тому, ваша милость. Лучше не просите.

Освальд

Прочь, деревенщина, иль смерть тебе!

Эдгар

Проходи, господин хороший,36 путем-дороженькой и не связывайся с простым народом. И не поминай мне, сделай милость, про смерть, а то как бы вправду я не помер со страху. А от старичка подальше, подальше от старичка, а то двину я тебя по башке дубиной, посмотрю, что крепче. Уходи, голубчик, подобру-поздорову.

Освальд

Прочь, навозная куча!

Эдгар

Не взыщи, дружок. Не миновать, видно, мне пересчитать тебе зубы.

Дерутся, Эдгар опрокидывает его наземь.

Освальд

Ты одолел. Возьми мой кошелек.

Похорони меня. Живи в достатке.

Письмо, которое найдешь при мне,

Отдай Эдмонду Глостеру. Он в стане

У англичан. — Безвременная смерть!

Нежданная!

(Умирает.)

Эдгар

Я знаю, кто убитый:

Льстец раболепный злобной госпожи,

Ее пороков ревностный поборник.

Глостер

Что, он убит?

Эдгар

Присядьте, дорогой,

Пока обшарю я его карманы.

Письмо, которое он называл,

Нам может службу сослужить. — Он умер,

Но жаль, что не на плахе. — Вот письмо.

Печать, не обижайся, что взломаю.

Законники, не осуждайте нас.

Чтоб мысль врага узнать, вскрывают сердце,

А письма и подавно. (Читает.) "Вспомни наши обоюдные клятвы! У тебя много возможностей устранить моего мужа, было бы желание. Если он вернется победителем, я пропала. Тогда я его пленница навек, а этот брак — моя вечная пытка. Освободи меня от этой постылой будущности и займи его место. Твоя жена (как хотела бы я сказать) и преданная Гонерилья".

О женское коварство! Посягать

На жизнь такого доброго супруга

И брата моего желать взамен! —

Похороню тебя, посредник мертвый

Убийства и распутства, здесь в песке,

А это богомерзкое посланье

Обманутому герцогу отдам.

Пусть радуется он, что ты убит

И заговор на жизнь его открыт.

Глостер

Король сошел с ума. Зачем так крепок

Мой ум, что устоял и сознает

Мою печаль! Я б лучше помешался.

Тогда б я был от горя огражден

Обманчивой игрой воображенья

И память о несчастьях потерял.

Эдгар

Подайте руку мне.

Барабанный бой вдали.

Но чу, вдали

Бьют в барабан… Ну, батюшка, пойдемте.

Я отведу вас к преданным друзьям.

Уходят.

СЦЕНА 7

Внутренность палатки во французском лагере.

Лир спит на постели. Играет тихая музыка. Около него врач, придворный и другие.

Входят Корделия и Кент.

Корделия

Великодушный Кент, как мне воздать

Тебе за доброту? Мне недостанет

Ни средств, ни жизни.

Кент

Полно! Этих слов

Достаточно с меня. Хочу прибавить,

Что я в рассказе точен был и скуп

И красок не сгущал.

Корделия

Переоденься.

Одежда эта — память о былом.

Оно так тяжко! Нарядись получше.

Кент

Нет, королева, это б шло вразрез

С расчетами моими. И покамест

Меня не узнавайте.

Корделия

Хорошо.

(Врачу.)

Скажите, как здоровье государя?

Врач

Он спит еще.

Корделия

О боги в небесах,

Настройте вновь разлаженную душу

И впавшему в младенчество отцу

Верните ум!

Врач

Угодно ль королеве —

Разбудим мы его. Он долго спал.

Корделия

Как знаете, решайте. Вам виднее.

Вам удалось его переодеть?

Придворный

Да, государыня. Мы незаметно

Сменили все на нем во время сна.

Врач

Не уходите. Мы его разбудим.

Я за него ручаюсь.

Корделия

Хорошо.

Врач

Поближе подойдите. Музыканты,

Играйте громче.

Корделия

Дорогой отец!

О, если бы врачующую силу

Моим губам, чтоб поцелуй мой стер

Следы всего, что сестры натворили

С тобой, родной!

Кент

О кротость без границ!

Корделия

Он должен был вас сединой растрогать,

Хотя бы даже не был вам отцом.

Такому ль было выйти ночью в поле

На поединок с вихрем, громом, тьмой?

Такому ли стоять на карауле

Под шлемом развевающихся косм

Средь частых молний? Я б пустила греться

К огню собаку своего врага

В такую ночь! А ты был рад, несчастный,

Ночлегу в шалаше, среди свиней,

С ворами вне закона, на соломе!

Постигнуть не могу, как ты в ту ночь

С рассудком вместе жизни не лишился.

Проснулся он. Заговорите с ним.

Врач

Нет, лучше вы.

Корделия

Ну, как здоровье ваше?

Как вашему величеству спалось?

Лир

Не надо вынимать меня из гроба.

Ты — райский дух, а я приговорен

К колесованью на огне, и слезы

Жгут щеки мне расплавленным свинцом.

Корделия

Вы знаете меня?

Лир

Ты — дух, я знаю.

Когда ты умерла?

Корделия

Еще он плох.

Врач

Он не вполне проснулся. Подождите.

Лир

Где был я раньше? Где я нахожусь? —

Что это, солнце? — Я обманут всеми.

Я умер бы от жалости, случись

С другим такое горе. — Что ответить?

Моя ль это рука? Не поручусь.

Проверю. Уколю булавкой. Колет.

Как я б хотел увериться в себе!

Корделия

Взгляните на меня. Благословите.

О, что вы! На колени? Встаньте, сэр!

Лир

Не смейся надо мной. Я — старый дурень

Восьмидесяти с лишним лет. Боюсь,

Я не совсем в своем уме. Признаться,

Я начинаю что-то понимать,

И, кажется, я знаю, кто вы оба.

И ты и он, но я не убежден,

По той причине, что не знаю, где я.

Своей одежды я не узнаю,

Где я сегодня ночевал, не помню.

Пожалуйста, не смейтесь надо мной!

Поспорить с вами я готов, что это —

Дитя мое Корделия.

Корделия

Да, я!

Лир

Что это, слезы, на твоих щеках?

Дай я потрогаю. Да, это слезы.

Не плачь! Дай яду мне. Я отравлюсь.

Я знаю, ты меня не любишь. Сестры

Твои меня терзали без вины,

А у тебя для нелюбви есть повод.

Корделия

Нет, нет его!

Лир

Скажи, я нахожусь

Во Франции?

Кент

Нет, в вашем королевстве.

Лир

Прошу вас не обманывать меня.

Врач

Утешьтесь, госпожа. Припадки буйства,

Как видите, прошли. Но наводить

Его на мысль о виденном опасно.

Уйдите с ним и более ничем

Сегодня не тревожьте.

Корделия

Государь мой,

Пожалуйте.

Лир

Не будь со мной строга.

Прости. Забудь. Я стар и безрассуден.

Все, кроме Кента и придворного, уходят.

Придворный

Достоверно ли, сэр, что герцог Корнуэльский убит таким образом?

Кент

Вполне достоверно.

Придворный

Кто командует его армией?

Кент

Говорят, побочный сын Глостера.

Придворный

Правда ли, будто Эдгар, его изгнанный сын, вместе с графом Кентом скрываются в Германии?

Кент

Слухи разноречивы. Однако не время медлить: армии сходятся.

Придворный

Схватка, по-видимому, будет кровопролитная. Прощайте, сэр. (Уходит.)

Кент

Уж цель близка, а что нас завтра ждет,

Покажет боя этого исход.

(Уходит.)

АКТ V

СЦЕНА 1

Британский лагерь близ Дувра.

Входят с барабанами и знаменами Эдмонд, Регана, офицеры, солдаты и другие.

Эдмонд

(офицеру)

Узнай у герцога наверняка,

Держаться ли последнего решенья,

Или он изменил его. Он весь

В противоречьях. Пусть ответит точно.

Офицер уходит.

Регана

Слуга сестры, наверное, погиб.

Эдмонд

Я сам боюсь.

Регана

Давайте объяснимся.

Вы знаете, как я к вам отношусь.

Так искренне скажите, милый Глостер,

Вы любите мою сестру?

Эдмонд

Как брат.

Регана

А вы к ней никогда не подбирались

Тайком от зятя?

Эдмонд

Бросьте эту мысль.

Регана

Мне кажется, у вас давно с ней близость.

Эдмонд

Нет, герцогиня, честью вам клянусь!

Регана

Сестра невыносима. Милый Глостер,

Не будьте с нею близки!

Эдмонд

Никогда.

Но вот она сама. И муж с ней, герцог.

Входят с барабанами и знаменами герцог Альбанский, Гонерилья и солдаты.

Гонерилья

(в сторону)

Охотней проиграю я сраженье,

Чем дам сестре меня с ним разлучить.

Герцог Альбанский

Привет сестре любимой! Как я слышал,

Король у дочери, и с ними все,

Кто недоволен нашим притесненьем.

Чтоб воевать, я должен быть в ладу

С своею совестью. И мой противник —

Французы, наводнившие наш край,

А не король и прочие вельможи,

Которым есть чем всех нас попрекнуть.

Эдмонд

Все это верно.

Регана

Но к чему все это?

Гонерилья

Мы вышли против общего врага —

Вот сущность дела, а не наши распри.

Герцог Альбанский

Тогда я созову сейчас совет

Для выработки плана наступленья.

Эдмонд

Я к вам приду сейчас в шатер.

Регана

Сестра,

Ты с нами?

Гонерилья

Нет.

Регана

А лучше шла бы с нами.

Гонерилья

(в сторону)

Несложная загадка! Я иду.

Хотят уйти, им навстречу входит переодетый Эдгар.

Эдгар

Светлейший, уделите полминуты

Простому человеку.

Герцог Альбанский

Говори. —

Сейчас я нагоню вас.

Все, кроме герцога Альбанского и Эдгара, уходят.

Эдгар

Перед битвой

Прочтите, герцог, это вот письмо,

И в случае победы пусть глашатай

К вам вызовет меня трубой. Я нищ,

Но выставлю бойца, который кровью

Докажет все, что сказано в письме.

А если вас постигнет пораженье,

То будет не о чем и хлопотать,

Тогда конец и вам и вражьим козням.

Пошли судьба успеха вам!

Герцог Альбанский

Постой.

Прочту письмо.

Эдгар

Мне не велели медлить.

Придет пора, пусть вызовет герольд —

Я сам явлюсь.

Герцог Альбанский

Прощай. Займусь я чтеньем.

Эдгар уходит, Эдмонд возвращается.

Эдмонд

Враг показался. Стянемте войска.

Вот сведенья о силах их, примерно.

Вам надо торопиться.

Герцог Альбанский

В добрый час.

(Уходит.)

Эдмонд

Обеим сестрам клялся я в любви.

Как яд змеи, их ненависть друг к другу.

Кого мне взять? Обеих ли? Одну

Иль ни одной? Покамест живы обе,

К ним путь закрыт. Женюсь я на вдове —

Мне жить не даст спокойно Гонерилья,

А с ней при муже тоже пользы нет.

Пока война, он важная опора,

А после пусть придумает сама,

Как от него избавиться. Он Лира

С Корделией намерен пощадить,

Когда их в плен возьмет. Того не будет.

В моих делах опасно размякать.

Я драться должен, а не рассуждать.

(Уходит.)

СЦЕНА 2

Поле между двумя лагерями.

За сценой шум битвы. По сцене проходят с барабанами и знаменами Лир, Корделия и их войско.

Входят Эдгар и Глостер.

Эдгар

Сядь, дедушка, под деревом в тени.

Молись, чтоб восторжествовала правда,

И если я вернусь — скажу тебе,

Чего ты и не ждешь.

Глостер

Храни вас боги!

Эдгар уходит.

Шум битвы, затем сигнал к отступлению. Эдгар возвращается.

Эдгар

Бежим, старик! Дай руку мне. Бежим!

Король разбит. Его и дочь схватили.

Они в плену. Скорей дай руку мне!

Глостер

Зачем бежать? Сгнию на этом месте.

Эдгар

Опять дурные мысли? Человек

Не властен в часе своего ухода

И сроке своего прихода в мир,

Но надо лишь всегда быть наготове.

Идем.

Глостер

Идем. Ты совершенно прав.

Уходят.

СЦЕНА 3

Британский лагерь близ Дувра.

Входит победителем, с барабанами и знаменами, Эдмонд и пленные Лир и Корделия, офицеры и солдаты.

Эдмонд

Взять их под стражу! Хорошо стеречь,

Пока не вынесут им приговора.

Корделия

Нет, мы не первые в людском роду,

Кто жаждал блага и попал в беду.

Из-за тебя, отец, я духом пала,

Сама бы я снесла удар, пожалуй.

А славные те дочери и сестры, —

Нас разве не покажут им?

Лир

Нет, нет!

Пускай нас отведут скорей в темницу.

Там мы, как птицы в клетке, будем петь.

Ты станешь под мое благословенье,

Я на колени, стану пред тобой,

Моля прощенья. Так вдвоем и будем

Жить, радоваться, песни распевать,

И сказки сказывать, и любоваться

Порханьем пестрокрылых мотыльков.

Там будем узнавать от заключенных

Про новости двора и толковать,

Кто взял, кто нет, кто в силе, кто в опале,

И с важностью вникать в дела земли,

Как будто мы поверенные божьи.

Мы в каменной тюрьме переживем

Все лжеученья, всех великих мира,

Все смены их, прилив их и отлив.

Эдмонд

Отвесть их прочь.

Лир

При виде жертв подобных

Нам боги сами курят фимиам.

Ты тут, Корделия? Мы неразлучны.

Они должны достать огонь с небес,

Чтоб выкурить нас порознь из темницы,

Как выживают из норы лисиц.

Утри глаза. Чума их сгложет, прежде

Чем мы решимся плакать из-за них.

Подохнут — не дождутся. Ну, ведите!

Лира и Корделию уводят под стражей.

Эдмонд

Послушай, капитан! Возьми пакет.

В нем письменный приказ.

(Дает ему бумагу.)

Сведи их в крепость.

Тебя я поднял на одну ступень.

Пойдешь и выше, если все исполнишь.

Приспособляться должен человек

К веленьям века. Жалость неприлична

Военному. Не спрашивай, о чем

Гласит приказ, но объяви заране,

Берешься ль выполнить его?

Офицер

Берусь.

Эдмонд

Ступай же. Ничего не пожалею

Тебе в награду. Сделай все точь-в-точь,

Как написал я. Мигом, незаметно.

Офицер

Я не вожу телег, не ем овса.

Что в силах человека — обещаю.

(Уходит.)

Трубы. Входят герцог Альбанский, Гонерилья, Регана, офицеры и солдаты.

Герцог Альбанский

Сэр, вы сегодня выказали храбрость.

Вам улыбнулось счастие. Враги

У вас в плену. Мы требуем их выдать,

Чтобы распорядиться их судьбой

В согласьи с честью и благоразумьем.

Эдмонд

Я нужным счел больного короля

Под стражею отправить в заключенье.

Он трогает чувствительность солдат

И возрастом и королевским саном,

И эта жалость может подорвать

Повиновенье, обратив оружье

На нас самих. С ним вместе увели

Корделию по тем же основаньям.

Я завтра или через два-три дня

Представлю их на суд ваш. Но сегодня,

Когда еще в крови все и в поту,

И потерял товарища товарищ,

Не время, думается, раздражать

Всех тех, кто испытал жестокость схватки.

Дела Корделии и короля

Дождутся подходящей обстановки.

Герцог Альбанский

Спокойнее! Простите, сэр, я вас

Считаю подчиненным, а не братом.

Регана

Смотря по титулу, какой я дам

Ему сейчас. Вперед вам не мешало б

Спросить меня. Он полководец мой

И в битве представлял мою особу,

Как мой правопреемник — он ваш брат.

Гонерилья

Не хлопочи. Его и так заслуги

Возвысили, без помощи твоей.

Регана

Но я его поставлю рядом с вами.

Герцог Альбанский

Особенно когда с ним вступишь в брак.

Регана

Насмешники — хорошие пророки.

Гонерилья

Но это предсказал плохой пророк.

Регана

Сестра, мне нездоровится, иначе

Сказала б резче я. — Воитель мой,

Бери мой край, моих солдат и пленных,

Сдается крепость. Все мое — твое.

Будь мне и господином и супругом.

Гонерилья

Так он тебе и будет!

Герцог Альбанский

Помешать

Такому шагу ведь не в вашей власти.

Эдмонд

Но и не в вашей.

Герцог Альбанский

Разве, мнимый брат?

Регана

(Эдмонду)

Вели бить в барабан и докажи

Мечом, что вправе ты принять мой титул.

Герцог Альбанский

Стой! Я их арестую. Ты, Эдмонд,

Виновен в государственной измене

Совместно с этой золотой змеей.

(Указывая на Гонерилью, Регане.)

Сестра, я должен ваши притязанья

Отвесть, как опекун моей жены:

Она уже помолвлена с милордом.

Хотите замуж — выбор вам один:

Не занят я, а леди не свободна.

Гонерилья

Фиглярство!

Герцог Альбанский

Глостер, ты вооружен.

Вели трубить, и ежели на вызов

Никто не выйдет доказать мечом,

Какой ты лжец, преступник и предатель,

Вот мой залог.

(Бросает перчатку.)

Я хлеба не вкушу,

Пока не докажу исходом боя,

Что ты все то, чем я назвал тебя.

Регана

Мне дурно, дурно!

Гонерилья

(в сторону)

Это и понятно.

Я разбираюсь в ядах хорошо.

Эдмонд

Вот мой залог.

(Бросает перчатку.)

И если кто-нибудь

Осмелится сказать, что я изменник,

Солжет он, как последний негодяй. —

Труби, герольд! Готов со всеми биться,

Кто б ни пришел, с тобою, с этим, с тем,

За честь свою и правду.

Герцог Альбанский

Эй, глашатай!

Эдмонд

Герольд, сюда!

Герцог Альбанский

Сам за себя постой.

Твоих солдат, которых ты мне нанял,

Своею властью я и распустил.

Регана

Все хуже мне.

Герцог Альбанский

Ей плохо. Уведите

Ее в мою палатку.

Регану уводят. Входит герольд.

Вот герольд.

Труби, герольд, и огласи вот это!

Офицер

Труби, трубач!

Трубят.

Герольд

(читает)

"Если бы среди дворян и офицеров этой армии нашелся желающий силой оружия доказать, что Эдмонд, выдающий себя за графа Глостера, лжец и предатель, пусть он соблаговолит выступить вперед по третьему зову трубы. Противник готов к встрече".

Эдмонд

Труби!

Трубят в первый раз.

Герольд

Еще раз!

Трубят во второй раз.

Еще раз!

Трубят в третий раз. Издали за сценой отвечает труба. Входит вооруженный Эдгар с трубачом впереди.

Герцог Альбанский

Спроси, что он задумал и зачем

На зов трубы явился.

Герольд

Рыцарь, кто ты

По имени и званью? Почему

Ответил ты на вызов?

Эдгар

Знайте, имя

Утрачено мое и клеветой

Загрязнено. Но я такой же знатный,

Как мой противник.

Герцог Альбанский

Кто противник твой?

Эдгар

Кто здесь за графа Глостера Эдмонда?

Эдмонд

Он сам. Что скажешь ты?

Эдгар

Так вынь свой меч,

И если речь моя несправедлива,

Оружьем мне воздай за клевету.

А я по праву своего рожденья

Во имя чести рыцарской и клятв

Пришел сказать, что, несмотря на силу

И званье, доблесть, молодость, успех

И новую победу, ты — предатель

Перед богами, братом и отцом

И перед этим герцогом изменник

И весь запятнан с головы до ног

Следами гнусной низости и грязи.

Скажи, что я неправ, — моя рука,

Мой меч и совесть здесь, чтоб в поединке

Все, в чем ты отопрешься, доказать.

Эдмонд

Я мог бы настоять, чтоб ты назвался,

Но вид твой так воинственен и горд

И речь так обличает воспитанье,

Что, правилам обычным вопреки,

Я пользоваться не хочу отсрочкой.

Бросаю ложь твою тебе назад,

Она меня ни краем не задела, —

И чтоб ее в тебе похоронить,

Мечом прокладываю ей дорогу.

Трубите бой!

Трубы. Схватка. Эдмонд падает.

Герцог Альбанский

Не добивай его!

Гонерилья

Ты — жертва козней, Глостер! По закону,

Не бьются с неизвестными. Ты мог

Не отвечать. Тебя не победили,

А взяли хитростью.

Герцог Альбанский

Прошу молчать!

А то заткну вам рот бумагой этой! —

Прочти, злодей. В письме твой приговор.

(Гонерилье.)

Не рвать записки! Вам она знакома?

(Дает Эдмонду письмо.)

Гонерилья

Что ж! Здесь — моя держава, не твоя.

Кому судить меня?

Герцог Альбанский

Предел бесстыдства!

Так ты записку знаешь, стало быть?

Гонерилья

Не спрашивай, что знаю я.

(Уходит.)

Герцог Альбанский

(офицеру)

Смотрите

За ней. Она от горя вне себя.

Офицер уходит.

Эдмонд

Я сделал все, в чем ты меня винил,

И много больше. Время все откроет.

Моя пора пришла. Но кто же ты,

Кому так посчастливилось со мною?

Откройся, рыцарь. Я тебя прошу.

Эдгар

Признанием отвечу на признанье.

Не ниже по рожденью я, чем ты,

А если выше — тем твой грех тяжеле.

Меня зовут Эдгар, и я твой брат.

Но боги правы, нас за прегрешенья

Казня плодами нашего греха.

За незаконность твоего рожденья

Глазами поплатился твой отец.

Эдмонд

Да, правда. Колесо судьбы свершило

Свой оборот. Я здесь и побежден.

Герцог Альбанский

Я догадался по твоей осанке

О знатности твоей. Дай обниму.

Не знать мне счастья, если хоть притворно

На миг я отвернулся от тебя

И твоего отца!

Эдгар

Я это знаю.

Герцог Альбанский

Где ты скрывался? Как проведал ты

О бедствиях отца?

Эдгар

Я разделял их.

Послушайте коротенький рассказ.

Я б умереть хотел, когда я кончу.

Как нас к себе привязывает жизнь!

Мы медленную смерть от долгих пыток

Предпочитаем быстрому концу.

Узнав, что я объявлен вне закона,

Я стал скрываться, принял жалкий вид

Помешанного и бродил в лохмотьях,

Которых псы чурались. Так набрел

Я на отца с кровавыми кругами

Глазниц, пустых, как кольца без камней.

Я стал его вожатым, побирался,

Кормил его, поддерживал в нем дух.

Ах, отчего я в первый раз открылся

Ему лишь полчаса тому назад,

Когда, вооружившись перед битвой,

Просил, чтоб он меня благословил,

И описал ему свои скитанья!

Удар был слишком резок. Чересчур

Сошлись в нем вместе радость и страданье.

Их столкновенья сердце не снесло

И разорвалось.

Эдмонд

Ты меня растрогал,

Моей душе на благо, может быть.

Но продолжай, ты, кажется, не кончил.

Герцог Альбанский

Не надо, если повесть так горька

И дальше. Я чуть жив от слез остался.

Эдгар

Пределом это кажется для тех,

Кто к горю не привык. Но кто привычен,

Теряет счет страданьям и идет

Сквозь испытанья до конца и края.

Пока я горько плакал, человек

Приблизился. Он мне встречался раньше.

Мой нищий вид отталкивал его.

Теперь, узнав, кто я на самом деле,

Он бросился на шею мне и, пав

На труп отца, омыл его слезами.

Он рассказал о Лире и себе

Такую быль, которой свет не слышал.

Описывая ужасы тех дней,

Он снова пережил их потрясенья

И потерял сознанье. В этот миг

Раздался зов трубы, и я оставил

Его без чувств.

Герцог Альбанский

Кто ж был тот человек?

Эдгар

Кент, сэр, изгнанник Кент. Переодетый,

Он следовал за королем, своим

Гонителем, и верою и правдой

Служил ему, не брезгая ничем.

Вбегает придворный с окровавленным кинжалом.

Придворный

На помощь! Помогите!

Эдгар

Что случилось?

Герцог Альбанский

Что это?

Эдгар

Почему кинжал в крови?

Придворный

Он теплый. Он дымится. Он из сердца.

Она мертва.

Герцог Альбанский

Кто мертв? Скажи скорей!

Придворный

Мертва супруга ваша. Закололась,

Пред этим отравив свою сестру.

Она созналась в этом.

Эдмонд

Я помолвлен

С обеими. Теперь нас всех троих

Смерть обручит.

Эдгар

Вот Кент.

Герцог Альбанский

Живых иль мертвых,

Несите их сюда. Вселяет страх

Небесный суд, свершившийся над ними,

Но нам не жалко их.

Придворный уходит. Входит Кент.

Да, это он.

События не дают его принять,

Как подобало бы в другое время.

Кент

Владыке своему и королю

Пришел я пожелать спокойной ночи.

Как, он не здесь?

Герцог Альбанский

Про главное забыли.

Герцог Альбанский

Эдмонд, скажи нам, где король и где

Корделия?

Вносят тела Гонерильи и Реганы.

Ты видишь, Кент?

Кент

Что это?

Эдмонд

Да, был любим Эдмонд! Из-за него

Одна сестра другую отравила

И закололась.

Герцог Альбанский

Да, все это так.

Закройте лица им.

Эдмонд

Жизнь ускользает.

Пред смертью сделать я хочу добро,

Хоть это непривычно мне. Пошлите

В тюрьму. Не медлите! Я дал приказ

Лишить Корделию и Лира жизни.

Не медлите!

Герцог Альбанский

Скорей! Беги бегом!

Эдгар

К кому бежать? Кому приказ был отдан?

Дай знак отмены!

Эдмонд

Правильно. Возьми

Мой меч и моему дай офицеру.

Герцог Альбанский

Скорее, я прошу!

Эдгар уходит.

Эдмонд

Твоя жена

И я распорядились, чтоб в темнице

Корделию повесили, сказав,

Что это ею сделано самою

В отчаяньи.

Герцог Альбанский

Будь небо ей щитом!

Возьмите кто-нибудь его отсюда.

Эдмонда уносят.

Входит Лир с мертвой Корделией на руках, за ним Эдгар, офицеры и другие.

Лир

Вопите, войте, войте! Вы из камня!

Мне ваши бы глаза и языки —

Твердь рухнула б!.. Она ушла навеки…

Да что я, право, мертвой от живой

Не отличу? Она мертвее праха.

Не даст ли кто мне зеркала? Когда

Поверхность замутится от дыханья,

Тогда она жива.

Кент

Не это ль час

Кончины мира?

Эдгар

Исполненье сроков.

Герцог Альбанский

Конец времен и прекращенье дней.

Лир

Перо пошевелилось. Оживает!

Ах, если это правда, — этот миг

Искупит все, что выстрадал я в жизни.

Кент

О господин мой!

(Становится на колени.)

Лир

Лучше уходи.

Эдгар

Ведь это Кент. Он друг ваш.

Лир

Пропадите!

Убийцы, подлецы! Я б спас ее,

А вот теперь она ушла навеки. —

Корделия, Корделия, чуть-чуть

Повремени еще! Что ты сказала? —

Ах, у нее был нежный голосок,

Что так прекрасно в женщине. — Злодея,

Тебя повесившего, я убил.

Офицер

Да, господа, он это правда сделал.

Лир

Не правда ли, приятель? Было время,

Своим прекрасным острым палашом

Заставил бы я всех их тут попрыгать.

Не то теперь. Теперь я стар и слаб

От этих бед.

(Кенту.)

Кто вы? Я плохо вижу.

Я должен это прямо вам сказать.

Кент

Судьба нас двух любила и терзала.

Один из них пред вами.

Лир

Тут темно.

Скажите, вы не Кент?

Кент

Ну да, он самый.

Слуга ваш Кент. А где слуга ваш Кай?

Лир

Он славный малый, был, скажу вам прямо.

Храбрец, рубака. Умер и истлел.

Кент

Нет, государь. Я — это Кай.

Лир

Посмотрим.

Кент

Я с первых ваших злоключений шел

За вами по пятам.

Лир

Я рад вас видеть.

Кент

Все ж остальное — ужас, мрак, печаль.

Две ваши старших дочери в порыве

Отчаянья покончили с собой.

Лир

Да, кажется.

Герцог Альбанский

Он, видимо, не знает,

Что говорит. Бесцельно выражать

Ему почтенье наше.

Эдгар

Бесполезно.

Входит офицер.

Офицер

Эдмонд скончался.

Герцог Альбанский

Нам не до него. —

Вот что задумал я, друзья и лорды:

Чем только можно будет облегчить

Великого страдальца злую участь,

Все обещаю сделать. Нашу власть

Передадим ему до самой смерти.

(Эдгару и Кенту.)

Вступите в ваши старые права.

Мы их еще расширим по заслугам.

Кто верен был, вкусит плоды добра,

Кто изменил, осушит чашу горя. —

Смотрите, что с ним? Видите?

Лир

Мою

Бедняжку удавили! Нет, не дышит!

Коню, собаке, крысе можно жить,

Но не тебе. Тебя навек не стало.

Навек, навек, навек, навек, навек! —

Мне больно. Пуговицу расстегните…

Благодарю вас. Посмотрите, сэр!

Вы видите? На губы посмотрите!

Вы видите? Взгляните на нее!

(Умирает.)

Эдгар

Он в обморок упал. Мой государь!

Кент

Разбейся, сердце! Как ты не разбилось?

Эдгар

Очнитесь, государь!

Кент

Не мучь. Оставь

В покое дух его. Пусть он отходит.

Кем надо быть, чтоб вздергивать опять

Его на дыбу жизни для мучений?

Эдгар

Он умер.

Кент

Удивительно не то.

Где силы брал он, чтобы жить так долго?

Герцог Альбанский

Несите мертвых. Наш ближайший долг —

Оплакать их.

(Кенту и Эдгару.)

Друзья мои, вы оба мне опора,

Чтоб вывесть край из горя и позора.

Кент

Не смею, герцог, сборами тянуть.

Меня король зовет. Мне надо в путь.

Эдгар

Какой тоской душа ни сражена,37

Быть стойким заставляют времена.

Все вынес старый, тверд и несгибаем.

Мы, юные, того не испытаем.

Все уходят под звуки похоронного марша.

"КОРОЛЬ ЛИР"

1

Сказание о короле Лире и его дочерях принадлежит к числу древнейших легендарных преданий Британии. Ее первая литературная обработка была сделана английским летописцем Джеффри Монмутским, изложившим ее в своей латинской "Истории Британии" (1135). У него заимствовал ее Лайамон и пересказал на английском языке в поэме "Брут" (ок. 1200). Дальнейшие пересказы предания о Лире встречаются в стихотворных хрониках Роберта Глостерского (ок. 1300), Роберта Маннинга (1338), Джона Хардинга (1450) и в прозаических хрониках Роберта Фабиана (1516), Джона Растела (1530), Ричарда Графтона (1568) и, наконец, в знаменитых "Хрониках" Р. Холиншеда (1577). Этим, однако, литературная история сюжета не ограничивается. Аналогичный рассказ содержится в средневековом сборнике "Римские деяния". К этому сюжету неоднократно обращались английские поэты эпохи Возрождения. Вариант истории Лира мы находим в одной из частей коллективной поэмы "Зерцало правителей" (1574), где рассказ дан в поэтической обработке Джона Хиггинса. О Лире повествует и Уорнер в поэме "Англия Альбиона" (1586), а также величайший из поэтов английского Возрождения Эдмунд Спенсер в своей "Королеве фей" (1590, книга песнь 10). Прозаический пересказ легенды был сделан также в эпоху Шекспира историком Уильямом Кемденом (1605).

Один из предшественников Шекспира написал пьесу, которая в мае 1594 года была зарегистрирована в Палате книготорговцев под над названием "Прославленная история Лира, короля Англии, и его трех дочерей". Вышла ли книга, неизвестно, ни один экземпляр этого предполагавшегося издания не сохранился. В мае 1605 года в Палате книготорговцев была сделана новая запись о готовившейся публикации под названием "Трагическая история короля Лира и его трех дочерей". В конце года книга вышла в свет со следующим обозначением на титульном листе: "Подлинная хроника об истории короля Лира и его трех дочерей, Гонориллы, Реганы и Корделлы, как она многократно исполнялась в недавнее время". Полагают, что в обоих случаях регистрации имелась в виду одна и та же пьеса. Она шла в театре Роза впервые в апреле 1594 года. Автор дошекспировской пьесы о Лире остался неизвестен. Текст этой пьесы сохранился, и это дает возможность сравнивать ее с трагедией Шекспира.

Текст шекспировского "Короля Лира" дошел в двух вариантах. Первое издание появилось при жизни драматурга, в 1608 году, с пространным заглавием: "Г-н Уильям Шекспир: его правдивая хроника об истории жизни и смерти короля Лира и его трех дочерей, с несчастной жизнью Эдгара, сына и наследника графа Глостера, принявшего мрачный облик Тома из Бедлама, как это игралось перед его королевским величеством в ночь на св. Стефана во время рождественских праздников слугами его величества, обычно выступающими в "Глобусе" на Бенксайде в Лондоне".

Сохранилось второе издание пьесы, также датированное 1608 годом. Однако исследователи установили, что это было более позднее издание, относившееся к 1619 году, которое типографщик датировал 1608, так как напечатал его незаконно, в обход прав издателя первого кварто. Данный текст повторяет кварто 1608 г., добавляя к опечаткам первого издания большое количество новых ошибок. Текстологического значения второе кварто не имеет.

Наконец, трагедия была напечатана в фолио 1623 г. Сравнение текстов показывает, что кварто содержит около 300 строк, отсутствующих в фолио, тогда как около 100 строк, имеющихся в фолио, отсутствуют в кварто. Существуют многочисленные гипотезы, предложенные шекспироведами для объяснения различий между текстами кварто и фолио. Сокращения в тексте фолио, по мнению большинства исследователей свидетельствуют о том, что это сценический вариант трагедии. Но и кварто 1608 г. носит явные следы того, что перед нами текст, игравшийся на сцене. Качества текста 1608 г., однако, таковы, что его едва ли можно считать подлинным и точным. Уже давно возникло предположение, что кварто представляет собой стенографическую запись спектакля. В недавнее время была выдвинута гипотеза о том, что текст кварто восстановлен был по памяти актерами, которые, находясь в гастрольной поездке, решили поставить пьесу, рукопись которой они не захватили с собой. Не входя в обсуждение вопроса о природе первого кварто, укажем, что как раньше, так и теперь основой текста принято считать вариант фолио, дополняемый отдельными местами по кварто 1608 г.

Для датировки трагедии Шекспира приходится опираться лишь на внутренние показания самого текста. В нескольких местах Шекспир воспользовался книгой Харснета "Разоблачение отъявленных папистских обманов", опубликованной в 1603 году. Из нее заимствованы имена дьяволов, называемые Эдгаром, когда он представляется безумным. Отсюда возникает вывод, что пьеса была написана после 1603 года. С другой стороны, на титуле кварто 1608 г. сказано, что пьеса исполнялась при дворе в ночь на св. Стефана. В каком же году это было? Во всяком случае, не в самом 1608 году. И не в 1607, ибо издание было зарегистрировано в Палате книготорговцев в ноябре 1607 года, то есть до рождественских праздников, когда состоялся придворный спектакль. Период возникновения пьесы сужается; она была создана между 1603-1606 годами. Дальнейшее уточнение даты делается на основании того места трагедии, где Глостер говорит о "недавних затмениях солнца и луны" (I, 2). В сентябре 1605 года произошло затмение луны, а в октябре 1605 — затмение солнца. В результате получается возможность довольно точной датировки трагедии 1605-1606 годами.

Обратимся теперь к вопросу об источниках трагедии. Какими из многочисленных произведений, названных выше, воспользовался Шекспир при создании "Короля Лира"? Сравнительный анализ, произведенный исследователями, убеждает в том, что Шекспир воспользовался для основной линии сюжета, во-первых, пьесой своего предшественника, но он также использовал кое-что из рассказа о Лире в "Хрониках" Холиншеда, а отдельные детали взял из поэмы Спенсера "Королева Фей". Вторая сюжетная линия — история Глостера и его сыновей — заимствована Шекспиром из романа Сиднея "Аркадия" (напечатанного в 1590 г.).

Известно, что Л. Толстой в своей статье "О Шекспире и о драме", "ниспровергая" Шекспира, утверждал, будто ранняя пьеса о Лире превосходит трагедию великого драматурга как по своим художественным достоинствам, так и по нравственному значению. Для полемики с этим мнением здесь нет места, да и нет необходимости, но вопрос о соотношении между двумя пьесами представляет несомненный интерес.

Вот конспективное изложение дошекспировской пьесы. Лир задумывает выдать Корделлу замуж. Он намеревается спросить дочерей, как они его любят. Он не сомневается в том, что Корделла выразит наибольшую любовь, и тогда он потребует от нее, чтобы она вышла за того, кого он ей предложит в мужья. План этот известен верному приближенному короля Периллу (у Шекспира — Кент) и коварному советнику Скалигеру. Последний рассказывает о замысле короля старшим дочерям — Гонорилле и Регане. Обе они рассыпаются перед королем в льстивых речах, тогда как Корделла отвечает сдержанно. Рассерженный Лир не изгоняет Корделлу, но лишает ее наследства. Королевство он делит между двумя старшими дочерьми. Мужья старших дочерей герцоги Корнуол и Камбрийский бросают жребий — кому достанется та или иная половина королевства. Перилл безуспешно пытается спасти долю королевства для Корделлы. Затем в Британию прибывает переодетым король Галлии, наслышавшийся много о красоте дочерей Лира. Он встречает Корделлу, горюющую из-за того, что она впала в немилость, и, восхищенный ее красотой, предлагает ей стать его женой.

Все это занимает семь сцен, которые сжаты Шекспиром в краткую экспозицию и завязку трагедии. Последуем, однако, далее за автором дошекспировской пьесы. Перилл не одобряет поведения Лира, но решает не покидать его. Затем следуют сцены дурного обращения старших дочерей с королем. Галльский король, узнав об этом, посылает послов, приглашающих Лира в Галлию. Регана подкупает убийцу, чтобы тот прикончил старого короля, но в последнюю минуту раскаяние овладевает им, и он оставляет Лира в живых. Корделла с мужем собираются переодетыми отправиться в Британию. Но Лир и верный ему Перилл сами прибывают в Галлию и встречают здесь переодетых в крестьянское платье короля и королеву. Происходит примирение Лира с Корделлой. Галльский король вторгается с войсками в Британию, одерживает победу над Корнуолом и герцогом Камбрийским и восстанавливает Лира на престоле.

Прежде всего бросается в глаза различие между финалами двух пьес. У предшественника Шекспира он благополучный: Лир снова становится королем, и Корделла остается в живых. Шекспир завершает трагедию гибелью Лира и Корделии. Но гибель Корделии не была придумана Шекспиром. В поэме Спенсера "Королева фей" Корделия, заключенная вместе с Лиром в тюрьму, кончает самоубийством. Оставляя в стороне второстепенные различия, укажем лишь на следующие: 1) ни в пьесе предшественника, ни в одном из стихотворных и прозаических рассказов нет второй линии действия, введенной Шекспиром (Глостер и его сыновья); 2) Шекспиром снят эпизод, в котором изображается намерение Реганы убить отца; 3) в старой пьесе Кент (Перилл) не изгоняется королем, он сопровождает его, не прибегая к переодеванию, как у Шекспира; 4) король французский не появляется в конце пьесы у Шекспира; 5) в пьесе предшественника Шекспира нет образа шута; 6) мотив безумия Лира введен Шекспиром.

Как мелкие, так и крупные перемены в фабуле уже придавали иной характер пьесе Шекспира по сравнению с произведением предшественника. Но дело было не только в сюжетных мотивах. Иначе предстают у Шекспира характеры персонажей и, в первую очередь самого Лира. Более глубокая психологическая мотивировка сочетается у Шекспира с значительными социально-философскими идеями, на которые нет и намека в ранней пьесе. Она представляет собой довольно откровенную дидактическую драму на тему об обязанностях детей по отношению к родителям. Содержание трагедии Шекспира значительно шире этой темы.

2

"Король Лир" признан наряду с "Гамлетом" вершиной трагического у Шекспира. Мера страданий героя превосходит здесь все, что выпало на долю тех, чьи трагедии были изображены Шекспиром как до, так и после этого произведения. Но не только сила трагического напряжения отличает эту драму. Она превосходит другие творения Шекспира своей широтой и подлинно космической масштабностью.

Пожалуй, нигде творческая смелость Шекспира не проявилась с такой мощью, как в этом творении его гения. Мы ощущаем это в языке трагедии, в речах Лира, в поэтических образах, превосходящих смелостью все, что мы до сих пор встречали у Шекспира. Но смелость и оригинальность поэтического языка — лишь одно из проявлений гения художника. "Есть высшая смелость, — писал Пушкин, — смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческой мыслию, — такова смелость Шекспира, Dante, Milton'a, Гете в Фаусте, Молиера в Тартюфе". Композиция "Короля Лира" отличается именно такой смелостью. Различные линии многопланового сюжета трагедии охвачены единой творческой мыслью.

Как и в "Отелло", в "Короле Лире" нет никаких сверхъестественных элементов. Действие происходит в реальном мире, и в него не вторгаются пришельцы из мира потустороннего. Но по сравнению с "Отелло" масштаб действия здесь шире. В венецианской трагедии в центре действия — личная драма и, хотя она имеет глубокие социальные корни, эти последние несколько скрыты от взора. Причины трагедии отведены на задний план действия, они таятся в Венеции, составляющей фон для основного действия, замкнутого в кругу взаимоотношений двух-трех лиц. В "Короле Лире" личные, семейные отношения и есть одновременно отношения общественные. Общество здесь не фон, а поле действия, а фоном для человеческих драм, происходящих в нем, является обширное царство природы. Именно это и придает большую масштабность трагедии. В то время как люди переживают душевные бури, страшные грозы происходят и в природе. Вся жизнь вздыблена, весь мир сотрясается, все потеряло устойчивость, нет ничего прочного, незыблемого. По этой земле, сотрясаемой страшными толчками, под небом, обрушивающим потоки из своих хлябей, живут и действуют персонажи трагедии. Они подхвачены вихрем стихий, бушующих в них самих и вовне.

Образ бури, грозы является доминирующим в трагедии. Ее действие — это череда потрясений, сила и размах которых возрастают с каждым разом. Сначала мы видим семейную дворцовую драму, затем драму, охватившую все государство, наконец, конфликт перехлестывает за рубежи страны и судьбы героев решаются в войне двух могучих королевств.

Такие потрясения должны были долго назревать. Но мы не видим, как собирались тучи. Гроза возникает сразу, с первой же сцены трагедии, когда Лир проклинает младшую дочь и изгоняет ее, а затем порывы вихря — вихря человеческих страстей — охватывают всех действующих лиц и перед нами возникает страшная картина мира, в котором идет война не на жизнь, а на смерть, и в ней не щадят ни отца, ни брата, ни сестры, ни мужа, ни старческих седин, ни цветущей молодости.

Участники трагедии занимают высокое положение в государственной иерархии. Борьба между ними могла ограничиться конфликтами морально-политического характера, как в хрониках Шекспира. И это тем более могло быть так, ибо сюжет о Лире был включен Холиншедом в его летописи исторических судеб Англии. В критике были попытки толковать трагедию с точки зрения политической морали. Причину несчастий Лира объясняли тем, что он хотел повернуть колесо истории вспять, разделив единое централизованное государство между двумя властителями. В доказательство проводили параллель между "Королем Лиром" и первой английской ренессансной трагедией "Горбодук", политическая мораль которой действительно состояла в утверждении идеи государственного единства.

В трагедии Шекспира этот мотив есть, но он отодвинут в сторону. Не о разделе страны написал Шекспир, а о разделении общества. Государственно-политическая тема подчинена более обширному замыслу.

Это и не семейная драма, какой была анонимная дошекспировская драма о короле Лире и его дочерях. Тема неблагодарности детей играет большую роль и у Шекспира. Но она служит лишь толчком в развитии сюжета.

"Король Лир" — трагедия социально-философская. Ее тема не только семейные отношения, не только государственные порядки, но природа общественных отношений в целом. Сущность человека, его место жизни и цена в обществе — вот о чем эта трагедия.

Нужно сразу же сказать, что социальные отношения, для обозначения которых у нас выработались широко распространенные теперь понятия, связанные с теорией классового деления общества, на языке эпохи Шекспира выражались иначе, хотя бы уже потому, что общество его времени еще было сословным. Но общественные теории средних веков и эпохи Возрождения в чуждых нам терминах говорили о вещах, которые без труда переводятся на наш язык.

Одним из таких понятий тех времен была "природа". В "Короле Лире" слово "природа" и производные от него встречаются свыше сорока раз.

В нашем словоупотреблении "природа", как правило, обозначает нечто противостоящее обществу, и этим наша речь как бы закрепляет то отдаление человека от природы, которое произошло в ходе развития классового общества. Люди эпохи Шекспира (в частности, сам Шекспир) были неизмеримо ближе к природе, и этим словом они охватывали всю жизнь, включая и общественные отношения. Поэтому, когда персонажи Шекспира говорят "природа", они отнюдь не всегда подразумевают под этим поля, леса, реки, моря, горы; природа для них — весь мир и в первую очередь самое интересное для них существо этого мира — человек во всех многообразных проявлениях и отношениях, составляющих его жизнь.

Но уже в эпоху Возрождения, и в частности в произведениях Шекспира, обнаруживаются два различных понимания природы. Как мы увидим далее, образование двух концепций природы отражало в сфере идеологических понятий конфликт двух социальных укладов и соответствующих им норм морали и поведения.

Традиционным был взгляд на природу как на благодетельную силу жизни. Принадлежность к царству природы означала для человека неразрывную связь со всем строем жизни, включая природу в собственном смысле слова и "природное" общество. Каждому существу было предназначено свое место в природе. Средневековая идеология особенно настаивала именно на предопределенности места для каждого в схеме мироздания. Гуманисты, и в частности материалист Ф. Бэкон восприняв эту традиционную концепцию, подчеркивали в ней прежде всего благость природы и всеобщую связь вещей. И, конечно, понимали они природу совершенно иначе, чем догматики-схоласты.

Общественные взаимоотношения тоже входили в эту систему всеобщих связей. Существовали связи семейные, сословные, государственные. Подчинение детей родителям, подданных — государю, забота родителя о детях и государя о подданных были формами естественной связи между людьми. В этом видели всеобщий закон природы, обеспечивающий гармонические взаимоотношения во всех человеческих коллективах от семьи до государства.

Такое понимание природы составляет один из центральных мотивов, проходящих через всю трагедию Шекспира. Такова та идеологическая форма, в которую облечено ее социально-философское содержание.

В "Короле Лире" мы с самого начала видим, что законы природы нарушены. Ключ к тому, что происходит в трагедии, дан в следующих словах Глостера: "…Эти недавние затмения, солнечное и лунное! Они не предвещают ничего хорошего. Что бы ни говорили об этом ученые, природа чувствует на себе их последствия. Любовь остывает, слабеет дружба, везде братоубийственная рознь. В городах мятежи, в деревнях раздоры, во дворцах измены, и рушится семейная связь между родителями и детьми. Либо это случай, как со мною, когда сын восстает на отца. Либо как с королем. Это другой пример. Тут отец идет против родного детища. Наше лучшее время миновало. Ожесточение, предательство, гибельные беспорядки будут сопровождать нас до могилы" (I, 2).

"Природа" тяжко страдает, и мы видим подтверждение этого в картине полного распада всех естественных и общественных связей между людьми. Король Лир изгоняет дочь, Глостер — сына; Гонерилья и Регана восстают против отца, Эдгар обрекает своего отца на страшную казнь; сестры Гонерилья и Регана готовы каждая изменить своему мужу, и в порыве ревнивого соперничества в борьбе за любовь Эдмонда Гонерилья отравляет Регану; подданные воюют против короля, Корделия идет войной против своей родины.

В "Отелло" мы видели трагедию хаоса в душе одного человека, в "Короле Лире" — трагедия хаоса, охватившего целое общество. Человеческая природа взбунтовалась против самой себя, и мудрено ли, что взбунтовалась природа, окружающая человека? Трагедия поэтому не может быть сведена к теме неблагодарности детей, хотя это и занимает значительное место в сюжете. Речь идет о большем — о том, что распались все устои, делавшие жизнь упорядоченной. В "Короле Лире" с самого начала можно видеть, как рушится всякий порядок. Может показаться, что виной этому безумное своеволие Лира. Но это не совсем так. Своеволие, которое мы наблюдаем в поведении Лира, свойственно всем действующим лицам трагедии.

Существует мнение, будто в "Короле Лире" представлено общество, живущее по патриархальным законам, которые только начинают рушиться. На самом деле уже в начале перед нами мир, в котором сохранились только внешние признаки патриархальности. Никто из действующих лиц уже не живет по законам патриархального строя. Никого из них не интересует общее, ни у кого нет заботы о государстве, каждый думает только о себе. Это ясно видно на примере старших дочерей Лира, Гонерилье и Регане, готовых на любой обман, лишь бы получить свою долю королевских земель и власти. Эгоизм, сочетающийся с жестоким коварством, сразу же обнаруживает и незаконный сын Глостера — Эдмонд. Но не только эти люди, одержимые хищническими стремлениями, лишены патриархальных добродетелей покорности и повиновения. Благородный граф Кент обнаруживает не меньшую независимость, когда смело упрекает короля за неразумный гнев против Корделии. И сама Корделия своенравна и упряма, что проявляется в ее нежелании унизить свое личное достоинство не только лестью, но и вообще публичным признанием в чувствах, которые она считает глубоко интимными. Она не хочет участвовать в ритуале лести, затеянном королем Лиром, даже если ей это будет стоить не только наследства, но и любви Лира.

Коротко говоря, все действующие лица трагедии — индивиды с ясным сознанием личных интересов и целей. Это относится не только к главным персонажам, но и к таким третьестепенным фигурам, как, например, дворецкий Гонерильи Освальд и слуги Корнуэла и Реганы. Освальд, наблюдая царящий вокруг хаос, рассчитывает, что и сам он сможет возвыситься. Что же касается слуг Корнуэла и Реганы, то их независимость от господ проявляется в том, что, возмущенные их жестокостью по отношению к Глостеру, они открыто заявляют об этом, а один из слуг даже вступает в борьбу с Корнуэлом и наносит ему смертельную рану.

Хотя все персонажи "Короля Лира" обладают феодальным титулами и званиями, тем не менее общество, изображаемое в трагедии, не является средневековым. За феодальным обличьем скрывается индивидуалистическое нутро. При этом, как и в других произведениях Шекспира, новое самосознание личности имеет у действующих лиц трагедии два ясно выраженных направления. Одну группу персонажей составляют те, в ком индивидуализм сочетается с хищническим эгоизмом. В первую очередь это Гонерилья, Регана, Корнуэл и Эдмонд. Эдмонд выступает как выразитель жизненной философии, которой руководствуются все люди такого склада.

Эдмонд сродни всем другим представителям хищнического дуализма, изображенным Шекспиром. Он человек такого же характера, как Ричард III и Яго. Все они явные злодеи. Роднит их то, что каждый обделен природой или обществом. Эдмонд — незаконный сын, и, следовательно, ему не приходится рассчитывать на то, что жизненные блага и почетное положение в обществе достанутся ему по наследству, как его брату Эдгару, законному сыну Глостера. Его возмущает эта несправедливость. Он восстает против обычаев потому, что они не обеспечивают ему того места в жизни, какого он хотел бы достигнуть.

Выше было сказано, что понятие природы для Шекспира и многих его современников было связано с представлением об устойчивом миропорядке, и природа считалась воплощением естественных законов объединяющих людей. Наряду с этим у Шекспира встречается и другое понимание природы, означающее нечто противоположное. Такой взгляд на природу, например, у Яго, который понимал под этим словом желания и аппетиты человека. Эдмонд всецело единомышленник Яго. Свою речь, выражающую его взгляд на жизнь, он начинает знаменательными словами:

"Природа, ты моя богиня! В жизни
Я лишь тебе послушен. Я отверг
Проклятье предрассудков и правами
Не поступлюсь, пусть младше я, чем брат" (I, 2)

Упорядоченная природа, стройный миропорядок, покоящийся на естественных связях, то есть все то, что так дорого Глостеру, отвергается Эдмондом. Для него это (перевожу дословно) "чума обычая". Для Эдмонда в этой системе природы не приготовлено места, он в ней пасынок, а не сын, в полном смысле слова "незаконнорожденный".

Природа, которой он поклоняется, другая, она — источник силы, энергии, страстей, не поддающихся повиновению той, иной "природе". Он не намерен отказываться от жизненных благ во имя подчинения существующим в обществе законам. Обычай лишает его, как незаконнорожденного, многих прав, но это несправедливо, ибо природа дала ему не меньше, а даже больше желаний — и энергии, чтобы удовлетворить их, — чем тем, кто от рождения имеет права на все (I, 2).

Яго считал человека "садом", в котором каждый сам выращивает свой характер и делает соответственно выбор жизненного пути. Точно так же думает и Эдмонд. Он смеется над теми, кто, подобно его отцу, верит в средневековое учение о влиянии небесных светил на характер и судьбы людей. "Когда мы сами портим и коверкаем себе жизнь, обожравшись благополучием, — говорит Эдмонд, — мы приписываем наши несчастья солнцу, луне и звездам. Можно, правда, подумать, будто мы дураки по произволению небес, мошенники, воры и предатели — вследствие атмосферического воздействия, пьяницы, лгуны и развратники — под непреодолимым давлением планет. В оправдание всего плохого у нас имеются сверхъестественные объяснения. Великолепная увертка человеческой распущенности — всякую вину свою сваливать на звезды… Какой вздор! Я то, что я есть, и был бы тем же самым, если бы самая целомудренная звезда мерцала над моей колыбелью" (I, 2).

Не звезды предначертали Эдмонду быть злодеем. Он родился в мире, где для него не было уготовано места, и намерен сам завоевать его для себя любыми средствами, не считаясь с принятыми в обществе законами. Психология Эдмонда и его философия жизни — порождение новых общественных условий, развившихся в результате буржуазного прогресса. Это уже становится нормой жизненного поведения. Но над умами людей тяготеют старые понятия. Поставленные рядом, речи Глостера и Эдмонда (их противопоставил так сам Шекспир, см. I, 2) выражают мировоззрение двух разных социальных укладов, двух разных эпох. Для Глостера природа — это, как мы знаем, извечный мировой порядок, где каждому определено свое место. Слова о нарушении законов природы, приведенные выше, характеризуют Глостера как выразителя традиционного мировоззрения. В противоположность ему в понимании Эдмонда природа означает право человека на восстание против существующего порядка вещей. Глостеру кажется, что на его стороне вечный закон и что всякие нарушения его есть следствия индивидуального произвола, но он заблуждается. Здесь, как в капле воды, отражен всемирно-исторический процесс смены двух общественных формаций, о котором писал К. Маркс, объясняя социальную сущность трагического: "Трагической была история старого порядка, пока он был существующей испокон веку властью мира, свобода же, напротив, была идеей, осенявшей отдельных лиц, — другими словами, пока старый порядок сам верил, и должен был верить, в свою правомерность". Глостер воплощает этот старый порядок, верящий в свою правомерность, тогда как Эдмонд — человек, которого уже осенила идея свободы от старых патриархальных связей. Он настолько далеко заходит в своем отрицании их, что не только становится врагом короля и нарушает долг подданного, но борется против брата и предает отца, разрывая таким образом самую священную кровную связь родства.

То, что происходит в семье Глостера, повторяется и в семье Лира. Правда, ни Лир, ни его дочери Гонерилья и Регана не выражают столь непосредственно тех жизненных понятий, которые мы слышим из уст Глостера и Эдмонда. Глостер и Эдмонд выражают и практику и теорию двух противоположных укладов, Лир и его дочери — только практику, но и отношения между Лиром и его дочерьми имеют в своей основе тот же конфликт двух жизненных укладов, как он отражается в психологии и повседневном поведении людей. Впрочем, и Лир появится потом перед нами в роли философа, но об этом речь будет дальше.

Новый миропорядок, — а мы знаем, что это был в конечном счете миропорядок буржуазный, — разрушал даже самую прочную из всех человеческих связей — кровную, родственную, семейную связь. И мы видим это на семьях Лира и Глостера. Главной разрушительной силой является стремление к обладанию теми имущественными правами, которые дают человеку независимость, а в иных случаях и власть над другими.

Гонерилья, Регана и Эдмонд были лишены возможности обрести самостоятельность до тех пор, пока они зависели от Лира и Глостера. Для них важно было любой ценой получить в руки то, на чем зиждилась королевская и отцовская власть их родителей. Все трое прибегают для этого к обману. Интересно то, что все они играют на самом дорогом для Лира и Глостера — на преданности и чувстве долга, хотя сами не ставят их ни в грош. Когда же они получают в свои руки земли, титулы и даже короны, они стряхивают долг повиновения родителям как обветшавшее платье. Трагедия Глостера состоит в том, что он становится жертвой бездушного индивидуализма, разрушающего его семью. Трагедия Лира состоит в этом лишь отчасти. Но прежде чем мы перейдем к главному герою трагедии, нам нужно сказать о второй группе персонажей.

Все действующие лица трагедии — люди с ясным сознанием своей личности. Но не все они себялюбцы. Корделия, Эдгар, Кент, шут короля Лира составляют лагерь тех, кто обладает не низменной эгоистическим, а благородным пониманием прав человека. Для них существуют понятия верности, преданности, и в своем поведении они самоотвержены. Они тоже следуют "природе", но у них благородные понятия о природе и достоинстве человека. Показательно, что все они становятся в этом обществе отверженными. Корделию Лир проклял, Кента он изгнал; Эдгара предал проклятию Глостер, введенный в заблуждение Эдмондом. Что касается шута, то он в этом обществе отверженный и бесправный уже по самому своему положению. Но именно эти люди, изгнанные и презираемые, как мы убеждаемся, оказываются единственными, кто сохранил естественные чувства привязанности, любви и долга. Кент, переодевшись и изменив внешность, сопровождает Лира в его в изгнании, как и шут, который не покидает своего господина в крайней беде. Корделия, узнав о несчастье Лира, забывает нанесенную ей обиду и возвращается, чтобы восстановить отца в его королевских правах. Эдгар, встретив своего ослепшего отца, думает только о том, чтобы облегчить его судьбу. При всем том, хотя каждый из них проявляет самоотверженность, все они лишены духа патриархального повиновения и рабской покорности. Не инстинкт подчинения, а свободный выбор объекта служения определяет их поведение. Они служат Лиру не как подданные, а как друзья, сохраняя духовную независимость, включая и шута, наиболее резкого из них и до беспощадности прямого в выражении своих мнений.

Если Эдмонд наиболее полно воплощает в себе духовный мир и нравственные принципы лагеря хищников-индивидуалистов, то его брат Эдгар оказывается в положении наиболее отверженного.

В нашем восприятии Эдгар, преобразившийся в Тома из Бедлама, — странная и непонятная фигура. В эпоху Шекспира так называли самых несчастных и обездоленных людей, лишенных даже первейшего признака человечности — рассудка. Таких умалишенных помещали в Бедлам. Но этот дом призрения не обеспечивал их. Голодные и в рубищах, бродили они по дорогам, прося подаяния. То была самая низшая степень падения, ибо эти несчастные ничем не могли помочь себе и не сознавали своего ужасного положения. Образ Тома из Бедлама имеет поэтому в трагедии одновременно конкретное и символическое значение.

В ходе действия трагедии обнаруживаются не только различия в нравственных стремлениях ее участников, разделяющих их на два лагеря. Мы видим также, как образуются два полярных мира. На одной стороне мир богатства и власти. Здесь идет вечная грызня, и каждый в этом мире готов перегрызть глотку другому. Таков мир, который построили для себя Гонерилья, Регана, Корнуэл, Эдмонд. Мы уже не раз встречали у Шекспира картину этого мира в его драмах.

Другой мир — это мир всех отверженных. В нем оказываются, сначала Кент и Корделия, затем Эдгар, король Лир, шут и, наконец, Глостер. Из них Корделия, ставшая супругой французского короля, является изгнанницей только по названию и несет бремя одних лишь моральных страданий. Остальные же брошены на дно жизни в самом буквальном смысле слова. Они обездолены, выброшены из прежнего, привычного для них образа жизни, лишены крова, источников средств существования и оставлены на произвол судьбы. Но личные бедствия не ожесточают их сердца, а, наоборот, обостряют сочувствие к страданиям других у тех, кому доброта и раньше была свойственна, а у тех, кто прежде был равнодушен к судьбам остальных, рождают чувство братства со всеми обездоленными.

Картина этих двух миров отражает состояние общества времен Шекспира. На одном полюсе те, кто выиграл в бессовестной погоне за богатством и властью, на другом те, кто проиграл в этой игре, потому что был честен и эта честность делала его беззащитным против коварства хищных стяжателей. Но честные люди не остались покорными своей злосчастной судьбе. Прежде всего никто из них не признал превосходства мира баловней фортуны. Они полны ненависти и презрения к тем, — кто так скуп в своем богатстве и так жесток в своем властном всесилии. Мы ощущаем это презрение в гордом поведении Кента и в язвительном сарказме шута. Кент даже пускает в ход силу, но что может поделать он один со своим честным негодованием в этом мире бесчестия и несправедливости? Единственное, чего он добивается, — это то, что его сажают в колодки. Глостеру достается больше: за сочувствие Лиру его подвергают страшной пытке и вырывают у него глаза. Корделия, заступившаяся за отца, теряет жизнь.

Мир сильных и богатых мстит тем, кто восстает против него, но поборников справедливости это не останавливает. Пусть зло сильнее их, они все равно будут бороться против него, и даже не потому, что заранее рассчитывают на победу, а просто потому, что жить, покоряясь злу, они не могут. Если в конце трагедии злодеи получают воздаяние, то не столько потому, что их одолевают честные люди, сколько потому, что их губит внутренняя вражда. Так же как они беспощадны по отношению к другим, беспощадны они и в соперничестве друг с другом.

Два персонажа в трагедии, из которых один принадлежит к миру власти, а другой к миру отверженных, сначала стоят несколько в стороне от борьбы, а затем под конец становятся самыми активными, и на их долю выпадает честь восстановления порядка и справедливости.

Один из них — Альбани. Обстоятельства складываются так, что он не сразу определяет свое место в борьбе двух лагерей. Он не знает всех гнусных планов и проделок своей жены Гонерильи, и лишь в конце перед ним раскрывается, что он был орудием в ее руках. Когда он узнает подлинный характер своей жены и всю массу злодейств, невольным пособником которых он был, Альбани решительно порывает с этим миром и становится тем человеком, который восстанавливает порядок в государстве.

Второй — Эдгар. Оклеветанный братом, он скрывался и бездействовал, пока несправедливость касалась лишь его, но когда он увидел, как поступили с Лиром и его отцом, Эдгар проникся решимостью бороться. Случай сталкивает его с Освальдом, и он убивает надменного придворного. Письмо, найденное им на теле убитого, раскрывает сговор Гонерильи и Эдмонда против Альбани. Этот документ открывает глаза Альбани, и он узнает, что чуть не стал жертвой коварства своей изменницы-жены. Но главная цель Эдгара — отомстить брату, который погубил отца и хотел погубить его. Он вызывает Эдмонда на поединок и сражается против него с опущенным забралом. В этом есть нечто символическое, как и в том, что Гамлет уничтожил своих противников их же собственным оружием. Ведь Эдмонд тоже боролся против Эдгара маскируясь, но то была бесчестная маскировка, ибо, строя козни против брата, Эдмонд выдавал себя за его друга и защитника. Хотя Эдгар и сражается с закрытым лицом, но он борется с братом в честном поединке и побеждает его.

3

Итак, в трагедии противопоставлены друг другу два мира. Они ведут борьбу между собой. Какое же место занимает в этой борьбе Лир, тот кто положил начало ей и вокруг которого она все время ведется?

Уже было сказано, что в какой-то мере судьба Лира предопределяется борьбой двух миров — старого патриархального уклада, к которому он отчасти принадлежит, и того нового строя жизни, который породил индивидуализм всего молодого поколения. Однако необходимо со всей решительностью подчеркнуть, что связь Лира с патриархальным укладом еще отнюдь не определяет ни его духовного облика, ни сущности переживаемой им трагедии. В нем, как и в некоторых других трагических героях Шекспира, черты старого переплетаются с психологией, рожденной новым временем. При этом как в том, что Лир унаследовал от традиционного жизненного уклада, так и в новообретенном отношении к людям и вещам есть и хорошие и дурные черты.

Вначале преобладает дурное. Мы видим перед собой Лира-деспота. С одной стороны, его деспотизм имеет своим источником феодальную прерогативу монарха. Но в своем самодержавии, доходящем до самодурства, Лир опирается не только на безличную силу своей королевской прерогативы, дающей ему право вершить судьбы всех подданных. Человек незаурядный, окруженный всеобщим преклонением, он возомнил, что его королевское достоинство покоится на личном превосходстве над другими. Как и все окружающие его, Лир обладает высокоразвитым сознанием своей личности, и это является в нем чертой новой психологии. Однако сознание личного достоинства приобретает у Лира односторонний, эгоистический характер. Оно заключается в непомерно высокой оценке своей личности, доходящей до крайнем степени самообожания. Все восхваляют его величие, и он проникается убеждением, велик он не только как король, но и как человек. Это отлично определил Н. А. Добролюбов, который писал, что Лир является "жертвой уродливого развития" общества, основанного на неравенстве и привилегиях. Роковая ошибка Лира, проявившаяся в отказе от власти и в разделе королевства, — отнюдь не каприз феодала, и Добролюбов выразил самое существо дела, объяснив завязку трагедии следующим образом: Лир отказывается от власти, "полный гордого сознания, что он сам, сам по себе велик, а не по власти, которую держит в своих руках"38.

Лир возомнил, что его человеческое величие превосходит его королевское величие. "В Лире действительно сильная натура, — писал Добролюбов, — и общее раболепство пред ним только развивает ее односторонним образом — не на великие дела любви и общей пользы, а единственно на удовлетворение собственных, личных прихотей. Это совершенно понятно в человеке, который привык считать себя источником всякой радости и горя, началом и концом всякой жизни в его царстве. Тут, при внешнем просторе действий, при легкости исполнения всех желаний, не в чем высказываться его душевной силе. Но вот его самообожание выходит из всяких пределов здравого смысла: он переносит прямо на свою личность весь тот блеск, все то уважение, которым пользовался за свой сан, он решается сбросить с себя власть, уверенный, что и после того люди не перестанут трепетать его. Это безумное убеждение заставляет его отдать свое царство дочерям и чрез то, из своего варварски-бессмысленного положения, перейти в простое звание обыкновенного человека и испытать все горести, соединенные с человеческою жизнию"39.

Во всей мировой критике мы не найдем более верного определения исходного момента трагедии короля Лира. То, что другим критикам казалось нелепостью, прихотью, глупым капризом, Добролюбов объяснил с изумительной психологической точностью и подлинной глубиной проникновения в социальную сущность трагедии Лира.

На протяжении всех последующих событий Лир продолжает цепляться за свой феодальный сан. В нем крепко укоренилось сознание того, что он король. Привычка повелевать другими не оставляет его даже тогда, когда он отвергнут всеми и, бездомный, бродит по степи. Мы видим, как он появляется, причудливо убранный полевыми цветами, и в бреду кричит: "Нет, они не могут запретить мне чеканить деньги. Это мое право. Я ведь король".

"Король, и до конца ногтей — король!
Взгляну в упор, и подданный трепещет" (IV, 6).

Его безумие именно в том, что он продолжает считать себя королем, человеком, стоящим выше всех остальных, а просветление проявится в том, что он поймет безумие этого и почувствует себя просто человеком, которому не нужны ни власть, ни почет, ни всеобщее преклонение.

Путь к этому просветлению ума сопряжен для Лира с глубочайшими страданиями. Сначала мы видим его гордое самомнение. Он требует от своих дочерей, чтобы они состязались в выражении льстивого обожания его. Тщетно упрекают Лира в том, что он глуп и верит речам старших дочерей. Тщетно думают, будто он слеп, не понимая того, что они лгут. Он действительно убежден в том, что достоин той крайней степени обожания, которую выражают Гонерилья и Регана. То, что говорят они, соответствует его самооценке. Молчание Корделии и ее нежелание присоединиться к этому хору похвал потому так раздражает Лира, что он убежден в своем царственно-человеческом величии. При этом он мерит своих дочерей не столько их отношением к нему, сколько своим отношением к ним. Любя Корделию больше других, он считает, что, даря ей свои чувства, тем самым обязывает ее к самому высокому восхвалению его персоны. Во всех других людях Лир ценит не их подлинные чувства, а отражение в их чувствах самого себя и своего отношения к ним. Такова та крайняя степень эгоцентризма и себялюбия, до которой он дошел. В этом обнаруживается уродливое развитие индивидуальности в мире, основанном на социальном неравенстве. Парадоксальность, противоестественный характер такого развития личности проявляется в том, что человек, действительно обладающий достоинствами, принижает их и становится мельче, как мелок здесь Лир потому, что, поставив свою личность в центр мира, он самого себя сделал единственным мерилом всех человеческих ценностей. Даже наказание, которому он подвергает строптивого Кента и непокорную Корделию, по-своему отражает самообожание Лира. Изгоняя их, он с поистине царственной наивностью думает, будто самой большой карой является отлучение от его персоны, как если бы он один только и давал свет и теплоту в жизни.

Лир убежден, что власть будет принадлежать ему и тогда, когда он откажется от ее внешних признаков. Он даже думает, что царственность его личности предстанет еще яснее и нагляднее тогда, когда он откажется от материальной основы своей власти, от владения землями. В этом обнаруживаются одновременно и наивная переоценка своего значения и благородный идеализм Лира. На эту вторую сторону его заблуждения необходимо обратить особое внимание, ибо в ней раскрываются лучшие черты Лира, а это и подведет нас к тому, что составляет центральную социально-философскую тему трагедии — к вопросу о ценности человека.

Из всеобщего поклонения, каким его окружили, Лир сделал вывод, что значение индивида определяется не его общественным положением, а личными достоинствами. Это он и хочет доказать, отдавая реальные основы своей власти, ибо убежден, что даже и без всех ее атрибутов сохранит любовь и уважение окружающих. Это уже не самодурство феодала, а наивный, но благородный в своей основе идеализм, приписывающий личным достоинствам человека значение, какого они реально в классовом обществе иметь не могут. Мы можем назвать это гордостью в самом ее чистом виде, ибо Лир гордится не своим королевским званием, а человеческим величием, которое он, впрочем, переоценивает непомерно.

Реальность пробивает постепенно броню гордыни Лира. При этом прежде всего обнаруживается, что его гордость сочетается с мелким тщеславием. Свою значимость Лир измеряет количеством людей, прислуживающих ему. Отказавшись от власти, он оставляет себе многочисленную свиту. Сто человек должны прислуживать ему одному, ловить каждое его слово, исполнять любую прихоть, развлекать, своим шумом возвещать о его прибытии. Он отказался от власти, но по-прежнему хочет, чтобы все повиновались ему и чтобы внешние признаки величия — придворная пышность сопровождала каждый его шаг.

Поэтому он так болезненно реагирует на то, что дочери требуют сокращения его свиты. Ему она нужна для парада как обрамление его величия, а они видят в его свите феодальную дружину, достаточно мощную, чтобы заставить выполнить любую волю Лира. Гонерилья и Регана желают лишить Лира той последней реальной силы, которую он еще себе оставил в виде этого небольшого войска.

Лир отчаянно цепляется за последний остаток власти. Он уязвлен вдвойне: он страдает от ущемления своего тщеславия, но в еще большей степени его потрясла неблагодарность дочерей; он отдал им все, а они теперь хотят лишить его единственного, что он себе оставил. В отчаянии он мечется от одной дочери к другой. Хотя их неблагодарность глубоко потрясает его, главное, что мучит его, это не столько то, каковы оказались они, сколько собственное бессилие. Впервые в жизни Лир почувствовал, что его воля натолкнулась на сопротивление, которого он не только не может сломить (сломить он не мог уже сопротивления Кента и Корделии), но и не в состоянии покарать. Первое ощущение падения возникает у Лира именно как сознание своего бессилия.

Но мы были бы несправедливы к Лиру, если бы видели в нем только его уязвленное самолюбие и тщеславие. Раздав королевство дочерям, отрекшись от власти. Лир, как мы знаем, хотел доказать себе и другим, что он "сам по себе велик". При этом он не считал, что отказ от власти означает отречение от всех благ. Наоборот, он считал, что его человеческое величие требует не меньше жизненных благ, чем те, которые полагаются для полноты королевского величия.

Лир горячо отстаивает право иметь свиту, ибо ему для ощущения своего величия необходимо иметь около себя людей, вся жизнь которых состоит в том, чтобы служить ему. Спор об этом постепенно перерастает для Лира в проблему философского значения: что нужно человеку, чтобы чувствовать себя человеком? В ответ на слова Реганы, что ему не нужно ни одного слуги, Лир высказывает мысли, свидетельствующие о том, что для него это не мелкий вопрос:

"Не ссылайся
На то, что нужно. Нищие, и те
В нужде имеют что-нибудь в избытке.
Сведи к необходимостям всю жизнь,
И человек сравняется с животным.
Ты женщина. Зачем же ты в шелках?
Ведь цель одежды — только чтоб не зябнуть.
А эта ткань не греет, так тонка" (II, 4).

Самого Лира до сих пор пышность согревала. Человечность он мерил именно избытком над тем, "что нужно". И чем выше человек, тем больше у него всего того, что не является необходимым. В борьбе с дочерьми Лир отстаивает свое право на это не необходимое, потому что ему все еще кажется, что оно первейший признак человеческой значимости и величия. Иначе говоря, Лир все еще находится во власти убеждения, что мера достоинства человека определяется обладанием материальными благами. Впервые он сознает перемену в своем положении, когда воочию видит, что, раздав свои владения, он потерял реальную власть и все, связанное с ней. Так начинают рушиться все основы, на которых была построена его предшествующая жизнь.

Всю жизнь Лир созидал свое всемогущество. Ему казалось, что он достиг его вершины. На самом же деле он ринулся в пропасть. Сам того не предполагая, он одним жестом разрушил все, что строил. Он хотел быть тем человеком, который обладает самой большой властью — властью личного превосходства, а оказалось, что это самое дорогое для него — жалкая иллюзия. Дочери заставили его понять это. Из уст Лира вырываются страшные проклятия, и нет такого несчастья, которого он не призывал бы на головы предавших его детей. Он грозит им страшной местью, но его гнев бессилен. Мир больше не повинуется ему. Ему отказали в повиновении те, кто по всем законам жизни — по закону природы, семьи, общества, государства — более всего обязаны подчиняться, собственные дети, его плоть и кровь, его подданные, вассалы, те, кого он сам наделил властью. Все устои, на которых держалась жизнь Лира, рухнули, и рассудок старого короля не выдержал этого. Когда Лир увидел, каков мир на самом деле, он сошел с ума.

4

Обезумевший Лир уходит ночью в степь. Он уходит не только от дочерей. Он покидает мир, в котором хотел господствовать и быть выше всех. Он уходит от людей, от общества и идет в мир природы, как уходили туда герои комедий Шекспира, когда человеческая злоба и жестокость лишали их принадлежащего им по праву места в жизни. Но героев комедий природа встречала ласковой тенью лесов, нежным журчанием чистых потоков, давала покой и утешение.

Лир уходит в голую степь. Ему негде здесь укрыться. Над его сединами нет крова. Природа встречает его не ласковой тишью, а грохотом стихий, небеса разверзлись, грохочет гром, сверкают молнии, но, как ни страшна эта буря в природе, она не столь ужасна, как буря, происходящая в душе Лира. Он не боится бури, в природе она не может причинить ему зла большего, чем то, которое причинили ему собственные дочери.

Бесчеловечная сущность эгоизма раскрывается Лиру сначала в неблагодарности дочерей, которые обязаны ему всем и тем не менее отвергли его. Против них обращен его гнев, и безумный Лир судит своих дочерей. Ему недостаточно осудить их. Он хочет знать причину человеческой жестокости: "Исследуйте, что у нее в области сердца, почему оно каменное" (III, 6).

Есть глубокий символический смысл в том, что этих жестокосердных людей, господствующих в мире власти и богатства, Лир предает суду отверженных — изгнанника Кента, Тома из Бедлама и шута. Он сам теперь из мира всемогущества перешел в мир бессильных и бесправных.

Безумие Лира является подлинным, а не мнимым, как у Гамлета. Но все, что он говорит и делает в состоянии умопомрачения, отнюдь не бессмысленно. О нем с полным правом можно сказать то, что Полоний говорит о Гамлете: "Хоть это и безумие, но в нем есть последовательность" ("Гамлет", II, 2). То же самое Эдгар говорит о безумном бреде Лира: "Какая смесь! Бессмыслица и смысл — все вместе" (IV, 6). Мысль Лира все время вращается в кругу вопросов, связанных с его прежним положением и нынешним. В своем безумии он переосмысливает весь предшествующий жизненный опыт. Правильней было бы назвать его безумие бурным и мучительным душевным потрясением, вследствие которого Лир совершенно по-новому оценивает жизнь.

Первая примета происшедшего в нем душевного переворота заключается в том, что он начинает думать о других. Буря нещадно хлещет его, но Лир — впервые в жизни! — думает не о тех страданиях, которые она причиняет ему, а о других отверженных:

"Бездомные, нагие горемыки,
Где вы сейчас? Чем отразите вы
Удары этой лютой непогоды —
В лохмотьях, с непокрытой головой
И тощим брюхом? Как я мало думал
Об этом прежде!" (III, 4).

"Как я мало думал об этом прежде!" Прежний Лир никогда бы так не сказал, ибо он думал только о себе. Преображенный Лир, которого мы видим теперь, начинает сознавать, что кроме человеческого величия существует человеческие невзгоды и нищета. Никакое подлинное величие не имеет права не считаться со страданиями тех, кто не устроен и не обеспечен. Лир восклицает:

"Вот тебе урок,
Богач надменный! Стань на место бедных,
Почувствуй то, что чувствуют они,
И дай им часть от своего избытка
В знак высшей справедливости небес" (III, 4).

Таков урок, который Лир преподает не кому-нибудь другому, а самому себе. Теперь, когда он познал несчастье и страдание, в нем родилось чувство, которого не было раньше. Он чувствует чужое страдание.

В степи во время бури Лир встречает Эдгара, скрывающегося под видом Тома из Бедлама. В этом несчастном, обездоленном существе он видит человека. Раньше, как мы знаем, меру человеческого величия он определял "избытком" и думал, что если ограничить человека лишь тем, что нужно, то он сравняется с животным. Но вот перед ним Том из Бедлама, у которого нет даже самого необходимого. Показывая на него, он восклицает: "Неужели вот это, собственно, и есть человек? Присмотритесь к нему. На нем все свое, ничего чужого. Ни шелка от шелковичного червя, ни воловьей кожи, ни овечьей шерсти, ни душистой струи от мускусной кошки! Все мы с вами поддельные, а он — настоящий. Неприкрашенный человек — и есть именно это бедное, голое двуногое животное, и больше ничего. Долой, долой с себя все лишнее! Ну-ка, отстегни мне вот тут" (III, 4). Лир срывает с себя одежду. Он, который раньше думал, что невозможно жить без свиты в сто человек, теперь понял, что является всего лишь бедным, голым двуногим животным.

Это сбрасывание одежды имеет глубокий смысл. Лир срывает с себя все то чуждое и наносное, внешнее и излишнее, что мешало ему быть тем, что он есть на самом деле. Он не хочет оставаться "поддельным", каким был раньше.

Безумный Лир понимает жизнь лучше, чем тот Лир, который мнил себя великим мудрецом. Он сознает, что жил, опутанный ложью, которой охотно верил, ибо она была ему приятна: "Они ласкали меня, как собачку, и врали, что я умен не по годам. Они на все мне отвечали "да" и "нет". Все время "да" и "нет" — это тоже мало радости. А вот когда меня промочило до костей, когда у меня от холода не попадал зуб на зуб, когда гром не смолкал, сколько я его ни упрашивал, тогда я увидал их истинную сущность, тогда я их раскусил. Это отъявленные обманщицы. Послушать их, так я — все что угодно. Но это ложь. Я не заговорен от лихорадки" (IV, 6).

Лир переживает второе рождение. Роды всегда связаны с муками, и Лир говорит об этом Глостеру:

"…В слезах явились мы на свет;
И в первый миг едва вдохнули воздух,
Мы стали жаловаться и кричать" (IV, 6).

Второе рождение Лира происходит в страшных муках. Он страдает и оттого, что рухнули все ложные представления, которыми он прежде жил, но еще больше оттого, что жизнь, которую он видит вокруг, бессмысленна и жестока.

Этот обновленный душой Лир не мирится с несправедливостью, царящей в мире. Он, который раньше сам был главным столпом несправедливости, теперь осуждает ее. Он одержим манией судить — и не только своих дочерей, но всех, кто жесток по отношению к другим.

Одно из самых проникновенных мест трагедии — эпизод встречи безумного Лира и ослепленного Глостера. Лир теперь видит, что повсюду царит несправедливость, корень которой — в неравенстве. Власть, которой он раньше так кичился, была подкреплением несправедливости. "Видел ты, — спрашивает Лир Глостера, — как цепной пес лает на нищего?.. А бродяга от него удирает. Заметь, это символ власти. Она требует повиновения. Пес этот изображает должностное лицо на служебном посту" (IV, 6).

Власть, право распоряжаться жизнью людей всегда казались Лиру высшим благом. Ничто не давало ему такого ощущения собственного величия, как то, что он мог людей миловать и карать. Теперь он видит власть в ином свете. Она — зло, калечащее души тех, кто ею обладает, и источник бедствий для тех, кто от нее зависит. Еще одна иллюзия, крах которой переживает Лир, заключается в том, будто носители власти справедливы уже по одному тому, что обладают ею. Теперь он понимает, что обладающие властью сами преступны и в помыслах и в делах. Те, кто держит в руках жизнь и смерть других людей, ничуть не лучше тех, кого они карают как преступников, у них нет морального права судить других. "Видишь, — говорит Лир Глостеру, — как судья издевается над жалким воришкой? Сейчас я покажу тебе фокус.. Я все перемещаю. Раз, два, три! Угадай теперь, где вор, где судья" (IV, 6). Беда в том, что тот самый "излишек", который придает людям обличье благопристойности, на самом деле прикрывает их порочную сущность; власть и богатство делают таких людей безнаказанными, тогда как бедняки беззащитны.

"Сквозь рубища грешок ничтожный виден,
Но бархат мантий прикрывает все.
Позолоти порок — о позолоту
Судья копье сломает, но одень
Его в лохмотья — камышом проколешь" (IV, 6).

Постигнув несправедливость, царящую в мире, Лир становится защитником обездоленных, тех, кто является жертвами власти и жестокого, несправедливого закона. Всех, кого мир богатства и власти осуждает, Лир оправдывает: "Виновных нет, поверь, виновных нет" (IV, 6). Но есть люди, которые видят свое назначение в том, чтобы поддерживать и оправдывать несправедливый строй жизни. Против них обращена гневная ирония Лира, когда он говорит слепому Глостеру:

"Купи себе стеклянные глаза
И делай вид, как негодяй политик,
Что видишь то, чего не видишь ты" (IV, 6).

Эти речи Лира принадлежат к числу наиболее ярких обличений, посредством которых Шекспир выразил глубочайший протест против социальной несправедливости, от которой страдает народ.

Трагедия короля Лира началась как трагедия исключительной личности. Мы видели Лира, возвышающегося над всеми людьми и уверенного в том, что ему предназначено властвовать над остальными. Именно его, человека, вознесенного столь высоко, судьба бросила на самое дно жизни, и тогда несчастье этой исключительной личности слилось с бедами и страданиями тысяч и тысяч обездоленных. Судьба человеческая и судьба народная слились. Лир предстает теперь перед нами уже не как личность, полная гордыни, не как король, а как страждущий человек, и его муки — это муки всех, кто, подобно ему, лишен первейших условий нормального существования, страдает от жестокой несправедливости власти и неравенства состояний. Пусть Лир сам обрек себя на такую судьбу. Но он понял, что другие обречены на нее по воле тех, кто, как он, обладал властью и, счастливый своим могуществом, не хотел замечать чужих страданий.

Теперь мы видим вместе с Лиром, в чем корень зла и бедствий жизни. Он в самих людях, в созданном ими строе жизни, где каждый стремится возвыситься над остальными и ради своего благополучия обрекает на несчастье всех, даже самых близких по крови людей.

В мире богатства и власти нет человечности. Ее не осталось там после того, как из него изгнали Кента, Корделию, Эдгара, Глостера. Если сочувствие страданиям и сохранилось еще, то лишь в мире обездоленных.

"Я — бедный человек,
Ударами судьбы и личным горем
Наученный сочувствовать другим" (IV, 6).

Эти слова произносит Эдгар. Он тоже прошел нелегкий путь познания жизни. Начал он, как все, кому богатство дает возможность безудержных наслаждений. Вероятно, он преувеличивает, когда признается, что раньше был "гордецом и ветреником. Завивался. Носил перчатки на шляпе. Угождал своей даме сердца. Повесничал с ней. Что ни слово, давал клятвы. Нарушал их средь бела дня. Засыпал с мыслями об удовольствиях и просыпался, чтобы их себе доставить. Пил и играл в кости. По части женского пола был хуже турецкого султана" (III, 4). Таким, по его словам, он был до того, как над ним грянула беда. Если он и преувеличивает свои грехи, то лишь в степени, но не в существе, ибо всеми этими самообвинениями Эдгар хочет сказать, что и он, как другие из мира богатых, жил, угождая своим самым низменным потребностям.

Но все изменилось, когда, спасая жизнь, он стал существовать как нищий. Можно только догадываться о том, что он пережил с наступлением этой перемены. Как это случилось и с Лиром, несчастье, обрушившееся на него, заставило Эдгара переосмыслить свою прежнюю жизнь, и он оценил ее по-новому.

Приведенными здесь словами Эдгар, встретив Лира во время бури в степи, отвечает, притворяясь безумным, на вопрос, кем он был раньше. Но кроме признания в пороках — сладострастии и чревоугодии он говорит о себе нечто и более важное: "Сердцем был лжив, легок на слово, жесток на руку, ленив, как свинья, хитер, как лисица, ненасытен, как волк, бешен, как пес, жаден, как лев" (III, 4). Повторяю, было бы наивно думать, будто это и в самом деле соответствует характеру и прежнему поведению Эдгара. Он хочет сказать лишь то, что он был богатым придворным, принадлежавшим к самой верхушке общества, и характеризует он не себя, а среду, к которой принадлежал. Никогда мы не поверим, что он был хитер, как лисица, ненасытен, как волк, но это с полным правом можно сказать о его брате Эдмонде, также как и о дочерях Лира — Гонерилье и Регане, о Корнуэле.

Мы видим, таким образом, что ситуации трагедии и сопровождающие их комментарии персонажей содержат не только резкое противопоставление мира богатства и власти, с одной стороны, и мира народной нужды, с другой: центральные эпизоды трагедии, ее кульминационные пункты, те, в которых страдания несправедливо обиженных достигают высшей силы, содержат и безоговорочно резкое осуждение хозяев жизни. Яснее всего это сказывается в том, что никто из пострадавших не желает вернуться в тот мир обеспеченности, из которого его изгнали. Это опять-таки выражает Эдгар: "Отверженным быть лучше, чем блистать…" (IV, 1).

Трагическая ирония Шекспира неисчерпаема. Именно тогда, когда Эдгар, как ему кажется, нашел утешение даже в своей горестной судьбе, жизнь готовит ему новое испытание: он встречает своего ослепленного отца. Глостер — еще один персонаж трагедии, испытавший падение с больших социальных высот. Он тоже проходит крестный путь познания жизни через страдания.

Вначале мы видим его еще не утратившим памяти о наслаждениях молодости. Он с легкомысленной шутливостью рассказывает Кенту, что ему и его жене доставило "большое удовольствие" "изготовлять" Эдгара (I, 1). Погрешил он и легковерием, когда послушался навета Эдмонда против Эдгара. Несчастье Лира было первым ударом, заставившим его по-новому взглянуть на происходящее вокруг. Он предупредил приближенных Лира о том, что обезумевшего короля надо отправить в Дувр. За это он поплатился. Собственный сын предал его, тот, кого он больше всего любил и ради которого изгнал другого сына. Корнуэл и Регана, которым он верно служил после отречения Лира, выкололи ему глаза и вытолкнули слепым на большую дорогу.

Прекрасно сказал Гегель: Лир в своем безумии стал все понимать, а слепой Глостер — прозрел. Да, теперь и он прозрел. Но как разно реагируют на мир после своего прозрения Лир, Эдгар и Глостер! Лир судит тех, кто был несправедлив, хочет идти на них войной. Эдгар — на время, только на время! — превратился в озлобленного и меланхолического "философа" счастливой бедности. Глостер проникся отчаянием и утратил веру в смысл жизни. Люди кажутся ему жалкими червями. Глостеру же принадлежит и самое эпиграмматически острое суждение о своем времени. Когда он, слепой, встречает Эдгара, который продолжает выдавать себя за сумасшедшего нищего, Глостер берет его себе поводырем. Он сам указывает на символический смысл этого: "В наш век слепцам безумцы вожаки" (IV, 1).

Глостер, так же как и Лир, изведав страдание, проникается сочувствием к беднякам. Он тоже говорит о том "избытке", которым богатые должны поделиться с нуждающимися (IV, 1).

Глубоко знаменательно то, что страдания приводят Лира и Глостера к одинаковому выводу о необходимости милосердия по отношению к обездоленным.

5

В то время как одни возвышаются, другие падают и все участники драмы живут полным накалом страстей и мук, один из свидетелей развертывающейся трагедии смеется. Так ему положено, ибо он шут и все происходящее дает ему повод для острот, прибауток и песенок. Мы встречали много шутов у Шекспира, но такого видим в первый раз. Все другие были безразличны к тому, что происходило вокруг. Их господам приходилось иной раз туго, а они и в ус не дули, и их шутки сглаживали мрачные стороны происходящего, внося равновесие в общую в картину и напоминали о том, что жизнь состоит не только из печали, но также имеет и свои радости.

Шут короля Лира самый щедрый из всех шекспировских шутов. Он превосходит остальных обилием своих шуток. В первой половине трагедии они сопутствуют всему, что происходит с королем. Шут играет роль комического хора в трагедии. Точнее — хора язвительно-насмешливого и саркастического.

У шутов была давняя привилегия: они имели право говорить истину в лицо самым могущественным владыкам. Именно эту роль и выполняет шут в трагедии. Еще до того, как Лир осознал, что он совершил ошибку, шут говорит ему об этом (I, 4).

Одним из следствий уродливого развития личности Лира было то, что он перестал сознавать истинное положение вещей. Лесть и всеобщее поклонение привели к тому, что Лир признавал за истину лишь то, что ему было приятно. Таково одно из извращений природы, жертвой которого стал Лир, когда еще был всесилен. Преувеличенное представление о своем всемогуществе заставляло его принимать желаемое за действительное. В этом состоянии он и принял свое роковое решение, которое проистекало не из каприза, а из ложных представлений о жизни и утраты понятий о тех реальных силах, которые в ней определяют судьбу человека.

Среди тех, кто пытался образумить Лира, шуту принадлежит особенно значительная роль. Правда, мы не слышим его голоса тогда, когда происходит испытание любви дочерей и раздел королевства. Но с того момента, когда Лир перестал быть королем и вместе с тем еще не понимает, что его положение радикально изменилось, шут первый, кто стремится заставить его понять это.

Высокие понятия, выходящие за круг обыденных практических представлений о жизни, шуту недоступны. Но зато правду действительности во всей ее суровости шут знает, как никто. В этом смысле его понятия и представления о жизни находятся в соответствии с тем, как ее воспринимают люди, которым жизнь всегда предстает прежде всего в ее неприятных сторонах. Сознание шута — сознание человека, за спиной которого стоит многовековой опыт простого народа, его самых необеспеченных слоев, тех, кто горбом своим познал истину, составляющую сущность господствующего миропорядка. Кто-кто, а простые люди первыми познали то, что потом обобщили философы и социальные мыслители. Задолго до них они постигли несколько простых истин, и первой из них было то, что место человека в жизни определяется обладанием собственностью. Они-то знали, какую власть дает людям богатство. Лир этого не знал. Он наивно полагал, что место человека в жизни определяется его личными достоинствами.

Шут все время твердит Лиру одно и то же: он нарушил существующий в мире порядок вещей и захотел жить не так, как все живут — отказался от реальной власти, но продолжал повелевать, раздал имущество, но хотел жить, как богатый.

Его шутки злы не потому, что он зол, а потому, что злой является жизнь. Беспощадность ее законов он и выражает, говоря Лиру суровую правду в лицо. Шут обладает добрым сердцем — добрым по отношению к тем, кто страдает. Он любит Лира и, может быть, не осознает, но инстинктивно чувствует благородство духа, присущее королю. И в том, что шут следует за Лиром, когда тот лишился всего, проявляется благородство человека из народа, чье отношение к людям определяется не их общественным положением, а человеческими качествами.

Шут сам принадлежит к наиболее обездоленной и бесправной части общества. Единственное его богатство — ум. Но и его он отдает на службу другим. Он живет не для себя, но видит и отлично понимает, как живут другие. Его шутки выражают мысль народа, умудренного горьким опытом вековой социальной несправедливости. Лир захотел на старости лет жить по другим законам, но шут знает, что это невозможно.

Смысл сатирического "пророчества", которое он изрекает в степи, состоит в том, что отношения, основанные на человечности, невозможны в обществе, где господствуют обман, стяжательство и угнетение ("Когда попов пахать заставят…" и т. д.; III, 2).

Порядок вещей, существующий в мире, извращен. Однако этот противоестественный строй жизни всеми принят как нормальный. Шут понимает это задолго до того, как Лир пришел к познанию истины. Можно сказать, что шут родился с таким пониманием жизни. Лиру нужно было второй раз родиться, чтобы понять то же самое.

Роль шута в трагедии заключается в том, что он своими горькими шутками как бичом подхлестывает сознание Лира. Он ускоряет прозрение старого короля, а потом вдруг навсегда исчезает (III, 6).

Таинственное исчезновение шута из числа действующих лиц принадлежит к числу тех неразрешимых загадок, которые имеются в произведениях Шекспира. Что с ним стало после того, как он помог перенести Лира на ферму около замка Глостера, где старый король заснул, мы не знаем. Бесполезно гадать и искать внешние сюжетные обоснования для исчезновения шута. Его судьба определяется не закономерностями обыденной действительности, а законами поэзии. Он пришел в трагедию (I, 4), когда был нужен для того, чтобы Лир, отдавший королевство, поскорее понял трагические последствия своего рокового поступка. Он уходит из нее (III, 6), когда Лир этого понимания достиг. Все, что он мог сказать, теперь знает и Лир. При этом Лир понимает все еще глубже шута, потому что, хотя горестные заметы последнего есть результат многовековой привычки, у Лира восприятие пороков жизни обострено той страшной трагедией падения, через которую он прошел. Противоречия жизни являются для шута неизбежными и неотвратимыми. Его сознание поэтому не поднимается выше горьких сарказмов. Для Лира эти же противоречия обнажаются как величайшая трагедия жизни. Его видение зла является более глубоким и более сильным. Если шут в судьбе Лира увидел лишь еще одно подтверждение своего скептического взгляда на жизнь, то в Лире пережитое счастье вызвало возмущение трагическим несовершенством бытия.

6

Мы оставили Лира в состоянии необыкновенного безумия, которое вопреки обычному течению вещей, проявилось не в помрачении, а в прояснении разума. Но Лир все же безумен. Его мозг затуманен скорбью, как небо тучами. Только изредка в этом мраке безумия сверкают молнии разума и жгучие мысли озаряют своими вспышками поле жизненных бедствий. В свете их мы видим страшный лик истины и перед нами со всей нестерпимостью раскрывается несправедливость, царящая в мире. Гнев и страдания Лира выражают не только его боль, но и боль всего страждущего человечества. Он заблуждался, когда думал, что все благие силы жизни воплощены в величии его личности. Его истинное величие проявилось в том, что он смог подняться над собственным горем и испытать в своей душе горе всех несправедливо обиженных. Этот Лир поистине велик. Он обнаруживает качества, которых у него было, когда он находился на вершине могущества. После трагедии, пережитой им, как пишет Добролюбов, "раскрываются все лучшие стороны его души; тут-то мы видим, что он доступен и великодушию, и нежности, и состраданию о несчастных, и самой гуманной справедливости. Сила его характера выражается не только в проклятиях дочерям, но и в сознании своей вины пред Корделиею, и в сожалении о своем крутом нраве, и в раскаянии, что он так мало думал о несчастных бедняках, так мало любил истинную честность… Смотря на него, мы сначала чувствуем ненависть к этому беспутному деспоту; но, следя за развитием драмы, все более примиряемся с ним как с человеком и оканчиваем тем, что исполняемся негодованием и жгучею злобой уже не к нему, а за него и за целый мир — к тому дикому, нечеловеческому положению, которое может доводить до такого беспутства даже людей подобных Лиру"40.

Лир, который вначале был крайним воплощением деспотизма, превратился затем в жертву деспотизма. Видя его нечеловеческие страдания, мы проникаемся ненавистью к строю жизни, обрекающему людей на такие бедствия. Мы хотим, чтобы нашлась в мире сила, которая положила бы конец мукам Лира и всех, кто страдает, как он. Такая сила есть — это Корделия.

Не помня обиды, движимая одним лишь желанием спасти отца и восстановить его в правах, спешит Корделия из Франции. Она является во главе войска. Перед нами уже не одинокая беззащитная девушка. Теперь мы видим Корделию-воительиицу.

Корделия — один из самых прекрасных образов, созданных Шекспиром. В ней сочетаются женственность, красота, душевная сила и стойкость, непреклонная воля и способность бороться за то, во что она верит. Как и другие женщины-героини Шекспира, Корделия — свободная личность. В ней нет ни грана тупой и бессловесной покорности. Она живое воплощение гуманистического идеала человечности. Она не поступилась истиной даже тогда, когда ее собственное благополучие зависело от того, насколько она сумеет подольститься к отцу, дошедшему до крайнего неразумия в своем самообожании. Как светлый образ чистой человечности предстает она перед нами в начале трагедии, затем Корделия надолго исчезает из действия. Она первая жертва несправедливости, деспотизма, предстающая перед нами в трагедии. В несправедливости, которую совершил по отношению к ней Лир, символически воплощается сущность всей несправедливости вообще. Она символ страдания за истину. И Лир знает, что его самая великая вина — вина перед Корделией.

И вот Корделия является, чтобы спасти отца, пострадавшего от несправедливости. То, что она выше личных обид, делает ее облик еще более прекрасным. Врач Корделии берется излечить Лира. Он погружает его в глубокий сон. Пока Лир спит, играет музыка, которая своей гармонией восстанавливает расстроенную гармонию его духа. Когда Лир пробуждается, его безумие прошло. Но с ним произошла новая перемена. Он уже опять не голое двуногое существо, не бесприютный, который мечется без крова по степи. На нем богатые королевские одежды, его окружает множество людей, и опять, как некогда, все они ловят его взгляды, чтобы угадать его желания и тотчас же выполнить их. Он не может понять — то ли это сон, то ли он попал в рай, ибо не в состоянии больше поверить, что может быть светлое в жизни без мук и страданий: "Не надо вынимать меня из гроба…" (IV, 7).

Из всего, что он видит вокруг себя, больше всего поражает его Корделия, которую он принимает за "райский дух". Ему кажется невозможным, чтобы она простила его и вернулась к нему. Но это так! И тогда гордый Лир, тот Лир, которому казалось, что весь мир должен распластаться у его ног, опускается на колени перед дочерью. Он сознает свою вину перед ней и не может понять, почему она плачет.

Корделия, простившая отца и пришедшая ему на помощь, выражает дорогой для гуманиста Шекспира принцип милосердия. Но это не христианское милосердие, как уверяют некоторые из новейших толкователей трагедии, ибо Корделия не из тех, кто отвечает на зло безропотной покорностью. Она явилась, чтобы с оружием в руках восстановить справедливость, попранную ее старшими сестрами. Не христианская покорность злу, а воинствующий гуманизм воплощен в Корделии.

Однако — и в этом один из самых трагических мотивов пьесы — Корделии не суждено победить. Ее войско оказывается разбитым. Но мужество не покидает ее. Когда Лира и ее берут в плен, она со стоическим мужеством говорит отцу:

"Нет, мы не первые в людском роду,
Кто жаждал блага и попал в беду.
Из-за тебя, отец, я духом пала,
Сама бы я снесла удар, пожалуй" (V, 3).

Она даже способна шутить и с явной иронией спрашивает Лира: "Не повидать ли нам моих сестер?" При этом она имеет в виду, что можно было бы попросить у них снисхождения. Она это спрашивает не потому, что верит в их доброту, — их обращение с Лиром не оставляет у нее никаких сомнений относительно их способности к милосердию, — она проверяет Лира: осталась ли у него еще способность сопротивляться миру несправедливости и зла. Да, у Лира она осталась. Он отвечает четырехкратным: "Нет, нет, нет, нет!"

Корделия еще не знает, каким теперь стал ее отец. Этот новый Лир, прошедший через горнило страданий, познал, что самое главное для человека. Оно не в том "избытке", без которого он раньше не мыслил своей жизни. Самое главное для человека — не власть над другими людьми, не богатство, дающее возможность удовлетворять любые прихоти и капризы чувственности, главное — в душевном покое и не в мнимой, выражающейся громкими словами любви, а в чувстве неразрывной близости людей, стоящих выше всех мелочных тщеславных интересов. Лира не страшит темница, если в ней он будет с Корделией. Она, ее любовь, ее чистота, ее милосердие, ее безграничная человечность — вот что ему нужно, вот в чем высшее счастье жизни. И этим убеждением проникнуты слова, с которыми он обращается к Корделии:

"Пускай нас отведут скорей в темницу.
Там мы, как птицы в клетке, будем петь…" (V, 3).

Когда-то Лир отрекся от власти, на самом деле не думая отрекаться от нее. Он долго возмущался и тяжело переживал то, что власть над другими ему более недоступна. Он не сразу мог привыкнуть к своему новому положению. Но теперь тот мир стал для него навсегда чужим. Он в него не вернется, его душа полна презрения к власть имущим, к их бесчеловечным распрям. Пусть они думают, что, взяв Лира и Корделию в плен, одержали над ними победу. Он счастлив с ней и без трона и без власти (V, 3). Корделия плачет, слушая его речи, но то не слезы горя и бессилия, а слезы умиления при виде преображенного Лира. Впрочем, он, кажется, не понимает причины ее слез. Ему кажется что это проявление ее слабости, и он утешает ее.

Ужасны были те испытания, через которые прошел Лир, дорогой ценой купил он стоическое спокойствие по отношению к бедам, обрушившимся на него. Ему кажется, что не осталось ничего, что могло бы теперь разрушить ту новую гармонию духа, которую он обрел, когда к нему вернулась Корделия. Но Лира ждет еще одно, самое страшное, самое трагическое испытание, потому что прежние испытания расшатывали его заблуждения, а то испытание, которое придет, будет ударом по истине, обретенной им ценой стольких мук.

Здесь в судьбу Лира и Корделии вмешивается, злой дух трагедии Эдмонд. Он знает, что, даже пленные, они опасны, и решает уничтожить их. Он отдает распоряжение покончить с ними в тюрьме. Потом, когда брат побеждает в поединке и Эдмонд сознает, что его жизнь уходит, в последний миг, "своей природе вопреки", он хочет сделать добро и спасти Корделию и Лира, которых перед этим приказал умертвить. Но его раскаяние приходит слишком поздно: Корделию успели повесить. Ее вынимают из петли, и перед нами появляется Лир, который несет на руках мертвую Корделию. Мы помним, как гремел его гневный голос, когда он думал, что с потерей королевства потерял все. Потом он узнал, что в тот раз он не потерял ничего. Потерял он теперь, когда погибла Корделия. Снова горе и безумие охватывают его:

"Вопите, войте, войте! Вы из камня!
Мне ваши бы глаза и языки —
Твердь рухнула б!.. Она ушла навеки…" (V, 3).

Зачем нужна жизнь, если такое прекрасное существо, как Корделия, мертва:

"Мою
Бедняжку удавили! Нет, не дышит!
Коню, собаке, крысе можно жить,
Но не тебе! Тебя навек не стало…" (V, 3).

Чаша страданий Лира переполнилась. Прийти ценой стольких испытаний к познанию того, что человеку нужно, и затем потерять обретенное — выше этого мучения не бывает. Это самая страшная из трагедий. До последнего дыхания Лиру все же кажется, что, может быть, Корделия не умерла, он еще надеется на то, что в ней сохранилась жизнь. Потрясенный, смотрит он на ее губы — не вырвется ли из них вздох. Но губы Корделии не шевелятся. Он так смотрит на них, потому что из этих уст он впервые в жизни услышал правду, которой не хотел верить в своем высокомерном заблуждении, и теперь он еще раз ждет, чтобы уста истины ответили ему. Но они немы. Жизнь ушла из них. И с этим уходит жизнь из многострадального Лира.

Эдгар думает, что Лир лишился чувств, и пытается привести его в себя, но Кент останавливает его:

"Не мучь. Оставь
В покое дух его. Пусть он отходит.
Кем надо быть, чтоб вздергивать опять
Его на дыбу жизни для мучений?" (V, 3).

Трагедия закончена. Кровавому хаосу пришел конец. В нем было много жертв. Погибли все, кто, презрев человечность в погоне за мнимыми жизненными благами, причиняли страдания и истребляли стоявших на их пути. Пали Корнуэл, Гонерилья, Регана, Эдмонд, но погибли также Глостер, Корделия и Лир. Это та высшая мера справедливости, которая доступна трагедии. Погибают невинные и виновные. Но уравновешивает ли гибель тысяч Гонерилий и Реган гибель одной Корделии? И зачем человеку страдать так много и так сильно, как страдал Лир, если в конце концов он все равно теряет все лучшее, ради чего стоило терпеть пытку жизни?

Таковы те трагические вопросы, которыми завершается драма. Ответа на них она не дает. Но Шекспир, познавший и раскрывший нам самые большие глубины страданий, не хочет расстаться с нами, оставив нас без проблеска надежды. Последние слова трагедии проникнуты глубокой скорбью, но в них звучит и мужество:

"Какой тоской душа ни сражена,
Быть стойким заставляют времена.
Все вынес старый, тверд и несгибаем.
Мы, юные, того не испытаем".

Опять не христианским долготерпением, а стоическим мужеством веет на нас. Мы приобщились к духу трагедии. Иным кажется, что для моральной полноценности Шекспиру необходимо еще приписать здесь убеждение, что жизнь не бессмысленна, как не бессмысленны и страдания. Поэтому ищут вины не только у Лира, но даже у Корделии. На Лире безусловно вина есть, но не перекрывается ли его вина мерой страданий, выпавших на его долю? Во всяком случае, Корделия умирает безвинной, и ничто в мире не оправдает ее гибели.

Трагедии создаются не для утешения. Они возникают из сознания глубочайших противоречий жизни. Не примирить с ними, а осознать их хочет художник. И нас он ставит перед ними со всей беспощадностью, обнажая правду о страшных сторонах жизни. Нужно обладать великим мужеством, чтобы посмотреть этой правде в лицо так, как смотрел Шекспир. Не примирить с трагизмом жизни хотел он, а вызвать возмущение злом и несправедливостью, обрекающими людей на страдания.

А. Аникст

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ "КОРОЛЯ ЛИРА"

1

Грубый скиф или дикарь, который пожирает свое потомство… — Геродот рассказывает об обычае древних скифов съедать своих престарелых родителей и дедов, но не детей.

2

Не суйся меж драконом и яростью его — в смысле: и предметом его ярости.

3

…даю вам разделить мою корону. — В тексте — coronet, уменьшительное от crown — корона. Критики обратили внимание на то, что Лир отдает дочерям лишь "малую", то есть герцогскую корону, и предположили, что "большую" корону, как эмблему суверенной власти, он решил сохранить для себя. Была высказана остроумная догадка, что эту малую корону Лир первоначально намеревался отдать Корделии, чтобы выделить ее среди сестер, и что в этом заключался его "тайный замысел".

4

Том из Бедлама. — После закрытия монастырей в Англии (XVI в.) в бывшем Вифлеемском (Bethleem, сокращ. Bedlam) монастыре в Лондоне был устроен сумасшедший дом. Хронических больных переставали "лечить" (то есть сажать на цепь, лить воду на голову и проч.) и отпускали на все четыре стороны, разрешая им бродить по всей стране, выпрашивая милостыню. Народ прозвал их Toms of Bedlam.

5

Если бы я взял монополию на глупость… — При Иакове I раздача торговых монополий частным компаниям и отдельным лицам (особенно из числа придворных) достигла размеров, которые вызвали всеобщее недовольство и неоднократные протесты со стороны парламента.

6

В том мало смеху… — Высказывалось предположение, что эти строки, представляющие собой прямое обращение шута к публике, были первоначально импровизацией актера, исполнявшего эту роль, и лишь позже были включены в текст пьесы.

7

…разошлем по всей стране его изображенье. — Во времена Шекспира такой способ поимки преступников уже применялся.

8

Мальчик мой. — В подлиннике Глостер называет Эдмонда loyal and natural, то есть своим верным и "естественным" сыном. Второй эпитет содержит два смысла: "натуральный" (в противоположность "законному" сыну Эдгару) и "любящий", "сердечный" (в противоположность "бессердечному" Эдгару).

9

…крестник моего отца… — Один из типичных анахронизмов Шекспира.

10

Если б ты попался мне в Липсберийском загоне… — Так как местности под названием Липсбери не существует, то полагают, что это либо искажение названия Финсбери, загон которого был весьма известен, либо просто шуточный образ: Lipsbyry может быть переведен как "город губ" (lip — губа); в таком случае "Липсберийский загон" означает "рот". Кент хочет сказать: "Попадись ты мне на зубок".

11

…портной смастерил тебя. — То есть "ты обязан сходством с человеком только платью, сшитому портным".

12

…ижица, лишняя буква в азбуке! — В подлиннике — Z (zed), которое считалось грамматиками того времени "лишней" буквой, поскольку передаваемый ею звук может быть изображен с помощью буквы S.

13

Попался б ты мне, гусь… — Сравнение с гусем подсказано смехом (гоготанием) Освальда.

14

…столько огорчений от дочерей, что в год не сочтешь. — В подлиннике каламбур: dolour (скорбь, печаль) и dollar (доллар).

15

Надо отдать тебя в ученье к муравью. — Эта тирада шута — ответ на первый вопрос Кента. Иронический смысл ее: "если ты не знаешь, почему при короле нет свиты, то ты не знаешь и следующих простых истин". Пример муравья показывает, что состоявшие при Лире слуги знали, когда можно было от него поживиться: в пору его благополучия, а не в пору зимних невзгод.

16

…святая вода светского общенья в сухом доме… — В подлиннике — court holy-water — священная вода, которой кропили при дворе. Выражение это стало провербиальным (в смысле "придворная лесть").

17

У кого ума крупица… — Этот куплет — вариант песенки, которою Фесте завершает "Двенадцатую ночь"; рефрен "И дождь, и град…" — в оригинале тот же.

18

Мерлин — в легендах о короле Артуре волшебник и прорицатель, живший, по преданию, в конце V и начале VI в. н. э. Лир, согласно Холиншеду, жил в IX в. до н. э.

19

В терновнике северный ветер свистит… — Думают, что эта строка — неточная цитата из какой-то старинной баллады.

20

Черт подкладывал Тому ножи под подушку… — Проделки беса, подсовывающего орудия самоубийства и т. п., упоминаются в книге Харснета "Обличение отменных папистских плутней", где приводятся показания человека, которого священники уверяли, будто он одержим бесом.

21

Бес Флибертиджиббет — один из бесов, упоминаемых у Харснета.

22

Витольд. — Святой, который считался защитником от кошмаров ("Map"), насылаемых нечистой силой, которая заклиналась его именем.

23

Но лишь мышей и крыс… — по-видимому, отрывок из песни.

24

Смолкин, Модо и Мего. — Называемые Эдгаром имена бесов, иногда с незначительными звуковыми изменениями, встречаются у Харснета, но не являются его изобретением. Некоторые из них могли быть известны Шекспиру из фольклора и из современной ему демонологии.

25

Наехал на черную башню Роланд… — Отрывок из старинной баллады, содержание которой, по-видимому, одна из ранних версий сказки о Джеке, сокрушителе великанов.

26

Фратеретто — одно из имен бесов.

27

Нерон промышляет рыбачеством. — Предполагают, что это упоминание Нерона подсказано Шекспиру Рабле (английский перевод "Гаргантюа" появился в 1592 г.); см. "Гаргантюа", книга II, гл. 30, где Эпистемон рассказывает о времяпрепровождении в царстве мрака великих грешников мира сего. Но у Рабле Нерон играет на флейте, а на удочку ловит (и не рыб, а лягушек) император Траян.

28

Плыви ко мне, Бесси, через ручей. — Эдгар начинает, а шут подхватывает отрывок из старинной английской баллады.

29

Не спи, пастух… — тоже отрывок из баллады..

30

Мрр, мрр! Это кошка — серая. — Неясно, новое ли это название беса или принятое в английском языке подражание мурлыкающему коту (русское "мурр").

31

Держи! — Имеется в виду Гонерилья, которая, по предположению Лира, убежала, пока он обращался к Регане ("А вот другая"), ибо как явствует из дальнейшего, Регану он продолжает видеть перед собою.

32

…стал сухим твой рог… — Юродивые, бродя по дорогам, носили с собой рог, в который они трубили, возвещая о своем прибытии. Будучи закупорен, этот рог служил им сосудом, который наполнялся милостыней. Возможно, что эта фраза Эдгара имеете иносказательный смысл, а именно — что он не может больше выдержать принятой на себя роли.

33

Вы скажете, что это персидский наряд. — То есть одеяние, отличающееся восточной роскошью.

34

А я лягу спать в полдень. — Эти слова шута, будучи естественным ответом на замечание Лира: "Ужинать мы будем утром", представляет собой жестокую в данной ситуации шутку — картину ночного кутежа. Однако некоторые комментаторы находят в реплике шута еще другой, скрытый смысл. Дело в том, что это последние его слова; даже в окончании этой сцены он безмолвствует и после обращенных к нему слов Глостера: "Не стой без дела" — помогает унести Лира и больше на сцене не появляется. Отсюда возможность понять его слова как извещение о предстоящем исчезновении его — не из жизни (как без всякого основания думают некоторые критики, стремящиеся его "похоронить"), а из пьесы, где с возвращением к Лиру разума гротескно обличительные функции шута на самом деле прекращаются.

35

Какая шляпа славная! — Этот возглас, прерывающий "проповедь" Лира и уводящий его мысли в другую сторону, комментаторы обычно объясняют тем, что Лир, став в позу проповедника, держит перед собой шляпу. Но возможно и другое объяснение: в своем бредовом состоянии Лир внезапно замечает войлочную шляпу Эдгара и продолжает говорить, указывая на нее.

36

Проходи, господин хороший… — И здесь, и в двух следующих репликах Эдгар, прикидываясь простым крестьянином, в подлиннике говорит на соммерсетском диалекте.

37

Какой тоской душа ни сражена… — Во всех кварто последняя реплика пьесы вложена в уста герцога Альбанского, но мы, следуя фолио, приписываем ее Эдгару в соответствии с одной из ведущих мыслей пьесы — что будущее принадлежит молодому поколению, и поэтому последнее слово произносит его представитель.

38

Н.А. Добролюбов, Собр. соч. в трех томах, т.2, М., 1952, стр. 197.

39

Н.А. Добролюбов, Собр. соч. в трех томах, т.2, М., 1952, стр. 198.

40

Н.А. Добролюбов, Собр. соч. в трех томах, т.2, М., 1952, стр. 198.

А. Смирнов

Уильям Шекспир
Макбет

William Shakespeare. Macbeth

Действующие лица

Дункан, король Шотландский.

Малькольм, Дональбайн — его сыновья.

Макбет, Банко — полководцы Дункана.

Макдуф, Ленокс, Росс, Ментис, Ангус, Кэтнес — шотландские вельможи.

Флиенс, сын Банко.

Сивард, граф Нортемберлендский, английский полководец.

Молодой Сивард, его сын.

Сейтон, приближенный Макбета.

Сын Макдуфа.

Английский врач.

Шотландский врач.

Сержант.

Привратник.

Старик.

Леди Макбет.

Леди Макдуф.

Придворная дама из свиты леди Макбет.

Геката.

Три ведьмы.

Дух Банко и другие призраки.

Лорды, дворяне, офицеры, солдаты, убийцы, слуги и гонцы.

1

Место действия — Шотландия, Англия.

Акт I

Сцена 1

Пустошь. Гроза.

Входят три ведьмы.

Первая ведьма

Когда при молниях, под гром

Мы в дождь сойдемся вновь втроем?

Вторая ведьма

Как только завершится бой

Победой стороны одной.

Третья ведьма

Перед вечернею зарей.

Первая ведьма

Где встреча?

Вторая ведьма

В вересках.

Третья ведьма

До тьмы

Макбета там увидим мы.

Первая ведьма

Кот мяукнул. — Нам пора!

Все ведьмы

(вместе)

Жаба укнула.2 — Летим!

Грань меж добром и злом, сотрись.

Сквозь пар гнилой помчимся ввысь.

(Исчезают.)

СЦЕНА 2

Лагерь под Форресом.3

За сценой шум битвы.

Входят король Дункан, Малькольм, Дональбайн, Ленокс; навстречу им — окровавленный сержант.

Дункан

Кто это весь в крови? Судя по виду,

Он может рассказать о ходе боя

С мятежниками.

Малькольм

Это тот сержант,

Чьей доблести спасением от плена

Обязан я. — Привет, мой храбрый друг!

Король желает знать, за кем был верх,

Когда ты с поля уходил.

Сержант

Неясно.

Как два пловца сцепившихся, друг друга

Враги сковали. Бешеный Макдональд,

Крамольник истый, ибо от рожденья

Гнуснейшие пороки в нем гнездятся,

На западе по островам себе

Навербовал ирландскую пехоту,

И за злодеем, распре улыбаясь,

Пошла Фортуна-шлюха. Но напрасно!

Ей вопреки, питомец бранной славы,

Храбрец Макбет (он стоит этих прозвищ!),

Себе дорогу прорубая сталью,

Дымящейся возмездием кровавым,

Изменнику предстал.

Он рук ему не жал, с ним не прощался,

Но туловище пополам рассек,

А голову воткнул на шест над башней.

Дункан

О доблестный кузен! Вассал достойный!

Сержант

Но как порою солнце, восходя,

Несет с собою шторм судам на гибель,

Так и для нас источником беды

Стал ключ отрады. Знай, король Шотландский:

Едва лишь правда с доблестью в союзе

Погнали вспять ирландцев легконогих,

Король Норвежский, миг сочтя удобным,

Рать свежую в нетронутых доспехах

На нас повел.

Дункан

И дрогнули пред ним

Макбет и Банко, полководцы наши?

Сержант

Не больше, чем пред воробьем орлы

И львы пред зайцем. Говоря по правде,

Они, как пушки, чей заряд удвоен,4

Ответили врагу двойным ударом.

Хотелось ли им кровью жгучих ран

Омыться иль воздвигнуть вновь Голгофу,

Не знаю… Но во мне иссякли силы.

Я слабну. Рана к помощи взывает.

Дункан

Она, как речь твоя, тебе пристала:

В обеих дышит честь. — Скорей врача!

Сержанта уводят.

Кто к нам идет?

Малькольм

Почтенный Росский тан5.

Входит Росс.

Ленокс

Его глаза поспешность обличают,

Он, видно, прибыл с необычной вестью.

Росс

Бог короля храни!

Дункан

Откуда ты,

Достойный тан?

Росс

Мой государь, из Файфа,

Где пленные норвежские знамена

Твоих бойцов прохладой овевают.

Король Норвежский, вождь несметных полчищ,

И с ним Кавдорский тан, предатель низкий,

Ударили на нас. И длился бой,

Пока, Макбет, возлюбленный Беллоны6,

Испытанной броней себя прикрыв,

Грудь с грудью, меч к мечу, в единоборстве

Не выбил из Норвежца спесь. Короче,

Разгромлен враг.

Дункан

Великая удача!

Росс

Свенон,

Король Норвежский, мира запросил,

Но, прежде чем предать земле убитых,

Ему пришлось на островке Сент-Кольм

Нам десять тысяч долларов вручить.

Дункан

Кавдорский тан нам больше не изменит.

Ступай, вели покончить со смутьяном.

Макбета же поздравь Кавдорским таном.

Росс

Исполню все со рвеньем.

Дункан

Вознес Макбета он своим паденьем.

Все уходят.

СЦЕНА 3

Степь, заросшая вереском. Гром.

Входят три ведьмы.

Первая ведьма

Сестра, ты где была?

Вторая ведьма

Свиней травила.

Третья ведьма

А ты сама, сестра?

Первая ведьма

У шкиперши. Набрала та каштанов —

Щелк, щелк да щелк. Я говорю ей: "Дай-ка",

А дрянь-толстуха в крик: "Бесовка, сгинь!"

Ушел на "Тигре" муж ее в Алеппо,

Но я на сетке решета

В обличье крысы без хвоста7

Помчусь вослед, вослед, вослед.

Вторая ведьма

Я ветер свой тебе дарю.

Первая ведьма

Сестра, благодарю.

Третья ведьма

Возьми себе и мой.

Первая ведьма

Прочие — и так со мной.

Как бы ни был шкипер смел,

Сколько б румпель ни вертел,

Не уйти от них.

Словно сено, иссушен,

Позабудет он про сон,

Мыкаясь и ночь и день,

Неприкаянный, как тень.

Так ему и плыть отсель

Трижды двадцать семь недель.

Хоть корабль не пропадет,

Но разбитым в порт придет.

Гляньте-ка!

Вторая ведьма

Что у тебя?

Первая ведьма

Палец. Лоцман вел судно,

А потом пошел на дно.

За сценой барабан.

Третья ведьма

Барабан стучит!

К королю Макбет спешит.

Все

Сестры, мчимся чередой

Над землей и над водой.

Пусть замкнет волшебный круг

Трижды каждая из нас:

Трижды по три — девять раз.

Стой! Заклятье свершено.

Входят Макбет и Банко.

Макбет

Бывал ли день ужасней и славнее?

Банко

Эй, далеко ль до Форреса? — Кто эти

Иссохшие и дикие созданья?

Нет на земле таких, хотя на ней

Они стоят. — Вы люди или духи?

Вам мой вопрос понятен? Да, как будто,

Раз вы прижали заскорузлый палец

К сухим губам. Я б счел вас за старух,

Не будь у вас бород.

Макбет

Ответьте: кто вы?

Первая ведьма

Да славится Макбет, Гламисский тан!

Вторая ведьма

Да славится Макбет, Кавдорский тан!

Третья ведьма

Да славится Макбет, король грядущий!

Банко

Макбет, ты вздрогнул? Неужель боишься

Их сладких слов? — Сознайтесь, правды ради,

Вы — призраки иль существа живые?

От вас мой друг услышал в знак привета

Свой титул, обещанье чести новой

И предсказанье царственных надежд.

Взволнован он. Но что ж со мной вы немы?

Коль вы способны, сев времен провидя,

Сказать, чьи семена взойдут, чьи — нет,

Судьбу и мне откройте — мне, кому

Ваш гнев не страшен, ваших благ не нужно.

Первая ведьма

Славься!

Вторая ведьма

Славься!

Третья ведьма

Славься!

Первая ведьма

Ты ниже, чем Макбет, но выше.

Вторая ведьма

Несчастней ты, зато счастливей.

Третья ведьма

Ты не король, но королей родишь.

Да славятся равно Макбет и Банко!

Первая ведьма

Да славятся и Банко и Макбет!

Макбет

Вещуньи, вы еще не все сказали.

Я — Гламис, раз отец мой Синел умер,

Но я не Кавдор, ибо тан Кавдорский

Живет и благоденствует. А стать

Шотландским королем мне вряд ли легче,

Чем Кавдором. Откуда почерпнули

Вы мысли столь нелепые? К чему

Приветом вещим в выжженной степи

Вы нас остановили? Отвечайте.

Ведьмы исчезают.

Банко

То — пузыри, которые рождает

Земля, как и вода. Но где ж они?

Макбет

Развеял воздух, словно ветер вздохи,

Их плотские обличия. А жаль.

Банко

Да вправду ли мы их с тобой видали?

Не пьяного ли мы поели корня,

Который разум нам сковал?

Макбет

В потомстве,

По смерти ты — король!

Банко

А ты — при жизни!

Макбет

Равно как и Кавдорский тан. Не так ли?

Банко

Дословно так. — Но кто это идет?

Входят Росс и Ангус.

Росс

Макбет, король был счастлив получить

Весть о твоем неслыханном успехе.

Когда читал он, как в единоборстве

Ты одолел смутьяна, похвала

Боролась в нем с безмолвным удивленьем.

И весь остаток дня, когда Дункан

Узнал, как ты прорвал ряды норвежцев

Без страха пред видениями смерти,

Которые и вызвал сам, гонцы

К нему летели градом с поля боя,

И повергали все к ступеням трона

Хвалу тебе, его оплот.

Ангус

Монарх

Тебя благодарит и через нас

Зовет к себе. Награда ж будет после.

Росс

В залог ее и почестей дальнейших

Он мне велел тебя Кавдорским таном

Поздравить. Славься в новом сане, тан!

Он — твой!

Банко

(в сторону)

Ужель сам черт правдив порою?

Макбет

Но Кавдор жив. Зачем в чужое платье

Меня рядить?8

Ангус

Хоть тот, кто был им, жив,

Но тяготеет приговор над ним,

И с жизнью он расстанется. Не знаю,

В союз ли явный он вступил с Норвежцем,

Иль тайно помогал бунтовщику,

Иль заодно с тем и с другим отчизну

Хотел сгубить. Но он изобличен,

Сознался в государственной измене

И пал.

Макбет

(в сторону)

Я тан Гламисский, тан Кавдорский,

Затем — король.

(Россу и Ангусу.)

За труд спасибо вам.

(Тихо, к Банко.)

Ну, веришь ты, что трон твои потомки

Займут, раз те, кем Кавдором я назван,

Им предрекли венец?

Банко

(тихо, Макбету)

Остерегайся

Об этом помнить, чтоб не возжелать

Престола вслед за Кавдором. Мне страшно:

Нередко, чтобы ввергнуть нас в беду,

Орудья тьмы предсказывают правду

И честностью прельщают в пустяках,

Чтоб обмануть тем легче в важном деле. —

Друзья, на, пару слов.

(Тихо разговаривает с Россом и Ангусом.)

Макбет

(в сторону)

Уже сбылись

Два предвещанья — два пролога к драме

Монаршей власти.

(Россу и Ангусу.)

Господа, спасибо.

(В сторону.)

Быть ни добром, ни злом не может этот

Призыв потусторонний. Будь он злом,

Он не послал бы мне залог успеха,

Начавшись правдой. Я Кавдорский тан.

Будь он добром, он не внушил бы мне

Мысль, от которой волосы поднялись

И бьет, на зло природе спрыгнув с места,

О ребра сердце. Вымышленный страх

Всегда сильней, чем подлинный, пугает.

Я лишь подумал об убийстве этом,

И вот уж призрак душу мне потряс,

Ум подавил предчувствием и свел

Всю жизнь к пустой мечте.

Банко

Как он взволнован!

Макбет

(в сторону)

Пускай судьба, мне посулив венец,

Сама меня венчает.

Банко

В новом сане

Ему, как в неразношенной одежде,

Неловко. Он смутился.

Макбет

(в сторону)

Будь что будь!

Мы время вспять не властны повернуть.

Банко

Достойный тан, мы заждались тебя.

Макбет

Прошу простить. Ушел в воспоминанья

Мой утомленный мозг. Друзья, ваш труд

Я в книгу сердца внес, чтоб ежедневно

Читать о нем. Идемте к королю.

(Тихо, к Банко.)

Обдумай все, что здесь произошло,

И мы потом по зрелом размышленье

Поговорим об этом откровенно.

Банко

(тихо, Макбету)

Охотно.

Макбет

(тихо, к Банко)

А пока молчи. — Идем!

Уходят.

СЦЕНА 4

Форрес. Дворец.

Трубы.

Входят Дункан, Малькольм, Дональбайн, Ленокс и свита.

Дункан

Казнен ли Кавдор? Иль посланцы наши

Еще не возвратились?

Малькольм

Государь,

Они еще не прибыли, но мне

Сказал один из очевидцев казни,

Что тан в измене полностью сознался,

Молил вас о прощенье и глубоко

Раскаивался. Он простился с жизнью

Достойнее, чем жил. Он принял смерть

Так, словно долго смерть встречать учился, —

Отбросив, как безделицу пустую,

Ценнейшее из благ земных.

Дункан

Мы, люди,

Читать по лицам мысли не умеем:

Ведь в благородство этого вассала

Я верил слепо.

Входят Макбет, Банко, Росс и Ангус.

Мой кузен достойный!

На мне еще лежит тяжелый грех —

Неблагодарность. За твоим полетом

Крылам моей награды не угнаться.

Такое ты свершил, что я, бессильный

Признательность с заслугой соразмерить,

Скажу одно: любое воздаянье

Безмерно ниже, чем твои деянья.

Макбет

В себе уже содержит верность долгу

Свою награду. Дело короля —

От нас, сынов и слуг его престола,

Услуги принимать, а наше — печься

О том, чтобы снискать любовь и честь

У государя.

Дункан

Будь желанным гостем!

Начав тебя растить, я постараюсь,

Чтоб ты расцвел. — Мой благородный Банко,

Ты нам не меньше послужил, и это

Да будет всем известно. Дай мне к сердцу

Тебя прижать.

Банко

Коль я созрею в нем,

За вами жатва.

Дункан

Я так полон счастья,

Что тщится скрыть оно избыток свой

Росою горя. — Дети, братья, таны, —

Все вы, чье место — рядом с троном, знайте,

Что призван нам наследовать отныне

Наш первенец Малькольм и мы его

В сан принца Кемберлендского возводим.9

Но не один он будет честью взыскан:

Отличья воссияют, словно звезды,

На всех достойных. В Инвернес к Макбету

Мы едем, чтобы дружбу с ним скрепить.

Макбет

Мне в тягость — отдыхать от службы вам,

Я должен сам туда гонцом помчаться,

Чтоб слух жены порадовать известьем

О том, кто едет к нам.

Дункан

Мой честный Кавдор!

Макбет

(в сторону)

Принц Кемберлендский — вот она, преграда!

Иль пасть, иль сокрушить ее мне надо!

О звезды, с неба не струите света10

Во мрак бездонный замыслов Макбета!

Померкни, взор мой, раз тебя страшит

То, что рука любой ценой свершит!

(Уходит.)

Дункан

Да, добрый Банко, в нем отваги столько,

Что похвала ему — услада, пир

Для уст моих. Последуем за тем,

Кто так спешит, чтоб нас принять с почетом.

Какой бесценный родственник и друг!

Трубы. Все уходят.

СЦЕНА 5

Инвернес. Замок Макбета.

Входит леди Макбет, читая письмо.

Леди Макбет

"Я повстречал их в день моего торжества и вскоре достоверно убедился, что знание их превосходит человеческое. Я воспылал желанием расспросить их подробнее, но они превратились в воздух и растаяли в нем. Я еще не опомнился, как уж посланцы короля явились поздравить меня с Кавдорским танством, титулом, которым почтили меня до того вещие сестры, предсказавшие мне даже нечто большее словами: "Да славится Макбет, грядущий король!" Я почел долгом известить об этом тебя, дражайшая сопричастница моего величия, чтобы ты не лишилась своей доли радости, не ведая о том, какое величие тебе уготовано. Запечатлей все это в сердце, а пока прощай".

Да, Гламис ты, и Кавдор ты, и станешь

Тем, что тебе предсказано. И все же

Боюсь я, что тебе, кто от природы

Молочной незлобивостью вспоен,

Кратчайший путь не выбрать. Ты стремишься

К величью, властолюбья ты не чужд,

Но брезгуешь его слугой — злодейством.

Ты хочешь быть в чести, оставшись чистым,

Играя честно, выиграть обманом.

Ты слышишь зов: "Сверши — и все твое!"

И страх свершить в тебе сильней желанья

Не совершать. Спеши сюда. Я в уши

Волью тебе свой дух и языком

Смету преграды на пути к короне,

Которой рок и неземные силы

Тебя уже венчали.

Входит слуга.

Ну, что скажешь?

Слуга

Король здесь будет к ночи.

Леди Макбет

Ты рехнулся!

Ведь с ним твой господин, а тот давно бы

Предупредил меня, будь это так.

Слуга

Но это так. Наш тан уже в дороге.

Он к вам вперед отправил скорохода.

Тот обогнал его, но так задохся,

Что еле говорит.

Леди Макбет

Займись-ка им.

Принес он новость важную.

Слуга уходит.

Охрип.

Прокаркав со стены о злополучном

Прибытии Дункана, даже ворон.

Ко мне, о духи смерти! Измените

Мой пол. Меня от головы до пят

Злодейством напитайте. Кровь мою

Сгустите. Вход для жалости закройте,

Чтоб голосом раскаянья природа

Мою решимость не поколебала.

Припав к моим сосцам, не молоко,

А желчь из них высасывайте жадно,

Невидимые демоны убийства,

Где б злу вы ни служили. Ночь глухая,

Спустись, себя окутав адским дымом,

Чтоб нож не видел наносимых ран,

Чтоб небо, глянув сквозь просветы мрака,

Не возопило: "Стой!"

Входит Макбет.

Великий Гламис,

Победный Кавдор и король грядущий!

Была я над безвестным настоящим

Твоим письмом вознесена и ныне

Лишь будущим живу.

Макбет

Любовь моя,

Дункан приедет к ночи.

Леди Макбет

А когда

Уедет?..

Макбет

Завтра поутру.

Леди Макбет

Вовеки

Не будет утра для такого "завтра"!

Мой тан, лицом ты схож со страшной книгой,

А книгу прочитать легко. Ты должен,

Всех обмануть желая, стать, как все:

Придать любезность взорам, жестам, речи,

Цветком невинным выглядеть и быть

Змеей под ним. Прими радушно гостя

И положись всецело на меня

В великом деле предстоящей ночи,

Чтоб наслаждаться властью и венцом

Все дни и ночи мы могли потом.

Макбет

Об этом — после.

Леди Макбет

Будь лишь ликом ясен:

Кто мрачен, тот всем кажется опасен.

А прочее я на себя беру.

Уходят.

СЦЕНА 6

Перед замком Макбета.

Трубы и факелы.

Входят Дункан, Малькольм, Дональбайн, Банко, Ленокс, Макдуф, Росс, Ангус и свита.

Дункан

Стоит в приятном месте этот замок.

Здесь даже воздух нежит наши чувства —

Так легок он и ласков.

Банко

Летний гость,

Стриж, обитатель храмовых карнизов,

Ручается присутствием своим,

Что небеса здесь миром дышат. В зданье

Нет уголка иль выступа стены,

Где б он не свил висячего жилища;

А я заметил: стриж гнездиться любит

Лишь там, где воздух чист.

Входит леди Макбет.

Дункан

Вот и хозяйка!

Любовь, пусть даже в тягость нам она,

Мы с благодарным чувством принимаем.

Итак, благодарите нас и бога

За тяготы и труд.

Леди Макбет

Услуги наши,

Хотя б их было дважды вдвое больше,

Ничто в сравненье с той великой честью,

Которой удостоил нас монарх,

Войдя в наш дом. За милости былые

И новые мы вечно будем бога

Молить о вас.

Дункан

А где же тан Кавдорский?

Чтоб первыми прибыть, мы по пятам

За ним гнались. Но он ездок отменный.

Его к тому же шпорила любовь.

И мы отстали. Милая хозяйка,

Мы — ваши гости.

Леди Макбет

Мы как ваши слуги

Себя, свое добро и слуг своих

Считаем вашим полным достояньем

И вам вручаем.

Дункан

Дайте вашу руку.

К хозяину идем. Он нам угоден

И будет нами отличен и впредь.

Прошу вас, госпожа.

Уходят.

СЦЕНА 7

Замок Макбета.

Трубы и факелы.

По сцене проходят кравчий и слуги с блюдами и посудой.

Затем входит Макбет.

Макбет

О, будь конец всему концом, все кончить

Могли б мы разом. Если б злодеянье,

Все следствия предусмотрев, всегда

Вело к успеху и одним ударом

Все разрешало здесь — хотя бы здесь,

На отмели в безбрежном море лет,

Кто стал бы думать о грядущей жизни?

Но ждет нас суд уже и в этом мире.

Урок кровавый падает обратно

На голову учителя. Возмездье

Рукой бесстрастной чашу с нашим ядом

Подносит нам же… Под двойной охраной

Король здесь пребывает: я обязан

Как родственник и подданный его

Защитой быть ему и как хозяин —

Путь преградить убийце, а не нож

На гостя заносить. К тому же правил

Дункан так мягко, был в высоком сане

Так чист, что добродетели его,

Как ангелы господни, вострубят

К отмщению за смертный грех убийства

И состраданье, как нагой младенец,11

Несомый ветром, или херувим

На скакуне незримом и воздушном,

Пахнет ужасной вестью всем в глаза,

И бурю ливень слез прибьет к земле.

Решимость мне пришпорить нечем: тщится

Вскочить в седло напрасно честолюбье

И набок валится.

Входит леди Макбет.

Ну, что там слышно?

Леди Макбет

Он ужинать кончает. Ты зачем

Ушел?

Макбет

Меня он спрашивал?

Леди Макбет

Конечно.

Макбет

Оставим это дело. Он меня

Так отличил, что я в глазах народа

Облекся золотым нарядом славы.

Хочу пощеголять я в новом платье,

А не бросать его.

Леди Макбет

Ужель была

Пьяна твоя надежда, а теперь

Проспалась и, позеленев, взирает

На прежнюю решительность? Отныне

Я и любовь твою ценю не выше.

Иль ты боишься быть в делах таким же,

Как и в мечтах? Иль хочешь обладать

Тем, что считаешь высшим благом жизни,

И жить в сознанье трусости своей?

Иль, как у бедной кошки в поговорке12

Твое "хочу" слабей "не смею"?

Макбет

Будет!

Я смею все, что смеет человек,

И только зверь на большее способен.

Леди Макбет

Но разве зверь тебе твой план внушил?13

Его задумав, был ты человеком

И больше был бы им, когда б посмел

Стать большим, чем ты был. Удобный случай

Ты сам себе хотел создать, и вот,

Когда он сам собою наступил,

Ты отступаешь. Я кормила грудью

И знаю: сладко обнимать младенца,

Когда к тебе он тянется с улыбкой.

Но я бы, из его беззубых десен

Сосец мой вырвав, голову ему

Сама разбила, поклянись я так,

Как ты.

Макбет

А вдруг не выйдет?..

Леди Макбет

Что не выйдет?

Лишь натяни решимость, как струну, —

И выйдет все. Едва Дункан уснет

(Что будет скоро: он устал с дороги),

Я подпою вином и крепкой брагой

Обоих слуг его, чтоб стала память,

Привратница в дворце рассудка, паром,

А сам рассудок — перегонным кубом.14

Когда же их огрузшие тела

Двум трупам уподобит свинский сон,

Мы с беззащитным королем поступим

Как захотим, свалив на пьяниц-слуг

Ответственность за наше преступленье.

Макбет

Лишь сыновей рожай. Должна творить

Твоя неукротимая природа

Одних мужей. Кто сможет усомниться

В виновности уснувших слуг, чьи руки

Мы кровью вымажем и чьи кинжалы

Мы пустим в ход?

Леди Макбет

Никто. Нам все поверят,

Тем более что мы поднимем плач

Над мертвым телом.

Макбет

Я решенье принял,

Напрягся и готов на страшный шаг.

Идем к гостям и будем веселиться.

Пусть ложь сердец прикроют ложью лица.

Уходят.

АКТ II

СЦЕНА 1

Инвернес. Двор замка Макбета.

Входит Банко; впереди него — Флиенс с факелом.

Банко

Который час, мой мальчик?

Флиенс

Месяц сел,

Но я не слышал, сколько прозвонили.

Банко

Садится он в двенадцать.

Флиенс

Нет, сейчас

Уж за полночь.

Банко

Возьми мой меч. На небе

Скупятся: там погашены все свечи.

Сон тяжкий, как свинец, меня долит,

Но спать я не решаюсь. — Силы блага,

От грешных приходящих ночью мыслей

Меня оберегайте. — Дай мой меч.

Входят Макбет и слуга с факелом.

Кто это?

Макбет

Друг.

Банко

Как! Ты еще не лег?

Король уж отошел ко сну. Сегодня

Он был на редкость хорошо настроен

И щедро одарил твою прислугу.

А вот алмаз, который посылает

Он лучшей из хозяек в знак того,

Что днем доволен…

Макбет

Прибыл он нежданно.

Поэтому связала скудость руки

Гостеприимству.

Банко

Все прошло отлично.

Вчера мне снились три сестры-вещуньи.

Кой в чем они тебе не лгали.

Макбет

Я

Забыл о них. Но, если ты не против,

Нам стоит, улучив свободный час,

Потолковать об этом.

Банко

Я согласен.

Макбет

Держись меня и обретешь почет.

Банко

Что ж, если я, стремясь его умножить,

Бесчестием не заплачу за это,

Не изменю ни совести, ни долгу,

Я твой совет приму.

Макбет

Спокойной ночи!

Банко

Благодарю. Такой же и тебе.

Банко и Флиенс уходят.

Макбет

Скажи, пусть госпожа мне приготовит

Питье15 и позвонит, а сам ложись.

Слуга уходит.

Что в воздухе я вижу пред собою?

Кинжал! Схвачу его за рукоять. —

А, ты не дался! Но тебя я вижу!

Иль ты, зловещий призрак, только взору,

А не руке доступен? Иль ты

Лишь детище горячечного мозга,

Кинжал, измышленный воображеньем?

Но нет, я вижу, чувствую тебя,

Как тот, что мною обнажен.

Меня ведешь ты тою же дорогой,

Какой я шел и сам с оружьем тем же.

Тупей ли зренье у меня иль лучше

Всех чувств, не знаю. Но тебя я вижу!

Вон капли крови на твоем клинке.

Там не было их раньше… Нет, я брежу,

И наяву мой замысел кровавый

Моим глазам мерещится… Полмира

Спит мертвым сном сейчас. Дурные грезы

Под плотный полог к спящему слетают.

Колдуньи славят бледную Гекату,

И волк, дозорный тощего убийства,

Его будя, в урочный час завыл,

И, как злодей Тарквиний,16 легче тени

Оно крадется к жертве. Твердь земная,

Шагов моих не слушай, чтобы камни

Не возопили: "Стой! Куда?" — нарушив

Столь подобающее этой ночи

Ужасное безмолвье… Я грожу,

Но от угроз ему вреда не будет.

Слова — вода: они лишь волю студят.

Звон колокола.

Чу! Колокол звонит. Пора! Иду!

Дункан, ударам скорбным не внимай —

Они тебя проводят в ад иль в рай.

СЦЕНА 2

Там же.

Входит леди Макбет.

Леди Макбет

Вино, свалив их с ног, мне дало смелость;

Их потушив, меня зажгло. — Но тише!

Кричит сова, предвестница несчастья,

Кому-то вечный сон суля. Он там.

Раскрыта дверь. Упившиеся слуги

Храпят, презрев свой долг. В питье ночное

Я подмешала им такого зелья,

Что спорят жизнь и смерть за них.

Макбет

(за сценой)

Кто там?

Леди Макбет

Как я боюсь! А вдруг они проснутся?

Тогда конец. Погубит нас попытка,

А не деянье. Тсс! Я положила

Кинжалы подле слуг. Макбет их должен

Найти. Не будь Дункан во сне так схож

С моим отцом, я все б сама свершила. —

Мой муж!

Входит Макбет.

Макбет

Я сделал все. Ты шум слыхала?

Леди Макбет

Нет, только крик совы да зов сверчка.

С кем говорил ты?

Макбет

Я? Когда?

Леди Макбет

Сейчас.

Макбет

За дверью?

Леди Макбет

Да.

Макбет

Тсс! Кто в соседней спальне?

Леди Макбет

Там Дональбайн.

Макбет

(глядя на свои руки)

Увы! Прискорбный вид!

Леди Макбет

Ты вздор несешь. О чем скорбеть тут можно?

Макбет

Один захохотал сквозь сон, другой

Вскричал: "Убийцы!" — и проснулись оба.

А я стоял и слушал. Помолившись,

Они опять заснули.

Леди Макбет

Пусть поспят.

Макбет

Они произнесли: "Помилуй, боже.

Аминь", как будто по рукам во мне

Узнали палача. А я не смог

"Аминь" прибавить к их молитве робкой:

"Помилуй, боже".

Леди Макбет

Брось об этом думать.

Макбет

Что не дало мне вымолвить "аминь"?

Молитвы я алкал, но комом в горле

"Аминь" застряло.

Леди Макбет

О делах подобных

Не размышляй, не то сойдешь с ума.

Макбет

Казалось мне, разнесся вопль: "Не спите!

Макбет зарезал сон!" — невинный сон,

Распутывающий клубок забот,

Сон, смерть дневных тревог, купель трудов,

Бальзам больной души, на пире жизни

Второе и сытнейшее из блюд…

Леди Макбет

О чем ты?

Макбет

Всюду несся вопль: "Не спите!

Зарезал Гламис сон. Не будет Кавдор

Отныне спать. Макбет не будет спать!"

Леди Макбет

Да кто ж там мог кричать? Мой тан достойный,

Не позволяй всем этим глупым бредням

Твой дух расслабить. Набери воды,

Смой с рук своих улику — пятна крови.

Зачем кинжалы здесь? Их место там.

Снеси клинки назад и спящих слуг

Испачкай кровью.

Макбет

Не пойду я больше.

Содеянное мне не то что видеть,

А даже вспомнить страшно.

Леди Макбет

Слабодушный!

Дай мне кинжалы. Спящий и покойник,

Как черт, изображенный на картинке,

Лишь детям страшны. Если труп в крови,

Я ею слугам вызолочу лица,

Чтоб зло на них читалось.

(Уходит.)

Стук за сценой.

Макбет

Где стучат?

Да что со мной? Я шороха пугаюсь!

Чьи это пальцы рвут мои глаза?

Нет, с рук моих весь океан Нептуна

Не смоет кровь. Скорей они, коснувшись

Зеленой бездны моря, в красный цвет

Ее окрасят.

Возвращается леди Макбет.

Леди Макбет

Руки у меня

Того же цвета, что твои, но, к счастью,

Не столь же бледно сердце.

Стук за сценой.

Стук в ворота

На южной стороне! Скорее в спальню!

Один лишь ковш воды — и смыто все,

И станет нам легко. Так будь же тверд

И с духом соберись.

Стук за сценой.

Опять стучат.

Ступай, надень халат, не то увидят,

Что не ложились мы. Не поддавайся

Растерянности жалкой.

Макбет

Лучше б мне

Не знать себя, чем знать, что я содеял!

Стук за сценой.

О, если б стук мог пробудить Дункана!

Уходят.

СЦЕНА 3

Там же.

Стук за сценой.

Входит привратник.

Привратник

Вот уж стучат так стучат! Будь в аду привратник, и тот бы взмок, вертя ключом при этаком стуке.

Стук за сценой.

Стук, стук, стук! Кто там, во имя Вельзевула? Это, наверно, фермер, который повесился, не дождавшись недорода. Ты в самый раз поспел. Смотри только платками запасись: ты тут за свои грехи попотеешь!

Стук за сценой.

Стук, стук, стук! Кто там, во имя другого дьявола? Да это криводушник, который свою присягу на обе чашки судейских весов разом кидал. Сколько людей он во славу божию ни предал, а небес все-таки не перехитрил. Ну входи, входи, криводушник!

Стук за сценой.

Стук, стук, стук! Да кто там? А, это английский портной, который французские штаны обузил,17 чтобы кусок сукна для себя выкроить. Входи, входи, портной. Здесь найдется, чем утюг нагреть.

Стук за сценой.

Стук, стук! Никак покою не дадут. Ты кто такой? Однако для пекла тут холодновато. Надоело мне у черта в привратниках ходить. Напустил я сюда людишек всякого звания из тех, что шествуют стезей удовольствий в этот веселенький вечный огонь, — и хватит.

Стук за сценой.

Ну сейчас, сейчас. Да не забудьте привратника. (Отворяет ворота.)

Входят Макдуф и Ленокс.

Макдуф

Поздненько ж ты, приятель, лег в постель,

Что так заспался.

Привратник

Верно, сударь: мы до вторых петухов пьянствовали, а пьянство всегда вызывает три последствия.

Макдуф

Это какие же такие последствия?

Привратник

Как — какие? Красный нос, мертвецкий сон и обильную мочу. А вот похоть оно и вызывает и отшибает: вызывает желание, но препятствует удовлетворению. Поэтому добрая выпивка, можно сказать, только и делает, что с распутством душой кривит: возбудит и обессилит, разожжет и погасит, раздразнит и обманет, поднимет, а стоять не даст; словом, она криводушничает с ним до тех пор, пока не уложит его в постель, не свалит всю вину на него же и не уйдет.

Макдуф

Тебя она, кажется, сегодня тоже на обе лопатки свалила?

Привратник

Ваша правда, сударь: она мне прямо-таки на глотку навалилась, только эта свалка для нее добром не кончилась: я, как видно, ей не под силу оказался. Она хоть несколько раз меня с ног и сбивала, но я изловчился и выкинул ее наружу.

Макдуф

Проснулся ли хозяин твой?

Входит Макбет.

Его

Мы разбудили нашим стуком. Вот он.

Ленокс

Привет, мой тан!

Макбет

Привет мой вам обоим!

Макдуф

Король еще не встал?

Макбет

Нет, он в постели.

Макдуф

Он мне велел поднять его пораньше.

Уже пора.

Макбет

Я провожу тебя.

Макдуф

Тебе приятен этот труд, я знаю,

Но все же это труд.

Макбет

Приятный труд

Не тяготит, но радует. Вон дверь.

Макдуф

Дерзну войти. Таков мой долг.

(Уходит.)

Ленокс

Отбудет

Король сегодня?

Макбет

Да, он так сказал.

Ленокс

Какая буря бушевала ночью!

Снесло трубу над комнатою нашей,

И говорят, что в воздухе носились

Рыданья, смертный сон и голоса,

Пророчившие нам годину бедствий

И смут жестоких. Птица тьмы кричала

Всю ночь, и, говорят, как в лихорадке,

Тряслась земля.

Макбет

Да, ночь была тревожной.

Ленокс

За весь свой краткий век не помню ночи,

Подобной ей.

Возвращается Макдуф.

Макдуф

О ужас, ужас, ужас!

Ни языком не высказать такое,

Ни сердцем не постигнуть.

Макбет и Ленокс

Что случилось?

Макдуф

Злодейство все пределы перешло:

Господний храм взломал убийца гнусный

И жизнь его помазанной святыни

Кощунственно похитил.

Макбет

Что? Чью жизнь?

Ленокс

Что? Жизнь его величества?

Макдуф

Войди же,

И в спальне вы лишитесь глаз при виде

Горгоны18 новой. У меня нет слов,

Взгляните лучше сами.

Макбет и Ленокс уходят.

Все вставайте!

Пусть бьет набат! Измена и убийство!

Вставайте, Банко, Дональбайн, Малькольм!

Стряхните тихий сон — прообраз смерти:

Она пришла сама, и страшный суд

Уже вершится здесь! Малькольм и Банко,

Вставайте, словно духи из могил,

Взглянуть на этот ужас! Бей, набат!

Колокол. Входит леди Макбет.

Леди Макбет

Что тут стряслось? Чей голос, жуткий, словно

Труба пред боем, вызывает спящих

Из дома? Отвечайте.

Макдуф

Госпожа,

Я слов своих при вас не повторю:

Им стоит уха женщины коснуться,

Чтоб умертвить ее.

Входит Банко.

О Банко, Банко!

Король убит.

Леди Макбет

Как! В нашем доме? Горе!

Банко

Где б это ни произошло — ужасно!

Макдуф, мой дорогой, я умоляю:

Скажи, что заблуждался, что солгал.

Возвращаются Макбет и Ленокс.

Макбет

Умри я час назад, я жизнь бы прожил

Счастливцем, ибо для меня теперь

Все стало прахом в этом бренном мире,

Где больше нет ни щедрости, ни славы.

Вино существования иссякло,

И может лишь подонками похвастать

Наш погреб сводчатый.

Входят Малькольм и Дональбайн.

Дональбайн

Что тут случилось?

Макбет

Как! Вы еще не знаете? Иссох

Ключ ваших дней, источник вашей крови.

Макдуф

Убит ваш царственный родитель.

Малькольм

Кем?

Ленокс

Как видно, теми, кто при нем был ночью.

Кровь покрывала лица их и руки,

И мы нашли у них под головами

Кинжалы неотертые.

Их дикий взгляд смятенье обличал.

Никто бы жизнь свою им не доверил.

Макбет

Теперь жалею я, что, разъярясь,

Их заколол.

Макдуф

Зачем ты это сделал?

Макбет

Кто разом может быть горяч и трезв,

Взбешен и сдержан, предан и бесстрастен?

Никто! Медлитель ум отстал от пыла

Моей любви. Дункан лежал пред нами,

И расшивала золотая кровь

Серебряную кожу, где, как бреши,

Куда ворвалась смерть, зияли раны.

В цвет ремесла себя окрасив, спали

Убийцы у дверей. На их кинжалах

Алел наряд из высыхавшей крови.

Кто, кто, в чьем сердце есть любовь и смелость,

Сумел бы совладать с собой и делом

Любовь не доказать?

Леди Макбет

Ах, помогите!

Макдуф

На помощь к госпоже!

Малькольм

(тихо, Дональбайну)

Что ж мы-то немы,

Хоть нас несчастье больше всех задело?

Дональбайн

(тихо, Малькольму)

О чем же можем говорить мы здесь,

Где смерть глядит на нас из каждой щели?

Бежим скорей отсюда. Наши слезы

Еще не накипели.

Малькольм

(тихо, Дональбайну)

Да и скорбь

Должны мы прятать.

Банко

Помогите леди!

Леди Макбет уносят.

Идем, прикроем бренные тела

Одеждою от холода, а после

Расследуем кровавое злодейство.

Потрясены мы страхом и сомненьем,

Но я, на божью помощь уповая,

Бросаю вызов вероломным козням

Безвестного изменника.

Макдуф

И я.

Все

Мы все.

Макдуф

Оденемся, вооружимся

И в зале вновь сойдемся.

Все

Решено.

Все, кроме Малькольма и Дональбайна, уходят.

Малькольм

Что делать нам? Не с ними ж оставаться.

Притворная печаль легко дается

Одним лжецам. Я в Англию уеду.

Дональбайн

А я — к ирландцам. Будет безопасней

Нам судьбы разделить. Ведь тут за каждой

Улыбкою — кинжал. Чем ближе нам

По крови человек, тем больше алчет

Он нашей крови.

Малькольм

Смертная стрела

Еще летит, и нам всего полезней

Не подставлять ей грудь. Скорей в седло,

И скроемся! Сейчас не до прощаний.

Тот воровством себя не замарал,

Кто жизнь свою у гибели украл.

Уходят.

СЦЕНА 4

Под стенами замка Макбета.

Входят Росс и старик.

Старик

Лет семьдесят я в памяти храню.

За этот срок всего я навидался —

И страшного и странного, но все

Пустяк пред этой ночью.

Росс

Вот, отец,

Гляди: смутясь деяньями людскими,

Кровавый их театр затмило небо.

Часы показывают день, но тонет

Во мгле светило. Ночь ли всемогуща

Иль стыдно дню, но, лик земли скрывая,

Мрак не дает лучам лобзать его.

Старик

Да, это, как и все, что здесь творится,

Противно естеству. В минувший вторник

Был гордый сокол пойман и растерзан

Охотницею на мышей совой.

Росс

А кони короля (хоть это странно,

Но достоверно), на подбор красавцы

И нрава смирного, взбесились в стойлах,

Сломали их и убежали, словно

Войну с людьми задумали затеять.

Старик

И, говорят, друг с другом грызлись.

Росс

Да,

Моим глазам на диво.

Входит Макдуф.

Вон идет

Макдуф наш добрый. Что на белом свете

Творится, друг?

Макдуф

Ты разве сам не видишь?

Росс

Дознались ли, кто пролил кровь монарха?

Макдуф

Те, кто Макбетом был заколот.

Росс

Небо!

Что за корысть им в том?

Макдуф

Их подкупили.

Тайком бежали сыновья Дункана

Малькольм и Дональбайн, чем подозренье

На них навлечено.

Росс

И это также

Противно естеству. О властолюбье,

Ты пожираешь то, чем ты живешь!

Сдается мне, быть королем Макбету.

Макдуф

Он им провозглашен и в Скон19 уехал,

Чтоб там принять венец.

Росс

Где прах Дункана?

Макдуф

Перевезен на остров Колум-Килл,

В святую усыпальницу, где предки

Его почиют.

Росс

Ты поедешь в Скон?

Макдуф

О нет, кузен, я — в Файф.

Росс

А я — туда.

Макдуф

Что ж, будь здоров. Одно могу сказать я:

Смотри не пожалей о старом платье.

Росс

Прощай, отец.

Старик

Благослови господь

И вас и всех, кто хочет вместе с вами,

Чтоб стало зло — добром, враги — друзьями.

Уходят.

АКТ III

СЦЕНА 1

Форрес. Дворец.

Входит Банко.

Банко

Ты Гламис, Кавдор и король. Ты стал

Всем, что тебе вещуньи предсказали,

Хотя, боюсь, ты и сыграл нечисто.

Но трон обещан не твоим потомкам,

Отцом и корнем многих королей

Быть не тебе, а мне. Ведь если сестры

Не лгут (твоя судьба — тому порукой)

И если не обманут ими ты,

То почему я должен им не верить

И отказаться от надежд… Но тише.

Трубы. Входят Макбет и леди Макбет и королевском одеянии, Ленокс, Росс, лорды, леди и свита.

Макбет

А вот и самый дорогой наш гость.

Леди Макбет

Будь нами он забыт, таким изъяном

Испорчен был бы наш великий праздник.

Макбет

Устраиваем мы сегодня ужин

И быть на нем вас просим.

Банко

Государь,

Располагайте мной. Я к вашей воле

Прикован неразрывной цепью долга.

Макбет

Вас днем не будет здесь?

Банко

Нет, государь.

Макбет

Жаль. Мы желали б слышать ваше мненье,

Столь мудрое и веское всегда,

Сегодня на совете. Что ж, отложим

Его до завтра. Далеко ль вам ехать?

Банко

Да. Я вернусь лишь к ужину, не раньше,

А если конь к тому же притомится,

Придется мне у ночи час-другой

Занять.

Макбет

Не опоздайте только к пиру.

Банко

Поспею, государь.

Макбет

Дошел до нас

Слух о племянниках кровавых наших.

В Ирландии и в Англии скрываясь,

Они отцеубийство отрицают

И выдумками вздорными в умах

Смятенье сеют. Но об этом — завтра,

Когда обсудим все дела правленья

Мы на совете. А пока — прощайте.

Мы ждем вас к ночи. Едет с вами Флиенс?

Банко

Да, государь, и время нам спешить.

Макбет

Желаю вам, чтоб на ногу легки

И резвы были лошади, чьим спинам

Я вас вверяю. Доброго пути!

Банко уходит.

Пусть каждый до семи часов собой

Располагает; мы одни побудем,

Чтоб тем полней вкусить потом усладу

Беседы нашей. Ну, ступайте с богом.

Все, кроме Макбета и одного слуги, уходят.

Эй ты, скажи: явились эти люди?

Слуга

Да, государь, и ждут за воротами.

Макбет

Введи их к нам.

Слуга уходит.

Стать королем — ничто,

Им нужно прочно стать. Укоренился

В моей душе глубокий страх пред Банко.

В его природе царственной есть нечто,

Чего бояться должно. Он отважен

И мудр. Его неукротимый дух

Ведом рассудком осторожным к цели.

Кто из людей мне страшен? Только он.

Мой гений подавляет он, как гений

Антония был Цезарем подавлен.20

Прикрикнув на сестер, мне обещавших

Шотландской трон, спросил он о себе

И предком королей был ими назван.

А на моем челе — венец бесплодный,

В моей деснице — бесполезный скипетр.

Не сыну мною передан он будет,

Но вырван чуждою рукой. Так, значит,

Я душу погубил для внуков Банко,

Убил Дункана доброго для них,

Яд злобы в чашу моего покоя

Подлил для них и отдал клад свой вечный

Исконному врагу людского рода,

Чтоб трон достался им, потомкам Банко!

Ну нет! Сперва мы не на жизнь, а на смерть

Поборемся с тобой, судьба! — Кто там?

Входит слуга с двумя убийцами.

Ступай за дверь и жди. Я позову.

Слуга уходит.

Не вы ль вчера со мною говорили?

Первый убийца

Да, государь.

Макбет

Обдуманы ли вами

Мои слова? Да будет вам известно,

Что виноват в былых несчастьях ваших

Он, а не я, как полагали вы.

Я в прошлый раз так ясно показал,

Как вас ввели в обман, как разорили

И кто причина этого, что даже

Помешанный иль недоумок жалкий

И тот понять бы должен: это дело

Рук Банко.

Второй убийца

Да, вы нам глаза открыли.

Макбет

Но я пошел и дальше, вас вторично

К себе позвав. Иль так вы терпеливы,

Чтоб все спускать обидчику и впредь,

Иль так писанье чтите, чтоб молиться

За доброхота и его семейство,

Хоть он к земле вас гнет рукой тяжелой

И ваших ближних грабит?

Первый убийца

Нет, мы люди.

Макбет

О да, людьми вас числят в общем списке,

Как гончих, мопсов, пуделей, овчарок,

Борзых и шавок — всех равно зовут

Собаками, хотя цена различно

Расписана ленивым и проворным,

Дворовым и охотничьим, смотря

По свойствам их — дарам природы щедрой.

Поэтому название породы

К их родовому имени — собака

Мы прибавляем. Тоже — и с людьми.

Так вот, коль в этом списке вам подобных

Стоите не среди последних вы,

Скажите мне — и я вам дело дам.

Свершив его, врагу вы отомстите

И место в нашем сердце обретете.

Затем что мы больны, пока он жив,

И лишь с его кончиной исцелимся.

Второй убийца

Мой государь, так много от людей

Я получал ударов, что согласен

На все, чтоб людям отомстить.

Первый убийца

Я тоже

Так горькою своей судьбой измучен,

Что жизнь на карту хоть сейчас поставлю

И выиграю иль ее утрачу.

Макбет

Вы знаете, что Банко — враг ваш?

Оба убийцы

Да.

Макбет

Мой также, и притом такой заклятый,

Что каждый миг его пути земного

Есть нож, вонзенный в жизнь мою. Конечно,

Я Банко и открыто устранить

Не затруднюсь. Но это неразумно:

У нас с ним общие друзья; я должен

Любовь их сохранить, и мне придется

При них рыдать над тем, кто мной убит.

Вот почему, стремясь от глаз толпы

Скрыть это дело по причинам важным,

Я и прибегнул к вам.

Второй убийца

Мы все исполним,

Мой государь.

Первый убийца

Пусть даже наша жизнь…

Макбет

Довольно. Я решимость вашу вижу

И сообщу вам через час, не позже,

Когда и где вы сядете в засаду.

Покончить с этим нужно нынче к ночи

И от дворца подальше: не забудьте,

Я должен быть вне подозрений. С ним

Поедет сын его, мальчишка Флиенс,

Чьего исчезновенья я желаю

Не меньше. Пусть и он впотьмах разделит

(Чтоб к сделанному вновь не возвращаться)

Отцовский жребий. Ну, решайте сами,

А я сейчас вернусь.

Оба убийцы

Мы все решили.

Макбет

Ступайте, ждите. Я вас позову.

Убийцы уходят.

Час пробил. Если рай тебе сужден,

Тебя сегодня, Банко, примет он.

(Уходит.)

СЦЕНА 2

Дворец.

Входят леди Макбет и слуга.

Леди Макбет

Уехал Банко?

Слуга

Госпожа, он отбыл,

Но возвратится к ночи.

Леди Макбет

Королю

Скажи, что я с ним говорить желаю.

Ступай.

Слуга

Иду.

(Уходит.)

Леди Макбет

Победе грош цена,

Коль не дает нам радости она.

Милей судьбой с убитым поменяться,

Чем страхами, убив его, терзаться.

Входит Макбет.

Зачем ты одиночество, супруг,

С раздумьями мучительными делишь?

Все эти мысли умереть должны,

Как те, о ком ты мыслишь. Сожаленья

Былого не вернут. Что свершено,

То свершено.

Макбет

Змею мы разрубили,

Но не убили, и куски срастутся,

Чтоб вновь грозить бессильной нашей злобе

Все тем же зубом. Нет, скорее связь

Вещей порвется, рухнут оба мира,

Чем есть я буду с трепетом свой хлеб

И ночью спать, дрожа от грез ужасных.

Нет, лучше быть в гробу, как тот, кто стал

Покойником, чтоб мы покой вкусили,

Чем безысходно корчиться на дыбе

Душевных мук. Дункан лежит в могиле

От лихорадки жизни отсыпаясь.

Измена сделала свое: ни сталь,

Ни яд, ни бунт, ни внешний враг отныне

Ему уже не страшны.

Леди Макбет

Успокойся,

Мой милый муж, и взор свой проясни.

Будь весел, чтоб гостей принять радушно.

Макбет

Да, буду, но и ты развеселись.

Особенно же Банко отличи,

Его лаская взорами и речью.

Пока наш трон непрочен, нам придется

Потоком лести омывать венец.

Под маской лиц скрывая то, что в сердце

У нас творится.

Леди Макбет

Что за страх нелепый!

Макбет

О, полон скорпионами мой мозг! —

Жена, ведь Банко жив и Флиенс тоже.

Леди Макбет

Но смертными их создала природа.

Макбет

Да, нам на счастье, плоть их уязвима.

Воспрянь же духом: прежде чем зареет

Под сводом храмов нетопырь и жук

Навеет дрему жесткокрылым звоном,

На зов Гекаты черной в ночь летя,

Свершится то, что всех повергнет в ужас.

Леди Макбет

Что, что свершится?

Макбет

Пребывай, родная,

В неведенье невинном, чтобы после

Порадоваться. Ослепитель мрак,

Закрой глаза участливому дню

И кандалы, в которых дух мой чахнет,

Порви рукой кровавой и незримой.

Тускнеет свет, и ворон в лес туманный

Летит. Благие силы дня уснули.

Выходят слуги ночи на добычу.

Что? Непонятно? Так поймешь потом.

Кто начал злом, тот и погрязнет в нем.

Прошу тебя, иди со мной.

Уходят.

СЦЕНА 3

Парк около дворца.

Входят трое убийц.

Первый убийца

Тебя-то кто прислал сюда?

Третий убийца

Макбет.

Второй убийца

Не доверять тебе нет оснований:

Ведь то, что сделать мы должны, ты знаешь,

До мелочей.

Первый убийца

Что ж, оставайся с нами.

Закат полоской узкой догорает.

Коня пришпорил запоздалый путник,

Спеша к ночлегу, и недолго ждать

Тех, кто нам нужен.

Третий убийца

Тише! Слышишь топот?

Банко

(за сценой)

Эй вы, огня!

Второй убийца

Конечно, это он.

Все остальные, кто на ужин званы,

Давно уж во дворце.

Первый убийца

Свернули кони.

Третий убийца

Их повели в обход. Там будет с милю.

А он, как все идут, пошел к воротам

Пешком.

Второй убийца

Глядите, свет!

Входят Банко и Флиенс с факелом.

Третий убийца

Вот он!

Первый убийца

Дружнее!

Банко

А ночью дождь пойдет.

Первый убийца

Уже пошел!

Убийцы набрасываются на Банко.

Банко

Предательство! Спасайся, милый Флиенс!

Беги и отомсти! — О низкий раб!

(Умирает.)

Флиенс убегает.

Третий убийца

Кто факел потушил?

Первый убийца

На что он нам?

Третий убийца

Тут лишь один лежит. Сынок-то скрылся.

Второй убийца

Эх, мы сплошали в главном.

Первый убийца

Что же делать!

Идем, доложим все начистоту.

Уходят.

СЦЕНА 4

Тронный зал дворца.

Стол, накрытый для пира.

Входят Макбет, леди Макбет, Росс, Ленокс, лорды и слуги.

Макбет

Усаживайтесь сами. Нам вы все

Равно желанны.

Лорды

Государь, спасибо.

Макбет

Меж вас я сяду, как хозяин скромный,

Чтоб к вам поближе быть. Пускай хозяйка,

Оставшись на своем почетном месте,

Нас в добрый час приветом подарит.

Леди Макбет

Я за меня прошу вас, государь,

Приветствовать друзей сердечным словом.

Первый убийца показывается в дверях.

Макбет

Тебя они благодарят всем сердцем. —

Раз с двух сторон столов сидят, мне место —

Посередине. Выпьем круговую.

Ну, веселей!

(Подходит к двери.)

Твое лицо в крови.

Убийца

Кровь Банко это — не моя.

Макбет

Приятней

Она мне на тебе, чем в нем. Готово?

Убийца

Я, государь, его живьем прирезал.

Макбет

Ты живорез отменный, но хорош

И тот, кто то же с Флиенсом проделал.

Тебе нет равных, если это ты.

Убийца

Мой государь, бежал и спасся Флиенс.

Макбет

(в сторону)

Я болен вновь, хоть был уже здоров,

Как мрамор целен, как утес незыблем,

Как воздух волен. А теперь я подлым

Сомнением и страхом связан, скован,

Подавлен, сломлен. — Но убит ли Банко?

Не ложь ли это?

Убийца

Нет, мой государь.

Во рву нашел он ложе. Двадцать ран

На голове его. Из них любая —

Смертельна.

Макбет

Что ж, спасибо и на том.

(В сторону.)

Раздавлен змей, но уцелел змееныш.

Со временем и он нальется ядом,

Хотя сейчас еще беззуб. — Ступай.

Мы потолкуем завтра.

Убийца уходит.

Леди Макбет

Вы забыли

Своих гостей, мой государь, а пир,

Не сдобренный любезностью хозяев,

Становится похож на платный ужин.

Для насыщенья дома мы едим,

В гостях же ищем не еды — радушья.

Стол пресен без него.

Макбет

Упрек приятный!

(Гостям.)

В охоту и во здравье угощайтесь!

Ленокс

Присесть благоволите, государь.

Призрак Банко входит и садится на место, предназначенное Макбету.

Макбет

Весь цвет страны здесь был бы налицо,

Не опоздай наш милый Банко к пиру.

Надеюсь, что виной тому небрежность,

А не беда в пути.

Росс

Нарушив слово,

Он поступил нехорошо. Почтите

Нас, государь, сев к нашему столу.

Макбет

Мне места нет.21

Ленокс

Как, государь! А это?

Макбет

Где?

Ленокс

Да вон тут. Что с вами, государь?

Макбет

Кто это сделал?

Лорды

Государь, о чем вы?

Макбет

Тебе меня не уличить. Трясешь

Кровавыми кудрями ты напрасно.

Росс

Идемте, лорды: государю худо.

Леди Макбет

Нет, нет, друзья, сидите. У него

Такое — с детства. Я прошу вас, сядьте.

Недолги приступы. Через минуту

Он вновь придет в себя. Вниманье ваше

Его лишь раздражит, продлив припадок.

Пируйте без него.

(Макбету.)

И ты — мужчина?

Макбет

Да, и не робкий: я смотрю на то,

Пред чем сомлел бы дьявол.

Леди Макбет

Что за бредни!

Твой страх тебе намалевал картину,

Немыслимую, как кинжал, который

Повел тебя к Дункану. Так дрожать

И так бледнеть, изображая ужас,

Пристало только кумушкам зимой

У камелька под бабушкины сказки.

Стыдись! Оставь гримасы! Неужели

Пустого стула испугался ты?

Макбет

Смотри сюда! Вглядись! Ну, что ты скажешь?

Раз ты кивнуть мне мог, заговори.

Уж если тех, кто погребен, могилы

Обратно шлют, пусть нам кладбищем служит

Утроба коршунья.

Призрак Банко> исчезает.

Леди Макбет

Ты помешался!

Макбет

Клянусь, он был здесь!

Леди Макбет

Как тебе не стыдно!

Макбет

Кровь лили и тогда, когда закон

Еще не правил диким древним миром;

И позже леденящие нам слух

Убийства совершались. Но, бывало,

Расколют череп, человек умрет —

И тут всему конец. Теперь покойник,

На чьем челе смертельных двадцать ран,

Встает из гроба, с места нас сгоняя,

А это пострашнее, чем убийство.

Леди Макбет

Мой государь, вас гости ждут.

Макбет

Простите.

Забылся я. Друзья, не удивляйтесь

Недугу моему. Он не опасен.

Домашние мои к нему привыкли.

Налейте мне и, прежде чем усесться,

Я выпью за здоровье всех гостей

И Банко, друга нашего, который

Нас огорчил отсутствием своим.

За вас и за него!

Призрак Банко возвращается.

Лорды

За здравье ваше!

Макбет

Сгинь! Скройся с глаз! Вернись обратно в землю!

Застыла кровь твоя, в костях нет мозга,

Незряч твой взгляд, который ты не сводишь

С меня.

Леди Макбет

Прошу вас примириться, пэры,

С тем, что припадок, хоть безвреден он

И нам привычен, все ж испортил праздник.

Макбет

Я смею все, что может сметь мужчина.

Явись в любом другом обличье мне —

Как грозный носорог, иль тигр гирканский,22

Или медведь косматый из России —

И я не дрогну ни единой жилкой;

Воскресни, позови меня в пустыню

На смертный бой и, если я сробею,

Игрушкою девчонки объяви.

Сгинь, жуткий призрак! Прочь, обман!

Призрак Банко исчезает.

Исчез!

Я снова человек. Садитесь, лорды.

Леди Макбет

Но вы своим недомоганьем странным

Расстроили наш пир веселый.

Макбет

Разве

Такое может, словно туча летом,

Пройти бесследно? Я не узнаю

Себя, когда смотрю, как ты взираешь,

Румянец сохранив, на эти вещи,

Тогда как у меня белеют щеки

От ужаса.

Росс

Какие ж это вещи?

Леди Макбет

Я вас прошу, не говорите с ним.

Ему все хуже. Злят его расспросы.

Вставайте без чинов и расходитесь.

Прощайте.

Ленокс

Доброй ночи и здоровья

Его величеству.

Леди Макбет

Всем вам — того же.

Все, кроме Макбета и леди Макбет, уходят.

Макбет

Он алчет крови, ибо кровь — за кровь.

Бывало встарь, что камни с мест сходили,

Деревья говорили и, гадая

По воронам, сорокам и грачам,

Отыскивали авгуры убийцу,

Как ни таился тот. Который час?

Леди Макбет

Уж ночь и утро спорят, кто сильнее.

Макбет

Макдуф на пире не был. Что ты скажешь

На этот счет?

Леди Макбет

Ты посылал за ним?

Макбет

Не посылал, но кое-что проведал.

Во всех домах у знати кто-нибудь

Из челяди подкуплен мною. Завтра

С рассветом я отправлюсь к вещим сестрам.

Пусть больше скажут. Будь что будь, я все —

Хотя бы наихудшее — узнаю.

По мне, все средства хороши отныне:

Я так уже увяз в кровавой тине,

Что легче будет мне вперед шагать,

Чем по трясине возвращаться вспять.

В мозгу мой страшный план еще родится,

А уж рука свершить его стремится.

Леди Макбет

Ложись-ка лучше: сон — бальзам природы.

Макбет

Да, ляжем. Объясняй мой страх гнетущий

Растерянностью, новичку присущей:

Ведь мы с тобой в таких делах — юнцы.

Уходят.

СЦЕНА 5

23

Степь. Гром.

Входят три ведьмы. Навстречу им — Геката.

Первая ведьма

Геката, ты не в духе? Что случилось?

Геката

Бесстыдницы! С чего же быть мне в духе?

Как смели к тайнам смерти вы, старухи,

Своим болтливым языком

Макбета приобщить тайком,

Не посвятив в свои дела

Меня, подательницу зла,

Царицу вашу, кто волшбе

Вас научил во вред себе?

Напрасный труд: гордец такой

Вам не захочет быть слугой.

Он зло творит, но цель его —

Лишь собственное торжество.

Ступайте. Завтра к вам чуть свет

Пойдет узнать судьбу Макбет,

И там, где плещет Ахерон,

В пещере вас отыщет он.

Готовьте утварь и отвар,

Потребные для ваших чар,

А я лечу и буду ночь

Трудиться, чтобы вам помочь.

Все нужно завершить к утру.

Я с рога месяца сотру

Ту каплю, что с него вот-вот

Росой на землю упадет.

Я в пар ее перегоню,

Им стаю духов приманю,

А те Макбета обольстят

И в нем рассудок усыпят.

Забыв про мудрость, честь и стыд,

Он страх, судьбу и смерть презрит,

И гибель ждет его, как всех,

Кто слишком верит в свой успех.

За сценой музыка и пение: "Торопись, торопись!"

Чу! Мне пора. Малютка дух запел.

На облаке за мной он прилетел.

(Уходит.)

Первая ведьма

Идем скорей! С зарей она вернется.

Уходят.

СЦЕНА 6

Форрес. Дворец.

Входят Ленокс и другой лорд.

Ленокс

В своих словах вы мой намек развили.

Так сделайте и вывод. Как-то странно

Сложилось все. Незлобивый Дункан

Макбетом был оплакан: он ведь умер.

Шел ко дворцу впотьмах отважный Банко

И умерщвлен. А кто убийца? Флиенс, —

Ведь тот бежал. Зачем ходить впотьмах?

Кто не сочтет чудовищным злодейством

Поступок Дональбайна и Малькольма,

Столь доброго отца убивших? Звери!

А как скорбел Макбет! Не зря он тут же,

Пылая правым гневом, заколол

Двух слуг, рабов преступных сна и хмеля.

Не благородно ль это? Не умно ли?

Ведь иначе они бы отперлись,

Чем всех бы возмутили. Да, так складно

Все получилось у него, что, мнится,

Сумей он изловить детей Дункана

(Чего не дай господь!), они б узнали,

Как убивать отцов! И Флиенс — также.

Но тише! Ведь за дерзостные речи

И за отказ прийти на пир Макдуф

В немилость у тирана впал. Скажите,

Куда он скрылся?

Лорд

Старший сын Дункана,

Которого тиран лишил престола,

Нашел приют при английском дворе

И был благочестивым Эдуардом

Там принят так, как если бы невзгоды

Его не обездолили. Макдуф

Бежал туда же, к королю святому,

Просить, чтобы войнолюбивый Сивард

С Нортемберлендом24 шли на помощь нам

И при поддержке их, с соизволенья

Господня, вновь мы обрели возможность

Есть за трапезой хлеб, ночами спать,

На пиршествах кинжала не бояться

И за отличья не платить бесчестьем,

Короче — жить. Макбет, услышав это,

Вскипел и стал готовиться к войне.

Ленокс

А разве он не звал к себе Макдуфа?

Лорд

Да, звал, но тот отрезал: "Не поеду",

На что гонец угрюмый проворчал

Сквозь зубы: "Ты об этом пожалеешь!" —

И удалился.

Ленокс

Нет, Макдуф не зря

Решил из осторожности держаться

Подальше от Макбета. Пусть ведет

Его господний ангел к Эдуарду,

Чтоб поскорей стал снова благодатным

Наш бедный край, истерзанный рукою

Злодея.

Лорд

Я об этом же молюсь.

Уходят.

АКТ IV

СЦЕНА 1

Пещера. Посредине — кипящий котел. Гром.

Входят три ведьмы.

Первая ведьма

Трижды взвизгнул пестрый кот.

Вторая ведьма

Всхлипнул еж в четвертый раз.

Третья ведьма

Гарпия25 кричит: "Пора!"

Первая ведьма

Сестры, в круг! Бурлит вода.

Яд и нечисть — все туда.

Жаба, что в земле сырой

Под клабищенской плитой

Тридцать дней копила слизь,

Первая в котле варись.26

Все ведьмы

(вместе)

Пламя, прядай, клокочи!

Зелье, прей! Котел, урчи!

Вторая ведьма

Вслед за жабой в чан живей

Сыпьте жир болотных змей,

Зев ехидны, клюв совиный,

Глаз медянки, хвост ужиный,

Шерсть кожана, зуб собачий

Вместе с пястью лягушачьей,

Чтоб для адских чар и ков

Был у нас отвар готов.

Все ведьмы

(вместе)

Пламя, прядай, клокочи!

Зелье, прей! Котел, урчи!

Третья ведьма

Ветка тиса, что была

Ночью, чуть луна зашла,

В чаще срезана дремучей,

Пасть акулы, клык бирючий,

Желчь козла, драконья лапа,

Турка нос, губа арапа,

Печень нехристя-жиденка,

Прах колдуньи, труп ребенка,

Шлюхой матерью зарытый

В чистом поле под ракитой,

Потрох тигра, в ступке взбитый,

И цикута на приправу

Нам дадут отвар на славу.

Все ведьмы

(вместе)

Пламя, прядай, клокочи!

Зелье, прей! Котел, урчи!

Вторая ведьма

Павианью кровь цедите —

Взвар крепите и студите.

Входит Геката.

Геката

Хвалю за труд. Спасибо вам!

Я каждой за него воздам,

А вы покончите с волшбой,

Сомкнувшись в пляске круговой,

Как эльфы позднею порой.

Музыка и пение: "Духи черные…" и т. д.

Геката удаляется.

Вторая ведьма

У меня заныли кости.

Значит, жди дурного гостя.

Крюк, с петли слети,

Пришлеца впусти.

Входит Макбет.

Макбет

Эй, черные полуночные ведьмы,

Чем заняты вы?

Все ведьмы

(вместе)

Несказанным делом.

Макбет

Где б ваши знанья вы ни почерпнули,

Я ими заклинаю вас, ответьте.

Пусть даже ваш ответ принудит вихрь

Сраженье с колокольнями затеять,

Валы — вскипеть и поглотить суда,

Хлеба — полечь, деревья — повалиться,

Твердыни — рухнуть на голову страже,

Дворцы и пирамиды — до земли

Челом склониться, чтоб, опустошив

Сокровищницу сил своих безмерных,

Изнемогла природа, — отвечайте!

Первая ведьма

Спроси.

Вторая ведьма

Задай вопрос.

Третья ведьма

Ответ дадим.

Первая ведьма

Ты ждешь его от нас или от тех,

Кто старше нас?

Макбет

От старших. Пусть предстанут.

Первая ведьма

В воду лей, в огонь струи

Пот убийцы, кровь свиньи,

Съевшей собственный приплод.

Все ведьмы

(вместе)

Старший, младший — да придет

Каждый призрак в свой черед.

Гром.

Появляется первый призрак: голова в шлеме.

Макбет

Скажи, безвестный…

Первая ведьма

Это ни к чему:

Он мысль твою прочел. Внимай ему.

Первый призрак

Макбет, страшись Макдуфа. Файфский тан

Опасен. — Мне пора: совет мой дан.

(Исчезает.)

Макбет

Кто б ни был ты, спасибо за него.

Струну боязни он во мне затронул.

Скажи еще…

Первая ведьма

Он глух к твоим приказам.

Но вот другой. Тот будет посильнее.

Гром.

Появляется второй призрак: окровавленный младенец.

Второй призрак

Макбет! Макбет! Макбет!

Макбет

Будь у меня

Три уха, я тебе внимал бы всеми.

Второй призрак

Лей кровь и попирай людской закон.

Макбет для тех, кто женщиной рожден,

Неуязвим.

(Исчезает.)

Макбет

Макдуф, живи: ты мне теперь не страшен.

Но нет, пусть для уверенности вящей

Судьба мне даст залог. Ты жить не будешь,

Чтоб мог я бледный страх назвать лжецом

И крепко спать на зло громам.

Гром.

Появляется третий призрак: дитя в короне, с ветвью в руке.

Кто это

Дитя с осанкой отпрыска монархов,

На чьем челе, как признак высшей власти,

Лежит корона?

Все ведьмы

(вместе)

Слушай и молчи.

Третий призрак

Будь смел как лев. Да не вселят смятенье

В тебя ни заговор, ни возмущенье:

Пока на Дунсинанский холм в поход

Бирнамский лес деревья не пошлет,

Макбет несокрушим.

(Исчезает.)

Макбет

Не быть тому!

Стволы не сдвинуть с места никому.

Их не наймешь, как войско. Я воскрес!

Спи, бунт, пока стоит Бирнамский лес.

Ликуй, Макбет! В сиянии венца

Земным путем пройдешь ты до конца,

Назначенного смертным. Но одно

Скажите мне, коль все вам знать дано:

Воссядет ли на трон державы нашей

Род Банко?

Все ведьмы

(вместе)

Не стремись узнать об этом.

Макбет

Нет, вы ответ дадите, или вас

Я прокляну навеки! — Что случилось?

Куда котел девался? Что за звуки?

Гобои.

Первая ведьма

Появитесь!

Вторая ведьма

Появитесь!

Третья ведьма

Появитесь!

Первая ведьма

Сердце честолюбца раньте

И во тьму обратно каньте!

Появляются призраки27: восемь королей, в руке у последнего зеркало; за ними — Банко.

Макбет

Ты чересчур похож на призрак Банко.

Сгинь! Твой венец мне жжет глаза. И ты,

Второй, в венце таком же, как и первый.

И третий также… Мерзостные ведьмы!

Зачем вы мне явили их? Четвертый!

Иль цепь их только судный день прервет?

Еще один! Седьмой! С меня довольно!..

Но вот восьмой. Он с зеркалом, в котором

Я вижу длинный ряд других. Иные

Со скипетром тройным, с двойной державой.28

О вид ужасный! Призраки не лгут.

Не зря же Банко, весь в крови, с улыбкой

Глядит на них как на своих потомков.

Не так ли?

Первая ведьма

Так. Но разве это

Способно устрашить Макбета?

В круг, сестры! Мастерством своим

Мы дух его возвеселим.

Заставлю воздух я для вас

Запеть, а вы пуститесь в пляс,

Чтоб за неласковый прием

Нас не корил король потом.

Музыка. Ведьмы пляшут, затем исчезают.

Макбет

Куда пропали ведьмы? — Да пребудет

В календарях проклятым этот день!

Эй, люди!

Входит Ленокс.

Ленокс

Что угодно государю?

Макбет

Ты не видал вещуний?

Ленокс

Нет, не видел.

Макбет

У входа с ними не столкнулся?

Ленокс

Нет.

Макбет

Чума, наполни воздух, их унесший!

Ад, стань уделом тех, кто верит им!

Я слышал стук копыт. Кто это ехал?

Ленокс

То прискакали к вам гонцы с известьем,

Что в Англию бежал Макдуф.

Макбет

Бежал?

Ленокс

Да, государь.

Макбет

(в сторону)

Ты упредило, время,

Мой страшный план. Должно идти свершенье

Плечом к плечу с решимостью летучей,

Иначе ускользнет она. Отныне

Пусть будет первенец моей души

И первенцем руки. А для начала,

Чтоб делом мысль венчать без промедленья,

Я завладею Файфом и нагряну

К Макдуфу в замок, где предам мечу

Его жену, детей, родню и челядь.

Но хвастаются лишь глупцы. За дело,

Пока остыть решимость не успела!

Оставим волшебство. — А где гонцы?

Веди меня скорее к ним.

Уходят.

СЦЕНА 2

Файф. Замок Макдуфа.

Входят леди Макдуф, ее сын и Росс.

Леди Макдуф

Но чем он провинился, чтоб бежать?

Росс

Терпите, госпожа.

Леди Макдуф

А он терпел?

Его побег — безумство. Кто боится

Изменником прослыть — уже изменник.

Росс

Благоразумье это, не боязнь.

Леди Макдуф

Благоразумье? Бросить в миг опасный

Свою жену, детей, владенья, замок

И скрыться? Нет, в нем мало чувств природных.

Он нас не любит. Бедный королек,

Мельчайшая из птиц, и та без боя

Гнездо с птенцами не отдаст сове.

Любовь здесь ни при чем. Все дело в страхе.

Как можно счесть бессмысленное бегство

Благоразумьем?

Росс

Милая кузина,

Вы судите супруга слишком строго,

А он разумен, опытен и знает,

Что и к чему. Но лучше мне умолкнуть.

Как страшен век, когда, не изменив,

Мы все-таки боимся впасть в измену

И в безотчетном ужасе трепещем,

Как если бы в открытом море нас

Носила буря! — Я прощаюсь с вами,

Но скоро вас вторично навещу.

Такой године долго не продлиться —

Все к старому вернется или рухнет.

Племянник милый, бог тебя храни.

Леди Макдуф

Он при живом отце — уже сиротка.

Росс

Оставшись дольше, был бы я глупцом:

Зачем себя срамить, а вас печалить?

Прощайте.

(Уходит.)

Леди Макдуф

Умер твой отец, мой мальчик.

Что будешь делать ты теперь? Чем жить?

Сын

А тем, чем птички.

Леди Макдуф

Мошкарой, червями?

Сын

Да, мама, чем придется, как они.

Леди Макдуф

Ах ты мой бедный птенчик! Неужели

Тебе не страшны сети и силки?

Сын

Нет, ведь на бедных птичек их не ставят.

Что ты ни говори, отец мой — жив.

Леди Макдуф

Он умер. Где ты нового добудешь?

Сын

А где добудешь ты другого мужа?

Леди Макдуф

Ну, их на рынке я куплю хоть двадцать.

Сын

Да, купишь, чтоб потом перепродать.

Леди Макдуф

Сынок, а ты ведь говоришь умно —

Для лет своих, пожалуй, даже слишком.

Сын

Мама, мой отец был изменник?

Леди Макдуф

Да, был.

Сын

А что такое изменник?

Леди Макдуф

Это человек, который даст клятву, а потом возьмет и солжет.

Сын

И все, кто это делает, изменники?

Леди Макдуф

Да, всякий, кто так делает, изменник и должен быть повешен.

Сын

И надо вешать всех-всех, кто поклянется и солжет?

Леди Макдуф

Да, всех.

Сын

А кто же их вешать должен?

Леди Макдуф

Как — кто? Честные люди.

Сын

Ну, тогда эти изменники — просто дураки: ведь их же столько, что они сами могут побить и перевешать честных людей.

Леди Макдуф

Господь с тобою, бедная обезьянка! Что у тебя за мысли! Но где же ты все-таки теперь отца добудешь?

Сын

Если бы он умер, ты бы о нем плакала; а если бы и не плакала, так это тоже к добру: значит, у меня скоро появился бы новый отец.

Леди Макдуф

Что ты говоришь, бедный болтунишка?

Входит гонец.

Гонец

Господь вам в помощь, госпожа. Хоть я

Вам незнаком, но чту ваш сан высокий

И, выведав, что вам грозит опасность,

Молю принять смиренный мой совет:

Бегите, захватив детей с собою.

Жестоко, спору нет, вас так пугать,

Но не предупредить — бесчеловечно.

Беда уже близка. Храни вас, небо!

Я должен скрыться.

(Уходит.)

Леди Макдуф

Для чего бежать?

Кому я причинила зло? Однако

Живу я на земле, где часто хвалят

Дурное дело, а добро считают

Чудачеством опасным. Не спасусь я,

По-женски защищаясь и твердя,

Что не творила зла.

Входят убийцы.

Какие лица!

Первый убийца

Где муж твой?

Леди Макдуф

Я надеюсь, не в таком

Богопротивном месте, где он мог бы

Тебе подобных встретить.

Первый убийца

Он изменник.

Сын

Ты лжешь, подлец лохматый!

Первый убийца

Ишь, цыпленок!

Изменничье отродье!

(Закалывает его.)

Сын

Умираю!

Спасайся, мама! Я прошу, беги!

(Умирает.)

Леди Макдуф убегает с криком: "Убийцы!".

Убийцы преследуют ее.

СЦЕНА 3

Англия. Перед королевским дворцом.

Входят Малькольм и Макдуф.

Малькольм

Пойдем, в тени дерев уединимся

И наше горе выплачем.

Макдуф

Нет, лучше

Мечи из ножен вырвем, как мужи,

Чтоб за отчизну падшую вступиться.

Там, что ни день, стон вдов, и крик сирот,

И вопли скорби бьют по лику неба,

Которое им отзвук шлет, как будто

Шотландии сочувствует.

Малькольм

Скорблю

О том, что слышу, и чему я верю,

И что исправлю в час благоприятный.

Но вас понять и по-другому можно.

Тиран, чье имя наш язык язвит,

Слыл честным, вами был любим и вас

Пока еще не трогал. Я же молод;

Предав меня, ему вы угодите.

Прямой расчет — гнев божества смирить

Закланьем беззащитного ягненка.

Макдуф

Я не предатель.

Малькольм

Но Макбет — предатель,

А добродетели тягаться трудно

С монаршей волей. Вы меня простите:

Все это лишь догадки. Что вам в них?

Ведь ангелы светлы, хоть самый светлый

Меж ними пал. Добро добром пребудет

И под личиной зла.

Макдуф

Прощай, надежда!

Малькольм

Она-то мне сомненья и внушила.

Как можно так поспешно — не простясь,

Жену, детей, столь милых сердцу, бросить,

Порвать все узы крови? Не гневитесь:

Не очернить я вас хочу, а только

Быть осторожным. Вы, возможно, честны,

Что б там ни думал я.

Макдуф

Кровоточи,

Несчастный край! Упрочься, тирания!

Злодействуй на законном основанье,

Раз оробело право. — Принц, прощайте!

Но верьте: я не стал бы подлецом

Ценой страны, захваченной тираном,

И всех богатств Востока.

Малькольм

Не сердитесь:

Не только страх внушил мне эти речи.

Я знаю — под ярмом, в крови, в слезах

Поник наш край, которому наносит

День каждый рану новую. Я знаю —

Поднимутся в мою защиту руки.

Немало тысяч их мне предлагает

Участливая Англия. И все же,

Едва я только голову тирана

Втопчу во прах иль на мече вздыму,

Как сделает злосчастную отчизну

Добычей худших бед и преступлений

Его преемник.

Макдуф

Кто же это?

Малькольм

Я.

Во мне многообразные пороки

Так привились, что если дать им волю,

То сам Макбет, как он душой ни черен,

Белее снега станет, и ягненком

Его сочтет наш бедный край, сравнив

С преступностью моею безграничной.

Макдуф

В неисчислимых адских легионах

Нет дьявола гнусней Макбета.

Малькольм

Верно.

Он кровожаден, скуп, коварен, лжив,

Развратен, необуздан и повинен

Во всех грехах, имеющих названье.

Зато мое распутство — это бездна.

У вас не хватит жен и дочерей,

Матрон и дев, чтоб доверху наполнить

Сосуд моих нечистых вожделений,

Не знающих преград. Нет, пусть уж лучше

Царит Макбет.

Макдуф

Несдержанность в желаньях

Присуща деспотизму и нередко

Безвременно свергала королей

Со славных тронов. Все же не страшитесь

Взять то, что вам принадлежит. Ведь можно

И тайно тешить похоть, притворяясь

Холодным, чтобы обмануть людей.

Так много дам покладистых у нас,

Что, как ни жаден коршун вашей страсти,

Он не пожрет всех тех, кто уступить

Готов монаршей прихоти.

Малькольм

К тому же

Мой дух порочный к жадности привержен.

Я так сребролюбив, что, воцарившись,

Примусь казнить вельмож и отбирать

Здесь — дом, там — драгоценности, добычей,

Как пряною приправой, возбуждая

Мой алчный голод. Я затею тяжбы

С достойными и честными людьми,

Губя их для наживы.

Макдуф

В сердце глубже

Уходит вредоносными корнями

Корысть, чем похоть, пылкая, как лето.

То меч, сразивший многих королей.

Но успокойтесь: есть чем вас насытить

В Шотландии богатой. Все мы стерпим,

Коль ваш порок слабей достоинств ваших.

Малькольм

Их нет. Все то, что красит короля, —

Умеренность, отвага, справедливость,

Терпимость, благочестье, доброта,

Учтивость, милосердье, благородство, —

Не свойственно мне вовсе. Но зато

Я — скопище пороков всевозможных.

Будь власть моею, выплеснул бы в ад

Я сладостное молоко согласья,

Мир на земле нарушил и раздорам

Ее обрек.

Макдуф

Шотландия, рыдай!

Малькольм

Сознайтесь же, что не достоин править

Такой, как я.

Макдуф

Не то что править — жить.

О мой многострадальный край, чей скипетр

Кровавый узурпатор захватил,

Тебе ли ждать возврата дней счастливых,

Раз сам себя наследник трона проклял

И отреченьем от законных прав

Срамит свой род? — Твой царственный родитель

Был на престоле праведник, а мать,

Себя к кончине приуготовляя,

Жизнь на коленях провела. Прощай!

Ты мне рассказом о своих пороках

Отрезал путь на родину. О сердце,

С надеждами простись!

Малькольм

Макдуф, твой гнев,

Рожденный благородной прямотою,

С моей души смыл черное сомненье,

Мне доказав, что ты правдив. Не раз

Макбет, коварный дьявол, в сеть такую

Хотел меня поймать, и легковерным

Благоразумье не велит мне быть.

Отныне только бог судья меж нами!

Тебе вверяюсь я и объявляю,

Что на себя напраслину возвел,

Покаявшись в наклонностях порочных,

Которым чужд. До нынешнего дня

Не знал я женщин, клятв не преступал,

Свое и то не охранял ревниво,

Был слову верен так, что даже черта

Другим чертям не выдал бы, и правду

Любил, как жизнь. Впервые лгал я нынче,

Черня себя. Но подлинный Малькольм

Отчизне и тебе всецело предан.

Перед твоим приездом ей на помощь

Уже собрался двинуть старый Сивард

Свою десятитысячную рать.

Мы к ней примкнем, и пусть победа будет

За правым делом! Что же ты молчишь?

Макдуф

Мгновенный переход от скорби к счастью

Дается не легко.

Входит врач.

Малькольм

Продолжим после. —

Скажите, доктор, выйдет ли король?

Врач

Да, принц. Толпа несчастных исцеленья

У двери ждет. Болезнь их, от которой

Не знает средств наука, он врачует —

Так укрепил господь его десницу —

Одним касаньем рук.

Малькольм

Благодарю.

Врач уходит.

Макдуф

Как эта хворь зовется?

Малькольм

Просто "немочь".

Король творить способен чудеса.

Я сам, с тех пор как в Англию приехал,

Их наблюдал не раз. Никто не знает,

Как небо он о милосердье просит,

Но безнадежных, язвами покрытых,

Опухших, жалких, стонущих страдальцев,

На шею им повесив золотой,

Своей святой молитвою спасает,

И говорят, целительная сила

В его роду пребудет. Сверх того

Ему ниспослан небом дар провидца,

И многое другое подтверждает,

Что божья благодать на нем.

Входит Росс.

Макдуф

Кто там?

Малькольм

По виду наш земляк, а кто — не знаю.

Макдуф

Привет, мой дорогой кузен!

Малькольм

Теперь

Узнал и я. Господь, смети преграду

Меж нами и отечеством.

Росс

Аминь.

Макдуф

В Шотландии без перемен?

Росс

Увы,

Она сама себя узнать страшится,

Не матерью для нас — могилой став.

Там тот, в ком разум жив, не улыбнется;

Там горьких воплей, в воздухе звенящих,

Не замечают; там обычным делом

Стал взрыв отчаяния; там не спросят,

Услышав похоронный звон: "По ком?"

Там люди, не болея, увядают

Быстрее, чем цветы на шляпах.

Макдуф

Мрачно,

Но верно сказано.

Малькольм

Какое горе

Последним там стряслось?

Росс

Коль запоздает

Рассказ мой хоть на час, меня освищут:

Там что ни день — то новое.

Макдуф

Ну, как

Моя жена?

Росс

Прекрасно.

Макдуф

Дети?

Росс

Тоже.

Макдуф

Их мир тираном не нарушен?

Росс

Нет.

Я, уезжая, их оставил в мире.

Макдуф

Не будь так скуп в речах. Какие вести?

Росс

Когда, везя с собой их тяжкий груз,

Сюда я отправлялся, слух разнесся,

Что наши за оружие взялись,

В чем убедился я в пути, увидев,

Как стягиваются войска тирана.

Пора на помощь! Вам довольно взгляда,

Чтоб вновь шотландцы сделались бойцами,

Чтоб женщины, стряхнув ярмо страданий,

В сраженье кинулись.

Малькольм

Утешьте всех:

Мы выступаем. Десять тысяч войска

И Сивард, самый опытный и смелый

Военачальник в христианском мире,

Нам Англией даны.

Росс

На эту радость

Я радостью хотел бы вам ответить;

Но лучше речь мою провыть в пустыне,

Чтоб ей никто не внял.

Макдуф

О чем она?

О горе общем? Или о печали

Одной души?

Росс

Она взволнует всех,

Кто честен сердцем, но всего сильнее

Тебя заденет.

Макдуф

Если так, не медли

Отдать мне то, что мне принадлежит.

Росс

Не дай своим ушам возненавидеть

Язык того, кто небывалой болью

Их уязвит.

Макдуф

Догадываюсь я…

Росс

Твой замок взят. Твою жену с детьми

Зарезали злодейски. Опускаю

Подробности, чтоб список жертв тобою

Не увеличить.

Малькольм

Боже милосердный!

Друг, шляпу на глаза не надвигай.

Пусть боль себя в стенаньях изливает:

Немая скорбь нам сердце разрывает.

Макдуф

Так, значит, и детей?

Росс

Да, как и всех,

Кто в замке был.

Макдуф

А я, я их покинул!

Так, значит, и жену?

Росс

Увы!

Малькольм

Мужайся!

Бальзамом мести мы смягчим твою

Смертельную тоску.

Макдуф

А он бездетен!

Всех малышей моих? Не так ли? Всех!

О адский коршун! Всех моих цыпляток

С наседкой вместе — всех одним налетом!

Малькольм

Мужчиной будь!

Макдуф

Да, буду, но не в силах

В себе я человека подавить,

Забыв о том, что мне всего дороже

На свете было. Почему же небо

Не защитило их? Макдуф, ты грешник!

Из-за тебя оно их покарало.

Не по своей вине, а по твоей

Они погибли. Да почиют с миром!

Малькольм

Точи свой меч на оселке печали,

В горниле скорби закали свой гнев.

Макдуф

Не стану, как бахвал, угрозы сыпать,

Как женщина, рыдать. Благое небо,

Приблизь тот день, когда с врагом отчизны

Ты на длину меча меня сведешь,

И, если он тогда избегнет смерти,

Прости его!

Малькольм

Вот это по-мужски.

Войска готовы. Нам осталось только

Проститься с королем. Идем к нему.

Теперь Макбет созрел и провиденье

Уже взялось за серп. Смелей вперед!

Как ночь ни длится, день опять придет.

Уходят.

АКТ V

СЦЕНА 1

Дунсинан. Комната в замке.

Входят врач и придворная дама.

Врач

Вот уже третью ночь я не сплю, как и вы, но все еще не убедился в том, что вы не ошибаетесь. Вы говорите, она ходит во сне? Когда это было в последний раз?

Придворная дама

С тех пор как его величество ушел в поход, я это не раз видела. Она вставала, набрасывала на себя ночное платье, открывала свой ларец, вынимала оттуда бумагу, что-то писала на ней, перечитывала, запечатывала и снова ложилась. И все это — ни на минуту не просыпаясь.

Врач

Какое прискорбное расстройство человеческой природы — предаваться благотворному сну и в то же время поступать так, словно бодрствуешь! А скажите, не сопровождается ли это возбуждение во время сна не только расхаживанием и прочими движениями, но и речами? Что она говорит?

Придворная дама

Такое, доктор, чего никому нельзя повторить.

Врач

Но мне-то можно и даже нужно.

Придворная дама

Нет, ни вам и никому. У меня ведь нет свидетелей, которые подтвердили бы мои слова.

Входит леди Макбет со свечой.

Глядите, вот она! Так она всегда ходит и, клянусь жизнью, ни разу не проснулась. Не двигайтесь и наблюдайте за нею.

Врач

А где она взяла свечу?

Придворная дама

Свеча стояла возле ее постели. Она приказала, чтобы у нее в спальне всегда горел огонь.

Врач

Вы видите: глаза у нее открыты.

Придворная дама

Но взор — незрячий.

Врач

Посмотрите, что это она делает. Зачем она трет себе руки?

Придворная дама

Это у нее привычное движение. Ей кажется, что она их моет. Иногда целых четверть часа проходит, а она все трет и трет.

Леди Макбет

Пятно не сходит…

Врач

Тише! Она заговорила. Запишу-ка я ее слова, чтобы покрепче удержать их в памяти.

Леди Макбет

Прочь, проклятое пятно, прочь, говорю я тебе! Час, два — теперь пора за дело! Что? В аду темно? Стыдись, супруг! Ты же воин! Не робей! Чего нам бояться, что об этом узнают! Власть будет наша, и никто не посмеет призвать нас к ответу. Ну кто бы подумал, что в старике столько крови!

Врач

Слышали?

Леди Макбет

У тана Файфского была жена; где она теперь? Неужели эти руки никогда не станут чистыми? Довольно, государь, довольно: если вы не перестанете дрожать, все пропало.

Врач

Так, так. Вы узнали то, что вам не полагалось бы знать.

Придворная дама

Нет, это она сама сказала то, что не следовало говорить. Именно так.

Одному богу известно, что она такое знает.

Леди Макбет

Эта маленькая ручка все еще пахнет кровью. Всем благовониям Аравии не отбить этого запаха. О-о-о!

Врач

Какой вздох! У нее на сердце великая тяжесть.

Придворная дама

Я не согласилась бы таить в груди такое сердце, если бы даже за это мое тело облекли королевской мантией.

Врач

Вот и хорошо, вот и хорошо.

Придворная дама

Дай-то бог, чтобы все было хорошо!

Врач

Этот недуг лежит за пределами моего искусства. Впрочем, я знавал людей, ходивших во сне и все-таки по-христиански умиравших на собственной постели.

Леди Макбет

Вымой руки, надень халат и не будь так бледен. Повторяю: Банко похоронен, ему не встать из могилы.

Врач

Вот оно как!

Леди Макбет

Ложись, ложись, в ворота стучат. Идем, идем, идем. Дай руку. Что свершено, то свершено. Ложись, ложись, ложись. (Уходит.)

Врач

А теперь она ляжет в постель?

Придворная дама

Обязательно.

Врач

Не зря пошли дурные слухи. Дело,

Противное природе, порождает

Расстройство в нас. Должна душа больная

Хотя б глухим подушкам вверить тайну.

Не врач миледи нужен — духовник.

Бог да простит нас, грешных! Доброй ночи.

Подальше прячьте острые предметы

И за ее величеством смотрите

Во все глаза. Мой взор и разум ею

Так смущены, что высказать не смею

Я то, о чем помыслил.

Придворная дама

Доброй ночи.

Уходят.

СЦЕНА 2

Местность близ Дунсинана.

Барабаны и знамена. Входят Ментис, Кэтнес, Ангус, Ленокс и солдаты.

Ментис

Уже подходит войско англичан.

Малькольм, Макдуф и дядя принца Сивард

Ведут его, пылая правой местью.

За их святое дело даже схимник

И тот на грозный бой восстал бы.

Ангус

Встретим

Их по дороге мы в лесу Бирнамском.

Кэтнес

Идет ли вместе с братом Дональбайн?

Ленокс

Я точно знаю: нет. Я видел список

Дворян Малькольма: там и младший Сивард

И мальчики, которым стать мужами

Пришла пора.

Ментис

Что делает тиран?

Кэтнес

Он укрепляет стены Дунсинана.

Одни его считают сумасшедшим,

Другие, кем он меньше ненавидим, —

Безумным смельчаком. Но ясно всем,

Что он уж не смирит разброд и смуту

Уздою власти.

Ангус

Тайные убийства,

К его рукам прилипнув, их сковали.

За вероломство мстит ему мятеж.

Не из любви, а лишь из страха люди

Ему покорны. Чувствует он ныне,

Что сан повис на нем, как плащ гиганта

На вороватом карлике.

Ментис

Понятно,

Какие чувства в нем мятутся, если

Сам дух его чумной клянет себя

За то, что в нем живет.

Кэтнес

Идем и встретим

Того, кому служить нам долг велит,

Врача больной страны, с которым вместе

Прольем мы, чтоб отчизну исцелить,

Всю нашу кровь.

Ленокс

Иль столько, сколько нужно,

Чтоб царственный цветок вспоен был нами.

А плевел сгнил. — Вперед! Привал — в Бирнаме!

Уходят.

СЦЕНА 3

Дунсинан. Комната в замке.

Входят Макбет, врач и свита.

Макбет

Я донесений слушать не хочу.

Пусть все бегут! Покуда к Дунсинану

Бирнам не подошел, я не унижусь

До страха пред Малькольмом. Он мальчишка

И женщиной рожден, а мне сказали

Всеведущие духи: "Будь бесстрашен.

Макбет для тех, кто женщиной рожден,

Неуязвим". Что ж, изменяйте, таны,

К эпикурейцам Англии бегите!

Мой разум тверд. Крепка рука моя.

Перед лицом беды не дрогну я.

Входит слуга.

Пусть дьявол закоптит тебя, бездельник!

Гусиная душа, с чего ты стал

Белей сметаны?

Слуга

Там их десять тысяч…

Макбет

Кого? Гусей, мерзавец?

Слуга

Нет, солдат.

Макбет

Трус, в кровь лицо ногтями расцарапай

И подрумянь свой страх! Каких солдат?

Иди к чертям с твоей творожной харей,

Вгоняющей в испуг! Каких солдат?

Слуга

Британских, ваша милость…

Макбет

Вон отсюда!

Слуга> уходит.

Эй, Сейтон! — А ведь сердце замирает.

Как вспомнишь… Сейтон! — Этот бой сегодня

Меня иль вознесет, иль сокрушит.

Немало пожил я: уже усеян

Земной мой путь листвой сухой и желтой,

Но спутников, столь нужных нам под старость,

Друзей, любви, почета и вниманья —

Не вижу я; зато вокруг проклятья,

Негромкие, но страшные, и лесть,

Которую хотело б, да не смеет

Отвергнуть сердце бедное. — Эй, Сейтон!

Входит Сейтон.29

Сейтон

Я здесь, мой государь.

Макбет

Какие вести?

Сейтон

Все донесенья подтвердились.

Макбет

Буду

Сражаться я, пока с моих костей

Не срубят мясо. Дай-ка мне доспехи.

Сейтон

Не рано ль надевать их?

Макбет

Нет, пора.

Возьми побольше конницы, обрыскай

Окрестности и вешай всех, кто трусит.

Подай доспехи. — Как больная, доктор?

Врач

Она больна не телом, но душою,

Чей мир смущают призраки.

Макбет

А ты

Возьми да вылечи ее. Придумай,

Как исцелить недужное сознанье,

Как выполоть из памяти печаль,

Как письмена тоски стереть в мозгу

И снадобьем ей дать забвенье, сняв

С ее груди отягощенной тяжесть,

Налегшую на сердце.

Врач

В этом может

Помочь себе лишь сам больной.

Макбет

Тогда

Брось псам свои никчемные лекарства. —

Стяни мне панцирь, Сейтон. Дай мой жезл,

И на коней! — Сбежали, доктор, таны. —

Быстрее, Сейтон! — Если б мог ты, доктор,

Исследовать мочу моей страны,

Чтоб разгадать недуг, и государству

Вернуть здоровье, я бы эхо гор

Тебя заставил славить. — Живо, Сейтон! —

Какой ревень Шотландию прочистит

От англичан? О них ты слышал, доктор?

Врач

Да, слухи о приготовленьях ваших

Дошли до нас.

Макбет

(указывая Сейтону на щит)

Неси его за мною.

Я смерти не боюсь, пока в поход

На Дунсинан Бирнамский лес нейдет.

Врач

(в сторону)

Коль даст мне бог с тобою распрощаться,

Сюда остерегусь я возвращаться.

Уходят.

СЦЕНА 4

Местность близ Бирнамского леса.

Барабаны и знамена. Входят Малькольм, старый Сивард, его сын, Макдуф, Ментис, Кэтнес, Ангус, Ленокс, Росс и солдаты.

Малькольм

Друзья, подходит день, когда мы вновь

Свой кров обезопасим.

Ментис

Несомненно.

Сивард

А что вон там за лес?

Ментис

Бирнамский лес.

Малькольм

Пусть воины ветвей с дерев нарубят

И над собой несут, чтоб тень листвы

Скрывала нашу численность и с толку

Разведчиков сбивала.

Солдаты

Все исполним.

Сивард

По слухам, отсидеться в Дунсинане

Решил самоуверенный тиран.

Малькольм

Да, Дунсинан — его последний козырь.

Ведь от него и малый и великий

Бегут, едва представится возможность,

А те, кто с ним еще остался, служат

За страх, а не за совесть.

Макдуф

Так ли это —

В бою увидим, а пока что лучше

Нам возложить все упованья наши

На ратное искусство.

Сивард

Близко время,

Когда мы, подведя итог долгам,

Свое возьмем и воздадим врагам.

Догадки — лишь игра воображенья,

Уверенность же даст исход сраженья,

А дело клонится к нему.

Уходят.

СЦЕНА 5

Дунсинан. Двор замка.

Входят Макбет, Сейтон и солдаты с барабанами и знаменами.

Макбет

Знамена выстави на стенах, Сейтон.

Опять кричат: "Идут!" И пусть. Осада

Смешна твердыне нашей. Лихорадка

И голод осаждающих пожрут.

Когда б к ним таны не переметнулись,

Мы их, схватившись с ними грудь на грудь,

Прогнали б восвояси.

Женские крики за сценой.

Что за крики?

Сейтон

То женщины кричат, мой государь.

(Уходит.)

Макбет

Давно я незнаком со вкусом страха,

А ведь, бывало, чувства леденил

Мне крик в ночи и при рассказе страшном

Вставали волосы и у меня.

Но ужасами я уж так пресыщен,

Что о злодействе думать приучился

Без содроганья.

Сейтон возвращается.

Почему кричали?

Сейтон

Скончалась королева, государь.

Макбет

Что б умереть ей хоть на сутки позже!

Не до печальной вести мне сегодня.

Так — в каждом деле. Завтра, завтра, завтра, —

А дни ползут, и вот уж в книге жизни

Читаем мы последний слог и видим,

Что все вчера лишь озаряли путь

К могиле пыльной. Дотлевай, огарок!

Жизнь — это только тень, комедиант,

Паясничавший полчаса на сцене

И тут же позабытый; это повесть,

Которую пересказал дурак:

В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.

Входит гонец.

Ты для чего пришел? Болтать? Короче!

Гонец

Мой государь,

Я должен доложить о том, что видел,

А как сказать — не знаю.

Макбет

Да как хочешь.

Гонец

Стоял я вон на том холме в дозоре

И на Бирнам смотрел, как вдруг заметил,

Что на меня пошел он.

Макбет

Лжешь, холоп!

Гонец

Да навлеку ваш гнев я, если лгу!

Взгляните сами: лес идет на замок,

Вон там — в трех милях.

Макбет

Если это ложь,

Живьем тебя повесят, чтоб иссох

Ты с голоду; а если это правда,

Проделай то же самое со мной.

Моя решимость дрогнула. Я вижу,

Что бес мне лгал двусмысленною правдой:

"Ты невредим, пока на Дунсинан

Бирнамский лес нейдет". — И вот уж лес

Пошел на Дунсинан! К оружью, в поле!

Ведь если не обман слова гонца,

Не все ль равно, где ожидать конца —

Здесь или там. Постыл мне свет дневной.

Пусть рушится весь мир вослед за мной!

Вой, ветер! Злобствуй, буря! Бей, набат!

Смерть я в доспехах встречу, как солдат!

Уходят.

СЦЕНА 6

Дунсинан. Перед замком.

Барабаны и знамена. Входят Малькольм, старый Сивард, Макдуф и солдаты, несущие ветви.

Малькольм

Пришли. Долой зеленое прикрытье,

И явимся врагу. — Достойный дядя,

Вы с вашим храбрым сыном поведете

Передовой отряд, а мы с Макдуфом

Все остальное сделаем, как это

И решено.

Сивард

Желаю вам удачи,

И пусть изрубят нас самих в куски,

Коль мы не сломим вражие полки.

Малькольм

Исторгните из труб громовый рев.

Пусть кровь и смерть предвозвестят их зов.

Уходят.

СЦЕНА 7

Поле сражения.

Шум битвы. Входит Макбет.

Макбет

Я как медведь на травле, что привязан

К столбу, но драться должен. Где же тот,

Кто был не женщиной рожден на свет?

Для остальных неуязвим Макбет.

Входит молодой Сивард.

Молодой Сивард

Эй, как тебя зовут?

Макбет

Узнаешь — вздрогнешь.

Молодой Сивард

Нет, даже если имени ужасней

Не знают в преисподней!

Макбет

Я — Макбет.

Молодой Сивард

Черт не измыслит имени, чей звук

Мне был бы ненавистней!

Макбет

И страшнее.

Молодой Сивард

Лжешь, гнусный деспот, и докажет это

Тебе мой меч!

Сражаются. Молодой Сивард убит.

Макбет

Ты женщиной рожден,

А кто рожден был женскою утробой,

Тот лишь смешит меня бессильной злобой.

(Уходит.)

Шум битвы. Входит Макдуф.

Макдуф

Здесь громче бой шумит. Где ж ты, тиран?

Ведь если смерть не от меня ты примешь,

Меня тревожить вечно будут души

Моей жены и малышей моих.

Не в силах я рубить несчастных кернов,

В копейщики нанявшихся за деньги.

Мне нужен ты, Макбет, иль снова в ножны

Я вдвину незазубренным свой меч.

Я знаю, что ты здесь. Судя по шуму,

Могучий воин бьется тут. Судьба,

Сведи нас с ним! О большем не прошу.

(Уходит.)

Шум битвы. Входят Малькольм и старый Сивард.

Сивард

За мной, милорд! — Открыл ворота замок.

Часть войск тирана от него отпала

И бьется с остальными. Ваши таны

Дерутся славно. Бой к концу подходит.

Победа близко.

Малькольм

Нам достался враг,

Примкнувший к нам.

Сивард

Милорд, вступите в замок.

Уходят.

СЦЕНА 8

Входит Макбет.

Макбет

Зачем примеру римского глупца

Мне подражать, на свой же меч бросаясь?30

Пока я жив, разумнее губить

Чужие жизни.

Входит Макдуф.

Макдуф

Адский пес, ни с места!

Макбет

Ты меж людей единственный, с кем встречи

Я избегал. Уйди. Твоею кровью

И так уж отягчен мой дух.

Макдуф

Ответит

Тебе мой меч, а у меня нет слов,

Чтоб высказать тебе, злодей кровавый,

Как ты мне мерзок.

Сражаются.

Макбет

Брось напрасный труд:

Скорее ты неуловимый воздух

Сразишь мечом, чем нанесешь мне рану.

Бей лучше по доступным стали шлемам,

А я заклят. Не повредит мне тот,

Кто женщиной рожден.

Макдуф

Забудь заклятья.

Пусть дьявол, чьим слугой ты был доныне,

Тебе шепнет, что вырезан до срока

Ножом из чрева матери Макдуф.

Макбет

Будь проклят это молвивший язык!

Им сломлена моя мужская доблесть.

Не верю больше я коварным бесам,

Умеющим двусмысленно вселять

Правдивым словом ложную надежду.

С тобой — не бьюсь.

Макдуф

Тогда сдавайся, трус,

Живи и будь посмешищем всеобщим.

Как редкое чудовище, посадим

Тебя мы в клетку и повесим надпись:

"Смотрите, вот тиран".

Макбет

Нет, я не сдамся,

Не стану прах лобзать у ног Малькольма,

Чтоб чернь меня с проклятьями травила!

Хотя Бирнам пошел на Дунсинан,

Хоть ты, мой враг, не женщиной рожден,

До смерти я свой бранный щит не брошу.

Макдуф, начнем, и пусть нас меч рассудит.

Кто первым крикнет: "Стой!" — тот проклят будет!

Уходят, сражаясь.

Отбой. Трубы. Входят с барабанами и знаменами Малькольм, старый Сивард, Росс, прочие таны и солдаты.

Малькольм

Надеюсь, уцелели все друзья?

Сивард

Не думаю. Но большинство их здесь,

И, значит, день недорого нам стоил.

Малькольм

А где ваш сын отважный и Макдуф?

Росс

(Сиварду)

Милорд, ваш сын исполнил долг солдата.

Едва успев дожить до лет мужских,

Но ни на шаг не отступив в сраженьи,

Он доказал, что вправе зваться мужем,

И пал.

Сивард

Убит?

Росс

И вынесен из боя.

Пусть будет ваша скорбь несоразмерна

Достоинствам его, иначе ей

Конца не видеть.

Сивард

Он не в спину ранен?

Росс

Нет, в лоб.

Сивард

Тогда он божий ратник ныне.

Всем сыновьям, будь у меня не меньше

Их, чем волос, я лучшего конца

Не пожелал бы. Вот и все, что нужно

Над ним сказать.

Малькольм

Он стоит большей скорби,

И я его оплачу.

Сивард

Для чего?

Он все свершил. Прекрасна смерть его.

Бог с ним! — А вон и тот, кто нас утешит.

Входит Макдуф с головой Макбета.

Макдуф

Да здравствует король! Ты стал им, принц.

Вот голова проклятого тирана.

Страна свободна. Вкруг тебя собрались

Все жемчуга короны, чьи сердца

Мне вторят. Но пускай и голосами

Они подхватят дружно мой привет:

Да здравствует Малькольм, король Шотландский!

Все

Да здравствует Малькольм, король Шотландский!

Малькольм

Не медлить мы должны с уплатой долга,

Но сразу же воздать вам за любовь,

Вас, родичи и таны, мы возводим

В сан графов, учреждаемый впервые

В Шотландии. Затем нам предстоит —

Хотя на это нужно будет время —

Вернуть друзей, бежавших на чужбину

От неусыпных происков тирана;

Предать суду приспешников жестоких

Злодея и его супруги адской,

Которая, как слышал я, с собой

Покончила; и многое другое,

Что мы исполним, коль поможет бог,

По мере наших сил в свой час и срок.

Спасибо всем и каждому поклон.

Всех приглашаем на венчанье в Скон.

Трубы.

Уходят.

А. Аникст «МАКБЕТ»

1

Как ни странно это теперь для нас, «Макбет» был написан Шекспиром для того, чтобы его труппа могла угодить королю. Внешние обстоятельства возникновения трагедии таковы.

В 1603 г. умерла королева Елизавета. На престол вступил Иаков I, сын казненной шотландской королевы Марии Стюарт. Проводя политику укрепления абсолютизма, новый монарх, в частности, решил взять под свой непосредственный контроль театры. Он отменил право вельмож оказывать им покровительство. Отныне только члены царствующего дома могли патронировать актерские труппы. Этим последним были выданы новые патенты, разрешавшие публичные и придворные представления, причем труппы были переименованы. Самой высокой чести удостоилось актерское товарищество «слуг лорда-камергера», к которому принадлежал Шекспир. Отныне оно стало труппой самого короля и актеры получили звание «слуг его королевского величества».

На рубеже XVI-XVII вв. большое место в театральной жизни Лондона заняли два театра, в которых актерами были мальчики-хористы певческих капелл. Они составили опасную конкуренцию для трупп взрослых актеров, и Шекспир не без горечи отметил это в «Гамлете» (II, 2, разговор Гамлета с Розенкранцем и Гильденстерном).

Одна из трупп мальчиков, игравшая в театре Блекфрайерс, поставила в 1605 г. пьесу Джорджа Чепмена, Бена Джонсона и Джона Марстона «Эй, на Восток!» При дворе в ней усмотрели непозволительные насмешки над шотландцами, о чем было доложено королю. Иаков I принял это за косвенный выпад против его персоны, разгневался и приказал посадить авторов в тюрьму. Следующий промах труппы привел к ее роспуску.

«Слуги его королевского величества», часто выступавшие при дворе, сочли, что при сложившейся ситуации они только выиграют, если поставят пьесу на шотландскую тему. Написание пьесы взял на себя главный драматург театра — Шекспир.

Дело было тонкое, политическое. Надо было учесть многое. Во-первых, показать, что шотландцы отнюдь не только объект для насмешек, во-вторых, польстить королю, в-третьих, подчеркнуть давние исторические корни установленной Иаковом I унии между Англией и Шотландией, в-четвертых, откликнуться на идеологическую политику нового короля, выступавшею с «учеными» трактатами о ведьмах и колдовстве.

В пьесе, созданной Шекспиром, все это так или иначе отражено. Сюжет он выбрал из истории Шотландии. В тексте пьесы содержится предсказание о том, что потомки Банко будут королями, а один из них объединит под своей державой два королевства — Англию и Шотландию (IV, 1). Спасение Шотландии от деспотизма Макбета приходит из Англии, куда бежали Малькольм и Макдуф и откуда они идут, при поддержке англичан, походом на короля-убийцу. А его злодейства связаны с влиянием на него ведьм, от коих исходит всяческая скверна.

Для нынешнего читателя и зрителя все это не имеет никакого значения, тогда как для современников Шекспира трагедия была произведением, полным аллюзий, из которых здесь перечислены наиболее существенные.

Время создания трагедии — 1606 г. Впервые она была напечатана лишь после смерти Шекспира в фолио 1623 г. Но в апреле 1610 г. ее уже видел на сцене Саймон Форман, оставивший в своем дневнике запись о спектакле.

Текст трагедии значительно короче обычного размера пьес Шекспира, написанных им в этот период. В нем 1993 строки, тогда как в «Гамлете» — без малого 4000, в «Отелло» — 3324, в «Короле Лире» — 3298. Большинство исследователей склоняются к тому, что сохранился только сокращенный сценический вариант трагедии. Однако произведение обладает композиционной завершенностью и такой художественной выразительностью, что, каковы бы ни были потери, связанные с утратой полного варианта, «Макбет» признан одним из величайших шедевров трагической музы Шекспира.

С трагедией связана еще одна текстологическая проблема. Два причитания ведьм (III, 5 и IV, 1) найдены также в пьесе Томаса Мидльтона «Ведьма», сохранившейся в рукописи. Вопрос, вставший перед исследователями, заключается в том, кто был автором их. Эта проблема связывается с другой. Дело в том; что в тексте «Макбета» есть места, выглядящие как вставки, а с другой стороны, как уже сказано, в нем произведены сокращения. Не был ли Мидльтон ответствен за обработку «Макбета» в том виде, в каком трагедия дошла до нас? Дж. Довер Уилсон склонен видеть руку Мидльтона в ряде мест пьесы. Э.К. Чемберс более скептичен в этом отношении. У.У. Грег осторожнее их обоих в приписывании Мидльтону участия в сокращении «Макбета». Однако он считает, что так как «Ведьма» Мидльтона на сцене успеха не имела, то, возможно, театр использовал несколько мест из этой пьесы и включил их в текст трагедии Шекспира.

Все это нисколько не подрывает оригинальности трагедии Шекспира. Именно автор «Макбета» сделал ведьм модными персонажами на сцене. Мидльтон, вообще подражавший Шекспиру, создавая свою «Ведьму», шел по его стопам. Поэтому, если текст Шекспира чем-то немногим обязан Мидльтону, то этот последний был в большем долгу перед Шекспиром. Но при всем том, даже если чья-то рука и прикоснулась к «Макбету», перед нами произведение в полной мере шекспировское.

Сюжет заимствован из «Хроник Англии, Шотландии и Ирландии» Р. Холиншеда, постоянно служивших Шекспиру источником исторических сведений при создании драм из прошлого его страны. В изображении судьбы своего главного героя Шекспир следовал биографии Макбета, изложенной Холиншедом. Но весь эпизод убийства короля Дункана основан на другой части хроники, рассказывающей об умерщвлении короля Дуффа феодалом Дональдом. Полное драматизма повествование летописца легко укладывалось в сюжет пьесы, но Шекспир усилил его выразительность, сконцентрировав события. Это относится, во-первых, к начальным моментам пьесы, где Шекспир объединил в один эпизод три разделенных временем события: восстание Макдональда, вторжение норвежского короля Свено и нападение войск Капута на шотландцев (I, 2). Вообще время развития событий сильно сокращено Шекспиром. Макбет царствовал семнадцать лет, а в трагедии его правление длится гораздо меньше, хотя годы его царствования точно не обозначены. Из других изменений, произведенных Шекспиром, отметим такие: Макдональд сам покончил с собой, в трагедии его убивает Макбет; у Холиншеда убийство короля совершают подосланные слуги, у Шекспира — сам Макбет. У Холиншеда убийство Банко происходит после пира у Макбета, у Шекспира Банко погибает на пути к Макбету. Эти изменения усиливали драматизм событий, давали возможность более яркого выявления характеров, в обрисовке которых Шекспир также не во всем следовал за источником.

В повествовании Холиншеда Макбет представлен мудрым и справедливым правителем, заботившимся о народе и доброжелательным по отношению к феодальным баронам. Шекспир сделал Макбета законченным воплощением политического деспотизма.

Более всего самостоятельность Шекспира по отношению к своему источнику проявилась в создании образа леди Макбет. У Холиншеда ей посвящена буквально одна фраза. Рассказывая о честолюбии Макбета, летописец добавил: «Но особенно растравляла его жена, добивавшаяся, чтобы он совершил это, ибо она была весьма честолюбива и в ней пылало неугасимое желание приобрести сан королевы». Вот и все. Из одной этой фразы творческое воображение Шекспира создало образ леди Макбет. Из истории драматург ничего не мог узнать о последующей судьбе жены Макбета. Ее безумие и смерть «выдуманы» Шекспиром.

Изменил он и характер Банко, придав ему больше благородства. Исторический Банко был соучастником Макбета в убийстве короля Дункана. У Шекспира он освобожден от всех черт, которые делали его не меньшим преступником, чем Макбет.

Хотя предсказание ведьм упоминается в хронике, там оно фигурирует лишь как случайный мотив. Шекспир развил его, придав особый колорит пьесе введением сверхъестественного элемента. Точно так же не было намека в хронике и на столь драматические эпизоды, как видение кинжала Макбету (II, 1), появление призрака Банко на пире (III, 2), безумный бред леди Макбет (V, 1). Эти эпизоды являются теми элементами творческого замысла Шекспира, которые содействовали поднятию материала драматической хроника на высоту поэтической трагедии.

2

В хрониках государственные и политические проблемы стояли на первом плане. Они были стержнем драматического действия, и им было подчинено раскрытие характеров, чьи личные судьбы непосредственно отражали этапы развития истории страны — феодальную анархию и восстановление государственного единства. В трагедиях, сюжеты которых также были историческими, центр тяжести переносится Шекспиром на характеры. Это не означает игнорирования реальных исторических условий, в которых действуют герои. Шекспир и здесь твердо стоит на почве действительности. Но если в хрониках трагическим субъектом является государство, переживающее кризис, то в трагедиях драматизм сконцентрирован на переживаниях героев. Кризисы происходят в их душах.

Рассуждая отвлеченно, можно прийти к ложному выводу, будто трагедии более узко отражают действительность, поскольку они сосредоточивают главное внимание на духовном мире отдельных личностей. Но всякий знает по собственному восприятию, что это не так. Именно трагедии, а не хроники обладают большей универсальностью, они глубже проникают в сердцевину конфликтов. Смысл исторических сдвигов и общественном сознании отражен в них ярче, полнее, и сила художественного воздействия трагедий превосходит впечатление, производимое хрониками. Секрет этого в том, что хроники отражают движение истории преимущественно в его внешне драматических проявлениях, а трагедии раскрывают самые глубинные процессы жизни с предельной степенью реалистической типизации. Те же общественные силы, которые приводят в хрониках к борьбе деспотизма и справедливости, в трагедиях обусловливают конфликты добрых и дурных начал в нравственных отношениях и в духовном мире людей.

Но психологические и этические проблемы трагедий никогда не отрываются Шекспиром от социальной почвы, порождающей их. Страсти героев обусловлены всем складом общественных отношений эпохи. Социальная действительность не является далеким фоном основного действия, она все время перед нами, ибо она и составляет почву, на которой живет и действует герой. Мир его личных переживаний связан с миром общественных отношений, а эти последние не ограничены какой-нибудь одной социальной ячейкой, например семьей. Герой стоит на самой вершине социальной пирамиды. И если зло овладевает его душой, то от совершаемых им преступлений, от его ошибок и грехопадений сотрясается все общественное здание. Более того, не только все государство вовлечено в поток трагических событий. Если творится дурное, то конвульсии сотрясают небеса и землю. Когда зло овладевает душой человека, сама природа корчится от мук.

С особой силой эта космическая масштабность трагического предстает у Шекспира в «Короле Лире» и «Макбете». Если в трагедии Лира поэтическим образом возмущения природы является буря, то в «Макбете» это воплощено в образах ведьм.

Что представляют собой зловещие фигуры ведьм? Просто ли это уступка гуманиста Шекспира обскурантизму короля, распространявшего веру в колдовство? Или проявление предрассудков самого Шекспира? Но если так, почему же мы, люди просвещенного времени, чуждые наивных заблуждений прошлого, не воспринимаем вещих жен как досадную деталь, портящую фасад величественного здания трагедии, а видим в них ее неотделимую часть?

Потому что, каковы бы ни были предрассудки Шекспира и его современников, ведьмы в «Макбете» не бытовые фигуры, а образы символические и поэтические. Наше сознание не нуждается в подтверждении их бытовой реальности, ибо они есть реальность поэтическая. Они реальны и в то же время нереальны. Они не существуют вне сознания Макбета и Банко, которым прорицают их зловещую судьбу, корону и смерть, но только по-разному: Макбету — духовную смерть и непрочную власть, Банко — физическую гибель и прочную власть в потомстве.

Уже самый зачин трагедии вводит нас в ее атмосферу. Страшный хоровод ведьм предвещает чудовищное попрание человечности. Зло, которое они воплощают, коренится в самом низменном, что есть в природе. Их уродство — символ всего безобразного в жизни. У них есть свой страшный юмор, их чудовищные шутки связаны со смертью, и для них высшая радость — хаос бессмысленных убийств и жестоких страданий Они хихикают от зрелища повешенных и потирают костлявые руки, чуя запах человеческой крови. Речи их полны бессмыслицы, но так и должно быть, ибо они воплощают ту стихию жизни, где разум бессилен, где царит слепая страсть и человек оказывается игрушкой примитивных темных инстинктов, подстерегающих то роковое мгновение, когда они смогут полностью завладеть его душой.

И, как это постоянно бывает в великих творениях Шекспира, одна деталь, подобно молнии, своей вспышкой освещает все. Зачем ведьмы появляются одновременно перед Макбетом и Банко? Ведь они то мрачное, что дремлет в душе Макбета, но не Банко. Но для того они и возникают перед обоими танами, чтобы мы увидели, как по-разному те воспринимают их. Слова вещих жен пробуждают дурные страсти Макбета, они — его собственные темные мысли, а для Банко их зловещие фигуры — всего лишь «пузыри, которые рождает земля, как и вода» (I, 3),

Какой поистине шекспировский образ!

Для Банко ведьмы нечто исторгнутое природой из своих недр, как чуждое и дурное. Но не так смотрит на них Макбет. Он жалеет, что это видение исчезло, ему хотелось бы еще и еще слушать вещих жен, чтобы узнать подробности предсказанной ими его судьбы. То, что смутно таилось в его душе, вдруг возникло перед ним во всем ослепительном соблазне. Призрак власти поманил его, и началось кипение страстей Макбета, поднялись пузыри его честолюбия. Но Макбет знает, что его желания противоречат природе и человечности. Ему нужна опора для его стремлений, ибо он сознает, что они враждебны законам человечности. Подобно другим честолюбцам, он верит в предначертанность своей судьбы высшими силами, что должно оправдать его в собственных глазах и во мнении других.

Поэтическая символика трагедии подчеркивает с самого начала борьбу добрых и дурных начал. Хоровод ведьм, служащий прологом к трагедии, завершается словами: «Грань меж добром и злом, сотрись. Сквозь пар гнилой помчимся ввысь» (I, 1). И как эхо звучит этот же мотив в первых словах Макбета, когда он появляется перед нами: «Бывал ли день ужасней и славнее?» (I, 3). Борьбой этих двух начал действительно наполнена вся трагедия: жизнь может быть и отвратительной и прекрасной, и таким же может быть человек.

Борьба этих начал происходит в душе Макбета.

Макбет творит злодейские дела, но он не злодей типа Ричарда III, Яго или Эдмонда. Те были обделены природой или обществом. Они чувствовали себя ущемленными, сознавали свою неполноценность. Макбет ни в чем не ущемлен. Он предстает перед нами вначале как воплощение подлинной человеческой мощи. У него есть и сила, и мужество, и поприще для применения их. Его доблести вызывают всеобщее восхищение, успех сопутствует ему, и подвиги его награждаются по достоинству. Ричард, Яго и Эдмонд не получали от жизни ничего, они должны были вырвать у нее дары, которые возместили бы неполноценность их природных данных или общественного положения. Макбету достаточно быть самим собой, чтобы жизнь его была полна.

Но в том-то и дело, что в душе его гнездится червь честолюбия. Чем больше он получает, тем большего хочет. И хотя он поистине прекрасен таков, как он есть, ему начинает казаться, что его человеческие достоинства по-настоящему не оценены. Ему нет равных в доблестях, украшающих воителя. Он царственный человек. Рядом с ним мелким выглядит даже сам король Дункан, со всем своим добросердечием и уважением к чужим заслугам.

В душе Макбета загорается желание увенчать свою человеческую царственность королевским саном. В этом он прямая противоположность Лиру. Тот захотел утвердить свое человеческое величие, отдав власть и корону. Макбет жаждет утвердить себя как человека, став королем.

Но к трону для Макбета нет прямого и честного пути, каким он всегда шел до сих пор. Дорогу ему преграждает не только сам Дункан, но и названный им наследник — принц Малькольм. В душе Макбета начинается борьба.

Хотя Макбет стал для нас таким же воплощением честолюбия, как Отелло — ревности, в том-то и дело, что честолюбие не составляет существа натуры героя. Подобно тому как Отелло от природы не ревнив, так не честолюбив по своей природе и Макбет. В его натуре главным было свободное проявление своей человеческой мощи. Обстоятельства, однако, привели к тому, что он столкнулся с противоречием — достоинства человека не сочетаются с равноценным общественным положением. В этом отношении Макбет решительно отличается от Ричарда III. Жестокий горбун не имел никаких формальных и человеческих прав на то, чтобы стать выше всех в стране. Он узурпировал эти права, действуя коварно и жестоко. Законных прав Макбет тоже не имеет. Но он считает, что имеет на это естественное право по своим личным достоинствам.

Трагедия раскрывает одно из глубочайших противоречий положения личности в классовом обществе. Буржуазное развитие имело в эпоху Возрождения одним из своих результатов высокое самосознание личности. Титанические способности человека, раскованные буржуазным прогрессом, однако, наталкивались на преграды, сохранявшие силу, поскольку произошло лишь изменение классовой структуры общества, но не исчезновение классов как таковых. Уже возник критерий оценки человека по его личным достоинствам, но сохранялась и несколько преобразованная социальная иерархия, в пределах которой значение человека определялось происхождением, рангом, богатством. Реальная общественная сила оставалась по-прежнему за обладателями различных привилегий. Человеческое достоинство, не подкрепленное титулами и богатством, оставалось бесплотной иллюзией. А люди, созревшие до самосознания своей человеческой ценности, хотели, чтобы это было реализовано их общественным положением. Так как условия были в своем существе уже буржуазными, то даже деятели подлинно человеческого прогресса — художники, ученые, философы — сочетали творческие подвиги и открытия, двигавшие культуру, с тем, что мы не можем охарактеризовать иначе, как карьеризм и стяжательство. Христофор Колумб, грабивший Вест-Индию в сане ее вице-короля, и Франсис Бэкон, бравший взятки в бытность лордом-канцлером, — может быть, наиболее яркие, но далеко не единственные примеры уродливого и противоречивого развития личности в условиях буржуазного прогресса в эпоху Возрождения.

Трагедия Макбета принадлежит к явлениям именно такого порядка. Нет большей ошибки, чем считать его просто злодеем. В таком случае не было бы трагедии. Она состоит именно в том, что гибнет прекрасный, подлинно великий человек.

Честолюбие Макбета порождено не пустым, необоснованным тщеславием. Оно является таким же уродливым извращением понятия о человеческом достоинстве, как и у короля Лира. Но Лира мы видим с самого начала уже во власти ложных понятий, от которых он потом, пройдя через страдания, освобождается. Его крестный путь — это трагедия очищения. Трагедия Макбета в том, что он становится на путь преступлений, оскверняющих его душу. Он все глубже вязнет в тине бесчеловечности, доходя до полного отупения чувств.

И все же он остается человеком. Есть одна черта, вернее всего открывающая нам отношение Шекспира к его героям. Это — их поэтичность и музыкальность. Шекспировские злодеи лишены чувства прекрасного. Они умны, смелы, решительны, но дух поэзии задевает их лишь извне. Те же Ричард, Яго и Эдмонд вполне подтверждают это.

Но там, где мы слышим голос поэзии, где музыкой полны речи героя, там перед нами люди, сохранившие человечность. Она может быть замутнена дурными страстями, по мы ощущаем, что основу духовного мира такого героя составляет врожденное знание подлинных человеческих ценностей.

Прямое подтверждение этому в отношении Макбета исходит не от кого иного, как от его собственной жены. Когда она говорит, что он «от природы молочной незлобивостью вспоен» (I, 5), то выявляет существо натуры Макбета, Пусть в ее глазах это недостаток, мы понимаем, что именно эта «слабость» не только делает Макбета человечным, но и составляет причину его трагических душевных мук. Шекспировские злодеи-макиавеллисты человеческих ценностей не признавали. Они не верили ни в любовь, ни в дружбу, ни в долг, ни в честь. Для них это пустые слова. А Макбет знает всему этому цену. Творя зло, Ричард III и Яго не испытывают никакого чувства, кроме удовлетворения тем, что их коварство приносит свои плоды. Они бестрепетно попирают человечность, тогда как Макбет содрогается уже от одной мысли, что он нарушит нравственные законы.

Но в том-то и дело, что в сознании Макбета произошло смешение истинных и ложных ценностей. Чем воздействует на него леди Макбет? Соблазнами власти? Нет. Она взывает к его гордой вере в свое человеческое достоинство. Она говорит ему:

«Но разве зверь тебе твой план внушил?
Его задумав, был ты человеком
И больше был бы им, когда б посмел
Стать большим, чем ты был» (I, 7).

Возвыситься как человек — вот чего хочет Макбет. Но, как мы знаем, путь, избранный им для этого, оказался ложным. Предчувствие этого с самого начала жило в душе Макбета. Он сознает, что должен нарушить долг подданного, обязанности гостеприимства, закон чести и, главное, самый принцип человечности. В нем нет недостатка мужественности. Начало трагедии показывает нам Макбета-воина. Без колебаний, рискуя жизнью, шел он в бой. Ему ничего не стоило вспороть живот врага, отрубить ему голову и водрузить ее на копье над башней. Он делал это, добиваясь победы в честном бою, сражаясь против бесчестного мятежника. Но теперь мятежник он сам, и борется он не в открытую, а с коварством предателя и убивает беззащитного. Такой способ действий противен натуре Макбета. Поэтому он колеблется, перед тем как убить Дункана, и испытывает потрясение, пролив его кровь.

Отныне душа его не будет знать покоя. Он сознает, что навсегда лишил себя его, «зарезал свой сон». Бесчестно убив другого, Макбет совершил моральное убийство. Но трагедия не только в этом. Уже в первом большом монологе Макбет говорит о яде, отраве, губящей не тело, а душу: «Возмездье рукой бесстрастной чашу с нашим ядом подносит нам же» (I, 7). Одно убийство влечет за собой и другие. Первое же злодейство Макбета оказывается не единственным: он убивает не только Дункана, но и слуг, охранявших короля. А дальше начинается вакханалия убийств, все более подлых и жестоких, — жертвами Макбета оказываются его друг Банко, жена и сын Макдуфа. Правда, их Макбет приканчивает не собственными руками, но от этого его вина не меньше. Кровь жертв пятнает его, и если те, кто выполняет волю Макбета, делают это с жестоким безразличием, то сам он ощущает моральное бремя злодеяний.

К чему же приходит Макбет? К самой страшной для него трагедии. Ее своеобразие определяется тем, что Макбет до конца остается героической личностью. Сила его характера не сломлена. Но душа его оказывается опустошенной. Он сохраняет все внешние атрибуты выдающейся личности — мужество, несгибаемую волю, энергию, ум, понимание вещей. Не остается только одного — цели и смысла существования. Главное, к чему стремился Макбет, он разрушил собственными руками: вместо полноты сознания своей человечности он ощущает зияющую пустоту. Макбет сознает, что обрек себя на самое страшное одиночество — одиночество человека, навсегда отторгнутого от остальных людей:

«Немало пожил я: уже усеян
Земной мой путь листвой сухой и желтой,
Но спутников, столь нужных нам под старость, —
Друзей, любви, почета и вниманья —
Не вижу я; зато вокруг проклятья,
Негромкие, но страшные, и лесть…» (V, 3).

И когда он спрашивает лекаря, может ли тот освободить леди Макбет от безумия, то выражает сознание неизлечимости недуга, поразившего его собственную душу (V, 3).

Он питал надежду, что настанет день, когда прекратится мука, порожденная его собственными действиями. Но бесчисленные «завтра», «завтра», «завтра» оказались лишь крестным путем страданий, ведущих к роковому мигу, когда наступает смерть, и уже больше ничего нельзя исправить. Он творил преступления, уверенный, что, завоевав престол, сделает свою жизнь прекрасной, а оказалось, что он сжигал себя и теперь остался лишь жалкий, истлевающий огарок. Поэтому вся его жизнь лишилась смысла, стала призрачным существованием, и он сравнивает себя с актером, который недолго кривляется на сцене, а потом исчезает и ничего не остается от человека, роль которого он играл. Свою жизнь Макбет незадолго до конца оценивает так:

«…это повесть,
Которую пересказал дурак:
В ней много слов и страсти, нет лишь смысла» (V, 5).

Его последнее прибежище — мужество. Это единственное, что осталось у него. И хотя все против него — земля и небо, природа и люди, — и хотя ему уже не за что бороться, он не сдается. В бой он бросается отнюдь не для того, чтобы найти смерть. Выстоять, победить, несмотря ни на что, — вот чего он хочет, даже тогда, когда сознает, что, собственно, отстаивать ему нечего, кроме своего опустошенного «я». Но и последнее, что осталось у Макбета, — его мужество — оказывается сломленным, когда он встречается в бою с Макдуфом и тот говорит, что не рожден женщиной. Теперь только ярость отчаяния владеет Макбетом, когда он сражается с Макдуфом и погибает.

Смерть Макбета — это гибель без нравственного очищения, какое озарило страдальческий путь Лира, и без просветляющего примирения, осенившего последнее дыхание Отелло. Это гибель полная и беспросветная. В этом смысле «Макбет» — самая мрачная из всех трагедий Шекспира, ибо здесь представлена полная моральная гибель человека.

3

Леди Макбет во многом подобна своему мужу. Она тоже не обычная «злодейка». Среди женщин она выделяется красотой, как Макбет возвышается над всеми своими мужественными достоинствами. Они стоят друг друга по своим внешним совершенствам, и в этом смысле образуют идеальную пару. Так же как Макбет хотел увенчать свои доблести властью, так мечтает она о том, чтобы ее красоту увенчала корона. Мы не поймем ничего в ее характере, если не увидим ее женской красоты. О своей женственности она настойчиво напоминает сама.

Но у этой царственной женщины сердце окаменело. Так же как Макбет, она живет только для себя, для своей красоты. Ее честолюбие равно честолюбию Макбета. Но не превосходит его. Это необходимо подчеркнуть со всей силой, ибо нередко неправильно представляют, будто она одна повинна в том, что Макбет вступил на кровавый путь. Нет, в этом они были едины и равны. Если верить ее словам, то первоначально именно Макбет зажег в ней огонь честолюбия.

Все ее чувства подчинены честолюбию. Даже любовь ее честолюбива. Она любит Макбета за то, что он превосходит всех других людей. Ей важна не та радость, которую любящая женщина получает от ответных чувств мужчины, а его способность возвысить себя и заодно ее. Она хочет быть женой первого человека в государстве. Такая любовь бывает, она по-своему может быть искренней и сильной, но, конечно, представляет собой извращение истинной любви.

Отличает ее от Макбета решительность. Ее честолюбие — действительно страсть, слепая, нетерпеливая и неукротимая. Она железная женщина, дьявол в прекрасном облике. Если честолюбие Макбета — это страсть, борющаяся с его нравственным сознанием, то в ней — это мания, уничтожившая все остальные чувства. Моральных понятий она начисто лишена. Все кажется ей простым. Макбет сознает преступность своих поступков, для нее же никаких моральных препон не существует: вода смоет с рук пятна преступно пролитой крови (II, 2). Нужно только сделать так, чтобы не оставалось видимых следов злодеяния, и тогда его как не было.

Но если леди Макбет ни сердцем, ни умом не в состоянии понять, что она преступила грань человечности, то сама природа в ней возмущается. Она нарушила ее законы и расплачивается за это безумием.

В великих трагедиях Шекспира не раз изображается безумие: в «Гамлете» — Офелия, в «Короле Лире» — сам Лир. Но как различны между собой шекспировские безумцы. Сумасшествие Офелии — это гибель прекрасного человека, не сумевшего противостоять бурям жизни. Она стала жертвой противоречивых чувств, которых не могла примирить: любви к отцу и к Гамлету, убившему отца и отвергнувшему ее любовь. В своем безумии она остается такой же покорной, как и тогда, когда была в здравом уме.

Безумие Лира тоже вызвано столкновением с противоречиями жизни. Но он остается гневным и своевольным в своем безумии, которое полно протеста против мира, оказавшегося не таким, каким его хотел видеть старый король. Как ни различны Офелия и Лир в своем безумии, есть нечто общее между ними: потрясение задело самые глубины их сознания.

Леди Макбет безумна по-иному. Ее сознание так и не пробуждается. Она бродит как сомнамбула. Раньше ее одержимость была такова, что леди Макбет не боялась пролить кровь, в безумии ее преследует одна мысль — стереть невидимые кровавые пятна с рук, но не только вода не в состоянии смыть их, их не смоют все ароматы Аравии. Она была убеждена, что можно уничтожить все следы преступления. Оказалось же, что они неистребимы. След остается в самом человеке, и от этого ему никуда не уйти. Душевная опустошенность наступила у нее задолго до того, как это произошло у Макбета. Все в леди Макбет бездушно — ее красота, женственность, любовь, честолюбие и ее безумие. Вот почему она ни на миг не вызывает симпатий. В этом отношении ее любопытно сравнить с Клеопатрой. У египетской царицы не было добродетели, честности, смелости, и красота и любовь ее были окрашены порочностью. Но при всех своих пороках она женщина и человек. У леди Макбет нет пороков, но нет и человечности. Она вся — порок.

Природа человека не в состоянии вынести этого. Вот почему леди Макбет сходит с ума и умирает.

Леди Макбет — самое концентрированное у Шекспира выражение зла, овладевшего человеческим существом. От Ричарда III, Таморы и мавра Арона («Тит Андроник») тянется нить к шотландской королеве. Не было у Шекспира ни одного злодея и злодейки, так предельно воплощающих зло в человеческой натуре. И нет у Шекспира образа, вызывающего равное возмущение своей бесчеловечностью. Даже Ричард III в какие-то моменты по-человечески интересен; в Яго тоже еще остается что-то, делающее возможным хотя бы понять его. Но леди Макбет вызывает холодную отчужденность. Она воспринимается как существо иной породы, чем человек. И это тем более так, ибо она женщина. Самое прекрасное, что мы связываем с женственностью, — любовь и материнство — преданы ею во имя призрака власти и иллюзорного величия. Ее любовь направлена лишь на то, чтобы побудить Макбета к преступлению, и она сама признается, что разбила б голову собственному младенцу, лишь бы не нарушить преступной клятвы убить короля (I, 7).

Женщина, способная убить собственное дитя, — страшнее этого бесчеловечности не может быть. В трагедии это только слова, образ, вложенный в уста леди Макбет. Но она в самом деле способна убить самое дорогое: она отравляет душу Макбета и в миг, когда могла бы спасти его, подталкивает к бездне, в которую падает вместе с ним.

4

Макбет и его жена показывают, как ужасно зло, овладевающее человеческими душами. Но зло не всесильно. Если в одном отношении «Макбет» самая мрачная из великих трагедий Шекспира, то в другом — более обнадеживающая, чем «Гамлет», «Отелло» или «Король Лир». Ни в одной из них злу не противостоит так много людей, как в «Макбете», и нигде они не активны в такой мере, как здесь.

Против Макбета и его жены, поправших человечность, восстает все общество. С ними вступают в борьбу не одиночки, а вся страна. Враги Макбета сознают, что они ведут борьбу не только за династические интересы против короля-узурпатора, сколько за человечность вообще.

Драматический конфликт в «Макбете» особенно наглядно обнаруживает отличие Шекспира от последующей драмы, в которой ставились психологические и моральные проблемы. Там борьба замыкалась в кругу душевных и нравственных переживаний. У Шекспира эта борьба захватывает все общество.

Яснее всего мы видим это в эпизоде встречи Малькольма и Макдуфа (IV, 3). Некоторые буржуазные критики пытались преуменьшить значение данной сцены, ссылаясь на то, что диалог Малькольма и Макдуфа почти дословно заимствован из хроники Холиншеда. Это действительно так. Но довольно плоское морализаторство летописца обретает у Шекспира глубокое значение, ибо собственно здесь раскрывается социальный смысл моральной проблемы, стоявшей перед Макбетом.

Как известно читателю, Малькольм испытывает Макдуфа, возводя на себя напраслину и обвиняя во всевозможных пороках:

«Все то, что красит короля, —
Умеренность, отвага, справедливость,
Терпимость, благочестье, доброта,
Учтивость, милосердье, благородство —
Не свойственно мне вовсе. Но зато
Я — скопище пороков всевозможных.
Будь власть моею, выплеснул бы в ад
Я сладостное молоко согласья,
Мир на земле нарушил и раздорам
Ее обрек».

Когда после этого Малькольм говорит:

«Сознайтесь же, что не достоин править
Такой, как я», —

Макдуф отвечает:

«Не то что править — жить» (IV, 3).

Речь идет не только о качествах монарха, но о человеке вообще. Пороки, перечисленные Малькольмом, многократно опаснее, когда они владеют человеком, в чьих руках сосредоточена вся власть, но они нетерпимы и в людях, не занимающих такого высокого положения.

Мы ощущаем здесь воинственность гуманизма Шекспира. Борьба, которую ведут против Макбета его враги, — это священная война за человечность. И у Малькольма, и у Макдуфа есть личные причины ненавидеть Макбета: у первого он убил отца и отнял трон, у второго убил жену, сына и отнял владения. Но они сражаются не из чувства мести, а движимые стремлением к справедливости.

Что значат страдания Макбета по сравнению со страданиями его жертв? Шекспир не хочет, чтобы за трагедией Макбета мы забывали о трагедии общества и народа. Макбет вдвойне виновен — и в том, что погубил себя, и в том, что несет гибель всем другим.

Трагедия проникнута пафосом борьбы за человечность в личных и общественных отношениях. Как было сказано, внешним поводом для написания ее послужило намерение труппы угодить королю. А Шекспир написал драму, проникнутую обличением кровавой узурпации и монархического произвола!

Ни в одной из великих трагедий победа справедливости над злом не является столь полной и реальной, как в «Макбете». Нет нужды доказывать, насколько неоправданным был оптимистический финал трагедии для шекспировского времени. Может быть, это тоже было уступкой автора преходящим обстоятельствам. Для нас в этом иной смысл — и он не оставался скрытым уже от современников Шекспира, — а именно, что нет и не может быть никакого оправдания стремлению человека возвыситься над другими посредством кровавых злодейств; никакое мнимое величие не в состоянии перекрыть того, что, действуя так, человек противопоставляет себя всему человечеству и приходит к полной нравственной гибели.

А. Аникст

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ «МАКБЕТА»

1

Действующие лица. Макбет — шотландский король (царствовал 1040-1057).

Сержант. — В подлиннике sergeant: так в средние века назывались мелкие вассалы, не имевшие звания рыцарей и являвшиеся на военную службу на коне.

Геката — одно из мрачных божеств древнегреческой мифологии. Ее иногда изображали с тремя головами: лошадиной, песьей и львиной. В средневековых преданиях Геката превратилась в царицу ведьм.

Три ведьмы. — Во времена Шекспира по всей Англии пылали костры, на которых сжигали женщин, обвиненных в колдовстве. Книги, в которых существование ведьм отрицалось или подвергалось сомнению, изымались и публично сжигались на кострах. Однако Холиншед, английский историк XVI в., у которого Шекспир заимствовал общие контуры сюжета своей трагедии, полагал, что Макбету явились не «обычные» ведьмы. «То были, — пишет Холиншед, — три вещие сестры, то есть богини судьбы, или иные волшебные существа». В тексте шекспировской трагедии о ведьмах также говорится как о вещих сестрах. В древнескандинавских верованиях «вещими сестрами» назывались властвовавшие над судьбами людей три норны, соответствовавшие трем паркам древнегреческой мифологии.

Шотландские имена персонажей даны в форме, отступающей от их английского произношения и приближающейся к их подлинному звучанию в устах шотландцев. Те из них, которые состоят из двух элементов, имеют ударение на втором из них, например Макбет (Мак-Бет, то есть «сын Бета»), Макдуф (Мак-Дуф), Малькольм (Маль-Кольм) и т. д.

2

Кот мяукнул… Жаба укнула. — Согласно поверьям той эпохи, черный кот и жаба были неизменными спутниками ведьм; под обликом этих животных будто бы скрывались бесы.

3

Лагерь под Форресом. — Форрес, резиденция короля Дункана, находится между Файфом, где происходит битва, и Инвернесом, местопребыванием Макбета.

4

…как пушки, чей заряд удвоен… — обычный для Шекспира анахронизм: в XI в., к которому относится действие трагедии, пушек еще не было (порох был изобретен в XIV в.).

5

Тан — старинный шотландский титул, соответствующий английскому барону.

6

Беллона — богиня войны в древнегреческой мифологии.

7

…крысы без хвоста… — Согласно поверью той эпохи, ведьма могла превратиться в крысу, но только бесхвостую.

8

Зачем в чужое платье меня рядить? — Эти слова Макбет говорит в переносном смысле, но не исключена возможность и параллельного прямого смысла. В 1605 г., незадолго до написания «Макбета», подобная церемония была совершена над лицом, возведенным в сан лорда Скона, о чем Шекспир мог знать.

9

…сан принца Кемберлендского… — в старинной Шотландии — титул наследника престола.

10

О звезды, с неба не струите света… — Это обращение Макбета указывает не время этой сцены, а время воображаемого момента свершения убийства.

11

…нагой младенец… — неясное место в подлиннике, по-разному толкуемое комментаторами. Возможно, что тут пропущено что-то наборщиком (впервые трагедия была напечатана лишь в 1623 г., то есть через семь лет после смерти Шекспира). Можно предположить, что Шекспир имел здесь в виду аллегорический образ невинной жертвы.

12

…как у бедной кошки в поговорке… — Имеется в виду старинная английская пословица: «кошка любит рыбу, но боится лапки замочить».

13

Но разве зверь тебе твой план внушил? — Из этих слов леди Макбет ясно, что еще до появления ведьм Макбет замышлял убийство Дункана.

14

…рассудок — перегонным кубом. — Имеются в виду перегонные кубы алхимиков.

15

…мне приготовит питье. — В подлиннике posset — особый напиток, который имели обыкновение пить перед сном, — подогретое вино с молоком и пряностями.

16

…как злодей Тарквиний… — Макбет вспоминает легендарного древнегреческого царя Тарквиния, обесчестившего Лукрецию. Преступление Тарквиния изображено Шекспиром в его поэме «Лукреция».

17

…английский портной, который французские штаны обузил… — Комментаторы объясняют, что французские штаны, которые в то время были в моде в Англии, были очень широкими, а потому портным было легко красть материал.

18

Горгона — в античной мифологии чудовище с лицом женщины, на голове которой вместо волос извивались змеи. Взглянувший на нее превращался в камень.

19

Скон — старинный шотландский замок, в котором происходило коронование шотландских королей.

20

…гений Антония был Цезарем подавлен. — Марк Антоний, сподвижник Юлия Цезаря, стал после убийства Юлия Цезаря одним из трех триумвиров. Образ этот заимствован у Плутарха, который рассказывает, что один египетский прорицатель сказал Антонию: «Твой демон (иначе «гений», «дух», хранящий человека) боится демона Цезаря; и, будучи смелым и высоким, когда он один, становится боязливым и робким, когда приближается к этому демону».

21

Мне места нет. — Согласно повериям этой эпохи, призраки видимы только теми, кому они являются.

22

…тигр гирканский… — Гирканией в Англии эпохи Шекспира называли область, лежащую на восток от Каспийского моря.

23

Сцена 5. — По мнению большинства исследователей, эта сцена является вставкой, принадлежащей перу Томаса Мидльтона (1570-1627), автора феерии «Ведьма».

24

…воинолюбивый Сивард с Нортемберлендом… — то есть старый Сивард, граф Нортемберлендский, и его сын — молодой Сивард.

25

Гарпия — чудовищное существо с телом хищной птицы и лицом женщины (античная мифология).

26

…первая в котле варись. — Многие детали из «кухни ведьм» в точности совпадают с приводимыми в книге Роджинальда Скотта «Разоблачение ведьмовского искусства» (1584) и другими демонологическими трактатами эпохи. Но многое, конечно, Шекспир мог почерпнуть и из устных преданий и поверий.

27

Появляются призраки… — Банко был легендарным предком шотландского королевского дома Стюартов.

28

…со скипетром тройным, с двойной державой. — После смерти королевы Елизаветы (1603) на английский престол взошел Иаков I Стюарт, ставший королем Англии и Шотландии («двойная держава»), а также королем Ирландии («тройной скипетр»).

29

Входит Сейтон. — Сейтоны были наследственными оруженосцами шотландских королей. Можно предположить, что Сейтон не потому остается верен Макбету, что сочувствует ему, а потому, что боится запятнать славу своего рода.

30

Зачем пример у римского глупца мне подражать, на свой же меч бросаясь? — Трудно сказать, имеется ли в виду Катон Утический, Марк Брут или Марк Антоний, которые все покончили с собой после того, как потерпели окончательное поражение.

А. Смирнов

АНТОНИЙ И КЛЕОПАТРА

Действующие лица

Антоний[1], Октавий Цезарь[2], Лепид[3] — триумвиры.

Секст Помпей[4]

Домиций Энобарб, Вентидий, Эрос, Скар, Дерцет, Деметрий, Филон — приверженцы Антония.

Меценат, Агриппа, Долабелла, Прокулей, Тирей, Галл — приверженцы Цезаря.

Менас, Менекрат, Варрий — приверженцы Секста Помпея.

Тавр, командующий армией Цезаря.

Канидий, командующий армией Антония.

Силий, военачальник в армии Вентидия.

Евфроний, посол от Антония к Цезарю.

Алексас, Евнух Мардиан, Селевк, Диомед — придворные Клеопатры.

Предсказатель.

Поселянин.

Клеопатра[5], царица Египта.

Октавия, сестра Цезаря и жена Антония.

Хармиана, Ира — прислужницы Клеопатры.

Военачальники, легионеры, гонцы, слуги и придворные.

Место действия — в разных частях Римской империи.

Акт первый

Сцена первая

Александрия. Комната во дворце Клеопатры.

Входят Деметрий и Филон.

Филон

Нет, наш начальник выжил из ума.
Горящий взгляд, который с видом Марса
Он устремлял, бывало, на войска,
Молитвенно прикован к черной челке.
Грудь силача, дышавшая в боях
Так яростно, что лопались застежки
На панцире, превращена в мехи
Для обдуванья жарких нег цыганки.

Трубы. Входят Антоний и Клеопатра со свитой. Евнухи обмахивают ее опахалами.

Они идут. Любуйся. Вот тебе
Один из главных трех столпов вселенной
На положенье бабьего шута.
Смотри и поучайся.

Клеопатра

Если это
Любовь, то как, большая или нет?

Антоний

Ничтожна страсть, к которой есть мерила.

Клеопатра

Я знать желаю чар моих предел.

Антоний

Тогда создай другую твердь и землю.

Входит служитель.

Служитель

Из Рима вести, добрый государь.

Антоний

Какая скука! Только поскорее.

Клеопатра

Нет, расспроси, Антоний. Может быть,
Не в духе Фульвия и юный Цезарь
Приказывает: «Сделай то и то,
Займи то царство и очисти это,
Иначе будет плохо».

Антоний

Милый друг!

Клеопатра

Я не шучу. По-видимому, больше
Задерживаться здесь тебе нельзя,
Иначе Цезарь даст тебе отставку.
Как знаешь сам. Где Фульвии письмо?
Нет, Цезаря посланье, виновата.
Да нет, обоих, я хочу сказать.
Прими гонцов. Клянусь венцом Египта,
Ты покраснел, вернейший знак того,
Что ты боишься Цезаря, Антоний.
А может быть, стыдливость эта — страх
Пред Фульвией и будущей отчиткой?
Но где ж гонцы?

Антоний

Пусть в Тибре сгинет Рим
И рухнут своды вековой державы!
Мое раздолье здесь. Все царства — прах.
Земной навоз — заслуженная пища
Зверям и людям. Жизни высота
Вот в этом.

(Обнимая ее.)

То есть в смелости и страсти.
А в них — я это кровью докажу —
Нам равных нет.

Клеопатра

Какая ложь! Зачем же
Ты без любви на Фульвии женат?
Не так глупа я, как кажусь. Антоний
Всегда собою будет.

Антоний

И всегда
Ошеломляться будет Клеопатрой.
Но из любви к часам самой любви
Не станем их терять на пререканья.
Пусть время в удовольствиях пройдет.
Чем будем развлекаться мы сегодня?

Клеопатра

Беседою с послами.

Антоний

Какова!
Но все к лицу упрямице-царице:
И гнев, и смех, и слезы. Каждый след
Ее запальчивости — совершенство.
Послов приму я разве лишь твоих,
А больше никаких. Сегодня будем
Бродить по улицам и наблюдать
Ночные нравы. Хорошо, царица?
Ты так сама хотела.

(Служителю.)

Надоел.

Антоний и Клеопатра со свитой уходят.

Деметрий

Как с Цезарем небрежен стал Антоний!

Филон

Он вовсе не Антоний иногда,
Так делается вдруг неузнаваем.

Деметрий

Как в самом деле жалко! Этим всем
Он подтверждает злые толки римлян.
Нам остается ждать, чтоб завтра он
Исправил впечатленье. До свиданья.

Уходят.

Сцена вторая

Там же. Другая комната.

Входят Хармиана, Ира, Алексас и предсказатель.

Хармиана. Свет Алексас, прелесть Алексас, самый-рассамый Алексас, более чем какой-нибудь Алексас, где предсказатель, которого ты так хвалил царице? О, взглянуть бы мне на будущего мужа, который по моей милости будет прятать рога под цветами!

Алексас

Гадальщик!

Предсказатель

Что прикажешь?

Хармиана

Это он?
Ты тот, кто знает все?

Предсказатель

В живую книгу
Природных тайн я заглянул слегка.

Алексас

Пусть он тебе посмотрит руку.

Входит Энобарб.

Энобарб

Живо!
Тащи подносы. Будем выпивать
В честь Клеопатры.

Хармиана

Наколдуй мне счастье.

Предсказатель

Я лишь предвижу, а не ворожу.

Хармиана

Предусмотри мне что-нибудь получше.

Предсказатель

Ты будешь все добреть и хорошеть.

Хармиана. Он думает, — в толщину.

Ира. Нет, он говорит, в старости ты будешь краситься.

Хармиана. Все, что угодно, только не морщины!

Алексас. Не серди его предвиденья. Вниманье.

Хармиана. Молчок!

Предсказатель

Любить тебе случится в жизни больше,
Чем быть любимой.

Хармиана. Это мы посмотрим. Лучше буду горячить печенку пьянством.

Алексас. Да слушайте же вы его!

Хармиана. Ладно. Только что-нибудь позамысловатей. Скажем, выйти в одно прекрасное утро за трех царей и разом овдоветь. Родить в пятьдесят лет младенца, которого будет бояться Ирод Иудейский. Оказаться замужем за Октавием Цезарем и таким образом сравняться в чинах с государыней.

Предсказатель

Ты государыню переживешь.

Хармиана. Чудесно! Долголетье я люблю больше винных ягод.

Предсказатель

Ты знала раньше лучшую судьбу,
Чем предстоит тебе.

Хармиана. Быть женщиной без судьбы — значит плодить нищих без имени. Кстати, сколько их у меня будет, мальчиков и девочек?

Предсказатель

Когда б твоим желаньям по утробе,
То ты б имела миллион детей.

Хармиана. Вон, дурак! Прощаю тебе только потому, что ты колдун.

Алексас. Ты думаешь, никто, кроме простынь, не знает о твоих вожделеньях?

Хармиана. Теперь погадай Ире.

Алексас. Да, да, судьбу каждого из нас.

Энобарб. Мне и многим судьба напиться сегодня до бесчувствия.

Ира. Вот ладонь, на которой, во всяком случае, начертано целомудрие.

Хармиана. Так же, как в разливе Нила начертан недород.

Ира. Перестань, сумасшедшая, ты не предсказательница.

Хармиана. Если потная ладонь не показатель плодовитости, можешь сказать, что я сморкаюсь пяткой. Пожалуйста, нагадай ей что-нибудь заурядное.

Предсказатель. Ваши судьбы одинаковы.

Ира. Да, но как, в каком отношении?

Предсказатель. Я все сказал.

Ира. Неужели я ни на вершок не счастливее ее?

Хармиана. Ну допустим, что на вершок. Так к чему бы ты хотела, чтобы его притачали?

Ира. Ну конечно, не к кончику носа моего мужа.

Хармиана. Да обуздает небо наши грешные мысли! Теперь Алексасу, — да, да, его судьбу, его судьбу! Сделай, Изида, чтобы он женился на безногой! Сделай, чтобы она умерла, и пошли ему еще худшую! Пусть будут у него жены одна хуже другой, пока последняя не проводит его, приплясывая, в могилу, пятьдесят раз рогатого. Добрая Изида, услышь меня! Лучше откажи мне в чем-нибудь необходимом, только не в этом! Добрая Изида, прошу тебя!

Ира. Аминь. Дорогая богиня, услышь молитву верующих. Если больно видеть порядочного человека в браке с шалопайкою, во сколько же раз обиднее зрелище негодяя, которому не наставили рогов. Дорогая Изида, пошли ему судьбу по заслугам.

Хармиана. Аминь.

Алексас. Нет, вы послушайте! Кажется, если бы от них зависело сделать меня рогатым, они вышли бы торговать собою на улицу, лишь бы этого добиться!

Энобарб

Потише вы, — Антоний.

Хармиана

Нет, царица.

Входит Клеопатра.

Клеопатра. Ты видел государя?

Энобарб. Нет, государыня.

Клеопатра. Он не был тут?

Хармиана. Нет, царица.

Клеопатра

Все время он настроен был прекрасно,
Как вдруг о Риме вспомнил. Энобарб!

Энобарб

Что, государыня?

Клеопатра

Доставь его сюда мне. Где Алексас?

Алексас

Вот я, и вот Антоний вслед за мной.

Клеопатра

Не будем на него смотреть. Пойдемте.

Уходят.

Входит Антоний с гонцом и свитой.

Гонец

Зачинщицею Фульвия была.

Антоний

И ей войной ответил брат мой Люций?[6]

Гонец

Да, но война была их коротка.
Их помирило время. Скоро Цезарь
Стал общим их врагом, но был сильней,
И с первого же столкновенья с ними
Погнал их из Италии.

Антоний

Еще
Какие неприятности?

Гонец

Природа
Дурных вестей — несчастье для гонца.

Антоний

Когда их получает трус и олух.
Руби сплеча. Что было, то прошло.
Любую правду, даже весть о смерти,
Предпочитаю лести.

Гонец

Лабиен[7] —
Действительно большая неприятность —
С парфянским войском перешел Евфрат
И — в Азию. Его знамена веют
От Лидии до Сирии, пока…

Антоний

Антоний, — хочешь ты сказать?

Гонец

Властитель!

Антоний

Прямее! Выражений не смягчай.
Зови, как могут в Риме, Клеопатру.
Ругайся в духе Фульвии. Со мной
Будь так же резок, как вражда и честность.
Без осужденья зарастешь травой.
Упрек полезен, как пропашка поля.
Пока довольно. Выйди.

Гонец

Как тебе
Угодно.

(Уходит.)

Антоний

Где гонец из Сикиона?[8]

Первый служитель

Гонец из Сикиона! Есть такой?

Второй служитель

Он ждет в соседней комнате.

Антоний

Введите.
На волю из египетских цепей,
А то я кончу размягченьем мозга.

Входит другой гонец.

Что скажешь?

Второй гонец

Скончалась Фульвия, твоя жена.

Антоний

Где?

Второй гонец

В Сикионе. Это описанье
Ее болезни. Прочие дела
В письме.

(Подает ему письмо.)

Антоний

Ступай.

Второй гонец уходит.

Ушла душа большая.
Я этого хотел. Так мы всегда.
То, что отбрасывали с невниманьем,
Хотим потом вернуть, когда нельзя.
Все радости проходят. Эта стала
Желанной, потому что умерла.
Ее б удерживать, а я гнушался.
Нет, от колдуньи этой надо прочь.
Сто тысяч бед, еще страшнее этой,
Я наживу в безделье. Энобарб!

Входит Энобарб.

Энобарб

Что мне прикажешь, повелитель?

Антоний

Надо
Безотлагательно отсюда прочь.

Энобарб. Это убьет наших женщин. Для них смертельна всякая неласковость. Наш отъезд доконает их.

Антоний. Я должен уехать.

Энобарб. Тогда другое дело. Было бы жалко жертвовать ими попусту. А перед чем-нибудь важным на них нечего смотреть. Клеопатра умрет при одном намеке на это. Я видел двадцать раз, как она умирала с меньшим основаньем. Наверное, в смерти есть что-то обольстительное, что она с такой любовью летит в ее объятья.

Антоний. Она невообразимо хитра.

Энобарб. Нет, повелитель. Вся она воплощенье одной любви без примеси. Разве про нее можно сказать, что она плачет и вздыхает? Это более сильные ливни и ураганы, чем отмеченные в календарях. Ее припадки не хитрость. А то бы она насылала дожди с легкостью Юпитера.

Антоний. Лучше б я никогда не видал ее!

Энобарб. О повелитель, тогда бы ты прозевал большое чудо, и твое путешествие лишилось бы смысла.

Антоний. Умерла Фульвия.

Энобарб. Как?

Антоний. Умерла Фульвия.

Энобарб. Фульвия?

Антоний. Да. Умерла.

Энобарб. Ну что же, повелитель, принеси богам благодарственную жертву. Когда их божественности бывает угодно взять жену у мужа, они выступают в роли перелицовщиков земли. Утешься мыслью, что вместо изношенного платья тебе сделают новое. Если бы, кроме Фульвии, на свете не было женщин, ее смерть была бы серьезным бедствием. Но твое горе поправимо. Из этой старой рубашки выйдет новая юбка. И дешевле лука те слезы, которые я стал бы проливать по этому поводу.

Антоний. Дело, которое она заварила в Риме, не терпит моего отсутствия.

Энобарб. А дело, которое ты заварил в Египте, требует твоего присутствия. Особенно твое дело с Клеопатрой положительно немыслимо без тебя.

Антоний

Довольно балагурить. Извести
О сборах командиров. Я царице
Скажу, что побуждает наш отъезд,
И попрощаюсь. Нас зовет не только
Смерть Фульвии и громкий голос чувств,
Но также письма от друзей из Рима.
Они в них сообщают: Секст Помпей
Бунтует против Цезаря и страшен
Преобладаньем на́ море.[9] Народ
Не ценит никогда людей при жизни
И перенес любовь, которой он
Не доплатил покойному Помпею,
На сына. Секст и без того велик
По имени и крови, а успехом
Вскружил солдатам головы вконец.
Для государства рост его влиянья
Становится угрозой. Вообще
Все бродит там, змеясь, как конский волос,
Который может сделаться змеей.[10]
Всем командирам, состоящим в свите,
Без промедленья собираться в путь.

Энобарб

Отдам распоряженье.

Уходят.

Сцена третья

Там же. Другая комната.

Входят Клеопатра, Хармиана, Ира и Алексас.

Клеопатра

Где он?

Хармиана

С тех пор его я не видала.

Клеопатра

Узнай, где он, кто с ним, чем занят он,
И помни, — я тебя не посылала.
Застанешь грустным, скажешь — я пляшу,
А если весел, скажешь — заболела.
Ступай и возвращайся поскорей.

Хармиана

Мне кажется, ты не права, царица.
Когда любовь нешуточна, нельзя
Ответной домогаться принужденьем.

Клеопатра

А твой совет каков?

Хармиана

Не притесняй
Его ни в чем и дай во всем свободу.

Клеопатра

Чтоб тем его скорее потерять?
Вот глупая!

Хармиана

Его терпенье лопнет.
Мы начинаем ненавидеть то,
Чего боялись. Вот и сам Антоний.

Входит Антоний.

Клеопатра

Мне грустно. Я больна.

Антоний

Я принужден,
Как это ни печально…

Клеопатра

Хармиана!
Я падаю. Дай руку. Эта боль
Не может продолжаться бесконечно.
Всему есть мера.

Антоний

Должен сообщить…

Клеопатра

Прошу, не приближайся.

Антоний

Что с тобою?

Клеопатра

Я вижу ясно по твоим глазам,
Что ты с хорошей вестью. Что нам пишет
Законная жена? Отправься к ней.
Она тебя напрасно отпускала.
Пусть знает, что тебя я не держу.
Ты весь ее! Я над тобой не властна.

Антоний

Богам известно…

Клеопатра

Не было цариц,
Обманутых бессовестней. Я сразу
Предвидела измену.

Антоний

Клеопатра…

Клеопатра

Как я могла считать тебя своим,
Хоть клятвой ты поколебал бы небо,
Когда ты предал Фульвию? Смешно
Вверяться клятвам, не соединимым
Одна с другою.

Антоний

Госпожа моя…

Клеопатра

Пожалуйста, прошу без оправданий.
Простись, и в путь-дорогу. Вот когда
Ты к нам напрашивался, было время
Для разговоров и высоких слов.
Тогда отъездом и не пахло. Вечность
Была в моих глазах и на губах,
Ты видел меж бровей моих блаженство,
Я вся была небесною. Я вся
И ныне та же, но великий воин,
Как оказалось, и великий лжец.

Антоний

Постой.

Клеопатра

Будь я мужчиной, ты бы убедился,
Что и в Египте защищают честь.

Антоний

Веленья жизни, милая царица,
Настойчиво зовут меня к делам.
Я должен буду временно уехать,
Но сердце оставляю я тебе.
В Италии большие беспорядки.
Подходы с моря занял Секст Помпей.
В стране два господина. Все в броженье.
Кто был в изгнанье, стал героем дня.
Теперешний любимец недовольных —
Помпей, как некогда его отец.
Противникам нет счета. Мир наскучил.
Повсюду жалуются на застой
И жаждут перемены. Пред тобою
Особо оправдает мой отъезд
Смерть Фульвии.

Клеопатра

Хотя я легковерна,
Но по годам я все же не дитя.
Как верить мне, что Фульвия скончалась?

Антоний

И все ж она скончалась. Убедись
Из этого письма, какого шуму
Наделала она и, наконец,
Где умерла.

Клеопатра

И это называют
Любовью! Где твои потоки слез?
Я вижу, вижу на ее примере,
Как мой конец ты примешь.

Антоний

Бросим спор,
И выслушай мои предположенья.
Принять их к исполненью или нет,
Зависит от тебя. Чудесной силой,
Животворящей нильский ил, клянусь,
Что отправляюсь в путь твоим солдатом,
Или слугой, на мир или войну,
Как пожелаешь.

Клеопатра

Распусти шнуровку.
Не надо, Хармиана, все прошло.
То обмираю я, то оживаю,
Как преданность Антония.

Антоний

Оставь.
Сама потом свидетельницей будешь,
Как твердо эта верность устоит.

Клеопатра

Еще бы, в этом Фульвия порука.
Послушай, отвернись и прослезись
В честь памяти ее, потом, прощаясь,
Уверь, что слезы назначались мне.
Тебе удастся чудно эта сцена
Чистосердечной фальши.

Антоний

Перестань.
Не зли меня.

Клеопатра

Недурно для начала,
Но можно лучше. Надо приналечь.

Антоний

Пусть этот меч…

Клеопатра

И этот щит… Прекрасно.
Не правда ль, хорошо? Он входит в роль.
Смотри, как натурально, Хармиана,
Бушует этот римский Геркулес.[11]

Антоний

Я ухожу.

Клеопатра

Два слова, мой любезный!
Мы расстаемся… Нет, совсем не то.
Мы так любили… Нет, совсем не это.
Но что ж хотела я сказать? Я так
Забывчива, затем что я забыта.

Антоний

Не будь ты мне царицею всего,
Я б мог сказать, что ты царица блажи.

Клеопатра

Нелегкий труд, однако, эту блажь
Носить у сердца так, как Клеопатра.
Но ты прости мне выходки мои.
Я первая всегда от них страдаю.
Тебя отсюда отзывает честь.
Пожалуйста, будь глух к моим причудам.
Да будут боги все с тобой. Твой меч
Пускай покроет лаврами победа,
А путь тебе — удачами.

Антоний

Идем.
Разлука наша — не разъединенье.
Хоть и вдали, ты будешь жить во мне,
А я в тебе, хоть и на стороне.
Идем.

Уходят.

Сцена четвертая

Рим. Дом Цезаря.

Читая письмо, входит Октавий Цезарь и Лепид со свитой.

Цезарь

Лепид, ты видишь и не забывай:
Не в Цезаревых нравах ненавидеть
Великого собрата. Между тем
Вот что нам пишут из Александрии.
Он удит рыбу, пьет и жжет огни
В ночных пирах. Мужского в нем не больше,
Чем в Клеопатре, даже несмотря
На женственность ее. Насилу принял
Моих послов и спрашивать не стал
О нас с тобой. В нем все пороки мира.

Лепид

И все ж их слишком мало, чтоб затмить
Его достоинства. Они сияют
Тем ярче, чем черней его грехи,
Как ночью — звезды. Это недостатки,
Но он в них вырос, а не приобрел.
Он сам их жертва, а не их владыка.

Цезарь

Ты слишком добр. Допустим, с полбеды
Валяться на постели Птоломея,
За шутку государства раздавать,
Пить до рассвета взапуски с рабами
И затевать кулачные бои
С подонками, воняющими по́том.
Допустим, это хорошо. Хотя
Кем надо быть, чтоб это не претило?
Когда ж от этих штук в убытке мы,
То нет проказам этим оправданья.
Добро б на это шел его досуг,
Тогда бы нас могло не беспокоить,
Не хватит ли развратника удар.
Когда же он без пользы губит время,
Зовущее его, как барабан,
В тревожный час к защите государства,
Наш долг его пробрать, как шалуна,
Которого минуют уговоры
И только безобразья на уме.

Входит гонец.

Лепид

Вот новые известья.

Гонец

Все приказы
Исполнены. Ты будешь каждый час
Иметь с границ подробные отчеты.
Помпей, как прежде, силен на морях.
С ним те, кто присягал тебе из страха.
Восставшие в приморских городах
Вредят тебе распространеньем басен.

Цезарь

Мне надо было б это раньше знать.
Завещано седою стариною:
Кто наверху, тот плох, я был хорош,
Пока взбирался. Кто скатился сверху,
Опять приятен. Вот любовь толпы.
Она как водоросль. Ее швыряет
По прихоти теченья так и сяк,
Пока не измочалит.

Гонец

Дальше, Цезарь.
Известные пираты Менекрат
И Менас бороздят моря судами
И добираются, куда хотят.
В Италию совершены вторженья.
Народ по всей прибрежной полосе
Запуган до смерти. Средь молодежи —
Призыв к оружью. Ни один корабль
Не может выйти, чтоб не захватили.
Но, думается, именем своим
Помпей страшней, чем истинною силой.

Цезарь

Антоний, брось разврат и кутежи.
Когда, убивши Гирция и Пансу,
Бежал ты из Модены[12], по пятам
Шел за тобою голод. С колыбели
Изнеженный, лишенья ты сносил
С упорством дикаря. Тебе случалось
Пить конскую мочу и муть болот,
Которой бы побрезговали звери.
Ты с удовольствием уничтожал
Лесные ягоды любой породы
И, как олени зимнею порой,
Глодал древесную кору. А в Альпах
Ты ел такую падаль, говорят,
Что видевшие замертво валились.
Не хочется сейчас тебя стыдить,
Но ты переносил все эти беды
Так по-солдатски, что в конце концов
И щеки у тебя не провалились.

Лепид

Мне жаль его.

Цезарь

О если бы хоть стыд
Его заставил в Рим вернуться. Время
Начать войну. Я созову совет.
Задержка наша на руку Помпею.

Лепид

Я завтра, Цезарь, точно буду знать,
Какой морской и сухопутной силой
Могу располагать я.

Цезарь

К той поре
Я тем же озабочусь. До свиданья.

Лепид

Прощай. Уведомь, если сообщат
Какую-либо новость в промежутке.

Цезарь

Не сомневайся. Это ведь мой долг.

Уходят.

Сцена пятая

Александрия. Дворец Клеопатры.

Входят Клеопатра, Хармиана, Ира и Мардиан.

Клеопатра

Хармиана!

Хармиана

Царица!

Клеопатра

Дай мандрагоры выпить мне.

Хармиана

Зачем?

Клеопатра

Чтоб всю ту бездну дней проспать, покуда
Антоний не со мной.

Хармиана

Ты чересчур
Упорно думаешь о нем.

Клеопатра

Не думать —
Почти измена.

Хармиана

Я не нахожу.
Едва ли так, великая царица.

Клеопатра

А ну, послушай, евнух Мардиан.

Мардиан

Что будет милости твоей угодно?

Клеопатра

Не петь на этот раз. Из всех вещей,
Что может евнух, мне ничто не мило.
Какой счастливый ты, что оскоплен.
Ты мыслями не рвешься из Египта.
Доступна ль страсть тебе?

Мардиан

Да, госпожа.

Клеопатра

Как, в самом деле?

Мардиан

Нет, не в самом деле.
На деле ничего я не могу,
Что было б не к лицу, но в отвлеченье
Я знаю страсть и представляю все,
Что делал Марс с Венерой.

Клеопатра

Хармиана!
Послушай, где он может быть теперь?
Сидит или стоит? Пешком ли бродит
Иль скачет на коне? Счастливый конь!
Гордись, что под Антонием ты ходишь.
Ты знаешь ли, скакун, кто на тебе?
Атлант с полмиром на плечах, защита
Людского рода. Все ли шепчет он:
«Где змейка нильская моя?» Он раньше
Так звал меня. Теперь я не шутя
Пропитана сладчайшим ядом. Все ли
Он помнит, опаленную, меня
В следах загара, с кожею в морщинах?
О, я считалась лакомым куском,
Когда был жив широколобый Цезарь.[13]
Однажды предо мной старик Помпей
Забылся так, что смерти не заметил,
Глаза в мой взор, как якорь, погрузив.

Входит Алексас.

Алексас

Да здравствует владычица Египта!

Клеопатра

Ты мало на Антония похож.
Но ты был с ним, и словно позолотой
Покрыт следами встречи. Как живет
Мой Марк Антоний?

Алексас

Перед тем, как эту
Жемчужину отдать мне, он прижал
Ее к губам. Его слова хранятся
В моей душе.

Клеопатра

Я слышать их хочу.

Алексас

«Скажи, — он молвил, — римлянин суровый
Египетской царице шлет зерно
Жемчужины. Ничтожность подношенья
Загладит он, сложив к ее ногам
Земные царства. Передай, что скоро
Царице покорится весь Восток».
Мы вышли, он вскочил в седло, кивая,
И жеребец, заржавши, заглушил
Мои слова.

Клеопатра

Он грустен был иль весел?

Алексас

Он был как время года меж жарой
И стужею, ни грустен и ни весел.

Клеопатра

Вот человек! Ты только оцени,
Ты вдумайся лишь только, Хармиана!
Он не был грустен, чтоб не омрачать
Тех, кто живет им, словно отраженья.
Он не был весел, чтобы дать понять,
Что радости оставил он в Египте.
Он ни грустил, ни радовался. Он
Меж крайностями выбрал середину.
Ты можешь веселиться и грустить,
Все у тебя выходит без сравненья.
Встречал ли ты в пути моих гонцов?

Алексас

Не меньше двадцати. К чему так много?

Клеопатра

Пусть в бедности умрет рожденный в день,
Когда Антоний не получит писем.
Бумаги, Хармиана, и чернил.
Добро пожаловать, Алексас милый.
Внушал ли Юлий Цезарь мне любовь
Подобную?

Хармиана

Неотразимый Цезарь!

Клеопатра

Скажи еще раз так и подавись.
Антоний — вот бесспорный покоритель.

Хармиана

Великий Цезарь!

Клеопатра

Зубы, говорю,
Тебе я выбью, если ты мне снова
Поставишь рядом с Цезарем того,
Кто лучше всех на свете.

Хармиана

Виновата.
Я лишь на прежний голос твой пою.

Клеопатра

Что ж, зелена была, не понимала,
Вот и несла спокойно этот вздор.
Бумаги и чернил мне. Ежедневно
Он будет от меня иметь гонцов,
Пока не обезлюдеет Египет.

Уходят.

Акт второй

Сцена первая

Мессина. Дом Помпея.

В боевом вооружении входят Помпей, Менекрат и Менас.

Помпей

Хотя б из справедливости одной
Помогут боги тем, чье дело право.

Менекрат

Отсрочка их, достойнейший Помпей,
Ведь не отказ.

Помпей

Пока богов мы молим
О помощи, проходит польза в ней.

Менекрат

По глупости нередко мы хлопочем
О пагубе. По счастью, небеса
Отказывают в ней, и нас спасает
Их глухота.

Помпей

Мне, верно, повезет.
Меня в народе любят. Море — наше.
Людской состав велик и все растет.
В Египте Марк Антоний занят чревом
И для войны обеда не прервет.
Чем больше денег собирает Цезарь,
Тем более лишается друзей.
Лепид обоим угождает лестью,
Но дружбы нет у них ни у кого.

Менас

Лепид и Цезарь выставили в поле
Большое войско.

Помпей

Ты откуда взял?
Неправда это.

Менас

Сильвий уверяет.

Помпей

Ему приснилось. Цезарь и Лепид
Решили ждать Антония, и оба
Покамест в Риме. Но да возродишь
Ты все свои соблазны, Клеопатра!
Соедини коварство с красотой
И красоту с могуществом бесстыдства!
Без жалости повесу погрузи
В пучину пьянства. Кухней Эпикура
Дразни пресытившийся аппетит,
Чтоб совесть в нем от спячки и обжорства
Не знала пробужденья!

Входит Варрий.

Варрий, ты?

Варрий

Проверенные новости: Антоний
С минуты на минуту въедет в Рим.
Прошло уж много дней, как он в дороге.

Помпей

Я б этому известью предпочел
Любое огорченье. Я не думал,
Что волокита наш наденет шлем
Для мелких экспедиций. Как военный,
Он вдвое больше двух своих друзей.
Гордиться можем, что своим восстаньем
Мы вырвали из ненасытных лап
Египтянки такого сластолюбца.

Менас

Едва ль Антоний с Цезарем найдут
Слова приязни. С Цезарем боролись
Жена и брат Антония, хотя,
Как я предполагаю, против воли
Антония.

Помпей

Их мелкая вражда,
Наверное, отступит перед крупной.
Когда бы всем им не грозили мы,
Они бы непременно перегрызлись.
Причин на это много. Но узнать,
Как именно помирит их опасность,
Пока нельзя, и принимать в расчет
Их разногласья рано. Будь что будет;
Но с этих пор у нас одна стезя:
Мой жребий брошен, и назад нельзя.
За мною, Менас.

Уходят.

Сцена вторая

Рим. Дом Лепида.

Входят Энобарб и Лепид.

Лепид

Премного нас обяжешь, Энобарб,
Когда упросишь своего патрона
Не горячиться!

Энобарб

Я ему скажу,
Чтоб говорил, как хочет. Если Цезарь
Даст повод, пусть с приподнятой главой
Антоний отвечает громогласно,
Как Марс. Клянусь Юпитером самим,
Сегодня на Антониевом месте
Я даже не побрил бы бороды.[14]

Лепид

Теперь не время для взаимных счетов.

Энобарб

Любое время — время для всего.

Лепид

Но малое смолкает пред великим.

Энобарб

Когда оно само не впереди.

Лепид

Ты раздражен. Не вороши былого.
Вот доблестный Антоний.

Входят Антоний и Вентидий.

Энобарб

Вижу сам.
Вот Цезарь.

Входят Цезарь, Меценат и Агриппа.

Антоний

А как в Риме все уладим,
Отправимся, Вентидий, на парфян.

Цезарь

Не знаю, Меценат, спроси Агриппу.

Лепид

Друзья мои, нас связывает цель
Первостепенной важности. Не надо,
Чтоб дрязги разделяли нас. Добром
Уладим разногласья. Спорить с пеной
У рта о вздоре — значит совершать
Убийство для уврачеванья раны.
Поэтому, достойные друзья,
Воздержимся давайте от придирок!
Давайте будем наболевших мест
Касаться мягко.

Антоний

Совершенно верно.
Я в армии сторонник тех же мер.

Трубы.

Цезарь

Добро пожаловать к нам в Рим.

Антоний

Спасибо.

Цезарь

Садись.

Антоний

Садись ты первый.

Цезарь

Хорошо.

Антоний

Ты ставишь мне на вид какой-то промах,
Который не касается тебя?

Цезарь

Хорош я был бы, если бы сердился
На мелочи, к тому же на тебя.
Еще смешнее, если б занимался
Тобой, когда причины для того
Не представлялось.

Антоний

Как ты относился
К тому, что я в Египте?

Цезарь

Точно так,
Как ты к тому, что я был в Риме. Впрочем,
Когда ты начинал злоумышлять
Оттуда, то твои дела в Египте
Затрагивали нас.

Антоний

Злоумышлять?
Не понимаю.

Цезарь

А понять не трудно.
Твоя покойная жена и брат
Вели со мной войну. Ее предлогом
Был ты. Ты был их кличем боевым.

Антоний

Ты в заблужденье. Брат в свои затеи
Меня не посвящал. Я узнавал
О них со слов твоих людей. Напротив,
Ты мой союзник. Братнина война
Вредила мне не меньше. Это в письмах
Я доказал подробно. Если ж нам
Перекоряться ради перекоров,
Давай, но изберем другой предмет,
А это на живую нитку шито.

Цезарь

В защиту сам не знает, что сказать,
А говорит — я придираюсь.

Антоний

Полно!
Не верю я, чтоб ты не понимал
Простых вещей. Как твой прямой товарищ,
Едва ли мог я одобрять раздор,
Грозивший мне и нашему порядку.
Что Фульвии касается, тебе
Желал бы я такой жены. Ты держишь
В узде треть мира. Попытался б ты
Смирить мою покойную супругу!

Энобарб. Всем бы по такой! На войну можно было бы ходить с бабами!

Антоний

Воображаю, Цезарь, сколько бед
Наделала тебе ее сварливость
При неуживчивом ее уме
И страсти к козням! Я тебя жалею.
Но что же делать?

Цезарь

Я тебе писал
В разгар твоих пиров в Александрию.
Ты письма отложил, не прочитав,
А посланного вытолкал с насмешкой.

Антоний

Он влез ко мне без спросу. Перед тем
Я трем царям давал обед и плохо
Соображал. На следующий день
Я объяснился с ним, что равносильно
Прямому извиненью. Рвать так рвать,
Но твой посыльный не предлог к разрыву.

Цезарь

Ты также обещанья не сдержал,
В чем обвинить меня не можешь.

Лепид

Цезарь!

Антоний

Оставь его, пусть говорит, Лепид.
Священны для меня уроки чести,
Которые он мне дает. Итак,
Что обещал я?

Цезарь

По ближайшей просьбе
Поддерживать оружьем и людьми,
И не дал их.

Антоний

Неправда, дал, но поздно.
И то в те дни, когда я был в чаду
И сам не свой. Насколько это можно,
Я каюсь, но прошу не забывать,
Что я не уступаю принужденью,
А действую от широты души.
Возможно, я невольная причина
Войн Фульвии, которыми она
Меня хотела вызвать из Египта.
Ну что же, я прошу меня простить
В границах, допустимых самолюбьем.

Лепид

Вот это благородно.

Меценат

А теперь
Не усложняйте больше ваших счетов.
Как было б кстати именно сейчас
Предать их окончательно забвенью!

Лепид

Замечено прекрасно, Меценат.

Энобарб. Или временно одолжите друг другу любовь с возвратом, когда о Помпее не будет речи. Тогда сможете ссориться, сколько душе угодно.

Антоний

Ты мастер драться, а не говорить.

Энобарб

Я позабыл, что правда молчалива.

Антоний

Ты чересчур развязен. Замолчи.

Энобарб

Да ладно уж. Я превратился в камень.

Цезарь

Хоть он невежлив, но не так не прав.
Конечно, при таких больших различьях
Нам трудно будет дружбу сохранить.
А между тем, когда б я знал на свете
Род обруча, чтоб нас сплотить тесней,
Я б землю исходил за ним до края!

Агриппа

Позволь сказать мне, Цезарь.

Цезарь

Говори,
Агриппа.

Агриппа

С материнской стороны
Октавия сестра тебе. Антоний
Теперь вдовец.

Цезарь

Агриппа, замолчи.
Когда б нас услыхала Клеопатра,
Тебе б досталось за твои слова.

Антоний

Я, Цезарь, не женат. Пускай Агриппа
Докончит мысль.

Агриппа

Чтоб прочно привязать
Друг к другу вас нерасторжимым братством
И обоюдно накрепко сковать,
Пусть вступит в брак с Октавией Антоний.
Ей обеспечивает красота
Права на наилучшего супруга,
А нрав ее превыше похвалы.
Родство вам даст уверенность друг в друге.
Вас не встревожит никакая быль,
А до сих пор смущали небылицы.
В таком родстве вы будете втроем
Тогда любить друг друга втрое больше.
Пожалуйста, простите. Это все
Не болтовня, а зрелый плод раздумий.

Антоний

Что скажет Цезарь?

Цезарь

Ровно ничего,
Пока не выскажется Марк Антоний.

Антоний

Допустим, я сказал бы: по рукам.
Какой ответчик в этом мне Агриппа?

Цезарь

С Агриппой вместе Цезарь. Я берусь
Склонить сестру.

Антоний

Тогда другое дело.
Я с этим предложеньем и во сне
Не стал бы долго мешкать. Руку, Цезарь!
Доставь мне эту радость, и пускай
Отныне между нами воцарятся
Любовь и братство.

Цезарь

Вот моя рука.
Я отдаю сестру, которой крепче
Никто из братьев в мире не любил.
Храни ее, живой залог согласья
Владений наших и сердец. Пускай
Любовь меж нами вновь не распадется.

Лепид

Да будет так. В час добрый!

Антоний

Лично я
Не собирался воевать с Помпеем.
Недавно он мне службу сослужил,
И для того чтоб не прослыть невежей,
Я поблагодарю его сперва
И лишь потом порву с ним отношенья.

Лепид

Давно пора. Одно из двух: не мы,
Так сам он нападет на нас нежданно.

Антоний

Где у него стоянка?

Цезарь

У Мизен.[15]

Антоний

На суше много войска?

Цезарь

Очень много,
И прибывает. На́ море же он
Единственный хозяин.

Антоний

Да, я слышал.
Скорей бы, не откладывая, в бой.
Но до открытия военных действий
Покончим с тем, о чем был разговор.

Цезарь

Охотно. Приглашаю для знакомства
Тебя к сестре. К ней прямо и пройдем.

Антоний

Лепид, не покидай нас.

Лепид

Нет, Антоний.
Меня б не удержала и болезнь.

Трубы.

Цезарь, Антоний и Лепид уходят.

Меценат. С приездом из Египта, друг сердечный!

Энобарб. Половина Цезарева сердца, милый Меценат! Драгоценный друг Агриппа!

Агриппа. Добрейший Энобарб!

Меценат. Можно радоваться, что все так устроилось. Хорошо вам было в Египте?

Энобарб. И не говори. Дни мы губили беспросыпным сном, а ночи беспробудным пьянством.

Меценат. Говорят, по восьми жареных кабанов к завтраку на двенадцать персон? Это правда?

Энобарб. Это капля в море. Перепадали познатнее кусочки.

Меценат. Говорят, это настоящая львица, не правда ли?

Энобарб. Едва она увидала Марка Антония, как сразу же сгребла его сердце. Это было на реке Кидне.

Агриппа. Там действительно было что-то или мне только сочинили?

Энобарб. Сейчас я расскажу.

Ее баркас горел в воде, как жар.
Корма была из золота, а парус
Из пурпура. Там ароматы жгли,
И ветер замирал от восхищенья.
Под звуки флейт приподнимались в лад
Серебряные весла, и теченье
Вдогонку музыке шумело вслед.
Ее самой словами не опишешь.
Она лежала в золотом шатре
Стройней Венеры, а ведь и богиня
Не подлинность, а сказка и мечта.
По сторонам у ней, как купидоны,
Стояли, с ямочками на щеках,
Смеющиеся дети с веерами,
От веянья которых пламенел
Ее румянец.

Агриппа

Я воображаю
Антония!

Энобарб

Как нимфы на реке,
Служанки не спускали глаз с царицы.
Одна вела баркас, в руках другой
Так и сновали шелковые снасти.
Как я сказал, с баркаса долетал
Пьянящий запах. Он привлек вниманье
На набережных. В городе в тот миг
На главном рынке, пред толпой, на троне
Сидел Антоний. Город опустел.
Все высыпали на берег. Антоний,
Насвистывая, продолжал сидеть
Один на площади, но даже воздух
Сбежал, казалось, на реку глазеть
На Клеопатру, обокрав природу.

Агриппа

Ай да египтянка, могу сказать!

Энобарб

Когда она причалила, Антоний
Позвал ее на ужин, но узнал,
Что сам к ней приглашен, и, не привыкши
Отказывать просительницам, сел,
Побрился десять раз, по крайней мере,
И сердцем поплатился на пиру
За все, что ел глазами.

Агриппа

Чародейка!
Великий Цезарь, даже он сменил
Меч на орало у ее постели.

Энобарб

При мне ей как-то захватило дух
От сорока шагов. Она бежала,
Остановилась и с большим трудом
Заговорила. Надо было слышать,
Как хороша прерывистая речь!
Едва дыша, она дышала силой.

Меценат

Теперь ее он бросит навсегда.

Энобарб

Антоний? Что ты! Ни за что на свете.
Ее разнообразью нет конца.
Пред ней бессильны возраст и привычка.
Другие пресыщают, а она
Все время будит новые желанья.
Она сумела возвести разгул
На высоту служенья и снискала
Хвалы жрецов.

Меценат

Но если красота,
Порядочность и ум имеют силу
В глазах Антония, то для него
Октавия — находка.

Агриппа

Ну пойдемте.
Пока ты здесь, милейший Энобарб,
Располагайся у меня.

Энобарб

Спасибо.

Уходят.

Сцена третья

Там же. Дом Цезаря.

Входят Цезарь, Октавия, Антоний и свита.

Антоний

По временам нас будут разлучать
Мои обязанности.

Октавия

Это время
Я буду за тебя молить богов.

Антоний

Спокойной ночи, Цезарь. Нареканий,
Октавия, не слушай на меня.
Я вольничал, конечно, но увидишь —
Я изменюсь. Спокойной ночи, друг.
Спокойной ночи, брат.

Цезарь

Спокойной ночи.

Все, кроме Антония, уходят. Входит предсказатель.

Антоний

В Египет захотелось?

Предсказатель

О, когда б
Не ездил ты туда, а я оттуда!

Антоний

Нельзя ль узнать причину?

Предсказатель

На словах
Не объясню, но чувствую: нам надо
Назад в Египет.

Антоний

Кто из нас, скажи,
Счастливей будет: я иль Цезарь?

Предсказатель

Цезарь.
Поэтому спеши отсюда прочь.
Приставленный к тебе хранитель-демон
Сам по себе удачлив и велик,
Но лишь вдали от Цезарева духа,
А перед ним теряется. Держись
На расстоянье.

Антоний

Никому ни звука.

Предсказатель

Ни полуслова. Одному тебе.
Во что с ним ни играй, ты проиграешь.
Все выгоды твои он осмеет.
Взойдет его звезда, твоя заходит.
Я говорю тебе, что рядом с ним
Твой дух теряет самообладанье
И окрыляется, когда один.

Антоний

Ну ладно. Выйди. Пусть войдет Вентидий.

Предсказатель уходит.

Давно пора Вентидию в поход.
Искусство это или же случайность, —
Гадальщик прав. Число очков в костях —
И то ему послушно. В состязаньях
Сдает мой опыт, так ему везет.
Бросаем жребий — вновь ему удача.
Его петух всегда бьет моего.
В бою перепелином та же участь.
В Египет! Я женюсь для тишины,
Но счастье для меня лишь на Востоке.

Входит Вентидий.

Вентидий, отправляйся на парфян.
Приказ готов. Пойдем за назначеньем.

Уходят.

Сцена четвертая

Там же. Улица.

Входят Лепид, Меценат и Агриппа.

Лепид

Не думайте об этом. Торопитесь,
Чтоб от командующих не отстать.

Агриппа

Антонию осталось попрощаться
С Октавией, и трогаемся в путь.

Лепид

До скорого счастливого свиданья
В солдатских ваших латах и плащах,
Которые вам так идут обоим.

Меценат

Насколько понимаю я поход,
Мы будем до тебя, Лепид, у мыса.

Лепид

Ваш путь короче. Я иду в обход.
Вы на два дня меня опередите.

Меценат и Агриппа

Прощай, Лепид!

Лепид

Счастливого пути.

Уходят.

Сцена пятая

Александрия. Дворец Клеопатры.

Входят Клеопатра, Хармиана, Ира и Алексас.

Клеопатра

Я б музыку послушала. Она
Насущный хлеб влюбленных.

Все

Музыканты!

Входит евнух Мардиан.

Клеопатра

Нет, знаешь что, давай катать шары.

Хармиана

Я повредила кисть. Играй с Мардьяном.

Клеопатра

По мне, что с женщиной играть, что с ним,
Один конец. Ну что ж, давай сыграем.

Мардиан

Уж как могу.

Клеопатра

Нерадостный ответ,
Да хорошо и доброе желанье.
Но бросим это. Удочку мою!
Пойдемте лучше на реку дурачить
Игрой на воздухе резвушек-рыб.
Как подцеплю какую, да за жабры,
Да вытащу, взгляну, — ни дать ни взять
Антоний, и подумаю: «Попался?»

Хармиана

Вот было смеху, помнишь? Вышел спор,
Кто лучше удит. Водолаз навесил
Антонию селедку под водой,
А тот — тянуть, тянуть!

Клеопатра

Да, было время!
Я хохотала так, что довела
Его до исступленья, помирилась,
Прохохотала ночь, а на заре
Пила с ним, напоила, нарядила
В свою рубашку, а сама взяла
Его филиппский меч.[16]

Входит гонец.

Гонец из Рима!
Скорей вестями уши завали,
Так долго пустовавшие!

Гонец

Царица!

Клеопатра

Антоний умер? Если это так,
Ты будешь для меня цареубийцей,
А если он свободен и здоров,
Вот золото и голубые жилки
Моей руки, которую цари
Дрожа лобзали.

Гонец

Он здоров, царица.

Клеопатра

Вот золото еще, но берегись,
Мы пьем и за здоровие умерших,
И если в этом смысле он здоров,
Я это золото велю расплавить
И глотку подлую твою залью.

Гонец

Царица, слушай.

Клеопатра

Слушаю. Однако
Твой вид не предвещает мне добра.
Возможно ли трубить с таким уныньем,
Что он здоров? А если нездоров,
Ты должен был, как фурия, явиться
В венце из змей, а не как человек.

Гонец

Угодно выслушать тебе?

Клеопатра

Угодно
Прибить тебя, но если, говоришь,
Антоний жив, здоров, и не под стражей,
И Цезарь в дружбе с ним, то я велю
Тебя осыпать жемчугом.

Гонец

Царица,
Он в добром здравье.

Клеопатра

Очень хорошо.

Гонец

С ним в дружбе Цезарь.

Клеопатра

Ты прекрасный малый.

Гонец

Он близок с Цезарем, как никогда.

Клеопатра

Я дам тебе богатство.

Гонец

Но, царица…

Клеопатра

Вот не люблю я этих «но». Вся речь
Свелась на нет. Чтоб я их не слыхала!
«Но» — это что-то вроде палача
В предшествии злодея. Лучше разом
Вываливай хорошее с дурным.
Антоний в дружбе с Цезарем, свободен
И, говоришь, здоров?

Гонец

Свободен? Нет.
Я этого не говорил. Он связан
С Октавией.

Клеопатра

С Октавиею? Чем?

Гонец

Постелями.

Клеопатра

Мне дурно, Хармиана.

Гонец

Он с нею в браке.

Клеопатра

Чтоб ты околел!

(Сбивает его с ног.)

Гонец

Приди в себя, царица.

Клеопатра
Вон отсюда!

(Снова бьет его.)

Подлец! Я выколю тебе глаза
И вырву волосы.

(Таскает его взад и вперед.)

Тебя отхлещут
Железной розгой. Я тебя сварю
В рассоле.

Гонец

Милосердная царица,
Я весть принес, но я их не венчал.

Клеопатра

Скажи, что это ложь, и ты получишь
Наместничество, славу, ты мне в счет
Поставишь нанесенные побои
И взыщешь все, что совесть разрешит.

Гонец

Царица, он женился.

Клеопатра

Нечестивец,
Твой час настал.

(Вытаскивает кинжал.)

Гонец

Нет, лучше убежать.
Чем виноват я пред тобой?

(Уходит.)

Хармиана

Царица,
Приди в себя. Он, правда, ни при чем.

Клеопатра

Гром может и невинного постигнуть.
Пусть на Египет хлынет Нил! Пускай
Голубки обратятся в злобных гадов!
Где этот раб? Вернуть его назад.
Хоть я бешусь, кусаться я не стану.

Хармиана

Он оробел.

Клеопатра

Я не коснусь его.

Хармиана уходит.

И так уж руки об него марала,
А виновата только я сама.

Хармиана и гонец возвращаются.

Поди сюда. Носить дурные вести
Хоть честный, но неблагодарный труд.
Пусть радости нам разглашают хором,
А горе настигает нас без слов.

Гонец

Я исполнял свой долг.

Клеопатра

Так он женился?
Ты ненавистней, если скажешь «да»,
Не станешь мне.

Гонец

Царица, он женился.

Клеопатра

Чтоб ты пропал! Опять ты за свое?

Гонец

Так что ж, мне лгать, царица?

Клеопатра

Лги, несчастный,
Хоть пол-Египта провались и стань
Садком для крокодилов! Убирайся!
Будь ты Нарцисс лицом, ты б вызывал
Во мне гадливость. Он женат?

Гонец

Царица,
Помилосердствуй!

Клеопатра

Он женат?

Гонец

Прости,
Что я тебя не унижаю ложью,
А только исполняю твой приказ:
Антоний на Октавии женился.

Клеопатра

Пусть к половинной низости твоей
Прибавится Антониева низость!
Пошел отсюда! Римский твой товар
Мне не по средствам. Забирай поклажу
И пропади.

Гонец уходит.

Хармиана

Владычица, смирись.

Клеопатра

Я Цезаря Антонию в угоду
Бесславила.[17]

Хармиана

О да, и сколько раз!

Клеопатра

Вот и наука. Ира! Хармиана!
Идем отсюда. Я лишаюсь чувств.
Не надо. Догони его, Алексас.
Узнай, какое у нее лицо,
Года какие, склонности, оттенок
Волос, и вмиг назад.

Алексас уходит.

А с ним навек
Покончено. Навек ли, Хармиана?
Он — чудище одною стороной
И божество — другой.

(Мардиану.)

Пускай Алексас
Узнает рост Октавии. Ну вот.
Без слов мне посочувствуй, Хармиана.
Дай обопрусь. Теперь пойдем ко мне.

Сцена шестая

Близ Мизенского мыса.

Входят при звуках труб и барабанов, с войсками, с одной стороны Помпей и Менас, а с другой — Цезарь, Антоний, Лепид, Энобарб и Меценат.

Помпей

Заложники у вас и у меня.
Давайте побеседуем до битвы.

Цезарь

И я начать хотел бы с мирных слов.
Мы в письмах выставили предложенья.
Достаточно ли их, чтоб ты вложил
Свой меч в ножны и распустил обратно
В Сицилию всю эту молодежь?
В противном случае они погибнут.

Помпей

Я спрашиваю вас, оплот богов,
Единственные господа вселенной,
Должна ли память моего отца
Остаться без возмездья? Он оставил
Друзей и сына. Вам ли объяснять,
Что значит мститель? Вами Юлий Цезарь
В Филиппах отомщен, где тень его
Являлась Бруту. Что могло заставить
Быть в заговоре Кассия? Зачем
Честнейший Брут, живая совесть римлян,
С десятком прочих пламенных голов
Решились окровавить Капитолий?
Я думаю, — единственно затем,
Чтоб человек был равен человеку.
Для этого я оснастил свой флот,
Который пенит бешеное море
И с помощью которого воздам
Неблагодарным римлянам, забывшим
Покойного отца.

Цезарь

Не промахнись.

Антоний

Помпей, ты нас не запугаешь флотом.
Поговорим и на море с тобой.
На суше сам ты знаешь нашу силу,

Помпей

Еще б не знать: на суше ты забрал
Дом моего отца.[18] Но ведь кукушка
Не вьет гнезда. Поэтому живи,
Пока не гонят.

Лепид

Это все не к делу.
Не отвлекаясь в сторону, скажи,
Как смотришь ты на наши предложенья?

Цезарь

Вот именно.

Антоний

Причем имей в виду
Не голос чувств, а чистые расчеты.

Цезарь

И вред иных, обманчивых путей.

Помпей

Вы уступаете в мое владенье
Сицилию с Сардинией, а я
Берусь очистить море от пиратов
И посылаю груз пшеницы в Рим?
Враждующие в случае согласья
Расходятся без боя по домам?

Цезарь, Антоний и Лепид

Да, таковы условья.

Помпей

Ну, так знайте:
Я шел сюда с решеньем их принять,
Но ты поколебал меня, Антоний.
Не стоит оглашать, но, так и быть,
Придется. В дни, когда твой брат и Цезарь
Врагами были, матушка твоя
Нашла в Сицилии гостеприимство.

Антоний

Я это знал, Помпей, и все мечтал,
Как отблагодарить тебя полнее.

Помпей

Тогда дай руку, все в порядке, брат,
Я тут тебя никак не думал встретить.

Антоний

Спать на Востоке хорошо. Я встал
Из-за тебя с египетской постели.
Ты прав, Помпей, что разбудил меня.

Цезарь

Ты очень изменился с нашей встречи.

Помпей

Какие бы морщины на лице
Ни клало время, сердце неизменно.

Лепид

Счастливое свиданье.

Помпей

Да, Лепид.
Надеюсь. Примиренье состоялось.
Я только попрошу, чтоб договор
Был переписан и скреплен печатью.

Цезарь

Да, это первым делом.

Помпей

Перед тем
Как разойтись, почтим друг друга пиром.
Потянем жребии, кому начать.

Антоний

Мне первому, Помпей.

Помпей

Нет, нет, Антоний,
По жребию. Ведь ты нас все равно
Забьешь своей египетскою кухней,
Я слышал, Юлий Цезарь от пиров
Там растолстел.

Антоний

Ты слишком много слышал.

Помпей

Я ничего дурного не сказал.

Антоний

И ничего хорошего.

Помпей

Я слышал,
Аполлодор носил…

Энобарб

Ну и носил.
Тебе-то что?

Помпей

Кого носил?

Энобарб

Царицу
Носил в потемках Цезарю в мешке.[19]

Помпей

Я лишь теперь тебя узнал, приятель.
Ну, как живешь?

Энобарб

Отлично. А могу
И лучше: впереди четыре пира.

Помпей

Ну, здравствуй. Никогда я не питал
К тебе вражды. Дерешься ты на славу.
Я это видел.

Энобарб

Здравствуй. Никогда
Я не питал к тебе любви, однако
Хвалил во всех тех случаях, когда
Заслуживал ты вдесятеро больше.

Помпей

Мне нравится твой грубый разговор.
Ты искренен. Прошу вас на галеру.
Ну, господа?

Цезарь, Антоний и Лепид

Дорогу покажи.

Помпей

Идемте.

Все, кроме Менаса и Энобарба, уходят.

Менас (в сторону). Твой отец, Помпей, никогда не заключил бы такого договора. (Громко.) Мы где-то виделись.

Энобарб. На море, кажется.

Менас. И точно: на море.

Энобарб. Ты хорошо держишься на воде.

Менас. А ты на суше.

Энобарб. Я хвалю каждого, кто хвалит меня. Хотя, конечно, нельзя отрицать подвигов, которые я совершил на суше.

Менас. А я на море.

Энобарб. Кое-что, конечно, было бы тебе лучше отрицать. Ты на море большой разбойник.

Менас. А ты на суше.

Энобарб. Это сторона моей сухопутной службы несущественна. Однако руку, Менас. Если бы наши глаза были приставами, они бы сейчас накрыли двух целующихся преступников.

Менас. У всех людей честные лица, что бы ни делали их руки.

Энобарб. Кроме хорошеньких женщин.

Менас. Ничего удивительного. Лицами они воруют сердца.

Энобарб. Мы пришли сюда драться с вами.

Менас. Я жалею, что это превратили в попойку. Сегодня Помпей просмеет свое счастье.

Энобарб. А после не наплачется.

Менас. Совершенно верно. Мы не ждали с вами Марка Антония. Это правда, что он женат на Клеопатре?

Энобарб. Сестру Цезаря зовут Октавией.

Менас. Как же. Она была женой Кая Марцелла.

Энобарб. А теперь она жена Марка Антония.

Менас. Нет, что ты!

Энобарб. Вот то самое.

Менас. Тогда он и Цезарь связаны навеки.

Энобарб. Если хочешь знать мое мненье, эта связь недолговечна.

Менас. Я думаю, расчета в их браке больше, чем любви.

Энобарб. Я тоже. Узы, которые должны скрепить их дружбу, затянут ее петлею. У Октавии — святой, тихий и спокойный характер.

Менас. Каждый был бы рад такой жене.

Энобарб. Только не Марк Антоний. Он слишком не похож на нее. Ему снова захочется египетского блюда. Тогда вздохи Октавии зажгут гнев Цезаря. И та самая, которая их сближает, будет виновницей их ссоры. За нежностями Антоний будет ездить за море. Здесь его брак — случайность.

Менас. Вполне возможно. Пойдем на борт. Я выпью за тебя.

Энобарб. Ладно. На этот счет мы в Египте навострились.

Менас. Идем.

Уходят.

Сцена седьмая

На борту Помпеевой галеры близ Мизенского мыса.

Музыка. Входят два или три служителя с подносами.

Первый служитель. Они идут сюда. Половина подгнила на корню. Их свалит первый ветерок.

Второй служитель. Лепид уже готов.

Первый служитель. В него льют, что кому вздумается.

Второй служитель. Как только они повздорят, он кричит: «Мировую!» — и запивает размолвку.

Первый служитель. Зато руки и ноги не слушаются его.

Второй служитель. Вот что значит затесаться в компанию к великим людям. По мне, бесполезная тростинка лучше, чем копье, которого мне не поднять.

Первый служитель. Быть призванным в высокий круг и не сметь в нем дохнуть, это все равно, что дырки заместо глаз, — одна порча лица.

Трубы. Входят Цезарь, Антоний, Лепид, Помпей, Агриппа, Меценат, Энобарб, Менас и другие военачальники.

Антоний (Цезарю)

Там ежегодно отмечают след
Разлива на ступенях пирамиды,
Чтобы судить по высоте черты,
Что предстоит им, голод или сытость.
Чем выше Нил, тем больше урожай.
Едва он схлынет, пахарь засевает
Осевший ил и тину, и, глядишь,
Пришла уборка.

Лепид. У вас в Египте прелюбопытные змеи.

Антоний. Да, Лепид.

Лепид. У вас в Египте змеи, хочу я сказать, которые выводятся из грязи под действием местного солнца. Например, крокодил.

Антоний. Так точно.

Помпей. Садись, и еще чарку. Здоровье Лепида!

Лепид. Я сейчас не так здоров, как хотелось бы, но поддержу любую здравицу.

Энобарб. Кто-то тебя поддержит?

Лепид. Нет, честное слово, я слышал, пирамеи Птоломида поразительные сооруженья. Честное слово.

Менас (Помпею)

Помпей, два слова.

Помпей (Менасу)

На ухо скажи.

Менас (Помпею)

Оставь гостей и выйди на минуту.
Пожалуйста, начальник.

Помпей (Менасу)

Погоди.
Еще вина. Лепид, твое здоровье!

Лепид

А это что за штука крокодил?

Антоний. По форме он очень похож на себя. В толщину не толще, а в высоту не выше. Двигается с собственной помощью. Жизнь поддерживает питаньем. Когда околеет, разлагается.

Лепид. Какого он цвета?

Антоний. Своего собственного.

Лепид. Любопытная гадина.

Антоний. Любопытнейшая. А крокодиловы слезы мокрые.

Цезарь. Что, это описанье удовлетворит его?

Антоний. После всех Помпеевых здравиц, разумеется. А то это было бы уже слишком.

Помпей (Менасу)

Ступай к чертям и делай, что велят.
Нашел, когда шептаться. Где мой кубок?

Менас (Помпею)

Встань хоть во имя верности моей.

Помпей (Менасу)

Да ты, никак, рехнулся. Что такое?

(Встает и отходит в сторону.)

Менас

Я чтил тебя всегда.

Помпей

Да, ты служил
Мне верою и правдой. Что же дальше?
Бодрей, друзья!

Антоний

Не сядь на мель, Лепид.
Не встанешь.

Менас

Хочешь быть владыкой мира?

Помпей

А? Что?

Менас

Я спрашиваю, хочешь быть
Владыкой мира?

Помпей

Как же это сделать?

Менас

Лишь пожелай, и я, бедняк, тебе
Отдам вселенную.

Помпей

Ты много выпил.

Менас

Ни капельки. Лишь захоти, Помпей,
И будешь, как Юпитер. В окруженье
Небес и моря все тогда твое.

Помпей

Не вижу способа.

Менас

Три миродержца
У нас на корабле. Я разрублю
Канаты, и когда мы выйдем в море,
Три глотки полосну, и все — твое.

Помпей

Ты лучше б это сам без спросу сделал.
Я б этим шагом сподличал, а ты
Лишь выказал бы верность и усердье.
Мне выше пользы надо ставить честь.
Раскаивайся, что язык твой выдал
Твой замысел. Случись все без меня,
Я б, может быть, одобрил твой поступок,
Но мысль об этом должен осудить.
Оставь и пей.

Менас (в сторону)

Я прекращаю службу
Твоим померкшим звездам. Кто из рук
Свалившееся счастье упускает,
Пусть с ним простится.

Помпей

Будь здоров, Лепид!

Антоний

Я заменю его. Ему довольно.
Его бы надо на берег отнесть.

Энобарб

Черед за мной. Твое здоровье, Менас!

Менас

Твое здоровье, Энобарб!

Помпей

Полней,
До ободка.

Энобарб (показывая на служителя, который уносит Лепида)

Вот силища, а, Менас?

Менас

А почему?

Энобарб

Треть мира уволок.

Менас

Что ж, треть пьяна. Уж заодно б и целый.
Все б завертелось.

Энобарб

Выпей, и пойдет.

Помпей

А все же пир наш не александрийский.

Антоний

Но очень близко. Чокнемся, друзья.
За Цезаря!

Цезарь

Я б лучше уклонился.
Ужасный труд: всю ночь полощешь мозг,
И все грязней он.

Антоний

Надо покориться.

Цезарь

Приятней покорять. Ну ладно, пью.
Я б предпочел четыре дня поститься,
Чем столько разом выпить.

Энобарб (Антонию)

Государь!
Давай пирушку эту, как в Египте.
Закончим вакханалией.

Помпей

Давай.

Антоний

Тогда все за руки, и вкруговую,
Пока победоносное вино
Не погрузит нас в сладостную лету.

Энобарб

Все за руки, и музыка вовсю!
Я вас расставлю. Мальчик запевает.
Припев подхватывайте, как один.

Музыка. Энобарб ставит их в круг, соединив им руки.

Песня

Весь опухший ото сна
Красноглазый бог вина!
Огорченья отврати,
В кудри виноград вплети.
Ты в кругу, и дни бегом,
Ты в кругу, и свет кругом.

Цезарь

Достаточно. Помпей, спокойной ночи.
Антоний, нам пора, хороший мой.
Не полагается нам куролесить.
Смотри, как всех нас разрумянил хмель.
Сам Энобарб не устоял. Я тоже
Ни слова не вяжу. Нас не узнать.
Вино нас, как шутов, размалевало.
Да что уж там. Пора ведь знать и честь.
Пойдем, Антоний.

Помпей

Выпьем по последней
На берегу.

Антоний

Готов. Не откажусь.

Помпей

Ты захватил отцовский дом, Антоний.
Но мы друзья. Иди за мной. Сюда.
Спускайся в лодку.

Энобарб

Не свалитесь в воду.

Все, кроме Энобарба и Менаса, уходят.

Мне на берег не хочется.

Менас

Пойдем
В мою каюту. Трубы! Барабаны!
Никак, уснули? Надо показать
Богам, как мы начальство провожаем.
Зажаривайте! Жарьте, говорят!

Трубный туш с литаврами.

Энобарб

Ура! Эй, шапки вверх!

Менас

Идем, товарищ!

Уходят.

Акт третий

Сцена первая

Равнина в Сирии.

Триумфальным маршем проходит Вентидий с Силием и другими римскими военачальниками и легионерами.

Впереди несут тело убитого Пакора.

Вентидий

Стрелою в самое тебя попали,
О Парфия, метательница стрел!
Я избран мстить за гибель Марка Красса.[20]
Убитого царевича нести
Перед войсками. Видишь, жизнью сына
Ты заплатил за Красса, царь парфян.

Силий

Пока твой меч дымится вражьей кровью,
Гони парфян. Преследуй беглецов,
Куда бы ни укрылись. Твой начальник,
Антоний, наградит тебя венком
И въездом на победной колеснице.

Вентидий

Я сделал много, Силий. Через край
Усердствовать не должен подчиненный.
Теряться перед старшими в тени
Умней, чем выделяться выше меры.
Антоний, как и Цезарь брали верх
Руками близких больше, чем своими.
Предшественник мой, Соссий, потерял
Его приязнь своей чрезмерной славой.
В войне затмить начальство — значит стать
Начальником начальника. Солдатом
Владеет честолюбье. Иногда
Урон милей невыгодной победы.
Я мог легко бы удесятерить
Завоеванья, но боюсь обидеть
Антония и этим погубить
Плоды стараний.

Силий

Умница, Вентидий.
Ты нечто больше, чем рука да меч,
Как большинство солдат. Ты не напишешь
Антонию?

Вентидий

Смиренно донесу,
Как имени его волшебной силой
Мы в битве совершали чудеса.
Как от его знамен и легионов
Бежала в страхе конница парфян.

Силий

Где он сейчас?

Вентидий

Он думал быть в Афинах,
И мы должны его опередить,
Когда позволит наш обоз с добычей.
Снимайтесь в путь, товарищи. Вперед!

Уходят.

Сцена вторая

Рим. Передняя в доме Цезаря.

Входят навстречу друг другу Агриппа и Энобарб.

Агриппа

Ну что, расстались братья?

Энобарб

Сбыли с рук
Помпея. Он уехал. Наши трое
Подписывают мирный договор.
Октавия расстроена отъездом,
И Цезарь опечален. А Лепид
Со времени попойки у Помпея
В расстройстве чувств.

Агриппа

Достойнейший Лепид!

Энобарб

Великолепный! Как самозабвенно
Он любит Цезаря!

Агриппа

Как горячо
К Антонию привязан!

Энобарб

«Цезарь? Цезарь —
Юпитер над людьми».

Агриппа

«Антоний? О!
Антоний над Юпитером Юпитер!»

Энобарб

«Вы говорите, «Цезарь»? — Равных нет».

Агриппа

«Антоний», говорите? Это феникс».

Энобарб

«Скажите — «Цезарь», вот и похвала».

Агриппа

Он пылкий почитатель их обоих.

Энобарб

В особенности Цезаря. Хоть он
Боготворит Антония, — и числа,
Слова, сердца, умы и языки
Бессильны дать об этом представленье, —
Но если речь о Цезаре, тогда
Ни слова: на колени, на колени!

Агриппа

Он чтит обоих.

Энобарб

Он навозный жук,
А оба прочие — его надкрылья.

Труба за сценой.

Играют сбор, Агриппа. Будь здоров.

Агриппа

Прощай, желаю счастья, храбрый воин.

Входят Цезарь, Антоний, Лепид и Октавия.

Антоний

Не провожай нас.

Цезарь

Ты увозишь часть
Моей души и, как зеницу ока,
Храни ее. Ты ж оправдай, сестра,
В супружестве мой наилучший отзыв.
Смотри, Антоний, и не преврати
Сокровище, которое нам служит
Звеном объединения, в таран
Для нашего разрыва! Будем оба
Заступниками ей, а то зачем
Нам было прибегать к такому средству?

Антоний

Твой страх обиден мне.

Цезарь

Я все сказал.

Антоний

Ты не отыщешь, как ни недоверчив,
Малейшего предлога, чтоб о ней
Тревожиться. Прощай. Да будут боги
Всегда с тобою и да привлекут
К твоим делам расположенье римлян.
Мы трогаемся.

Цезарь

Добрый путь, сестра.
Пусть вам благоприятствуют стихии.
Прощай! Прощай!

Октавия

Мой благородный брат!

Антоний

У ней весна любви, и эти слезы,
Как дождь в апреле.

Октавия

Братец, присмотри
За домом мужа, и…

Цезарь

Что ж не кончаешь,
Октавия?

Октавия

Я на ухо скажу.

Антоний

Язык у ней не слушается сердца.
А сердце не владеет языком,
И вся она как белый лебедь в бурю.

Энобарб (Агриппе)

Что, Цезарь плачет?

Агриппа (Энобарбу)

Нет, он хмурит лоб.

Энобарб (Агриппе)

Как хорошо, что он не конь. Такая
Отметина испортила бы масть.

Агриппа (Энобарбу)

А как рыдал над Цезарем Антоний?
Как он о Бруте слезы проливал,
Когда он труп его нашел в Филиппах?

Энобарб (Агриппе)

В тот год он сильно насморком страдал
И слезы лил над всякою удачей.
Не верь ему, хотя б я сам ревел.

Цезарь

Нет, милая Октавия, не бойся.
Мы будем в переписке. Нас ничто
Не сможет разлучить.

Антоний

Пора прощаться.
Давай душить друг друга. Будь здоров.
Вот я сжимаю руки, разжимаю
И отдаю тебя богам.

Цезарь

Прощай.
Будь счастлив!

Лепид

Пусть несметным сонмом звезды
Вам озаряют путь.

Цезарь

Прощай!

(Целует Октавию.)

Антоний

Прощай!

Трубы. Все уходят.

Сцена третья

Александрия. Дворец Клеопатры.

Входят Клеопатра, Хармиана, Ира и Алексас.

Клеопатра

Где вестник?

Алексас

Не решается войти.

Клеопатра

Вот глупости!

Входит гонец.

Поди сюда.

Алексас

Царица,
Когда ты в гневе, на тебя взглянуть
Боится даже Ирод Иудейский.

Клеопатра

Да, попадись мне этот Ирод твой!
Но кто мне голову его достанет?
Антония-то нет. Поди сюда.

Гонец

Владычица моя…

Клеопатра

Ну что, ты видел
Октавию?

Гонец

Владычица, видал.

Клеопатра

Где?

Гонец

В Риме. Я к ней близко присмотрелся.
Она прошла передо мной промеж
Антония и брата.

Клеопатра

Ростом будет
С меня она?

Гонец

Нет, ниже, госпожа.

Клеопатра

А речь какая? Голоса не слышал?
Пронзительный?

Гонец

Нет, госпожа, глухой.

Клеопатра

Ну, долго он любить ее не сможет.

Хармиана

Любить ее? Любить ее нельзя.

Клеопатра

И правда. Карлица. Косноязычна.
А шаг у ней какой? Он величав?
Имеешь ты понятье о величье?

Гонец

Она едва плетется. Не поймешь,
Стоит она иль ходит. Это — тело
Без жизни, изваянье без души.

Клеопатра

И ты не врешь?

Гонец

Мой острый глаз порукой.

Хармиана

Во всем Египте зорче нет людей.

Клеопатра

Он человек бывалый. Это видно.
В ней ничего особенного нет.
Он здраво рассуждает.

Хармиана

Чрезвычайно.

Клеопатра

Скажи, а сколько может быть ей лет?

Гонец

Она была пред тем вдовой.

Клеопатра

Вдовою!
А, Хармиана!

Гонец

Думается, ей
Лет тридцать.

Клеопатра

Вспомни, кругло или длинно
У ней лицо?

Гонец

Октавия кругла
До безобразья.

Клеопатра

Эти круглолички
Обыкновенно дуры. Цвет волос
Какой у ней, не помнишь?

Гонец

Темно-русый.
И до уродливости низкий лоб.

Клеопатра

Вот деньги для тебя. Не обижайся
На старое. Я вновь тебя пошлю.
Ты подошел для этих поручений.
Готовься в путь. Я письма дам тебе.

Гонец уходит.

Хармиана

Хороший малый.

Клеопатра

Да. Я понапрасну
Так распекла беднягу в прошлый раз.
Что ж, по его словам, особа эта —
Ничтожество.

Хармиана

Полнейшее ничто.

Клеопатра

Он, видно, смыслит кое-что в величье.

Хармиана

Еще бы! Он на службе у тебя.

Клеопатра

Я вещь одну спросить его хотела.
Успеется. Ты с ним ко мне придешь
За письмами. Дела еще, быть может,
Поправятся.

Хармиана

Ручаюсь госпожа.

Сцена четвертая

Афины. Комната в доме Антония.

Входят Антоний и Октавия.

Антоний

Нет, нет, Октавия, не только это.
Такую бы оплошность я простил,
Такую, как и тысячи подобных.
Но он затеял новую войну
С Помпеем. Он составил завещанье,
Читал его народу и почти
Обходит, говорят, меня молчаньем.
Упоминает из моих заслуг
Лишь те, которые он скрыть не в силах
И вовсе не касается других
Или едва о них сквозь зубы цедит.

Октавия

Не верь всему, мой друг, или хотя
Не принимай всего так близко к сердцу.
Ведь если вы уступите вражде,
Я попаду меж двух огней. Подумай,
Как буду я тогда молить богов?
Ведь небо насмеется надо мною,
Когда за ниспосланием побед
Для мужа, я их попрошу для брата,
А первое не вяжется с вторым,
И эти крайности непримиримы.

Антоний

Октавия, держись той стороны,
Где больше дорожат твоей любовью.
Лишаясь чести, я теряю все,
И лучше б ты меня не знала вовсе,
Чем опозоренным. Однако будь
Посредницей, как предлагаешь. Съезди,
Попробуй помирить нас. Я начну
Готовиться к войне, позор которой
Падет лишь на него. Сбирайся в путь.
Я уступаю твоему желанью.

Октавия

Благодарю, супруг мой. Да придаст
Юпитер силы мне и да поможет
Быть вашей примирительницей. Рознь
Меж вами расколола б мир на части
И трупами забила бы провал.

Антоний

Расследуй беспристрастно, кто зачинщик,
И на того всецело и пеняй.
Едва ли так равны у нас ошибки,
Чтоб не было различий в правоте.
Готовься в путь. Займись подбором свиты
И денег на издержки не жалей.

Уходят.

Сцена пятая

Там же. Другая комната.

Встречаются Энобарб и Эрос.

Энобарб

Ну как, друг Эрос?

Эрос

Странные новости.

Энобарб

А именно?

Эрос

Цезарь и Лепид вели опять войну с Помпеем.

Энобарб

Старо. Что дальше?

Эрос. Цезарь воспользовался Лепидом против Помпея, а теперь отрицает его помощь. Не допустил его к участию в триумфе. Мало того: объявил преступленьем его старую переписку с Помпеем и на этом основании арестовал. Итак, бедная треть вселенной под замком, пока смерть не освободит ее.

Энобарб

Теперь весь мир как две собачьих пасти.
Чем только ни корми их, все равно
Одна сожрет другую. Где Антоний?

Эрос

В саду. Шагает, в бешенстве рыча:
«Дурак Лепид», — ногой швыряет сучья
С дорожек и клянется умертвить
Начальника, убившего Помпея.

Энобарб

Наш флот готов.

Эрос

Итак, у нас война
С Италией и Цезарем. Однако
Я заболтался. Командир просил
Тебя к себе, а я за новостями
Чуть не забыл.

Энобарб

Наверно, пустяки.
Но все равно. Идем.

Эрос

Идем за мною.

Уходят.

Сцена шестая

Рим. Дом Цезаря.

Входят Цезарь, Агриппа и Меценат.

Цезарь

Он откровенно презирает Рим
И вот что учинил в Александрии:
Соорудил серебряный помост
На площади. На золотых престолах
Сел с Клеопатрой сам и рассадил
Кружком перед собой Цезариона[21],
Которого они там выдают
За сына моего отца, и рядом
Весь выводок своих преступных нег.
Ей передал правление Египтом
И дал неограниченную власть
Над Сириею, Лидией и Кипром.

Меценат

Во всеуслышанье?

Цезарь

Ну да, при всех,
На площади для конских состязаний.
Из сыновей он одного нарек[22]
Царем царей армян и властелином
Мидийцев и парфян. Другому дал
Киликию и царство финикийцев.
Она была облечена в покров
Изиды, в каковом перед народом
Не в первый раз являлась, говорят.

Меценат

Пусть это знает населенье Рима.

Агриппа

Оно в обиде на него за спесь
И от него тем больше отвернется.

Цезарь

Народу огласили длинный иск
Антония.

Агриппа

Кому же он предъявлен?

Цезарь

Он обвиняет Цезаря. Зачем,
Сицилию отнявши у Помпея,
Не отдали часть острова ему.
Зачем ему галер не возвратили,
Одолженных на время. Почему
Лепида низложили и забрали
Его доходы.

Агриппа

Надо отвечать.

Цезарь

Уже отвечено. Гонец в дороге.
Я отвечаю, что Лепид ронял
Своей жестокостью значенье власти,
За что и был смещен. Я говорю,
Что я готов делить завоеванья,
Но пусть и он мне выделит куски
В Армении и остальных владеньях.

Меценат

Он не пойдет на это никогда.

Цезарь

Так и на нас тогда пусть не пеняет.

Входит Октавия со свитой.

Октавия

Хвала и слава, Цезарь! Здравствуй, брат!

Цезарь

Ты брошена! Вот до чего я дожил!

Октавия

Так звать меня пока причины нет.

Цезарь

Зачем же ты являешься украдкой?
Ты входишь не как Цезаря сестра.
Перед женой Антония должны бы
Шагать войска, и ржанье лошадей
Служить предвестием ее прибытья.
Деревья по дороге бы должны
Зеваками покрыться, нетерпенье
Достигнуть высшей степени, и пыль
От поезда ее подняться к небу.
Ты ж въехала как поселянка в Рим
И помешала внешним проявленьям
Любви к тебе, а загнанная внутрь,
Она без дела часто иссякает.
От встречи к встрече мы б тебя везли
Сквозь гул приветствий по морю и суше.

Октавия

Великодушный брат, такой приезд
Не вынужден никем, а доброволен.
Супруг мой Марк Антоний сообщил
Мне слухи о твоих вооруженьях.
Я стала у него проситься в Рим.

Цезарь

Куда тебя пустил он тем охотней,
Что без тебя распутничать ловчей?

Октавия

Брат, ты не прав.

Цезарь

Мне все о нем известно.
Над ним есть глаз. Мне про его дела
Доносит ветер. Где теперь он, кстати?

Октавия

В Афинах.

Цезарь

Нет, несчастная сестра,
Его к себе сманила Клеопатра.
Он отдал власть развратнице. Они
Царей вербуют на войну со мною.
Примкнул каппадокийский Архелай
И Бокх, ливийский царь. В союзе с ними
Царь пафлагонский Филадельф и царь
Фракийский Адаллас и Малх арабский.
За них царь Понта, Ирод, Митридат,
Аминта, Полемон, цари мидийский
И ликаонский, уж не говоря
О целом множестве второстепенных.

Октавия

О, горе мне! Душа раздвоена
Меж двух враждующих друзей.

Цезарь

Однако
С приездом! Я откладывал разрыв,
Как ты просила в письмах, но увидел,
Как грубо ты обманута и как
Опасно промедленье. Успокойся,
Не предавайся горести о том,
Что жизнь тебе на плечи возложила
Такие неизбежности. Без слез
Всецело вверься предопределенью.
Добро пожаловать. Приезд сестры —
Для нас большая радость. Униженье
Твое безмерно. Сами небеса
Избрали нас твоим орудьем мщенья
И каждого, кому ты дорога.
Итак, добро пожаловать.

Агриппа

С приездом,
Октавия.

Меценат

С приездом, госпожа.
К тебе все римляне питают жалость.
Один Антоний оттолкнул тебя
И все свое могущество доверил
Наложнице, которая шумит
И вздорит с нами.

Октавия

Значит, это правда?

Цезарь

Увы, вполне! Еще раз в добрый час.
Живи у нас и запасись терпеньем.

Уходят.

Сцена седьмая

Близ Акциума[23]. Лагерь Антония.

Входят Клеопатра и Энобарб.

Клеопатра

Я не спущу тебе, не сомневайся.

Энобарб

Чего не спустишь? Ну? Чего, чего?

Клеопатра

Ты говоришь, что мне не место в войске,
И это стыд.

Энобарб

А что, не стыд, не стыд?

Клеопатра

Египет ваш союзник. Отчего же
Не быть и мне при армии?

Энобарб (в сторону)

Я б мог
Тебе ответить. Если б в конном войске
Смешали мы кобыл и жеребцов,
Прошла бы в жеребцах нужда. Кобылы
С людьми бы на себе их унесли.

Клеопатра

Что ты бормочешь?

Энобарб

При тебе Антоний
Становится рассеян. На тебя
Уходят силы, время и вниманье,
В которых он нуждается. Его
Уже и так считают вертопрахом
И безрассудным. В Риме говорят,
Что евнух Фо́тин и твои служанки
Диктуют план кампании.

Клеопатра

Пускай
Отсохнут языки зловредных римлян.
Раз мой народ участвует в войне,
Я выступаю на правах мужчины
Как государыня. Не возражай.
Не переубедишь.

Энобарб

Не собираюсь.
А вот и повелитель.

Входят Антоний и Канидий.

Антоний

Чудеса!
Не странно ли, как он успел, Канидий,
Покинувши Брундизий и Тарент,[24]
Пройти так быстро Ионийским морем
И взять Торину? Слышала, мой друг?

Клеопатра

Поспешности дивится лишь ленивый.

Антоний

Отбрито не по-женски, и упрек
Заслуженный. Канидий, мы сразимся
С ним на море.

Клеопатра

Конечно. Где ж еще?

Канидий

Как, на море?

Антоний

Он шлет нам вызов с моря.

Энобарб

Что ж из того? Ты разве никогда
Не вызывал его?

Канидий

Ну да. В Фарсалах,
На поединок. В памятной войне
Помпея с Цезарем. Но он без выгод
Не бьется. Так же поступи и ты.

Энобарб

Твои суда с негодною командой:
Погонщики, жнецы и всякий сброд
Зачислены в матросы. А во флоте
У Цезаря испытанный народ,
Сражавшийся с Помпеем. Их галеры
Быстрей твоих. Позора в этом нет,
Что ты ему взамен морского боя
Дашь сухопутный.

Антоний

Нет, морской, морской.

Энобарб

На суше у тебя большая слава.
Цени ее. А посадив часть войск
На корабли, ты лишь разрознишь силы,
Уменья своего не пустишь в ход
И с верного пути к успеху вступишь
На шаткую, превратную стезю.

Антоний

Я на море сражусь.

Клеопатра

Мои галеры,
Все шестьдесят, как на подбор, сильней,
Чем Цезаревы.

Антоний

Мы сожжем излишек,
Остатком же, усилив экипаж,
Отбросим их от мыса. Если в море
Не будет счастья, суша про запас.

Входит гонец.

Что ты принес?

Гонец

Слух подтвердился: Цезарь
Вошел в Торину.

Антоний

Сам? Не может быть!
Вступленью войск и то дивлюсь. — Канидий,
Ты отвечаешь мне на берегу
За девятнадцать легионов пеших
И за двенадцать тысяч конных. Ну,
Пора нам на корабль, моя Фетида[25].

Входит легионер.

Что, молодчага?

Легионер

Славный государь,
Не бейся на море. Не доверяйся
Подгнившим доскам. Разве ты забыл
Мой меч и эти раны? Финикийцам
С египтянами лучше предоставь
Барахтаться в воде, а наше дело
Бить врукопашную, нога к ноге
На твердом месте.

Антоний

Хорошо. Идемте.

Антоний, Клеопатра и Энобарб уходят.

Легионер

Клянусь Гераклом, кажется, я прав.

Канидий

Ты прав, солдат, да не своей охотой
Мудрит Антоний. Нашего вождя
На помочах чужие руки водят.
Мы все тут слуги женские.

Легионер

Скажи,
Ты предводитель сухопутной силы?

Канидий

Да. В море Марк Октавий, Марк Юстей,
Публикола и Целий, я ж на суше.
Но Цезаревых маршей быстрота
Непредставима!

Легионер

Он до выступленья
Отрядами передвигал войска
И обманул разведку.

Канидий

Кто в их войске
Главнокомандующий?

Легионер

Некто Тавр.

Канидий

Ах, вот кто? Знаю, знаю.

Входит гонец.

Гонец

Повелитель
Зовет к себе Канидия.

Канидий

Опять,
Наверно, что-то. Каждая минута
Чревата новостями.

Уходят.

Сцена восьмая

Равнина близ Акциума.

Входят Цезарь и Тавр во главе войска.

Цезарь

Тавр!

Тавр

Государь?

Цезарь

Спокойно стой на суше.
Сраженья не завязывай, пока
Мы на море не кончим. Повинуйся
Изложенному в свитке. Все, что ждет
Нас впереди, решится в этой битве.

Уходят.

Сцена девятая

Другая часть равнины.

Входят Антоний и Энобарб.

Антоний

Ставь конных за холмом, лицом к лицу
С войсками Цезаря. Оттуда видно
Эскадру. По движенью кораблей
Сообразуй усилья.

Уходят.

Сцена десятая

Другая часть равнины.

Проходят в одну сторону Канидий во главе своей армии, в другую — Тавр во главе своей. По их уходе слышен шум морского сраженья. Сигналы тревоги. Входит Энобарб.

Энобарб

Конец, конец, конец! Нельзя смотреть!
«Антониада», флагманское судно
Египта — наутек, и вслед за ним
Все шестьдесят! Я со стыда ослепну.

Входит Скар.

Скар

О боги и богини и весь сонм
Небесных сил!

Энобарб

Чего ты рвешь и мечешь?

Скар

Мы сдуру просадили полземли.
Мы царства и края процеловали.

Энобарб

Как бой идет?

Скар

Как сущая чума.
Для нас сраженье — это просто бойня.
О чтоб тебя, египетская мразь,
Заводская кобыла! В гуще боя,
Когда возможности, как близнецы,
Сравнялись с отклоненьем в нашу пользу,
Ее какой-то овод укусил!
Раздула парус и — во все лопатки,
Задравши хвост, кобыла!

Энобарб

Я видал.
Сил не было смотреть, такая мука.

Скар

А стоило поднять ей паруса,
Про все забывши, кроме Клеопатры,
Антоний бросил нерешенный бой
И кинулся, как селезень за уткой.
Я равного позора не видал.
Искусство, опыт, имя — всё насмарку.

Энобарб

Беда, беда!

Входит Канидий.

Канидий

Надеждам нашим на море конец.
Когда б наш полководец был, как прежде,
Самим собой, все шло бы хорошо.
Но он своим предательским примером
Толкнул нас к бегству.

Энобарб

Вот ты как запел?
Тогда шабаш. Счастливо оставаться.

Канидий

Они спаслись в Пелопоннес.

Скар

Туда
И я отправлюсь ждать конца событий.

Канидий

Я Цезарю отдам свои полки,
Как шесть царей уже мне показали.

Энобарб

А я пойду за раненой судьбой
Антония, хотя житейский разум
Советует обратное.

Уходят.

Сцена одиннадцатая

Александрия. Дворец Клеопатры.

Входит Антоний с приближенными.

Антоний

Вы слышите? Земля пристыжена
И более носить меня не хочет.
Я загостился тут и потерял
Дорогу в жизни. У меня есть судно,
Наполненное золотом. Друзья,
Примите в дар его и поделитесь.
Бегите к Цезарю.

Все

Бежать? О нет!

Антоний

Я сам бежал и научил трусливых
Давать стречка. Расстанемся, друзья.
Я поприще наметил, на котором
В вас нет нужды. Вы можете идти.
Груз в гавани. Он ваш. Я предавался
Тому, на что стыжусь теперь взглянуть.
В раздоре волосы мои. Седые
Винят каштановые в слепоте,
А те их упрекают в сумасбродстве!
Расстанемся, друзья. Я вас снабжу
Записками к знакомым. Эти письма
Введут вас всюду. Нечего тужить.
Без возражений! Пользуйтесь советом,
Подсказанным отчаяньем. Пора
Забыть того, кто сам себя оставил.
Ступайте в гавань. Я сейчас приду
Для передачи корабля и груза.
Теперь же удалитесь. Я прошу.
Повелевать я более не вправе
И прибегаю к просьбам. Я прошу
Уйти. Я сам приду сию минуту.

(Садится.)

Входит Клеопатра, поддерживаемая Хармианой и Ирой, и за ними Эрос.

Эрос

Нет, подойди к нему, утешь его.

Ира

Да, милая царица.

Хармиана

Да, конечно.

Клеопатра

Я сяду. О Юнона!

Антоний

Нет, нет, нет.

Эрос

Взгляни-ка, государь.

Антоний

Мне гадко, гадко.

Хармиана

Владычица!

Ира

Владычица моя!
Великая царица!

Эрос

Повелитель!

Антоний

Да, повелитель, да! Он, как плясун,
Держал без пользы меч в ножнах в Филиппах,
А я худого Кассия разил
И расправлялся с сумасшедшим Брутом.
Он лишь любил приказывать, а сам
К войне не прикасался. Что же ныне?
Но все равно.

Клеопатра

На помощь! Кто-нибудь!

Эрос

О государь, ты видишь, что с царицей?

Ира

Царица, подойди к нему, утешь
Хоть словом. Он позором уничтожен.

Клеопатра

Я встану. Поддержите.

Эрос

Государь,
Приподнимись. К тебе ведут царицу.
У ней поникла голова. Верни
Ее хоть словом ободренья к жизни.

Антоний

Себя я обесславил. Я бежал,
Как трус последний.

Эрос

Государь, — царица.

Антоний

Владычица Египта, до чего
Ты довела меня! Я должен прятать
Лицо от глаз твоих, а что в былом,
Пошло все прахом.

Клеопатра

О мой повелитель!
Прости моим пугливым парусам.
Я не предвидела, что это бегство
Смутит тебя.

Антоний

Ты знала хорошо,
Что сердцем у тебя я на буксире
И тронусь вслед. Ты знала, что тебе
Достаточно кивнуть, и ты заставишь
Меня забыть веления богов.

Клеопатра

Прости меня!

Антоний

И вот теперь мальчишке
Я должен просьбы скромные писать
И жалко в них хитрить и унижаться,
Я, человек, который перед тем
Играл полмиром, создавая судьбы
И их губя. Ты знала, как сильна
Ты надо мной и что мое оружье,
Ослабленное страстью, все — твое.

Клеопатра

Прости меня! Прости!

Антоний

Не надо плакать.
При виде слез твоих перестает
Тревожить остальное. Поцелуя
Достаточно в награду. Я послал
К нему учителя. Он не вернулся?
Ах, милая, от этих всех тревог
Свинец какой-то в теле. Я б охотно
Поел и выпил. Чем трудней судьба,
Тем с ней ожесточеннее борьба.

Уходят.

Сцена двенадцатая

Египет. Лагерь Цезаря.

Входят Цезарь, Долабелла, Тирей и другие.

Цезарь

Пускай войдет Антониев гонец.
Кто он такой?

Долабелла

Домашний их учитель.
Смотри, как он общипан. У него
В крыле нет лучших перьев. А давно ли
Гонял он с порученьями царей?

Входит Евфроний.

Цезарь

Стань ближе.

Евфроний

Невзирая на ничтожность,
Я послан от Антония к тебе.
Еще совсем недавно в примененье
К его потребностям я был так мал,
Как капелька росы в сравненье с морем.

Цезарь

Что он велел сказать?

Евфроний

Он признает
Тебя царем своей судьбы и просит
Позволить жить в Египте. Если ж нет,
Он молит, уменьшая притязанья,
О дозволенье скоротать свой век
В Афинах незаметным человеком.
Теперь о Клеопатре. И она
Склоняется перед твоим величьем
И просит из твоих державных рук
Короны Птоломея для потомства.

Цезарь

К ходатайству Антония я глух.
Царице ж обещаю я вниманье.
Пусть только из египетских границ
Изгонит опозоренного друга
Или казнит. Тогда я отнесусь
К ней с милостью. Вот мой ответ обоим.

Евфроний

Во всем будь счастлив.

Цезарь

Проводить посла
Чрез караулы.

Евфроний уходит.

Редкая возможность
Для красноречья твоего, Тирей.
Ступай, перемани к нам Клеопатру.
Что хочешь, обещай ей от меня
И сам сули ей золотые горы.
Нет стойких женщин даже в дни удач,
А в горе и весталка ненадежна.
Употреби всю хитрость, и за труд
Всего, что хочешь, требуй, — все получишь.

Тирей

Согласен, Цезарь.

Цезарь

Выясни у них,
Как держится Антоний и какие
Намеренья, по-твоему, таят
Его движенья.

Тирей

Постараюсь, Цезарь.

Уходит.

Сцена тринадцатая

Александрия. Дворец Клеопатры.

Входят Клеопатра, Энобарб, Хармиана и Ира.

Клеопатра

Ну, что теперь нам делать, Энобарб?

Энобарб

Размыслив, умереть.

Клеопатра

В несчастьях наших
Кто виноват, Антоний или я?

Энобарб

Один Антоний. Прихоть он поставил
Над разумом. Простителен твой страх:
Ужасен бой, где все грозит друг другу,
Но он, как ты, не вправе был бежать.
Любовный зуд не должен был изгладить
В нем воинского долга в миг, когда
Часть мира ополчилась на другую
И яблоком раздора был он сам.
Ведь пораженье было б меньшим срамом,
Чем это бегство на виду у всех
Судов эскадры.

Клеопатра

Умоляю, тише.

Входит Антоний с Евфронием.

Антоний

Он так ответил?

Евфроний

Да, мой государь.

Антоний

Царице обещаются уступки
С условьем выдать нас?

Евфроний

Так он сказал.

Антоний

Ну что же, так и надо передать ей.
Седеющую голову мою
Пошли мальчишке Цезарю. В награду
Он царствами наполнит твой подол.

Клеопатра

Вот эту голову твою, властитель?

Антоний (Евфронию)

Вернись к нему. Скажи ему, что он
В расцвете сил, а мы от молодежи
Хотим незаурядного. Казна,
И флот его, и армии могли бы
Быть собственностью труса. Этим всем
Могли бы управлять его вельможи,
Служа ребенку так же, как ему.
Пусть отвлечется он от преимуществ
И, молодой, со мною, пожилым,
Сойдется на мечах в единоборстве.
Я это напишу ему. Пойдем.

Антоний и Евфроний уходят.

Энобарб (в сторону)

Да, так и станет победитель Цезарь
Удачу испытаньям подвергать
В борьбе на гладиаторской арене!
Увы, способность наша рассуждать
Подвержена ударам обстоятельств.
Чтоб Цезарь в полноте своих судеб
С противником разбитым стал считаться!
О Цезарь, ты не только разгромил
Войска Антония, но и рассудок.

Входит служитель.

Служитель

От Цезаря гонец.

Клеопатра

Без дальних слов?
Смотрите, девушки, как нос воротят
От розы распустившейся все те,
Кто нюхали бутон, став на колени.
Впусти гонца.

Служитель уходит.

Энобарб (в сторону)

Меж совестью и мной
Все хуже отношенья. Невозможно
Хранить безумцу верность и не стать
Безумцем самому. Но кто способен
Служить всем сердцем павшим господам,
Тот преданностью этой побеждает
Завоевателя своих господ
И переходит в летопись потомства.

Входит Тирей.

Клеопатра

Решенье Цезаря?

Тирей

О нем позволь
Наедине.

Клеопатра

Здесь все друзья. Смелее.

Тирей

Но это ведь Антония друзья?

Энобарб

Антоний в них нуждается не меньше,
Чем Цезарь. Ладить или враждовать —
Решают полководцы. Наше дело
Повиноваться старшим.

Тирей

Хорошо.
Прославленная, слушай. Цезарь просит,
Чтоб ты не забывала средь невзгод,
Что Цезарь он.

Клеопатра

Вполне по-царски. Дальше.

Тирей

Он убежден, что ты не из любви
С Антонием, а под давленьем страха.

Клеопатра

О!

Тирей

И потому жалеет о пятне
На имени твоем. Оно невольно
И не заслужено тобой.

Клеопатра

Он бог.
Он знает: честь моя сопротивлялась
И сломлена.

Энобарб (в сторону)

Антония спрошу.
Какую течь ты дал, военачальник!
Пора спасаться нам с твоих бортов,
Когда столь близкие тебя бросают.

(Уходит.)

Тирей

Что мне прикажешь Цезарю сказать?
Он был бы просьбам рад, чтоб их исполнить.
Ему б хотелось, чтобы ты в нужде
На власть его оперлась, как на посох.
Однако главная его мечта
Услышать от меня, что ты рассталась
С Антонием, отдав себя под сень
Его, единого владыки мира.

Клеопатра

Как звать тебя?

Тирей

Меня зовут Тирей.

Клеопатра

Ну вот что, милый. Чрез твое посредство,
Скажи, прикладываюсь я к руке
Завоевателя и повергаю
Покорно свой венец к его стопам.
Я выслушаю приговор Египту
Из уст его.

Тирей

Вот наилучший путь.
Когда нас осаждают неудачи,
Воистину тот будет мудрецом,
Кто будет рад тому, что достижимо.
Его ничто не сломит. Разреши
Поцеловать тебе смиренно руку.

Клеопатра

Теперешнего Цезаря отец,
Обдумывая новые походы,
Без счету прижимал ее к губам.

Антоний и Энобарб возвращаются.

Антоний

Любезности? Юпитер-громовержец!
Откуда взялся ты?

Тирей

Я от того,
Кто больше всех достоин послушанья.

Энобарб (в сторону)

Ну, выпорют тебя.

Антоний

Сюда! Ко мне!
Не слышат, черти! Что за негодяи?
Бывало, крикнешь, и кругом цари,
Как школьники, навстречу с угожденьем.
Лишь гул стоит. А ныне докричись!
Что вы, оглохли? Я еще Антоний.

Входит служитель.

Взять этого и высечь!

Энобарб (в сторону)

Задирать
Пред смертью льва опаснее, чем львенка.

Антоний

Луна и звезды! Высечь, говорю.
Что смотрите? Будь это даже двадцать
Из Цезаревых данников, не сметь
Притрагиваться к ручке этой, этой…
Ну как ее теперь, когда она
Не Клеопатра? — Сечь без разговоров,
Пока он рта плаксиво не скривит
И вслух не повинится.

Тирей

Марк Антоний…

Антоний

Тащите сечь. Сеченого назад.
Еще нам эта Цезарева кукла
Снесет ему посланье.

Служители с Тиреем уходят.

Ты была
Не первой свежести уже задолго
До нашего знакомства. Для того ль
Оставлено нетронутое ложе
Мной в Риме, для того ль я не завел
Детей от брака с лучшею из женщин,
Чтоб подлости безропотно сносить
Той, кто заигрывает с первым встречным?

Клеопатра

Мой повелитель…

Антоний

Ты была всегда
Бездельницей, когда же мы доходим
В пороках до предела, горе нам!
Нас боги ослепляют. Помрачают
Нам разум нашей мерзостью. Глядят,
Как мы обожествляем тупоумье
И превозносим нашу хромоту.

Клеопатра

Я не могу.

Антоний

Я взял тебя объедком
С тарелки Цезаря, и ты была
К тому еще надкушена Помпеем,
Не говоря о множестве часов,
Неведомых молве, когда ты вряд ли
Скучала. Я уверен, что на слух
Тебе знакомо слово воздержанье,
Но в жизни неизвестна эта вещь.

Клеопатра

За что, за что?

Антоний

Позволить проходимцу,
Привыкшему к подачкам, подходить
С развязностью к моей подруге в играх,
К твоей руке, священной, как печать
Монаршая и царская присяга!
Я б мог стада Басанского холма
Перереветь.[26] Я, точно зверь, затравлен.
Об этом невозможно толковать,
Отвешивая вежливо поклоны,
Как палачу спасибо говорить
За ловкие движенья.

Возвращаются служители с Тиреем.

Отхлестали?

Первый служитель

Пребольно, повелитель.

Антоний

Он кричал?
Просил прощенья?

Первый служитель

Он просил пощады.

Антоний

Пусть сетует отец твой, если жив,
Что ты не дочь. Ты розгами наказан
За службу Цезарю. Жалей о том.
Пускай тебя на будущее время
Бросает в дрожь от вида женских рук.
Ступай назад к своим. Пусть Цезарь знает,
Как приняли тебя. Скажи, что я
Не выношу его высокомерья.
Он только видит, кем я стал теперь,
А кем я был, нарочно забывает.
Он злит меня, а это легкий труд,
В особенности в данную минуту,
Когда мои созвездия зашли
И озаряют бездны преисподней.
А если он найдет мои слова
И то, как обошлись с тобой, обидным,
То мой вольноотпущенник Гиппарх
На службе у него, и ваша воля
Хлестать его, и вешать, и пытать,
Чтоб сосчитаться. Так ему и скажешь.
Теперь же марш отсюда.

Тирей уходит.

Клеопатра

Кончил ты?

Антоний

Моя луна земная закатилась.
Антонию конец.

Клеопатра

Я подожду.

Антоний

Чтоб Цезарю польстить, ты строишь глазки
Его рабу!

Клеопатра

Так плохо знать меня!

Антоний

Не сердце — камень!

Клеопатра

Если это правда,
Пусть станет в наказание оно
Отравленною градовою тучей.
Пусть первой градинкой убьет меня,
Второй — Цезариона. Постепенно
Пусть буря смоет память обо мне,
Моем потомстве и моем Египте.
Пускай непогребенные тела
Лежат в отравленной воде и мухи
В себе их похоронят.

Антоний

Не божись.
Я верю. Слушай. Цезарь осаждает
Александрию. Надо преградить
Ему пути. На суше мы держались
Все время крепко. Разобщенный флот
Сплочен и стал, как прежде, грозной силой.
Где ты скрывалось, мужество мое?
Я, может быть, вернусь еще, царица,
Обнять тебя и буду весь в крови.
Я и мой меч свое бессмертье купим
Живой ценой. Еще надежда есть.

Клеопатра

Вновь узнаю я своего героя!

Антоний

Теперь я буду драться за троих,
Кося без сожаленья. В дни удачи
Я пленников за шутку отпускал.
Теперь же всеми способами буду
Слать к праотцам. Но вот что. Проведем
Еще раз ночь в бывалом оживленье.
Военных приунывших соберем,
Наполним кубки вновь и дружным смехом
Звон полночи еще раз заглушим.

Клеопатра

Мой день рожденья нынче. Я решила
Не праздновать его, но так как ты
Антоний вновь, я снова Клеопатра.

Антоний

Мы победим, увидишь.

Клеопатра

Пригласить
Всех высших командиров к государю.

Антоний

Я вечером хочу держать им речь
И шрамы их вином играть заставлю.
Не унывай. Еще мы поживем.
В ближайшей схватке я своей работой
Влюблю в себя губительницу-смерть.

Все, кроме Энобарба, уходят.

Энобарб

Он с молнией померяется взглядом,
Так он кипит. Когда нас раздразнить,
Мы как бы страх теряем с перепугу.
Так голубь может заклевать орла.
Он поглупел, и это возвращает
Ему отвагу. Но беда уму
Стать жертвой и игрушкой безрассудства.
Тупая мысль, как притупленный меч.
Подумаю, как мне его оставить.

(Уходит.)

Акт четвертый

Сцена первая

Лагерь Цезаря под Александрией.

Читая письмо, входит Цезарь, за ним Агриппа и Меценат

В отдалении войско.

Цезарь

Зовет меня мальчишкой. Тон такой,
Как будто может выгнать из Египта.
Прибил гонца. Мне вызов шлет на бой.
Мне, Цезарю, вы слышите, — Антоний!
Пусть знает старый хлыщ, что я найду
Еще пути играть своею жизнью,
А глупый вызов мне его смешон.

Меценат

Когда такой опасный зверь бушует,
То, значит, ты загнал его вконец.
Воспользуйся скорей его смятеньем,
Чтоб он не мог передохнуть. В сердцах
Слабеет чувство самосохраненья.

Цезарь

Оповести командный наш состав:
Последнее сраженье наше — завтра.
В рядах у нас немало прежних слуг
Антония. С их помощью заманим
Его в засаду. Посмотри за всем
И угости солдат. Запасов хватит,
А войско заслужило. Жаль тебя,
Антоний бедный.

(Уходит.)

Сцена вторая

Александрия. Дворец Клеопатры.

Входят Антоний, Клеопатра, Энобарб, Хармиана, Ира, Алексас и другие.

Антоний

Со мной не бьется он?

Энобарб

Нет.

Антоний

Почему?

Энобарб

Он в двадцать раз счастливей и считает,
Что в двадцать раз сильней. Итак, ваш бой —
Неравный.

Антоний

Завтра, братец, мы сразимся
На море и на суше. Либо я
Живым останусь, либо честь омою
В крови для вечной жизни. Ну, а ты?

Энобарб

Я буду драться и орать: «Знай наших!»

Антоний

Отлично. Позови домашних слуг.
Пускай ни в чем не будет недостатка
На пире ночью.

Входят три или четыре служителя.

Руку дай свою.
Ты прослужил мне верою и правдой.
И ты. И ты. Спасибо за труды.
Цари прислуживали рядом с вами.

Клеопатра (Энобарбу)

Что это означает все?

Энобарб (Клеопатре)

Одна
Из непонятных выходок печали.

Антоний

И ты за мною преданно ходил.
О, если б поменяться нам местами,
И я бы вами стал, а вы бы мной,
Чтоб всем вам отплатить такой же службой!

Служители

Да не попустят боги!

Антоний

Ну так вот.
Еще мне послужите этот вечер.
Пусть не пустует кубок мой, как встарь,
Когда владыки покоренных княжеств
Толпой прислуживали мне, как вы.

Клеопатра (Энобарбу)

К чему он так?

Энобарб (Клеопатре)

Он хочет вызвать слезы
У приближенных.

Антоний

Послужите мне.
Быть может, это ночь последней службы,
И больше вы не встретите меня
Или увидите кровавой тенью
И завтра будете служить другим.
Ах, я гляжу на вас, как бы прощаясь!
Друзья мои, ведь я вас не гоню, —
Напротив, как признательный хозяин,
Я верен вам до гробовой доски.
Но два часа еще мне подарите
Сегодня ночью, больше не прошу,
И да хранят вас боги.

Энобарб

Что за польза
Расстраивать их? Видишь, все ревут,
И я, осел, не отстаю от прочих.
Зачем ты в женщин превращаешь нас?

Антоний

Ну, не ворчи. Я вовсе так не думал.
Да вырастет добро из ваших слез.
Вы плохо поняли меня, родные.
Ведь я хотел вам бодрости придать.
Хотел уговорить вас без раздумья
Залить огнями пира эту ночь.
Я возлагаю лучшие надежды
На завтрашнее утро, и пойду
Не к смерти с вами, а к победной жизни.
Пойдемте ужин открывать, друзья,
И думы горькие в вине утопим.

Уходят.

Сцена третья

Там же. Перед дворцом.

Входят двое часовых.

Первый часовой

Счастливо, брат. Что утро принесет!

Второй часовой

Один бы уж конец. Минуя город,
Ты ничего не слышал?

Первый часовой

Нет, а что?

Второй часовой

Да мало ли что в городе болтают.
Прощай. Счастливо.

Первый часовой

Хорошо. Прощай.

Входят еще двое часовых.

Второй часовой

Смотрите в оба.

Третий часовой

Ладно. До свиданья.
Сам не плошай, брат.

Становятся на свои посты.

Четвертый часовой

Наше место здесь.
Что скажет завтра флот, а я в пехоте
Уверен.

Третий часовой

Как же. Боевой народ,
Как на подбор.

Звуки гобоев под сценой.

Четвертый часовой

Послушай. Что за звуки?

Первый часовой

Послушайте. Послушайте.

Второй часовой

Слыхал?

Первый часовой

Да. Музыка вдали.

Третий часовой

Нет, под землею.

Четвертый часовой

Что это — добрый признак?

Третий часовой

Нет, дурной.

Первый часовой

Потише, говорю. Что это значит?

Второй часовой

Бог Геркулес, Антониев патрон,
Уходит от него.

Первый часовой

Пойдем узнаем,
Слыхали ли другие.

Второй часовой

Господа,
Что скажете?

Все вместе

Что скажете? Слыхали?

Первый часовой

Необъяснимо!

Третий часовой

Слышишь? Каково!

Первый часовой

Пойдем по звуку, сколько будет можно,
До лагерного вала.

Все

Чудеса!

Уходят.

Сцена четвертая

Там же. Комната во дворце.

Входят Антоний и Клеопатра, Хармиана и другие приближенные.

Антоний

Мой панцирь, Эрос.

Клеопатра

Ляг, поспи немного.

Антоний

Нет, дорогая. Эрос, панцирь мой!

Входит Эрос с доспехами.

Одень меня в железо. Если счастье
Изменит нам, я рассердил его
Веселостью.

Клеопатра

Где хлястик к этой пряжке?
Я помогу.

Антоний

Брось, брось. Ты у меня
Оруженосец сердца. Брось, не путай.

Клеопатра

Я помогу. Так правильно?

Антоний

Да, да.
Смотри, дела идут на лад, приятель.
Иди и сам вооружись.

Энобарб

Сейчас.

Клеопатра

Что, разве плохо застегнула?

Антоний

Чудно.
Божественно. Посмей кто расстегнуть,
Ему не поздоровится. Проворней.
Ты мямля, Эрос. Можешь взять пример
С царицы нашей. Вот оруженосец!
Ах, если бы могла ты посмотреть,
Как я дерусь, и смыслила бы в этом!
Вот царское, сказала б, ремесло!

Входит вооруженный легионер.

А, здравствуй, брат. Ты на военной службе
Давно, как видно. Для любимых дел
Встаем мы рано и за них беремся
С восторгом.

Легионер

Тысячи уж, государь,
Стоят и ждут тебя в железных латах
На взморье, несмотря на ранний час.

Крики и трубные звуки.

Входят военачальники и легионеры.

Военачальник

Прекрасный день. Да здравствует начальник!

Все

Да здравствует начальник!

Антоний

Молодцы!
Сегодня утро ярко спозаранку,
Как детство тех, кто в жизни прогремит.
Так, так. Давай. Теперь сюда. Спасибо.
Отлично. А теперь, мой друг, прощай.
Что ни случись со мной, живи, царица.
Вот поцелуй солдата. Нежных слов,
Как мирный житель, я не вправе тратить.
На этот раз прощаюсь второпях
Как человек из стали. Все, кто должен
Участвовать в сраженье, все за мной.
За мною все! Счастливо оставаться.

Антоний, Эрос, военачальники и легионеры уходят.

Хармиана

Не перейти ль нам в комнату твою?

Клеопатра

Да, перейдем. Он в воодушевленье.
Ах, если б этот спор он мог решить
Единоборством с Цезарем. Тогда бы
Другое дело. А теперь… Идем.

Уходят.

Сцена пятая

Александрия. Лагерь Антония. Трубы.

Входят Антоний и Эрос и встречаются с легионером.

Легионер

Во всем сегодня счастлив будь, Антоний.

Антоний

Ах, если б вид твоих рубцов в тот раз
Меня заставил выступить на суше!

Легионер

Тогда поныне были бы с тобой
Отпавшие цари и тот воитель,
Который нам сегодня изменил.

Антоний

Кто изменил сегодня?

Легионер

Самый близкий.
Пошли за Энобарбом, — не придет,
Или из Цезарева стана скажет:
«Не твой я больше».

Антоний

Что ты говоришь?

Легионер

Он с Цезарем.

Эрос

Тюки с его вещами
Остались здесь.

Антоний

Так он нас бросил?

Легионер

Да.

Антоний

Пошли ему его поклажу, Эрос.
Все без изъятья. Кладь сопроводи
Запискою, что я ему желаю
Причины в жизни больше не иметь
Менять господ. Я подпишу записку.
Увы, превратности моей судьбы
Испортили такого человека!
Распорядись. Подумай, — Энобарб!

Уходят.

Сцена шестая

Александрия. Лагерь Цезаря. Трубы.

Входят Цезарь, Агриппа, Энобарб и другие.

Цезарь

Вперед, Агриппа. Начинай сраженье.
Приказ мой — взять Антония живым.
Оповести войска.

Агриппа

Немедля, Цезарь.

Цезарь

Всеобщий мир недалеко. Когда
Нам нынче повезет, три части света
Покроет тень оливковых ветвей.

Входит гонец.

Гонец

Антоний в поле.

Цезарь

Надо, чтоб Агриппа
Поставил перебежчиков вперед.
Антоний первый свой удар обрушит
Сам на себя.

Все, кроме Энобарба, уходят.

Энобарб

Алексас изменил.
Его послал Антоний в Иудею.
Он Ирода подговорил отпасть.
В награду за его услуги Цезарь
Алексаса повесил. Нет числа
Изменникам. Среди других — Канидий,
Но им и тут не будут доверять.
Какую подлость сделал я! Как стыдно!
Мне счастья в жизни больше не видать,
Как тяжело мне!

Входит Цезарев легионер.

Легионер

Энобарб, Антоний
Прислал твои пожитки и письмо.
Посыльный с ящиками натолкнулся
На мой дозор. У твоего шатра
Он разгружает мулов.

Энобарб

Эти вещи
Дарю тебе.

Легионер

Не смейся, Энобарб.
Я не шучу. Ты лучше позаботься
Пройти с гонцом за вал. Я на часах,
А то бы сам отвел. Ваш повелитель
Бог щедрости, как прежде.

Энобарб

Я подлей
Всех подлецов на свете. О Антоний,
Родник великодушья, сколько б дал
Ты мне за верность долгу, если низость
Ты золотом осыпал. Это нож
Мне в сердце. Я умру от этой боли
Иль от чего-нибудь еще скорей.
И мне еще участвовать в сраженье
Против тебя, Антоний? Нет, пойду
Сыщу себе канаву погрязнее
И лягу издыхать. Одна лишь грязь
Под стать моим последним дням позорным.

(Уходит.)

Сцена седьмая

Поле битвы между обоими станами. Крики атакующих.

Барабаны и трубы.

Входит Агриппа и другие.

Агриппа

Назад. Мы слишком выдались вперед.
Пришлось налечь и Цезарю. Нам хуже,
Чем думали.

Уходят.

Крики атакующих. Входят Антоний и раненый Скар.

Скар

Мой храбрый государь!
Вот это значит биться! Если б сразу
Мы так взялись, то разогнали б их
С замотанными в тряпки головами.

Антоний

Ты весь в крови.

Скар

Тут был двойной рубец,
Как буква «те», а стало три пореза,
Как буква «эн».

Вдали сигнал к отступленью.

Антоний

Они трубят отбой.

Скар

Мы их загоним под столы и лавки.
На мне еще есть место для рубцов.

Входит Эрос.

Эрос

Они разбиты. Наше положенье
Равно победе.

Скар

Гнать их по пятам
И бить как зайцев. Это род охоты
На трусов.

Антоний

Я вознагражу тебя
За бодрость однократно, а за храбрость
В десятерном размере. Ну, пойдем.

Скар

Иду, хотя я ранен и хромаю.

Уходят.

Сцена восьмая

Под стенами Александрии. Шум сраженья.

Входят военным шагом Антоний и Скар с войсками.

Антоний

Мы их прогнали в лагерь. Кто-нибудь
Пусть сбегает с известием к царице.
А завтра пустим кровь до одного
Всем уцелевшим из врагов сегодня.
Благодарю вас. Каждый бился так,
Как будто дело шло о нем отдельно
И в каждом Гектор истинный сидел.
Войдите в город к женам и домашним:
Скажите им, что каждый совершил.
Вам будут кровь смывать слезами счастья
И раны поцелуями лечить.

(Скару.)

Дай руку мне.

Входит Клеопатра со свитой.

Позволь, твои деянья
Волшебнице я этой поручу.
Пусть наградит тебя ее спасибо.
Свет глаз моих, руками обними
Мою железом сдавленную шею.
Сквозь толщу лат пробейся к сердцу вся.
Ворвись и оседлай его биенья.

Клеопатра

О царь царей, о доблесть без границ!
Ты вырвался из вражеской ловушки!
Ты улыбаешься!

Антоний

Мой соловей!
Их уложили спать. Ты видишь, прелесть,
Хоть меж моих каштановых волос
Седые есть, смекалка есть под ними.
А силой молодых мы посрамим.
Позволь тебе богатыря представить.
Пусть подойдет к руке. Он дрался так,
Как будто некий бог в него вселился,
Который в озлобленье на людей
Их предавал слепому истребленью.

Клеопатра

Я золотые латы дам тебе
Из царского запаса.

Антоний

Если б даже
Они в рубинах были, как узор
На колеснице Феба, дар заслужен.
Дай руку мне. Торжественно войдем
В Александрию, и щиты поднимем,
Изрубленные, как тела у нас.
Когда б дворцовый зал вмещал все войско,
Мы сели бы за ужин всей семьей
И выпили за завтрашнюю битву
С ее опасностями. Трубачи,
Раскатом трубным оглушите город!
Бей в барабаны! Пусть земля и твердь
Сольют свой гул и громко рукоплещут
Вступленью войск.

Уходят.

Сцена девятая

Лагерь Цезаря.

Часовые на посту.

Первый часовой

В теченье часа, если нас не сменят,
Вернемся в караульню. Ночь светла,
А в два часа утра мы выступаем.

Второй часовой

Вчера нам не везло.

Входит Энобарб.

Энобарб

О ночь, будь мне
Свидетельницей!

Третий часовой

Это что за малый?

Второй часовой

Послушаем.

Энобарб

Свидетельницей будь,
Священная луна, когда потомство
Позор измены лихом помянет,
Как бедный Энобарб перед тобою
Раскаивался.

Первый часовой

Энобарб!

Третий часовой

Молчи.
Послушаем.

Энобарб

Владычица печали!
Дыханьем ночи отрави меня.
Избавь от бремени постылой жизни.
Кинь сердце на гранит моей вины.
Оно и так иссушено кручиной
И разлетится в прах. Антоний, ты,
Который в высоте своей безмерней
Паденья моего, прости меня!
А там пусть свет меня заносит в списки
Клятвопреступников и беглецов.
Антоний! О Антоний!

(Умирает.)

Второй часовой

Потолкуем
С ним малость.

Первый часовой

Нет. Пусть сам он говорит.
Послушаем, не извлечем ли пользы
Для Цезаря.

Третий часовой

Пускай. Но он уснул.

Первый часовой

Нет, это обморок. Спать не ложатся
С такой молитвой.

Второй часовой

Подойдем к нему.

Третий часовой

Проснись! Проснись! Откликнись!

Второй часовой

Ты нас слышишь?

Первый часовой

Смерть тронула его своей рукой.

Барабаны вдали.

Ты слышишь, спящих будят барабаном.
На караульню отнесем его.
Он знатный человек. Пора сменяться.

Третий часовой

Пойдемте. Он, быть может, отойдет.

Уносят тело.

Сцена десятая

Между обоими станами.

Входят Антоний и Скар во главе войска.

Антоний

Их главная забота нынче — флот.
Мы, видно, им не нравимся на суше.

Скар

И на́ море.

Антоний

На воздухе, в огне,
Где б ни было, нигде не дам им спуску.
Но к делу. Ставь пехоту на холмах
Вкруг города. Приказ по флоту отдан.
Он поднял якорь. Станем на горе,
Откуда видно море с кораблями
И их движенье.

Уходят.

Сцена одиннадцатая

Другое место на равнине.

Входит Цезарь с войском.

Цезарь

Без вызова с их стороны стоять
Не шевелясь. Он нас не атакует.
Цвет войска он послал на корабли.
Поищем на поле получше места.

Уходят.

Сцена двенадцатая

Холмы под Александрией.

Входят Антоний и Скар.

Антоний

Еще нет боя. Из-за той сосны
Я посмотрю, в чем дело, и немедля
Приду с ответом.

(Уходит.)

Скар

Ласточки в снастях
На яхте Клеопатры свили гнезда.
Гадальщики не знают, что сказать,
Глядят угрюмо и скрывают правду.
Антоний то храбрится, то хандрит,
Исполненный то страха, то надежды
При мысли об исчезнувшем былом.

Вдали шум как бы морского сражения.

Входит Антоний.

Антоний

Пропало все. Египтянка-злодейка
Сгубила нас. Мой флот сдался врагу.
На кораблях бросают кверху шапки,
Братаясь, как старинные друзья.
Блудница с трижды лживою изнанкой!
Так вот кто, — это ты нас продала
Счастливцу-новичку? Отныне сердце
В войне с одной тобой. Распорядись,
Чтоб войско распустили. Мне осталось
Разделаться с колдуньей — вот и все.
Распорядись, чтоб войско распустили.

Скар уходит.

О солнце, твоего восхода мне
Уж больше не видать. На этом месте
Расстанутся Антоний и судьба,
Тут и пожмут навек друг другу руки.
Вот он, итог. Все прихвостни мои,
Лизавшие мне пятки по-собачьи,
Пред Цезарем виляют. Он в цвету,
Сосна ж, которая была всех выше,
Без веток и гола. Какой обман!
Колдунья, взглядом ты передвигала
Мои войска на битву и домой.
Мне грудь твоя была венцом и целью,
А ты своей цыганскою игрой
Меня с сумой пустила. Эрос! Эрос!

Входит Клеопатра.

Прочь, наважденье! Сгинь!

Клеопатра

За что сердит
Мой повелитель на свою подругу?

Антоний

Исчезни, или я тебе воздам
За все сполна и Цезарю испорчу
Его победный въезд с тобою в Рим.
А я хочу, чтоб ты покрасовалась
Пред шумной чернью, чтобы как пятно
На всем отродье женщин ты тащилась
Пешком за колесницей, чтоб тебя
Показывали публике за деньги
На выставке диковин и чтоб там
Октавия впилась в тебя ногтями.

Клеопатра уходит.

Отлично поступила, что ушла.
Я за себя не отвечаю. Впрочем,
Смерть от моей разгневанной руки
Спасла б тебя от множества страшнейших.
Эй, Эрос! Что со мной? Я весь в огне.
На мне рубашка Несса.[27] О мой предок
Алкид, дай силу гневу моему,
Чтоб я, как ты, забросил человека
На лунный серп и палицей своей
Расправился с собою. Смерть колдунье!
Она меня мальчишке продала.
Я — жертва заговорщиков. За это
Она умрет. Эй, Эрос!

Сцена тринадцатая

Александрия. Дворец Клеопатры.

Входят Клеопатра, Хармиана, Ира и Мардиан.

Клеопатра

Девицы, помогите. Он безумней,
Чем Теламон[28], и более взбешен,
Чем Фессалийский[29] вепрь.

Хармиана

Запрись в гробнице.
Вели дать знать ему, что умерла.
Прощанье с жизнью легче расставанья
Со славою.

Клеопатра

В гробницу! Мардиан,
Поди скажи ему, что я с собою
Покончила и мой последний звук
«Антоний» был. Разжалобь, как сумеешь.
Запомни, как он примет эту смерть,
И мне расскажешь. А теперь в гробницу.

Уходят.

Сцена четырнадцатая

Там же. Другая комната.

Входят Антоний и Эрос.

Антоний

По-прежнему ль я, Эрос, пред тобой?

Эрос

Да, государь.

Антоний

Бывают испаренья
С фигурою дракона, или льва,
Или медведя, или замка с башней,
Или обрыва, или ледника
С зубцами, или голубого мыса
С деревьями, дрожащими вдали.
Они — цветы вечерней мглы. Их формы
Обманывают глаз. Ты их видал?

Эрос

Да, государь.

Антоний

То, что конем казалось,
Внезапно растворяется во мгле,
Сливаясь с нею, как вода с водою.

Эрос

Да, государь.

Антоний

Твой командир теперь
Такой же самый призрак, милый Эрос.
Я все еще Антоний, но с трудом
Удерживаю эту оболочку.
Я воевал ведь только для нее
И думал, что она, по крайней мере,
Хоть тут со мной, как я всегда был с ней
И шедшие за мною миллионы,
Которые утрачены сейчас.
Так думал я. Она же, милый Эрос,
Держала руку Цезаря. Она
Сбыла к его триумфу за бесценок
Меня с моею славой. Но не плачь.
Мы сами устраним себя из жизни.

Входит Мардиан.

Назад к своей проклятой госпоже!
По милости ее я без оружья.

Мардиан

Антоний, нет, владычица тебя
Любила и судьбу соединила
С тобой.

Антоний

Вон, евнух-негодяй! Она —
Предательница и умрет за это.

Мардиан

Долг смерти платят только раз, и он
Уже уплачен ей. Твое желанье
Исполнено. Последние слова
Царицы были: «Доблестный Антоний!
Антоний!» Восклицанье прервалось
На полпути меж сердцем и губами,
И с ним в груди царица умерла.

Антоний

Как, Клеопатра умерла?

Мардиан

Скончалась.

Антоний (Эросу)

Сними с меня доспехи. Кончен труд
Большого дня. Пора на отдых, Эрос.

(Мардиану.)

Благодари, что ты уходишь цел.
Тебе и это — щедрая награда.

Мардиан уходит.

Долой все это. Семеричный щит
Аякса[30] — не защита от крушенья.
Раздвиньтесь, ребра! Сердце, изнутри
Разрушь свой плен и вырвись из темницы!
Проворней, Эрос. Я отвоевал
И больше не солдат. Прощайте, латы!
Вы погнуты. Я с честью вас носил.
На время выйди, Эрос.

Эрос уходит.

Клеопатра!

Я догоню тебя и попрошу
В слезах прощенья. Так мне будет легче.
Отсрочка — пытка. Факел догорел.
Я лягу. Полно по углам шататься.
Отныне все усилья — лишний труд
И всякий шаг — топтание на месте.
Ну что ж, осталось приложить печать,
А то — конец, все ясно. Эрос! Эрос!
Иду, царица! — Эрос! — Там, в садах,
В толпе теней мы будем выделяться
Из всех других и отобьем друзей
У бедного Энея и Дидоны.
Эй, Эрос, Эрос! Воротись назад.

Эрос возвращается.

Что, государь, прикажешь мне?

Антоний

С тех пор,
Как Клеопатры нет, я прозябаю
Так недостойно, что стыжу богов.
Я мир кроил мечом и на зеленых
Плечах Нептуна строил города
Из кораблей, и вот мне не хватает
Отваги женщины. Я хуже той,
Которая своею смертью скажет:
«Я, Цезарь, справилась сама с собой».
Ты обещал мне, Эрос, если в жизни
Меня настигнет ужас или стыд,
Убить меня по первому желанью.
Ну вот, такая надобность пришла.
Пойми одно: ты не меня уложишь,
А Цезаря расстроишь торжество.
Ты побледнел? Бодрей, дружок.

Эрос

О боги!
Мне сделать то, что тучи вражьих стрел
Парфянских не могли?

Антоний

Ты б господина
Хотел увидеть в Риме из окна
С закрученными за спину руками,
С ярмом на шее, с краской на лице,
Средь пленников, в обозе, за квадригой
Смеющегося Цезаря?

Эрос

О нет!

Антоний

Вот видишь. Уберечься можно только
Смертельной раной. Размахнись мечом,
Которым ты принес так много пользы.

Эрос

Прости меня.

Антоний

Я волю дал тебе.
Ты клялся сослужить мне эту службу
По первой просьбе. Действуй же. А то
Все предыдущие твои услуги
Одна случайность. К делу. Где твой меч?

Эрос

Так отверни лицо свое в сиянье
Непреходящей славы.

Антоний (отворачиваясь от него)

Хорошо.

Эрос

Меч вынут.

Антоний

Вынуть мало. Бей наотмашь.
Ну что ж ты?

Эрос

Мой любимый государь,
Военачальник мой и император,
Пред тем как нанести удар, позволь
Сказать тебе прости.

Антоний

Я позволяю.
Уж ты сказал.

Эрос

Прощай, великий вождь.
Размахиваться?

Антоний

Да.

Эрос

Мне не придется
Оплакивать Антониеву смерть.

(Убивает себя.)

Антоний

Недосягаемое благородство!
Вот как мне надо было самому,
Не трогая тебя, распорядиться.
Ты и царица, Эрос, далеко
Меня опередили чувством долга.
Но я просватан смерти и спешу
К ней вслед за вами. Твой начальник, Эрос,
Кончает жизнь твоим учеником.
В приеме этом я твой подражатель.

(Падает на свой меч.)

Что это? Я еще живу? Живу?
Эй, стража! Приколите!

Входит Дерцет со стражею.

Первый часовой

Что за крики?

Антоний

Я оплошал. Пожалуйста, друзья,
Прикончите меня.

Второй часовой

Звезда скатилась.

Первый часовой

Великая пора пришла к концу.

Все

О, горе, горе нам!

Антоний

Добейте насмерть
Хоть из любви ко мне.

Первый часовой

Я не могу.

Второй часовой

Я тоже не могу.

Третий часовой

Никто не может.

Стража уходит.

Дерцет

Ты умер, и приверженцы твои
Должны бежать. Чтоб к Цезарю проникнуть,
Я меч Антония ему снесу.

(Завладевает мечом Антония.)

Входит Диомед.

Диомед

Где Марк Антоний?

Дерцет

Вот он.

Диомед

Он отходит?
Что ж ты не отвечаешь?

Дерцет уходит.

Антоний

Диомед,
Вынь меч и прекрати мои мученья.

Диомед

Я послан Клеопатрой, государь.

Антоний

Когда она тебя послала?

Диомед

Только
Сейчас.

Антоний

А где она?

Диомед

Укрылась в склеп.
Ей чуялось, что здесь случилось что-то.
Когда она узнала, что ее
Без доказательства подозревают
В сношеньях с Цезарем и что тебя
Не вразумить, она сказать велела,
Что умерла, но чтобы избежать
Дурных последствий, вскорости послала
Открыть тебе всю правду. Но, боюсь,
Я опоздал.

Антоний

Да, милый. Слишком поздно.
Мою охрану кликни, Диомед.

Диомед

Особая охрана государя!
Охрана, говорю я! Эй сюда!

Входят четыре или пять телохранителей Антония.

Антоний

Снесите, милые, меня к царице
И тем отдайте мне последний долг.

Первый телохранитель

О горе! Почему, военачальник,
Мы пережить тебя осуждены!

Все

Несчастный день!

Антоний

Друзья, судьба злорадна.
Не радуйте ее своей тоской,
А лучше накажите равнодушьем.
Приподнимите на руки меня.
Я вами предводил. Настало время
Теперь вам на себе меня таскать.
Спасибо, дорогие.

Антония уносят.

Сцена пятнадцатая

Там же. Гробница.

Наверху появляются Клеопатра, Хармиана и Ира.

Клеопатра

Я никуда отсюда, Хармиана,
Не выйду.

Хармиана

Успокойся.

Клеопатра

Никуда.
Теперь мне только ужасы желанны,
А не успокоенья. Я хочу
Нагореваться вволю, соразмерно
Огромности удара.

Внизу появляется Диомед.

Ты узнал?
Он умер?

Диомед

Он на волоске от смерти,
Но дышит. Стань у крайнего окна.
Его несут с той стороны к гробнице.

Внизу стража вносит Антония.

Клеопатра

Обугли, солнце, все, что под тобой!
Пусть станет мир неразличимо черен!
О мой Антоний! О Антоний мой!
Антоний мой! На помощь, Хармиана!
Друзья, на помощь! Ира, помоги!
Мы втащим вверх его.

Антоний

Не убивайся!
Не Цезарем Антоний побежден,
Но сам он над собою торжествует.

Клеопатра

Быть не могло иначе. Одному
Антонию Антоний был по силам.
Но боль моя не легче оттого.

Антоний

Моя египтянка, я умираю.
Я умираю, но еще пока
Я заговариваю смерти зубы,
Чтобы успеть тебе напечатлеть
Последний из несчетных поцелуев.

Клеопатра

К тебе сойти не смею, дорогой,
Прости, мой друг, спуститься не решаюсь.
Я в руки Цезаря боюсь попасть.
Пока на свете есть кинжалы, яды
И змеи, я собой не довершу
Великолепья Цезарева въезда.
Стыдливая Октавия глаза
Не будет мне колоть своим примером.
Я не спущусь, но сам ты будешь здесь.
Тащите, девушки. Беритесь снизу.
Теперь тащите.

Антоний

Только поскорей.
Я отхожу.

Клеопатра

Поднять тебя не шутка.
Какой ты грузный! Вероятно, скорбь
Былую силу превратила в тяжесть.
О, если б власть Юноны, я б тебя
Перенесла с Меркурием на крыльях
К столу Юпитера. А ну еще.
А ну еще. Всегда безумьем было
Желать недостижимого. А ну,
Еще чуть-чуть. Ну здравствуй, здравствуй, здравствуй!

Антония втаскивают наверх к Клеопатре.

Умри, где жил. Прижмись ко мне. Очнись.
О, если б целованье воскрешало,
Я б губы извела.

Все

Ужасный вид!

Антоний

Моя египтянка, я умираю.
Я умираю. Дай глоток вина.
Мне надобно сказать тебе два слова.

Клеопатра

Нет, говорить дай мне, и я судьбу
Сведу с ума беспечностью беседы.

Антоний

Защиты в будущем себе ищи
У Цезаря, царица.

Клеопатра

Это вряд ли
Соединимо.

Антоний

Клеопатра, верь
Из Цезаревых только Прокулею.

Клеопатра

Не Цезаревым слугам, а одним
Рукам своим и смелости доверюсь.

Антоний

Не думай про печальный оборот
И смерть мою, но возвращайся мыслью
К минувшим, более счастливым дням,
Когда, владея величайшей властью,
Я благородно пользовался ей,
Да и теперь кончаюсь не бесславно
И не прошу пощады, снявши шлем
Пред земляком, но римлянином гибну
От римских рук. Захватывает дух.
Я больше не могу.

Клеопатра

Мой драгоценный,
Как, ты умрешь? Тебе не жаль меня?
А мне остаться в этом скучном мире,
Который без тебя, как хлев свиной?
Смотрите, девушки, венец вселенной
Растаял и течет.

«Антоний и Клеопатра», акт четвертый

М. Пиков

Антоний умирает.

Мой государь!
Увял военный лавр. Копье солдата
Сломалось. Недоросли и щенки
В годах догнали старших. Исключенье
Ушло от нас, и больше под луной
Нет ничего достойного вниманья.

(Падает в обморок.)

Хармиана

Очнись, очнись, венчанная!

Ира

Ну вот.
Скончалась благодетельница наша.

Хармиана

Державная владычица!

Ира

Очнись!

Хармиана

Очнись! Очнись!

Ира

Державная царица
Египта!

Хармиана

Тише, Ира, не шуми.

Клеопатра

Простое горе, как у тысяч женщин,
Как слезы скотницы какой-нибудь.
Швырнуть богам бы скипетр со словами:
Завистники, покамест вы у нас
Не выкрали алмаза, нам на свете
Жилось не хуже вас. Всё ни к чему.
Терпенье — глупость, нетерпенье — мука.
Собакой взвоешь. Так велик ли грех,
Ворвавшись в тайное жилище смерти,
Самой предупредить ее приход?
Ах, девушки! Ну полно, полно, бросьте!
Ах, девушки, ах, девушки мои!
Угас наш свет, лампада догорела.
Солдаты, не годится унывать!
Сначала погребем его, а после,
Как должно, со свободною душой,
Без трепета, по-римски, горделиво
На зависть всем сумеем умереть.
Застыл покров огромнейшего духа.
Ах, девушки, вот мы и без друзей!
Спасенье наше, девушки, отныне
В готовности к немедленной кончине.

Уходят. Сверху уносят тело Антония.

Акт пятый

Сцена первая

Александрия. Лагерь Цезаря.

Входит Цезарь и его военный совет: Агриппа, Долабелла, Меценат, Галл, Прокулей и другие.

Цезарь

Пусть сдастся, Долабелла. Он в мешке.
Тянуть ему смешно и бесполезно.

Долабелла

Пойду скажу.

(Уходит.)

Входит Дерцет с мечом Антония.

Цезарь

Что у тебя в руках?
Кто ты, что входишь так бесцеремонно?

Дерцет

Меня зовут Дерцетом. Я из войск
Антония. Он больше всех достоин
Был лучшей службы и, пока был жив,
Был господином мне. С его врагами
Я дрался, жизни не щадя. Возьми
Меня на службу, если можно. Буду
Тебе слугой таким же. Если ж нет,
Вот жизнь моя.

Цезарь

Что значат эти речи?

Дерцет

Антоний умер, Цезарь, вот их смысл.

Цезарь

Обвал такого тела был бы громче.
Землетрясенье зашвырнуло б львов
На улицы, а горожан в пустыни.
Антониева смерть не что-нибудь, —
Полмира заключало это имя.

Дерцет

И все ж он умер, Цезарь, но конец
Нашел не от секиры правосудья,
Не нож наемного убийцы, нет, —
Рука, мечом вписавшая в скрижали
Деянья славы, в сердце обрела
Решимость уничтожить это сердце.
Вот меч его, торчавший в ране. Он
Весь обагрен его бесценной кровью.

Цезарь

Вы опечалены, мои друзья?
Клянусь, здесь есть над чем царям поплакать.

Агриппа

Как часто нам приходится жалеть
О том, чего мы сами добивались.

Меценат

Он уравнял хорошее с дурным.

Агриппа

Едва ль бывало ярче дарованье.
Но боги, чтобы сделать нас людьми,
Пороками нас наделяют. Цезарь
Волнуется.

Меценат

Я думаю! Пред ним
Вместительное зеркало, и в раме
Вся жизнь его.

Цезарь

Антоний, я довел
Тебя до этого? Но мы ведь режем
Болячки на себе. Один из нас
Был должен рухнуть на глазах другого.
Вдвоем на свете мы б не ужились.
И все ж кровавыми слезами сердца
Теперь я плачу, брат, советник, друг,
Помощник мой в великих начинаньях,
Товарищ в битвах, правая рука
И сердце, чьим огнем мое горело, —
О том, что наши судьбы разделил
Неумолимый рок. Я покажу вам, —

Входит египтянин.

А впрочем, после. Расспрошу сперва
Гонца, хотя с каким он порученьем,
Сейчас же видно по его лицу.
Откуда будешь ты?

Египтянин

Я родом бедный
Египтянин. Владычица моя,
Укрывшись в склепе (все, что ей осталось),
Заблаговременно желает знать,
Что ты назначил ей, чтоб быть готовой.

Цезарь

Пусть успокоится. Ей сообщат
На днях, каким почетом и довольством
Хотим обставить мы ее. Нельзя
Быть Цезарем и совершать жестокость.

Египтянин

Спасибо, Цезарь.

(Уходит.)

Цезарь

Слушай, Прокулей.
Скажи, что унижать ее не будут.
Добейся, чтоб она любой ценой
Пришла в себя, привыкла к положенью
И на себя не наложила рук.
Ведь пребыванье Клеопатры в Риме
Увековечит наше торжество.
Немедленно ступай и возвращайся.
Я знать хочу, что говорит она
И думает.

Прокулей

Я все исполню, Цезарь.

(Уходит.)

Цезарь

Иди с ним, Галл.

Галл уходит.

А Долабелла где?
Пусть тоже им поможет.

Все

Долабелла!

Цезарь

Оставьте. Вспомнил. Я его услал.
Он занят делом и сейчас вернется.
Пойдем ко мне в палатку. Я хочу
Вам показать, как, вопреки желанью,
Войну мне навязали и с каким
Терпеньем уступал я в переписке.
Пойдем. Взгляните.

Уходят.

Сцена вторая

Александрия. Гробница.

Входят Клеопатра, Хармиана и Ира.

Клеопатра

Моя тоска немного улеглась.
Быть Цезарем не столь большая важность.
Ведь он не бог судьбы, а раб судьбы,
Ее слуга. Величье только в шаге,
Которым прекращают все дела,
Приостанавливают перемены
И после спят и спят, забыв навек
Вкус соски, одинаково вскормившей
Царей и нищих.

К дверям гробницы подходят Прокулей и Галл со стражею.

Прокулей

Цезарь шлет привет
Египетской владычице и просит
Узнать, чего ты хочешь от него.

Клеопатра

Как ты зовешься?

Прокулей

Прокулей.

Клеопатра

Антоний
Мне называл тебя и говорил,
Чтоб я тебе доверилась. Однако,
С тех пор как безразличен мне обман,
Я не нуждаюсь в правде. Если ж Цезарь
Просительницей хочет увидать
Перед собой царицу, то напомню,
Что венценосцам совестно просить
Чего-нибудь, что было б меньше царства.
Пусть Цезарь сыну моему вернет
Египет. За возврат моих имуществ
Я перед ним колени преклоню.

Прокулей

Твой жребий отдан в царственные руки.
Без страха им доверься. Господин
Так полон милости, что изливает
Ее на всех, кому нужда. Позволь
Изобразить ему твою покорность,
И ты в нем победителя найдешь,
Который будет сам просить о праве
Служить тебе, не дожидаясь просьб.

Клеопатра

Скажи ему, что я беспрекословно
Передаю ему свои права.
Я каждый час учусь повиновенью
И жажду увидать его в лицо.

Прокулей

Я это передам, не беспокойся.
Я знаю, как несносно для него
Быть поводом для стольких огорчений.

Галл

Ты видишь, как легко ее схватить.

Прокулей с двумя легионерами влезает в окно гробницы по прислоненной лестнице и становится позади Клеопатры. Остальные легионеры отодвигают засовы и отворяют двери.

Стеречь, покамест не прибудет Цезарь.

(Уходит.)

Ира

Венчанная царица!

Хармиана

Ты в плену,
О Клеопатра!

Клеопатра

Ну проворней, руки!

(Вынимает кинжал.)

Прокулей (хватает и обезоруживает ее)

Стой, стой, царица, не увечь себя!
Тебя не предают, а выручают.

Клеопатра

Ты в смерти мне отказываешь, в том,
Чем мы собак спасаем от мучений?

Прокулей

Не убивай себя. Не клевещи
На Цезарево обращенье. Люди
Должны увидеть блеск его души,
А твой конец посеет кривотолки.

Клеопатра

О, где ты, смерть? Сюда, скорей сюда!
Ты губишь бедняков и малолетних,
А вот тебе царица!

Прокулей

Перестань.

Клеопатра

Я перестану есть и пить, и если
Нужда в словах, я перестану спать.
Но я разрушу этот бренный остов,
Что б Цезарь ни предпринимал. Рабой
Я при его дворе не буду. Глупой
Октавии учить себя не дам
Немым укором глаз. А вы решили,
Что я покорно стану у столба
На поруганье грубой римской черни?
Нет, лучше дома пруд какой-нибудь,
Иль голой в тину, мухам на съеденье.
Нет, лучше на одну из пирамид
Родной земли быть вздернутой в оковах.

Прокулей

Тебе причины Цезарь не давал
В грядущем рисовать такие страхи.

Входит Долабелла.

Долабелла

Как вы тут действовали, Прокулей,
Известно Цезарю. Он вызывает
Тебя к себе, а мне велел стеречь
Царицу.

Прокулей

Превосходно, Долабелла.
Будь с нею добр.

(Клеопатре.)

Я Цезарю скажу
Охотно все, что ты ни пожелаешь.

Клеопатра

Скажи, что я желаю умереть.

Прокулей с легионерами уходят.

Долабелла

Ты не слыхала обо мне царица?

Клеопатра

Не помню.

Долабелла

А должна была б слыхать.

Клеопатра

Что я слыхала или нет, неважно.
Ты сновидений женщин и детей
Не станешь слушать.

Долабелла

Я не понимаю.

Клеопатра

Мне снилось, был Антоний государь.
Еще один бы сон такой, чтоб снова
Такого человека увидать!

Долабелла

Позволь сказать…

Клеопатра

Его лицо сияло,
Как лик небес, и солнце и луна
Свершали оборот и освещали
Кружок земли, как маленькое «о».

Долабелла

Венчанная красавица…

Клеопатра

Ногами
Переступал он океан. Рукой
Он накрывал вселенную, как шлемом.
Казался голос музыкою сфер,
Когда он разговаривал с друзьями,
Когда ж земной окружности грозил,
Гремел, как гром. Он скупости не ведал,
Но, словно осень, рассыпал дары
И никогда не превращался в зиму.
Забавы не влекли его на дно,
Но выносили наверх, как дельфина.
Двором ему служил почти весь свет.
Как мелочью, сорил он островами
И царствами.

Долабелла

Владычица…

Клеопатра

Скажи.
Был или мыслим кто-нибудь на свете,
Как человек, который снился мне?

Долабелла

Нет, Клеопатра.

Клеопатра

Лжешь, и лжешь безбожно:
Он жил, он жил! Но жизнь его средь нас
Мелькнула без следа, как сновиденье.
Природе не хватает вещества,
Чтобы с мечтой соперничать. Однако,
Придумавши Антония, она
Воображенье перещеголяла.

Долабелла

Как весь твой путь, царица, велика
Твоя утрата. Сообразно горю
И держишь ты себя. Я не хочу
Преуспевать, так больно отдается
Печаль твоей души в моей душе.

Клеопатра

Благодарю. Как Цезарь полагает
Распорядиться мной?

Долабелла

Стыжусь сказать,
Но я б хотел, чтоб ты узнала это.

Клеопатра

Нет, все-таки.

Долабелла

Как он ни милосерд…

Клеопатра

Он хочет показать меня при въезде?

Долабелла

Да, государыня. Так решено.

Трубы в отдаленье.

Голоса за сценой

Дорогу Цезарю!

Входят Цезарь, Галл, Прокулей, Меценат, Селевк и свита.

Цезарь

Кто здесь царица?

Долабелла (Клеопатре)

Вот император.

Клеопатра становится на колени.

Цезарь

Встань, не падай ниц.
Встань, я прошу, владычица Египта.

Клеопатра

Так боги рассудили, государь,
Мой долг склониться пред тобой, властитель.

Цезарь

Отбрось предубежденья. Я готов
Случайностью считать твои проступки,
Хоть мысль о них обидна и сейчас.

Клеопатра

Единственный властитель мира, поздно
Оправдываться. Каюсь, я всегда
Страдала всеми слабостями пола.

Цезарь

Мы будем закрывать на них глаза,
А не копаться в прошлом, Клеопатра.
И если ты не будешь восставать,
Сама благословишь ты дружелюбье
Решений наших и свою судьбу.
Когда ж пойдешь на крайность, как Антоний,
И бросишь тень злодейства на меня,
То ты лишишь себя благодеяний
И на детей накличешь ту беду,
Которую бы я отвел. На этом
Позволь расстаться нам. Я удалюсь.

Клеопатра

Хотя на край земли. Твои владенья
Теперь — весь мир. Другое дело мы.
Нас, доказательства своей победы,
Расставь, где хочешь, как щиты вдоль стен.
Вот, Цезарь, здесь…

Цезарь

О нуждах Клеопатры
Сама сносись со мной.

Клеопатра

Вот, Цезарь, здесь
Обзор сокровищ, денег и посуды
В моем владенье. В опись внесено
Все до иголки. Где Селевк?

Селевк

Царица?

Клеопатра

Вот мой казнохранитель, государь.
Он подтвердит тебе под страхом смерти,
Что я не утаила ничего.
Не правда ли, Селевк?

Селевк

Под страхом смерти
Я лучше бы лишился языка,
Чем говорить неправду.

Клеопатра

Что ж я скрыла?

Селевк

Достаточно, чтоб список откупить.

Цезарь

Не приходи в смущенье, Клеопатра,
Твое благоразумье я хвалю.

Клеопатра

Как притягательно величье, Цезарь!
Мои теперь твои, а изменись
Судьба опять, твои моими б стали.
О, как меня выводит из себя
Неблагодарность этого Селевка!
Отродье рабье, верности в тебе,
Как в покупной любви! Ты на попятный?
Что ж, пяться, пяться. Я твои глаза,
Подлец, настигну, будь у них хоть крылья.
Собака, раб, бездушный негодяй!
Какая низость!

Цезарь

Погоди, царица.

Клеопатра

Нет, Цезарь, стыд какой! В тот миг, когда
Ты делаешь мне честь своим приходом,
Слуга мой множит горести мои
В твоем присутствии таким позором.
Пускай я скрыла несколько вещиц
На память людям. Пусть из безделушек,
Что поценнее, отложила в дар
Октавии за будущую помощь.
Меня ль, однако, обличать змее,
Которую сама я отогрела?
Все ниже, ниже, боги, я качусь,
И нет конца паденью.

(Селевку.)

Убирайся.
Еще есть искры в пепле мук моих.
Когда б ты был мужчина, а не евнух,
Ты б пожалел меня.

Цезарь

Ступай, Селевк.

Селевк уходит.

Клеопатра

Мы, венценосцы, терпим нареканья
За промахи других. Вот почему
Нас предают при нашем отреченье
Так безнаказанно.

Цезарь

Ни тех вещей,
Которые ты скрыла, Клеопатра,
Ни тех, что в списке, мы не поместим
В число добычи. Пользуйся, как знаешь,
Своим богатством. Цезарь, согласись,
Ведь не разносчик, чтобы торговаться
О купленном и проданном. Взгляни
На все светлей. Освободись от власти
Угрюмых мыслей. Помни, что с тобой
Поступят так, как ты сама укажешь.
Спокойно ешь и спи. Ты у друзей
И предоставь себя их попеченью.
Теперь прощай.

Клеопатра

Мой господин! Мой царь!

Цезарь

Не надо. Встань. Прощай.

Трубы. Цезарь со свитой уходит.

Клеопатра

Как он виляет,
Как он юлит, чтоб оплести меня!
Не тут-то было. Слушай, Хармиана.

(Шепчется с Хармианой.)

Ира

Кончай, царица. День наш миновал.
Смеркается.

Клеопатра

Скорее возвращайся.
Все сделано уже. Он подряжен.
Поторопи его.

Хармиана

Сейчас, царица.

Возвращается Долабелла.

Долабелла

Где Клеопатра?

Хармиана

Видишь, вот она.

Клеопатра

Что, Долабелла?

Долабелла

Для меня святыня
Твои веленья. Я пришел сказать:
День выезда назначен. Цезарь едет
Чрез Сирию. Тебя пошлют с детьми
Через три дня вперед. Построй на этом
Свои расчеты. Я исполнил все,
Что обещал тебе и ты просила.

Клеопатра

Я буду, Долабелла, пред тобой
Навек в долгу.

Долабелла

А я твоим слугою.
Прощай, моя царица. Мне в конвой
При Цезаре.

Клеопатра

Прощай и ты. Спасибо.

Долабелла уходит.

Как это, Ира, нравится тебе?
Теперь ты что! Игрушка из Египта,
Чтоб тешить Рим. Ремесленники, сброд
В засаленных передниках, с линейкой
И молотком, соорудят помост,
Чтоб нас виднее было. Нам придется
Дышать отрыжкою дурных харчей
И грязным потом.

Ира

Да избавят боги!

Клеопатра

Нет, это будет так наверняка.
Нас будут лапать, как публичных женщин,
Невежи-ликторы и бичевать
Паршивцы-рифмоплеты, а актеры
Изобразят александрийский пир.
Антоний будет выведен под мухой,
А желторотый рядовой пискун
Представит жизнь царицы Клеопатры
В игривых сценах.

Ира

Да предохранят
Нас всеблагие!

Клеопатра

Можешь мне поверить.

Ира

Я не увижу этого. На то
Глаза мои ногтям уступят в силе.

Клеопатра

Вот именно. Вот средство без труда
Расстроить их дурацкие расчеты.

Возвращается Хармиана.

Ну, Хармиана? Милые мои,
Теперь меня по-царски уберите.
Все лучшее наденьте. Это Кидн,
Я вновь плыву Антонию навстречу.
Вот, Ира, значит как. Мы не шутя
Кончаем счеты с жизнью, Хармиана.
Последний раз еще похлопочи,
А там гуляй хоть до скончанья века.
Пожалуйста, корону мне и жезл.

Ира уходит. Шум за сценой.

Что там за шум?

Входит часовой.

Часовой

Какой-то поселянин
С корзиной винных ягод. Пристает, —
Впусти его во что бы то ни стало.

Клеопатра

Впусти его.

Часовой уходит.

Как незатейлив вид
У помощи. Он мне принес свободу.
Все выяснено. Женского во мне
Нет больше ничего. Я вся как мрамор.
Теперь непостоянная луна
Не из моих планет.

Входят часовой и поселянин с корзиной.

Часовой

Вот поселянин.

Клеопатра

Ступай, оставь нас.

Часовой уходит.

Хорошенькая змейка при тебе,
Которая без боли убивает?

Поселянин. При мне, при мне. Только, мой совет, лучше ее не трогать. Кусается она, — не шутит. Которые умирали, редко или никогда не поправлялись.

Клеопатра. Помнишь ли ты кого-нибудь, кто умер бы от нее?

Поселянин. А как же, и мужчин и женщин. Да вот не дальше как вчера. Безусловно честная, завирающая женщина и тоже укушенная, рассказывает без утайки, как она померла и что чувствовала. Одним словом, полная и добросовестная точка зрения о змее. А там кто ее знает. Всему верить, — вполовину всегда будешь в дураках. Одно, можно сказать, не подлежит совершенно: змея она называется, змея и есть.

Клеопатра. Можешь идти. Прощай.

Поселянин. Пожелаю тебе от змеи всякой радости. (Ставит корзину на пол.)

Клеопатра. Прощай.

Поселянин. Берегись смотри. Змея тиха до поры, а нет-нет да и покажет себя.

Клеопатра. Да, да. Прощай.

Поселянин. Одно дело, понимаешь ты, змея в толковых руках, а то что хорошего в ней, в змее?

Клеопатра. Не беспокойся. Мы присмотрим.

Поселянин. Ничего ей не давай. Не стоит она корма.

Клеопатра. А меня она не съест?

Поселянин. Что ж ты думаешь, я такой дурак? Небось бабой сам черт подавился, а ты говоришь, она тебя съест. По-настоящему женщина есть пища богов, если только не подгадит дьявол. Наказанье богам с этими сукиными детьми, с чертями. Обязательно из каждого женского десятка пять перепортят.

Клеопатра. Хорошо. Теперь ступай. Прощай.

Поселянин. И правда, пора. Пожелаю тебе от змеи всякой радости. (Уходит.)

Возвращается Ира с мантией, короной и прочим.

Клеопатра

Подай мне мантию, надень венец.
Я вся объята жаждою бессмертья.
Ах, больше этих губ не освежит
Букет египетского винограда.
Скорей, скорее, Ира! Мне пора.
Я чувствую, меня зовет Антоний.
Он просыпается, чтоб похвалить
Меня за доблесть. Он смеется. Боги. —
Он говорит, — шлют Цезарю успех,
Чтобы отнять его потом в возмездье.
Иду к тебе, супруг мой. Зваться так
Дает мне право беззаветность шага.
Я воздух и огонь. Другое все
Я оставляю праху. Вы готовы?
Вот губ моих последнее тепло.
Пора прощаться, Ира, Хармиана.

(Целует их. Ира падает и умирает.)

Тебя свалил мой поцелуй? Ужель
В нем яд змеи? Твое прощанье с жизнью,
Как страстное свидание с концом,
Где мука перемешана с блаженством.
Но ты молчишь. Не стоит этот свет
Прощальных слез и проводов.

Хармиана

Излейся,
Седая туча, проливным дождем,
Чтоб можно было думать, — боги плачут.

Клеопатра

Я оказалась во втором ряду.
Ее увидит первою Антоний,
Успеет расспросить про все и даст
Тот поцелуй, которого я жажду,
Как неба.

(Обращаясь к змее, которую она прикладывает к груди.)

Ну, разбойница моя,
Разрежь своими острыми зубами
Тугой житейский узел. Разозлись
И действуй. Что же ты не свирепеешь?
Ах, дурочка, будь речь тебе дана,
Ты Цезаря ослом бы обозвала.

Хармиана

Звезда Востока!

Клеопатра

Тише. Не буди
Младенца на моей груди, который
Сосаньем мамку насмерть усыпит.

Хармиана

Разбейся, сердце, о, разбейся, сердце!

Клеопатра

Бальзам! Блаженство! Совершенный воздух!
Антоний!.. Я другую приложу.

(Прикладывает к руке другую змею.)

Что медлить мне…

(Умирает.)

Хармиана

…В постылом этом мире?
Да, да, прощай. Гордиться можешь, смерть,
Ты овладела лучшею из женщин.
Спуститесь, веки, занавески глаз,
В наш сумрак солнце больше не заглянет.
Корона сбилась набок. Укреплю
И соберусь в дорогу.

Вламывается охрана.

Первый часовой

Где царица?

Хармиана

Молчи, — разбудишь.

Первый часовой

Цезарь приказал…

Хармиана

Но опоздал приказом.

(Прикладывает к себе змею.)

Ну, проворней.
Я, змейка, еле чувствую тебя.

Первый часовой

Сюда! Измена! Здесь нечисто что-то.

Второй часовой

Пошли за Долабеллой. Он внизу.

Первый часовой

Скажи чистосердечно, Хармиана,
Годится ли с людьми так поступать?

Хармиана

Годится. И особенно царице
С такими венценосцами в роду.
Ах, ах, солдат!

(Умирает.)

Возвращается Долабелла.

Долабелла

Что здесь у вас?

Второй часовой

Три смерти.

Долабелла

Как в опасеньях, Цезарь, ты был прав!
Сейчас, войдя, ты встретишься с тем самым,
Что всею силой думал отвратить.

Голоса за сценой

С дороги! Цезарь! Цезарю дорогу!

Возвращается Цезарь со свитой.

Долабелла

Какой ты предсказатель, государь!
Чего ты опасался, совершилось.

Цезарь

Порыв решимости. Она прочла
Все наши мысли и пошла по-царски
Своим путем. Как умерли они?
На них нет крови.

Долабелла

Кто входил последний?

Первый часовой

К ним приходил крестьянин. Он принес
Им винных ягод. Вот его корзина.

Цезарь

А, значит, отравились.

Первый часовой

Только что
Была живою эта Хармиана.
Стояла, говорила. Я вошел, —
Она венец на мертвой поправляла.
Как вдруг упала.

Цезарь

Так могуча скорбь.
Когда бы яд был ими внутрь проглочен,
У них тела бы вспухли, а у ней
Вид безмятежно спящей, — искушенье
Для нового Антония, с такой
Небрежной красотой она забылась.

Долабелла

Вот на груди у ней кровоподтек
И опухоль. И на руке вторая.

Первый часовой

Следы змеи. А вот на листьях слизь,
Какую оставляют эти змеи
В пещерах Нила.

Цезарь

От змеи она
И умерла. Мне врач ее придворный
Рассказывал. Царица без конца
Справлялась о легчайшем роде смерти.
Поставьте на виду ее постель
И вынесите девушек из склепа.
Мы похороним рядом их, ее
С Антонием, и на земле не будет
Могилы со славнейшею четой.
Событья вроде этих поражают
И тех, кто в них виновен. Судьбы жертв
В потомстве будят то же уваженье,
Как победители. Войскам моим
Идти за гробом и отсюда — в Рим.
Надзор за скорбным шествием к могиле
Мы Долабелле поручить решили.

Уходят.

Шекспир Уильям
Кориолан

Действующие лица

Кай Марций, затем Кай Марций Кориолан.

Тит Ларций и Коминий — полководцы римлян в борьбе против вольсков.

Менений Агриппа, друг Кориолана.

Сициний Велут и Юний Брут — народные трибуны.

Маленький Марций, сын Кориолана.

Тулл Авфидий, полководец вольсков.

Военачальник вольсков, подчиненный Авфидию.

Заговорщики, единомышленники Авфидия.

Никанор, римлянин.

Горожанин из Анциума.

Два вольских часовых.

Глашатай.

Волумния, мать Кориолана.

Виргилия, жена Кориолана.

Валерия, подруга Виргилии.

Прислужница Виргилии.

Римские и вольские сенаторы, патриции, эдилы, ликторы, воины, горожане, гонцы, слуги Авфидия и другие слуги.

Место действия — Рим и его окрестности; Кориолы и их окрестности; Анциум.

AКT I

СЦЕНА 1

Рим. Улица.

Входит толпа восставших горожан с кольями, дубинами и другим оружием.

Первый горожанин

Послушайте меня, прежде чем пойдем дальше.

Все

Говори, говори.

Первый горожанин

Готовы ли вы скорее умереть, чем голодать?

Все

Готовы, готовы.

Первый горожанин

А знаете ли вы, что злейший враг народа — Кай Марций?

Все

Знаем, знаем.

Первый горожанин

Так убьем его, а уж тогда сами цену на хлеб установим. Таков ли наш приговор?

Все

Да что там толковать — убьем его, и все. Идем, идем!

Второй горожанин

Одно слово, достойные сограждане…

Первый горожанин

Достойными нас никто не считает: ведь все достояние — у патрициев. Мы бы прокормились даже тем, что им уже в глотку не лезет. Отдай они нам объедки со своего стола, пока те еще не протухли, мы и то сказали бы, что нам помогли по-человечески. Так нет — они полагают, что мы и без того им слишком дорого стоим. Наша худоба, наш нищенский вид — это вывеска их благоденствия. Чем нам горше, тем им лучше. Отомстим-ка им нашими кольями, пока сами не высохли, как палки. Клянусь богами, это не месть во мне, а голод говорит!

Второй горожанин

И начать вы хотите с Кая Марция?

Первый горожанин

С него самого: он для народа хуже собаки.

Второй горожанин

Да разве вы забыли, какие у него заслуги перед отечеством?

Первый горожанин

Ничуть не забыли. Я бы даже хвалил его за них, если бы он сам себя спесью не вознаграждал.

Второй горожанин

Нет, погоди. Ты говори без злости.

Первый горожанин

А я тебе и говорю — все, чем он прославился, сделано им ради этой спеси. Пусть мягкосердечные простаки думают, что он старался для отечества. На самом-то деле он поступал так в угоду матери; ну, отчасти и ради своей спеси, а ее у него не меньше, чем славы.

Второй горожанин

Ты вот считаешь пороком то, что он себя переделать не может. Но ведь ты же не скажешь, что он жаден?

Первый горожанин

А хотя бы и так. Зато у меня других обвинений хватит. Да у него столько пороков, что устанешь перечислять.

Крики за сценой.

Это что за шум? Видно, и по другую сторону Тибра восстание. Что же мы болтаем да время тратим? На Капитолий!

Все

Идем, идем.

Первый горожанин

Тише! Кто сюда идет?

Входит Менений Агриппа.

Второй горожанин

Достойнейший Менений Агриппа — тот самый, кто всегда любил народ.

Первый горожанин

Да, это человек честный. Вот если б и остальные были такими!

Менений

Эй, земляки, что с вами происходит?

Куда с дубьем бежите вы? Ответьте.

Первый горожанин

Что с нами происходит — сенату известно: там уж недели две назад могли смекнуть, что мы задумали, а сегодня воочию увидят. Там ведь любят говорить: от черни голой — дух тяжелый. Пусть теперь знают, что рука у нас тоже не из легких.

Менений

Друзья мои, почтенные соседи,

Неужто горя вы хлебнуть хотите?

Первый горожанин

Да мы и так уже им захлебнулись.

Менений

Друзья, поверьте мне, о вас пекутся

Патриции. Я знаю, дорог хлеб

И голод вас томит, но столь же глупо,

Как замахнуться палкою на небо,

Вам восставать на Рим, в ком хватит силы

Порвать железо тысячи удил

Покрепче пут, которыми вы мните

Его стреножить. Голод не сенатом

Ниспослан, а богами, и не руки,

А лишь колени вас спасут. Увы!

Влекомы вы бедой туда, где ждет

Вас горшая беда, а вы клянете

Как супостатов кормчих государства,

Отечески пекущихся о вас.

Первый горожанин

Пекущихся о нас? Как бы не так! Да им никогда до нас дела не было. У них амбары от хлеба ломятся, а они нас морят голодом да издают законы против ростовщичества на пользу ростовщикам. Что ни день, отменяют какой-нибудь хороший закон, который не по вкусу богачам; что ни день, выдумывают новые эдикты, чтобы поприжать и скрутить бедняков. Если нас не пожрет война, они сами это сделают; вот как они нас любят.

Менений

Или честно

Сознайтесь в том, что вы безмерно злобны,

Иль вы глупцы. Я расскажу вам басню,

Хоть вы ее, быть может, и слыхали.

Но раз она уместна, я отважусь

Еще разок ее напомнить.

Первый горожанин

Отчего не послушать! Только не надейся, что твоя басня наше горе умаслит. Начинай, если тебя такая охота разобрала.

Менений

Однажды возмутились против чрева

Все части человеческого тела,

Виня живот за то, что, словно омут,

Всю пищу поглощает он, а время

Проводит в лени и безделье праздном,

Тогда как остальные члены ходят,

Глядят и слышат, чувствуют и мыслят,

Друг другу помогая и служа

Потребностям и устремленьям общим

Родного тела. Чрево ж отвечало…

Первый горожанин

Да говори же, что им чрево ответило.

Менений

Сейчас скажу. С язвительным смешком,

Возникшим не в груди, а ниже легких

(Взгляните — чревом я могу не только

Вещать, но и смеяться) отвечало

Оно мятежным членам, коих зависть

К его доходам мучила, как вас,

Порочащих сенаторов за то, что

Они вам не чета.

Первый горожанин

Но что ж ответить

Сумело чрево бдительному глазу.

Челу, венец носящему, и сердцу.

Советчику, и языку-горнисту,

Ноге-коню, руке-бойцу и прочим

Помощникам и слугам тела, если…

Менений

Что «если»? Перебил — так сам кончай.

Ну?

Первый горожанин

Если выгребная яма тела,

Живот-обжора грабит их…

Менений

Ну, дальше.

Первый горожанин

Что может он ответить на упреки

Всех членов остальных?

Менений

Скажу вам это,

Коль вы себя сумеете к терпенью,

Хоть коротко оно у вас, принудить.

Первый горожанин

Ты слишком долго тянешь!

Менений

Слушай, друг.

Живот неторопливый был разумней

Хулителей своих и так ответил:

«Вы правы в том, мои друзья-сочлены,

Что общий харч, которым вы живете,

Мне первому идет. Но так и надо,

Затем что телу призван я служить

И житницей и лавкой. Не забудьте,

Что соки я по рекам кровяным

Шлю к сердцу во дворец и к трону мозга,

Что по извивам и проходам тела

Все — от крепчайших мышц до мелких жилок

Лишь я питаю жизненною силой.

Но, добрые друзья мои, хоть всем вам…»

(Первому горожанину.)

Заметь, не я, а чрево то сказало.

Первый горожанин

Так. Продолжай.

Менений

Хоть всем вам и не видно,

Чем каждый в одиночку мне обязан,

Я вправе заключить, что отдаю

Вам лучшую муку и оставляю

Лишь отруби себе.

(Первому горожанину.)

Ну, что ты скажешь?

Первый горожанин

Ответ неплох. Как ты его толкуешь?

Менений

Сенат — вот чрево мудрое, а вы

Бунтующие члены. Стоит только

Вам честно оценить его заботы

И попеченье о всеобщем благе,

Как вы поймете, что оно всегда

Лишь от него исходит и приходит,

А не от вас. — Что ты на это скажешь,

Ты, палец сборища большой?

Первый горожанин

Я — большой палец? Ты зачем меня большим пальцем называешь?

Менений

Затем, что ты, кто всех дрянней и ниже,

Возглавить хочешь этот бунт премудрый;

Затем, что первым ты к поживе рвешься,

Трусливый, слабосильный пес.

Ну что ж, готовьте колья и дубины.

Ни Рим напали крысы, и кому-то

Не сдобровать.

Входит Кай Марций.

Привет, достойный Марций!

Марций

Благодарю.

(Толпе.)

Мятежный сброд, зачем,

Чесотке умыслов своих поддавшись,

Себе вы струпья расчесали?

Первый горожанин

Вечно

Для нас ты сыщешь доброе словечко!

Марций

Кто скажет слово доброе тебе,

Тот мерзкий льстец.

(Толпе.)

Что нужно вам, дворнягам,

Ни миром, ни войною недовольным?

В вас страх война вселяет, наглость — мир.

Чуть в вас поверь, так вместо лис и львов

Найдешь гусей и зайцев. Вы надежны,

Как угли раскаленные на льду

Иль градины на солнце. Вы привыкли

Караемых злодеев обелять,

Черня закон карающий. Полны вы

Враждою к тем, кто дружбой славы взыскан.

Желанья ваши — прихоти больного:

Чего нельзя вам, вас на то и тянет.

Кто ищет в вас опоры, тот плывет,

Плавник свинцовый прицепив, иль рубит

Тростинкой дуб. Безумье — верить в вас,

Меняющих ежеминутно мненья,

Превозносящих тех, кто ненавистен

Был вам еще вчера, и поносящих

Любимцев прежних! Почему клянете

Вы благородный наш сенат повсюду?

Ведь не держи вас он да боги в страхе,

Друг друга вы сожрали б.

(Менению.)

Что им надо?

Менений

Дешевых цен на хлеб. Они считают,

Что в городе запасы есть.

Марций

Считают?

Мерзавцы! Мнят они, у печки сидя,

Что знают все, чем занят Капитолий:

Кто в гору там потел, кто процветает,

Кто пал, кто с кем в союз вступил, кто в брак.

Они лишь тех, кто им по нраву, любят,

А чуть кто им не люб — мешают с грязью.

Есть хлеб в запасе — так они считают?

Не будь сенат столь милосерд и волю

Дай моему мечу, я навалил бы

Из трупов этой черни гору выше

Копья, что я ношу.

Менений

Не трать слова. Горланы присмирели:

Ведь трусость в них еще сильней, чем наглость.

Расходятся они. Но что, скажи мне,

С другой толпой?

Марций

Рассеялась она.

Сначала все — черт их возьми! — орали,

Что голодны, ссылались на присловья:

Мол, голод ломит каменные стены;

Мол, и собакам нужен корм; мол, пищу

Грешно гноить; мол, создан хлеб богами

Не для одних богатых — и потоки

Косноязычных жалоб изливали.

Когда же обещали им исполнить

Их требованье, дерзкое безмерно

(Оно всем знатным сердце разобьет

И власти острый взор притупит), — стали

Они кидать в восторге шапки, словно

На рог луны повесить их хотели.

Менений

Так что же им обещано?

Марций

Им дали,

Чтоб защищать их подлые затеи,

Пять ими избранных трибунов. Это

Сициний Велут, Юний Брут, а прочих

Я позабыл… Черт с ними! Черни было б

Сорвать с домов все крыши в Риме легче,

Чем вынудить меня к таким уступкам.

Теперь она, войдя с годами в силу,

Еще наглее станет.

Менений

Странно, странно.

Марций

(толпе)

Эй вы, охвостье, по домам!

Вбегает гонец.

Гонец

Где здесь Кай Марций?

Марций

Это я. В чем дело?

Гонец

Спешу я с вестью, что поднялись вольски.

Марций

Я рад: война очистит Рим от гнили…

Но вот отцы сенаторы идут.

Входят Коминий, Тит Ларций и другие сенаторы,

Юний Брут и Сициний Велут.

Первый сенатор

Ты прав был, Марций, нас предупреждая:

Поднялись вольски.

Марций

Вождь их — Тулл Авфидий,

А с ним хлопот не оберетесь вы.

Завидую я доблести его

И только им, когда б я не был Марций,

Хотел бы стать.

Коминий

Да, вы в бою встречались.

Марций

Будь мир расколот на два вражьих стана

И очутись в одном из них мы с Туллом,

Я б поднял бунт, чтоб биться с ним. Он — лев.

Я горд охотой на него.

Первый сенатор

Тем лучше.

С Коминием командуй войском, Марций.

Коминий

Ты обещал помочь мне.

Марций

Я готов.

Привык держать я слово. Вновь увидишь

Ты с Туллом нас лицом к лицу, Тит Ларций.

Как! Ты ослаб? Ты остаешься дома?

Ларций

Нет, Марций, даже если костылями

Придется мне сражаться, не отстану

Я от других.

Менений

О доблестная кровь!

Первый сенатор

Идем на Капитолий — там, я знаю,

Друзья нас ждут.

Ларций

Ступай вперед, Коминий,

Мы ж — за тобою, ибо ты меж нами

По праву первый.

Коминий

Благородный Ларций!

Первый сенатор

(горожанам)

Эй, по домам!

Марций

Нет-нет, мы их прихватим:

Богаты вольски хлебом; к ним в амбары

Мы пустим крыс.

(Толпе.)

Почтенные смутьяны,

Раз вы так храбры, то прошу за нами!

Сенаторы, Коминий, Марций, Ларций и Менений уходят. Горожане потихоньку скрываются.

Сициний

Есть ли на свете человек надменней,

Чем Марций.

Брут

Нет.

Сициний

Когда народ трибунами избрал нас…

Брут

Ты взгляд его запомнил?

Сициний

Нет, лишь ругань.

Брут

Озлясь, богов он выбранить способен.

Сициний

И высмеять стыдливую луну.

Брут

Пусть на войне он сгинет. Стал он слишком

От храбрости надменен.

Сициний

Он из тех,

Кто собственную тень с презреньем топчет,

Когда успехом опьянен. Но странно,

Что он, гордец, согласен подчиняться

Коминию.

Брут

Верней и легче славу,

Которой алчет он, хоть ей обласкан,

Сберечь и приумножить, занимая

Второе место в войске. Ведь за промах

Всегда в ответе будет полководец.

Сверши он чудеса, и то завоет

Хула-проныра: «Ах, когда бы делом

Наш Марций заправлял!»

Сициний

А при удаче

Лишь Марцием живущая молва

Коминия заслуг лишит.

Брут

Коминий

Уже с ним делит почести, хоть Марций

Того не заслужил, и в честь ему

Оплошности Коминия послужат,

Хотя б заслуг он не имел.

Сициний

Пойдем

Посмотрим, как идут приготовленья

И Марций, этот сумасброд опасный,

Сбирается в поход.

Брут

Идем, идем.

Уходят.

СЦЕНА 2

Кориолы. Сенат.

Входят Тулл Авфидий и сенаторы.

Первый сенатор

Итак, предполагаешь ты, Авфидий,

Что римлянам известны наши планы

И все, что мы ни делаем?

Авфидий

А ты?

Успели ль мы хоть раз решенье наше

В деянье претворить, пока о нем

Рим не пронюхал? Дня тому четыре

Пришло ко мне послание оттуда.

Оно гласит… Но где ж письмо?.. Да вот:

(Читает.)

«Войска собрались, но никто не знает,

Пошлют их на восток или на запад.

Хлеб дорог, чернь бунтует, и, по слухам,

Коминий, Марций, враг твой давний (в Риме

Его сильней, чем сам ты, ненавидят),

И римлянин отважнейший Тит Ларций

Поход подготовляют на кого-то,

Всего же вероятней — на тебя.

Будь начеку».

Первый сенатор

Что ж! Наше войско — в поле.

Не сомневались мы, что Рим отпор

Готов нам дать.

Авфидий

Сочли вы мудрым в тайне

Держать ваш план великий до того,

Как он созреет и наружу выйдет,

А Рим меж тем о нем уже проведал.

Наш замысел расстроен. Мы не сможем

Взять много городов без боя, римлян

Врасплох застав.

Второй сенатор

Авфидий благородный,

Спеши к войскам, прими их под начальство,

А нам доверь охрану Кориол.

Коль враг осадит город, на подмогу

Ты подоспеешь к нам, но полагаю,

Что не готовы римляне.

Авфидий

В противном

Уверен я. Уверен даже в большем:

Часть рати их уже идет сюда.

Отцы, прощайте. Если мне случится

Столкнуться с Каем Марцием, я буду

Мы клятву дали в том — с ним драться насмерть.

Все

Да сохранят тебя в сраженьях боги!

Авфидий

И вас, отцы!

Первый сенатор

Прощай!

Второй сенатор

Прощай!

Все

Прощай!

Уходят.

СЦЕНА 3

Рим. Комната в доме Марция.

Входят Волумния и Виргилия, садятся на два низких табурета и шьют.

Волумния

Прошу тебя, дочь моя, спой что-нибудь или будь повеселее. Если бы Марций был моим мужем, я больше радовалась бы его отсутствию, когда он уходит добывать себе славу, чем самым пылким объятиям на супружеском ложе. Еще когда он был хрупким ребенком и единственным плодом моего чрева, когда его отроческая красота пленяла все взоры, еще тогда, когда ни одна мать ни на час не отпустит сына от себя, даже если ее об этом целыми днями будут просить цари, я уже понимала, что такой человек, как он, создан для чести, что, не одушевясь стремлением стать знаменитым, он будет лишь картиной, украшающей стену; поэтому я охотно позволяла ему искать опасностей — и с ними славы. Я послала его на жестокую войну, и он вернулся с дубовым венком на голове. Поверь, дочь моя, я меньше ликовала, узнав, что родила мужчину, чем тогда, когда узнала, что он показал себя доблестным мужем.

Виргилия

А если бы он погиб на войне? Что тогда?

Волумния

Тогда сына заменила бы мне его добрая слава, и в ней я обрела бы потомство. Скажу тебе правду: будь у меня двенадцать сыновей и люби я каждого из них столь же горячо, как нашего славного Марция, я легче бы смирилась с доблестной смертью одиннадцати за отечество, чем с трусливой праздностью двенадцатого.

Входит прислужница.

Прислужница

Вас желает видеть благородная Валерия.

Виргилия

(Волумнии)

Позволь мне удалиться.

Волумния

Нет, оставайся здесь.

Мне кажется, я вижу, как твой муж

За волосы под грохот барабанов

Авфидия влачит и гонит вольсков,

Бегущих, словно дети от медведя,

И, топая ногой, кричит солдатам:

«Вперед, вы, трусы, что зачаты в страхе,

Хоть в Риме рождены!» — и кровь стирает

С чела рукой в броне, вперед шагая,

Как жнец, который не получит платы,

Не сняв весь хлеб.

Виргилия

Чело в крови? О боги!

Волумния

Безумица, умолкни! Кровь мужчины

Сверкает ярче золота трофеев.

Груди Гекубы, Гектора вскормившей,

Прекрасней лоб его, чья кровь пятнала

Мечи данайцев.

(Прислужнице.)

Выйди и скажи,

Что мы принять Валерию готовы.

Прислужница уходит.

Виргилия

Спаси, о небо, мужа моего

От страшного Авфидия.

Волумния

Наш Марций

Его повалит и пятой раздавит.

Входят Валерия с прислужницей и привратником.

Валерия

Добрый день, мои благородные друзья.

Волумния

Милая Валерия!

Виргилия

Я рада видеть тебя.

Валерия

Здоровы ли вы? Вы заняты по дому? Что это вы шьете? Право, прелестная вышивка. (Виргилии.) А как твой сынок?

Виргилия

Благодарю тебя, он здоров.

Волумния

Его больше тянет глядеть на меч и слушать барабан, чем учиться.

Валерия

Значит, весь в отца. Клянусь честью, чудесный мальчик. Нет, правда, я в среду с полчаса наблюдала за ним; он такой решительный! Он гонялся за золотой бабочкой: поймает, потом отпустит, и снова за ней; поймает и опять отпустит. А один раз упал и рассердился, — то ли из-за этого, то ли из-за чего другого, не знаю; но только стиснул зубы — вот так! — и разорвал бабочку. Ах, видели бы вы, как он ее рвал!

Волумния

Совсем как отец, когда тот вспылит!

Валерия

В самом деле, замечательный ребенок.

Виргилия

Только ужасный шалун.

Валерия

Послушай, отложи ты свое шитье. Пойдем прогуляемся немного.

Виргилия

Нет, милая Валерия, я не пойду из дому.

Валерия

Не пойдешь?

Волумния

Пойдет, пойдет.

Виргилия

Нет-нет, не уговаривай. Пока мой супруг не вернется с войны, я шагу за порог не ступлю.

Валерия

Да полно тебе. Целыми днями сидеть взаперти — просто неразумно. Пойдем. Надо же навестить добрую соседку, которая лежит в родах.

Виргилия

Желаю ей скорее поправиться и помогу ей своими молитвами, но пойти к ней не могу.

Волумния

Почему, скажи на милость?

Виргилия

Уж, конечно, не потому, что ленюсь или не люблю ее.

Валерия

Ты, видно, решила стать второй Пенелопой. Но ведь говорят, что пряжа, сотканная ею, пока Улисса не было, только развела моль на Итаке. Пойдем! Как жаль, что твоя ткань не так чувствительна к боли, как твой палец: ты бы хоть из сострадания перестала ее колоть. Пойдем же. Ты должна пойти с нами.

Виргилия

Нет, милая Валерия, прости, но я не пойду.

Валерия

А все-таки тебе придется пойти: у меня хорошие вести о твоем муже.

Виргилия

Ах, что ты! Ведь они еще не успели прийти.

Валерия

Я не шучу, а всерьез говорю. Ночью пришло известие от него.

Виргилия

В самом деле?

Валерия

Истинная правда; один сенатор рассказывал при мне. Вольски выступили; на них двинулся полководец Коминий с частью наших сил, а твой муж и Тит Ларций тем временем осадили Кориолы. Они уверены в победе и скором конце войны. Клянусь честью, это правда. Ну, теперь пойдешь с нами?

Виргилия

Вот кончится война, и я во всем буду тебя слушаться, а пока — прости меня, дорогая.

Волумния

Лучше оставь ее, милая, не то она сегодня и на нас тоску нагонит.

Валерия

Да, я тоже так думаю. — Прощай, милая. — Пойдем, благородная Волумния. — Прошу тебя, Виргилия, забудь ты свой торжественный вид и пойдем с нами.

Виргилия

Нет, честное слово, я не могу пойти. Желаю вам весело провести время.

Валерия

В таком случае прощай.

Уходят.

СЦЕНА 4

Под стенами Кориол. Входят с барабанами и знаменами Марций, Тит Ларций, военачальники и войско.

Навстречу им — гонец.

Марций

Есть новости. Бьюсь об заклад: был бой.

Ларций

Коня я ставлю: не было.

Марций

Я тоже.

Ларций

Идет.

Марций

(гонцу)

Скажи, вступил ли в бой наш вождь?

Гонец

Войска уже сошлись, но выжидают.

Ларций

Твой конь за мной!

Марций

Я выкуплю его.

Ларций

Нет, не продам, не подарю его.

Но одолжу тебе лет на полсотни.

Начнем осаду.

Марций

(гонцу)

Где войска?

Гонец

В двух милях.

Марций

Тогда наш бранный клич им будет слышен,

А мы услышим их призыв. — О Марс,

Молю, дай нам быстрей с врагом покончить,

Чтоб мы с еще дымящимся оружьем

Пришли к друзьям на помощь. — Эй, трубите.

Трубят к переговорам. На стенах появляются два сенатора и воины.

Скажите, Тулл Авфидий в Кориолах?

Первый сенатор

Нет, как и никого, кто б вас боялся

Сильней, чем он, а вы ему не страшны.

В городе бьют барабаны.

Ты слышишь? Наших юношей на бой

Сзывают барабаны. Мы скорее

Разрушим стены, чем замкнемся в них.

Ворота наши тростником скрепили

Для виду мы и сами их откроем.

Вот, слышишь?

Доносится шум сражения.

То громит Авфидий вашу

Разметанную рать.

Марций

Да, там дерутся.

Ларций

Шум этой битвы — нам сигнал. Эй, лестниц!

Появляются вольски, сделавшие вылазку.

Марций

Они выходят: значит, расхрабрились.

Прикрыть сердца щитами, но пусть будут

Сердца щитов надежней! — Тит, вперед!

Враги посмели к нам питать презренье.

От гнева жарко мне. — Друзья, смелее!

Тех, кто отступит, я почту за вольсков

И познакомлю со своим мечом.

Сражение. Римляне отступают.

Да поразит вас вся зараза юга,

О стадо Рим покрывших срамом трусов!

Пусть язвы и нарывы вас облепят,

Чтоб встречный, к вам еще не подойдя,

От смрада убегал и чтоб под ветром

На милю вы друг друга заражали!

Вы духом гуси, хоть обличьем — люди.

Как смели вы бежать перед рабами,

Которых бить и обезьянам впору?

О ад! У вас в крови одни лишь спины,

А лбы бледны от лихорадки страха.

Назад! Иль я — клянусь огнем небесным!

Врагов оставлю и на вас ударю.

За мной! Лишь выстойте, и мы погоним

Их к женам, как они ко рвам нас гнали!

Сражение возобновляется. Вольски отходят к Кориолам. Марций преследует их до ворот города.

Ворота настежь? Не упустим случай.

Судьба не беглецам их распахнула,

А победителям. Вперед, за мной!

(Входит в город.)

Первый воин

Нет, я не спятил: не пойду!

Второй воин

Я тоже.

Ворота захлопываются.

Первый воин

Ворота запирают!

Шум битвы продолжается.

Все

Он пропал.

Входит Тит Ларций.

Ларций

Что с Марцием?

Все

Сомненья нет: убит.

Первый воин

За беглецами по пятам он гнался,

Вошел в ворота с ними, но внезапно

Их заперли. Теперь он там один

На целый город.

Ларций

О мой друг отважный!

Ты был при жизни тверже, чем твой меч

Безжизненный: он гнулся, ты же — нет.

Утрачен Марций! Бриллиант чистейший,

Будь он с тебя величиной, и тот

Не стоил бы дороже. Рисовался

Таким, как ты, в мечтах Катону воин:

Ты не одним ударом страшен был;

Твой грозный вид и голос твой громовый

Враги бросали в дрожь, как если б бился

Мир в лихорадке…

Возвращается Марций, обливаясь кровью; за ним — враги.

Первый воин

Тит, смотри!

Ларций

Наш Марций!

Спасем его — иль вместе с ним погибнем!

Сражаясь, врываются в город.

СЦЕНА 5

Улица в Кориолах.

Входят несколько римских воинов несущих добычу.

Первый римлянин

Вот это я прихвачу с собой в Рим.

Второй римлянин

А я — это.

Третий римлянин

Ах, чтоб тебе сдохнуть! Я эту дрянь за серебро посчитал!

Вдали шум продолжающейся битвы. Входят Марций и Тит Ларций с трубачом.

Марций

Взгляни, ну и вояки! Им дороже

Истертый грош, чем время. Бой не кончен,

А эти низкие рабы уж тащат

Подушки, ложки, хлам железный, тряпки,

Которые палач зарыл бы в землю

С тем, кто носил их. Перебить мерзавцев!

Ты слышишь шум в той стороне, где бьется

Наш вождь? К нему! Там режет ненавистный

Авфидий римлян. Ну, отважный Тит,

Бери отряд, который сможет город

Удерживать, а тех, кто посмелее,

Я поведу к Коминию на помощь.

Ларций

Достойный друг, ты истекаешь кровью.

Так тяжек был твой ратный труд, что снова

Ты в бой идти не должен.

Марций

Не хвали.

Я даже толком не разгорячился.

Скорей полезно, нежели опасно

Мне кровь пустить. Авфидию предстану

Таким я, как сейчас, и с ним сражусь.

Прощай.

Ларций

Пускай прекрасная богиня

Фортуна, полюбив тебя, введет

В смятенье силой чар своих волшебных

Мечи твоих врагов! Смельчак, да будет

Тебе слугой успех.

Марций

К своим любимцам

Пусть и тебя она причтет. Прощай!

Ларций

О Марций наш, достойный из достойных!

Марций уходит.

(Трубачу.)

Иди на площадь и труби, сзывая

Ко мне все власти города, чтоб им

Я нашу волю объявил. Ступай!

Уходят.

СЦЕНА 6

У лагеря Коминия.

Входит Коминий с войском. Они отступают.

Коминий

Друзья, передохните. Вы сражались

Как римляне: в бою — без сумасбродства,

Без страха — в отступлении. Поверьте,

Ждет новый натиск нас. Когда мы дрались,

По ветру то и дело доносился

К нам бранный клич друзей. — О боги Рима,

Победу ниспошлите им и нам.

Чтоб жертвой благодарственной две рати,

Сойдясь, почтили вас.

Входит гонец.

Какие вести?

Гонец

На вылазку решились кориольцы,

На Ларция и Марция ударив.

Я видел, как ко рвам погнали наших,

И поскакал сюда.

Коминий

Пусть даже правду

Ты возвестил, не нравится мне весть.

Давно ли это было?

Гонец

Час назад.

Коминий

Мы слышим барабаны. Значит, будет

Туда не больше мили. Что ж так долго

Ты добирался?

Гонец

Вольские дозоры

Охотились за мной, и прокружил

Я мили три-четыре, а иначе

За полчаса б поспел к тебе.

Входит Марций.

Коминий

Кто это

Пришел к нам окровавленный, как будто

С него вся кожа содрана? О боги,

Как с Марцием он схож! Того случалось

Таким мне видеть.

Марций

Я не опоздал?

Коминий

Скорей пастух не отличит волынки

От грома, чем от голосов обычных

Я голос Марция.

Марций

Не опоздал я?

Коминий

Нет, если ты забрызган вражьей кровью,

А не своей.

Марций

Позволь тебя обнять

Так радостно и крепко, как когда-то

Я обнимал невесту в вечер свадьбы,

Когда зажглись над ложем брачным свечи.

Коминий

Цвет храбрецов, скажи, где наш Тит Ларций?

Марций

Он в Кориолах, где изрядно занят:

Одних казнит, других в изгнанье шлет,

Тех милует, тем выкуп назначает

И устрашает всех. На сворке город,

Как льстивого, но рвущегося пса,

По воле Рима держит он.

Коминий

Где раб,

Сказавший мне, что вас ко рвам прогнали?

Где он? Позвать сюда?

Марций

Оставь его.

Он не солгал. Лишь нобили сражались,

Плебеи же — чума на них! — бежали.

И вот таким еще дают трибунов!

Не удирали так от кошки мыши,

Как этот сброд от худших, чем он сам,

Мерзавцев.

Коминий

Как же верх вы взять сумели?

Марций

А до рассказов ли сейчас? Едва ли.

Где враг? За кем осталось поле битвы?

Коль не за вами, что ж не бьетесь вы?

Коминий

Мы отошли, неся потери, Марций,

Чтобы потом вернее победить.

Марций

Как расположены враги? Где встали

Их лучшие бойцы?

Коминий

Насколько знаю,

Передовой отряд их — анциаты.

Они — опора войска. Там Авфидий,

Залог надежд врага.

Марций

Молю тебя,

Во имя битв, где кровь мы лили вместе,

Во имя нашей клятвы в вечной дружбе

Позволь ударить мне на анциатов

Авфидия. Не упускай минуты!

Взметнем же в воздух вновь мечи и копья

И попытаем счастья.

Коминий

Хоть желал бы

Тебя я видеть в бане, где бальзамом

Тебе обмыли б раны, не могу я

В подобной просьбе отказать. Бери

На выбор лучших воинов.

Марций

Со мною

Пойдет лишь тот, кто сам захочет.

(Войску.)

Если

Меж вами есть хотя б один (а в это

Не верить — грех), кому приятно видеть

Меня размалевавшие румяна,

Кому милей опасность, чем бесславье,

И доблестная смерть, чем прозябанье,

Кому дороже родина, чем жизнь,

Пусть он один иль все, кто так же мыслит,

Свои мечи поднимут в знак согласья

За Марцием идти.

(Обнажает меч.)

Крики. Воины, потрясая мечами и кидая в воздух шлемы, подхватывают Марция на руки.

Прочь! Я — не меч; хватать меня не надо.

Коль вы не хвастуны, то стоит каждый

Меж вами четырех врагов и может

Сойтись с самим Авфидием могучим

Щитом к щиту. Хоть всех благодарю,

Но выберу немногих я, а прочим

Найдется дело и в других сраженьях,

Когда судьба захочет. Выступаем!

Пусть четверо из вас мне отберут

Охотников идти со мной.

Коминий

Вперед!

Свою готовность делом подкрепите,

И равны славой станете вы нам.

Уходят.

СЦЕНА 7

У ворот Кориол. Тит Ларций, оставив отряд для охраны города, выходит под звуки труб и барабанов на помощь Коминию и Каю Марцию. С ним воины и проводник. Его провожает военачальник.

Ларций

(военачальнику)

Ворота охраняй и мой приказ

Исполни точно. Если дам я знать,

Пришли ко мне на помощь часть центурий,

А с остальными продержись пока.

Коль проиграем бой, оставим город.

Военачальник

Ты можешь положиться на меня.

Ларций

Когда мы выйдем, запереть ворота!

Ну, проводник, веди нас в римский лагерь.

Уходят.

СЦЕНА 8

Поле боя между лагерями римлян и вольсков. Шум битвы.

Входят с разных сторон Марций и Авфидий.

Марций

Дерусь с одним тобой. Ты ненавистней

Мне, чем клятвопреступник.

Авфидий

Ты мне — также.

Гнусней мне ты, и злость твоя, и слава,

Чем африканский гад. Готовься к бою!

Марций

Пусть тот, кто дрогнет первым, будет проклят

И станет победителю рабом.

Авфидий

Коль побегу, трави меня, как зайца.

Марций

Тулл, три часа назад один ворвался

Я в Кориолы и потешил душу.

Ты видишь: я в крови, но не в своей.

Сбирай для мести силы!

Авфидий

Будь ты Гектор,

Сей бич для вас, его бахвалы внуки,

Ты и тогда бы от меня не спасся.

Сражаются. Несколько вольсков бросаются на помощь к Авфидию.

Марций теснит их.

Услужливые трусы! Ваша помощь

Меня лишь осрамила. К черту вас!

Уходят, сражаясь.

СЦЕНА 9

Шум битвы. Трубят отбой. Входят с одной стороны Коминий и римляне, с другой — Марций, у которого рука на перевязи, и его отряд.

Коминий

Когда б о том, что ты свершил сегодня,

Тебе я рассказал, ты б не поверил

Своим деяньям. Лучше донесенье

Я в Рим отправлю, чтоб, его читая,

Сенаторы сквозь слезы улыбались;

Чтоб нобили, сперва пожав плечами,

Возликовали под конец; чтоб жены

Ему внимали в сладостном испуге;

Чтобы сказать пришлось глупцам трибунам,

Тебе, как весь их затхлый плебс, враждебным:

«Хвала богам, у Рима есть защитник!»

Но ты на пир пришел, уже насытясь,

И к самому концу его.

Возвращается с войском Тит Ларций, преследовавший неприятеля.

Ларций

(указывая на Марция)

О вождь,

Вот бранный конь; мы — лишь чепрак на нем.

Ах, если б ты видал…

Марций

Прошу, умолкни!

Я не стерплю, чтоб даже мать моя

А ей уж кровь свою хвалить пристало

Меня превозносила. Совершил я

Для родины, как вы, лишь то, что мог.

Любой, кто, жизни не щадя, сражался,

Делами равен мне.

Коминий

Нет, ты не будешь

Могилою заслуг своих: пусть Рим

О доблести своих сынов узнает.

Скрывать твой подвиг, обойти молчаньем

Того, кто хочет скромно в тень уйти,

Хоть всех похвал превыше он, — преступней,

Чем кража, и предательству равно.

Поэтому, прошу тебя, послушай

То, что скажу я воинам, приняв

Его как должное, а не награду.

Марций

Изранен я. Чтоб раны не заныли,

Не надо вспоминать о них.

Коминий

Нет, надо,

Не то их загноит неблагодарность

И перевяжет смерть. Из всех коней

(Немало нам досталось их) и всех

Сокровищ, взятых в городе и в битве,

Даем мы часть десятую тебе,

Ее в раздел добычи не включая.

Бери что хочешь.

Марций

Вождь, благодарю,

Но неподкупным сердцем не приемлю

Я платы за деяния меча

И требую себе такой же доли,

Какую все, кто был в бою, получат.

Протяжный звук труб. Все кричат: «Марций, Марций!», бросая в воздух шлемы и копья. Коминий и Ларций обнажают головы.

Пусть трубы оскверненные умолкнут!

Уж если льстят они на поле брани,

То, значит, лишь слащавых лицемеров

Мы встретим во дворцах и городах.

Доспехи бесполезны, если мягче,

Чем шелк на царедворце, станет сталь.

Довольно! Неужели лишь за то,

Что кровь с лица я не успел омыть

Или убил двух-трех бедняг тщедушных,

Не больше сделав, чем безвестный воин,

Напыщенными возгласами чтите

Меня вы, словно мне питать приятно

Приправленными лестью похвалами

Ничтожество свое?

Коминий

Ты слишком скромен

И к доброй славе собственной жесток,

Гневясь на нас за правду. Помни, если

Себя ты поносить не перестанешь,

Тебе скуем мы руки (как безумцу,

Себе вреда желающему), чтобы

Спокойно говорить с тобой. Итак,

Пусть знают все, как это нам известно,

Что в битве Марций заслужил венок.

В знак этой чести конь мой благородный,

Которого здесь знает каждый воин,

К нему со всею сбруей переходит.

А сверх того отныне да получит

За все, что он свершил у Кориол,

Кай Марций при хвалебных криках войска

Кориолана имя, и пускай

Он носит это прозвище со славой!

Трубы и барабаны.

Все

Кориолан — Кай Марций!

Кориолан

Я пойду

Лицо умою, и тогда посмотрим,

Не покраснел ли я. Так иль иначе,

Благодарю вас всех.

(Коминию.)

Коня приму,

А это имя постараюсь с честью

Носить и дальше, как на шлеме гребень.

Коминий

Идем в палатку. Там мы о победе

Напишем в Рим, а после отдохнем.

Тит Ларций, возвращайся в Кориолы

И шли вождей их в Рим для заключенья

Взаимовыгодного мира с нами.

Ларций

Исполню, полководец.

Кориолан

Боги, видно,

Смеются надо мной. Я отказался

От царственных даров, и тут же просьбой

Я должен докучать вождю.

Коминий

Согласье

Заранее даю. Чего ты просишь?

Кориолан

Один бедняк когда-то в Кориолах

Мне оказал гостеприимство. Видел

Сегодня я, как он, попавши в плен,

Взывал ко мне, но в эту же минуту

Заметил я Авфидия, и смолкла

Пред злобой жалость. Дай ему свободу.

Коминий

О, просьба благородная! Да если б

Он был убийцей сына моего,

И то б свободен стал как ветер. Ларций,

Исполни.

Ларций

Марций, как его зовут?

Кориолан

Забыл, клянусь Юпитером. Усталость

Отбила память. Нет ли здесь вина?

Коминий

Идем в палатку. Запеклось от крови

Твое лицо. Пора уже подумать

О перевязке. Ну, идем скорей.

Уходят.

СЦЕНА 10

Лагерь вольсков. Трубы и рожки. Входит окровавленный Тулл Авфидий, с ним несколько воинов.

Авфидий

Наш город взят.

Первый воин

Но возвратится к нам

На выгодных условьях.

Авфидий

На условьях!

Хотел бы стать я римлянином, если

Как вольск быть не могу самим собой.

Условья! Да какие там условья

Для тех, кто побежден! — С тобою, Марций,

Пять раз я бился, и разбит пять раз,

И буду вновь разбит, хотя б встречались

Мы так же часто, как едим. — Клянусь

Стихиями, когда мы вновь сойдемся

Лицом к лицу, — иль он меня убьет,

Иль я его. Былое благородство

Мой гнев утратил. Если раньше думал

Я Марция сломить в бою, как равный,

То я теперь готов на все: не силой,

Так хитростью возьму.

Первый воин

Он сущий дьявол!

Авфидий

Смелей его, но не хитрее. Доблесть

Во мне он отравил клеймом позора,

И от себя теперь я отрекаюсь.

Каким бы ни был он: нагим, больным

Иль спящим; где бы ни был он: во храме,

На Капитолии, у алтаря

В часы молитв и жертвоприношений,

Когда стихает злоба, — никакие

Обычаи и ржавые законы

Не победят моей вражды к нему.

Когда б его я встретил в отчем доме

И защищал его мой брат родной,

То даже там, забыв гостеприимство,

Я руку в сердце у него б омыл.

Идите в Кориолы и узнайте,

Что там решили и кого отправят

Заложниками в Рим.

Первый воин

А ты куда?

Авфидий

Пойду я в рощу кипарисов, к югу

От мельниц городских. Там ждут меня.

Туда ты и явись ко мне с вестями,

Чтоб знал я, что мне делать.

Первый воин

Все исполню.

Уходят.

АКТ II

СЦЕНА 1

Рим. Площадь.

Входят Менений и народные трибуны Сициний и Брут.

Менений

Я слышал от авгура, что к вечеру будут вести.

Брут

Хорошие или дурные?

Менений

Не такие, каких народу хочется: он ведь Марция не любит.

Сициний

Чему ж тут удивляться: зверь и тот понимает, кто ему друг.

Менений

А скажи-ка на милость, кого любит волк?

Сициний

Овечку.

Менений

Да, чтобы сожрать ее; голодный плебс хотел бы поступить так же и с благородным Марцием.

Брут

Истинная овечка, только блеет по-медвежьи.

Менений

Медведь-то он медведь, да живет как овца. Вот вы оба — люди пожилые. Ответьте-ка мне на один вопрос.

Оба трибуна

Ладно, спрашивай.

Менений

Назовите мне хоть один порок, которым Марций не был бы беден, а вы — не богаты.

Брут

Да он ни одним не беден: у него любого хоть отбавляй.

Сициний

Особенно высокомерия.

Брут

А хвастливости еще больше.

Менений

Вот это странно. А известно ли вам самим, за что вас в городе осуждают — не все, разумеется, а мы, именитые люди? Ну, известно?

Оба трибуна

Так за что же нас осуждают?

Менений

Вы тут сейчас про высокомерие толковали… А вы не рассердитесь?

Оба трибуна

Нет-нет, продолжай.

Менений

Впрочем, если и рассердитесь, беда невелика: ведь все ваше терпение малейший пустяк расхитить может. Поэтому дайте себе волю и злитесь в свое удовольствие. Итак, вы порицаете Марция за высокомерие?

Брут

Но мы одни.

Менений

Знаю, что одни вы немногого стоите. Зато помощников у вас хватает; не будь их, ваши поступки были бы только смешны. Вы же разумом — сущие младенцы, и одни много не сделаете. А не худо бы вам на самих себя посмотреть да полюбоваться своими драгоценными особами! Ох как не худо бы!

Брут

А что мы увидели бы?

Менений

А увидели бы вы пару негодных, спесивых, наглых, упрямых трибунов проще сказать, дураков, каких Рим не видывал.

Сициний

Мы тебя, Менений, тоже хорошо знаем.

Менений

Да, меня все знают за весельчака патриция, который не дурак выпить кубок подогретого вина, не разбавленного ни единой каплей тибрской воды. Худого же про меня говорят лишь то, что я таю от первой слезы просителя, вспыхиваю, как трут, от каждого пустяка и больше знаком с тыльной частью ночи, чем с лицом утра. Я не стану злобу про себя таить: у меня что на уме, то и на языке. Уж если я встретил двух таких государственных мужей, как вы (Ликургами вас, конечно, не назовешь!), и если меня воротит от питья, которое вы мне преподносите, то я морщусь не стесняясь. Не могу же я признать, что ваши милости говорят разумно, если в каждом звуке ваших речей слышу ослиный рев. Когда другие назовут вас людьми почтенными и серьезными, я еще смолчу; но уж когда они станут утверждать, что лица у вас добрые, я скажу, что это бессовестная ложь. Вы все это, конечно, и сами прочли на карте моего микрокосма, но следует ли отсюда, что вы меня хорошо знаете? Какие же такие изъяны выискала во мне ваша близорукая проницательность, что вы смеете заявлять, будто хорошо меня знаете?

Брут

Что ты там ни говори, мы тебя все равно хорошо знаем.

Менений

Не знаете вы ни меня, ни себя, да и вообще ничего. Вы любите, когда всякие оборванцы перед вами шапку ломают. Вы готовы целое утро убить на разбор тяжбы между торговкой апельсинами и трактирщиком, да еще отложить до следующего дня решение этого спора из-за ломаного гроша. А если у вас схватит живот, когда вам надо выслушивать стороны, то лица у вас перекашиваются, как у ряженых, терпение лопается, вы шумно требуете себе ночной горшок и уходите, оставляя дело еще более запутанным, чем до вашего разбирательства. У вас только один способ примирить тяжущихся: обозвать мошенниками и правого и виноватого. Ну и замечательная же вы парочка!

Брут

Ладно-ладно, мы-то ведь знаем, что ты отменный балагур за столом, а вот на Капитолии — плохой советчик.

Менений

Сами жрецы научились бы смеяться, попадайся им почаще такие смехотворные дурни, как вы. Бородой вы и то трясете осмысленнее, чем произносите самые лучшие свои речи, хотя для ваших бород даже подушка портняжки или вьючное седло осла — чересчур почетная могила. А вы еще жалуетесь, что Марций высокомерен! Да ведь он, на самый худой конец, стоит больше всех ваших предков, начиная с Девкалиона, хотя лучшие из них были, кажется, потомственными палачами. Пожелаю-ка я вам всего хорошего, а не то слишком долгие разговоры с вами, пастыри плебейского стада, еще засорят мне мозг. Беру на себя смелость распроститься с вами.

Брут и Сициний отходят в глубину сцены. Входят Волумния.

Виргилия и Валерия.

Что с вами, прекрасные дамы, благородные и чистые, как сама луна, спустившаяся к нам на землю? Куда это так нетерпеливо устремлены ваши взоры?

Волумния

Достойный Менений, сын мой Марций подходит к Риму. Юноной заклинаю тебя, не задерживай нас.

Менений

Что? Марций возвращается?

Волумния

Да, достойный Менений, и с великой славой.

Менений

(бросает шапку в воздух)

Прими мою шапку и мои благодарения, Юпитер! Неужели правда, что Марций возвращается?

Виргилия и Валерия

Да-да, правда.

Волумния

Видишь, вот его письмо ко мне; сенату он прислал другое, жене — третье, да и тебя, пожалуй, дома письмо ожидает.

Менений

Ну, сегодня у меня весь дом от радости запляшет. Неужели мне есть письмо?

Виргилия

Есть, есть, я сама видела.

Менений

Письмо ко мне! Да оно мне на целых семь лет вперед здоровья придаст, и я натяну нос моему лекарю. По сравнению с таким снадобьем самые мудрые рецепты Галена — шарлатанство или, в лучшем случае, промывательное для лошадей. А Марций не ранен? Он же никогда невредимым домой не возвращается.

Виргилия

Ах, нет, нет!

Волумния

Конечно, ранен, и я благодарна богам за это.

Менений

Я тоже — если раны не слишком тяжелые. Впрочем, они ему к лицу. Так, значит, победа у него в кармане?

Волумния

Нет, Менений, — на челе. В третий раз он возвращается в дубовом венке.

Менений

А он, наверно, крепко приструнил Авфидия?

Волумния

Тит Ларций пишет, что они схватились один на один, но Авфидий бежал.

Менений

И правильно сделал, клянусь честью. Не сбеги он вовремя, Марций бы так его разавфидил, что за все золото в кориольских сундуках я не захотел бы очутиться на его месте. А сенату обо всем этом известно?

Волумния

(Виргилии и Валерии)

Идемте, милые. (Менению.) Да-да. Сенат получил письма от полководца Коминия. Тот уверяет, что вся слава этого похода принадлежит моему сыну. Он затмил свои прежние подвиги.

Валерия

В самом деле, о нем рассказывают чудеса.

Менений

Чудеса? Ручаюсь — только истинные.

Виргилия

Боги да подтвердят их истинность!

Волумния

Истинность? Да кто же в этом сомневается!

Менений

Истинность? Готов в ней поклясться. — Куда же он ранен? (Трибунам, которые опять подходят к нему.) Привет, почтеннейшие! Марций-то возвращается, и теперь у него еще больше причин быть высокомерным. (Волумнии.) Так куда же он ранен?

Волумния

В плечо и в левую руку. Теперь у него достаточно шрамов, чтобы показать народу, когда он будет добиваться консульства. Когда мы отражали набег Тарквиния, Марций уже получил семь ран.

Менений

Одну — в шею, две — в бедро. Всего, кажется, девять.

Волумния

У него и до этого похода было двадцать пять ран.

Менений

Значит, теперь их стало двадцать семь: что ни рана — то могила для врага.

Крики и трубы за сценой.

Слышите? Трубы!

Волумния

То весть нам Марций шлет. Его повсюду

Восторг встречает, провожают слезы.

В его руке дух смерти воплощен:

Чуть ею он взмахнул — и враг сражен.

Трубы.

Входят Коминий и Тит Ларций; между ними Кориолан в дубовом венке; за ними — военачальники, воины и глашатай.

Глашатай

Знай, Рим, что кориольские ворота

Кай Марций в одиночку захватил,

Стяжав себе со славой третье имя

Кориолан — вдобавок к первым двум.

Добро пожаловать, Кориолан!

Трубы.

Все

Добро пожаловать, Кориолан!

Кориолан

Довольно же! Не по сердцу мне это.

Прошу…

Коминий

Вот мать твоя подходит.

Кориолан

О!

Я знаю, кем удача у богов

Мне вымолена.

(Опускается на колени.)

Волумния

Встань, мой славный воин,

Мой милый Марций, мой достойный Кай,

За подвиги отныне нареченный…

Ну, как его?.. Кориоланом. Так ведь?

Взгляни же, вот твоя жена.

Кориолан

Привет,

Молчальница прелестная моя!

Что ж ты на мой триумф глядишь сквозь слезы?

Тогда уж ты должна была б смеяться,

Вернись в гробу я… Плакать, дорогая,

Сегодня нужно кориольским вдовам

И матерям.

Менений

Богами будь увенчан!

Кориолан

Ты жив, дружище?

(Валерии.)

Госпожа, прости…

Волумния

Не знаю, с кем здороваться!..

(Коминию.)

Привет

Тебе, наш вождь, и всем, кто возвратился!

Менений

Нет, тысяча приветов! И смеяться

И плакать я готов, а на душе

И тяжко и легко. Привет вам всем!

Пусть тех, кто увидать тебя не рад,

Проклятье поразит. А вас троих

Боготворить обязан Рим, хоть в нем

Найдутся застарелые дички,

Которым не привьешь ваш дух высокий.

Да что нам в них! Привет вам, полководцы!

Крапива же останется крапивой,

А дурни — дурнями.

Коминий

Всегда он прям.

Кориолан

Всегда, во всем все тот же он Менений.

Глашатай

Вперед! Дорогу!

Кориолан

(Волумнии и Виргилии)

Дайте ваши руки.

Но раньше чем склонюсь пред отчим кровом,

Я обойду патрициев почтенных,

Благодаря их за слова привета

И почести.

Волумния

Мне удалось дожить

До исполненья всех моих желаний,

Воображеньем смелым порожденных.

Осталась у меня одна мечта,

Но и ее исполнит Рим.

Кориолан

Нет, лучше

По-своему служить ему, чем править

Им так, как хочет чернь.

Коминий

На Капитолий!

Трубы и рожки.

Триумфальное шествие удаляется. Брут и Сициний выходят вперед.

Брут

Все лишь о нем толкуют. Нацепили

Слепцы очки, чтоб на него взглянуть.

О нем стрекочет нянька, позабыв

Про малыша орущего; стряпуха,

На шее грязь прикрыв холщовой тряпкой,

В окошко пялится; ларьки, прилавки

И двери от людей черны; на крышах

Торчит народ; зеваки на коньках

Сидят верхом. Везде пестреют лица.

Все лишь его глазами жадно ищут.

Затворники жрецы и те сегодня

С толпой смешались и пыхтят, пытаясь

Вперед пролезть. Матроны в покрывалах

Под поцелуи Феба подставляют

Свой нежный лик, где белизна с румянцем

Ведет войну. На улицах так шумно,

Как если б некий бог, его хранящий,

Вошел в него, свое очарованье

Ему придав.

Сициний

Ручаюсь, скоро будет

Он консулом.

Брут

А при его правленье

Одно останется нам — спать.

Сициний

Он и у власти будет безрассуден,

Не кончит так, как начал, и утратит

Все, что снискал.

Брут

Хоть в этом утешенье!

Сициний

Поверь, что плебс, чью сторону мы держим,

Ждет только повода, чтоб позабыть

Сегодняшний триумф его и вспомнить

Вчерашнюю вражду к нему. А повод

Он сам создаст своим высокомерьем.

Брут

При мне он клялся, что когда захочет

Быть консулом, то ни за что не выйдет

На рыночную площадь, не наденет

До нитки вытертых одежд смиренья

И не покажет (как велит обычай)

Народу ран своих, чтоб домогаться

Его вонючих голосов.

Сициний

Недурно!

Брут

Добавил он, что консульства искать

Не станет вовсе, если не попросят

Патриции его об этом сами.

Сициний

Чего же лучше! Одного желаю:

Пусть клятве не изменит.

Брут

Так и будет.

Сициний

А это, как того мы и хотим,

Его погубит.

Брут

Иль его мы свалим,

Иль наша власть падет. Мы с этой целью

Должны внушать плебеям, что всегда

Он ненавидел их, что, если б мог,

Он превратил бы их во вьючных мулов,

И вольностей лишил, и рот заткнул

Защитникам народа, убежденный,

Что чернь в делах и разумом и сердцем

Не выше, чем верблюды войсковые,

Которых кормят, чтоб таскали грузы,

И бьют, когда они под тяжкой ношей

На землю валятся.

Сициний

Все эти мысли

Плебеям мы внушим, как только он

Их спесью оскорбит, что будет скоро:

Ведь Марция на чернь науськать проще,

Чем на овец собаку. Разом вспыхнет

Народ, как куча хворосту, и дымом

Его навеки закоптит.

Входит гонец.

Брут

В чем дело?

Гонец

На Капитолий вас зовут. Есть слух,

Что Марций будет консулом. Теснятся

Там все: глухие — чтоб его увидеть,

Слепые — чтоб услышать. Путь его

Перчатками матроны забросали,

А девушки и женщины — платками.

Пред ним склонились нобили, как будто

Пред статуей Юпитера, и шапки

Дождем летели из толпы народной

Под гром приветствий. Никогда такого

Я не видал.

Брут

Идем на Капитолий!

Пусть трудятся пока глаза и уши,

А сердце выжидает.

Сициний

Я с тобой.

Уходят.

СЦЕНА 2

Там же. Капитолий.

Входят два служителя с подушками для скамей.

Первый служитель

Скорее, скорее, они сейчас придут. А сколько человек добивается консульства?

Второй служитель

Говорят, трое. Но все уверены, что будет избран Кориолан.

Первый служитель

Малый он храбрый, но только чертовски спесив и недолюбливает простой народ.

Второй служитель

Полно тебе! Ведь уж сколько больших людей льстили народу, а он все равно их не любил; а других любил неизвестно за что. Значит, можно так сказать: если народ любит без причины, то и ненавидит без основания. Кориолан это понимает; ему все равно — любит его народ или ненавидит. А так как он человек благородный и прямой, то он этого и не скрывает.

Первый служитель

Будь ему все равно, любит его народ или нет, он держался бы себе в сторонке и не делал ему ни добра, ни зла. Но он словно старается заслужить народную ненависть и прямо из кожи лезет, чтобы показать это своим недругам. А напрашиваться на вражду и злобу народа ничуть не лучше, чем льстить тем, кого ненавидишь, чтобы они тебя полюбили.

Второй служитель

Он достойно послужил отечеству. Уж ему-то возвыситься потруднее было, чем многим другим, которые только кланялись да угождали народу, не сделав ничего, чтобы пробудить в нем уважение к ним. А Кориолан так запечатлел свою славу во всех глазах и свои подвиги во всех сердцах, что замалчивать и не признавать это было бы черной неблагодарностью. Отзываться о нем плохо может только человек злобный и лживый, которого попрекнет и осудит каждый, кто услышит такие слова.

Первый служитель

Ну, хватит о нем. Я вижу: он и в самом деле человек достойный. Прочь с дороги, сенаторы идут.

Трубы.

Входят консул Коминий, предшествуемый ликторами, Менений, Кориолан, сенаторы, Сициний и Брут.

Сенаторы занимают свои места, трибуны — свои. Кориолан стоит.

Менений

Теперь, когда отозван Ларций в Рим

И с вольсками покончено, осталось

(Для этого мы здесь и собрались)

Решить, как мы вознаградим заслуги

Того, кто столько сделал для отчизны.

Поэтому, почтенные отцы,

Прошу я, чтобы здесь сидящий консул

И вождь победоносный нам поведал

О подвигах, которые Кай Марций

Кориолан свершил. Он тут, меж нами,

И почести воздать ему должны мы

Как подобает.

Первый сенатор

Говори, Коминий,

Наскучить не боясь, и докажи,

Что дело не за нами, а за тем,

Что Риму средств не хватит для награды.

(Трибунам.)

Мы просим вас, избранники народа,

Все благосклонно выслушать, а после

Решенье наше дружественной речью

Перед народом поддержать.

Сициний

Всем сердцем

Стремясь к согласью общему, охотно

Согласны мы почтить того, кому

Посвящено собранье.

Брут

Но охотней

Его мы чтили б, научись он сам

Ценить и почитать народ побольше,

Чем раньше.

Менений

Брут, не к месту речь твоя!

Ты б лучше помолчал. Ну, будешь слушать

Коминия?

Брут

Да, буду, но уместней

Его предостеречь мне, чем тебе

Меня бранить.

Менений

Он любит твой народ,

Но с ним в одной постели спать не станет.

Коминий, говори.

Кориолан порывается уйти.

А ты останься.

Первый сенатор

Кориолан, хвалу своим деяньям

Не стыдно слушать. Сядь.

Кориолан

Отцы, простите:

Полезней раны мне лечить, чем слушать

О том, как получил я их.

Брут

Надеюсь,

Не речь моя тебя спугнула?

Кориолан

Нет,

Хоть часто я, ударов не страшась,

От слов пустых бежал. Ты мне не льстил,

Поэтому меня ты не обидел.

А твой народ и я люблю — настолько,

Насколько стоит он того.

Менений

Ну, сядь же.

Кориолан

Скорей я стану нежиться на солнце,

Почесывая голову под звуки

Тревоги боевой, чем праздно слушать

Слова хвалы делам моим ничтожным.

(Уходит.)

Менений

Избранники народа, как он может

Льстить вашим плодовитым оборванцам

(На тысячу которых нет и двух

Людей достойных), если много легче

Ему отдать всю жизнь во имя чести,

Чем пять минут вниманья восхваленью

Своих деяний? — Начинай, Коминий.

Коминий

Мой голос слаб. Ему ли описать

Дела Кориолана? — Если правда,

Что храбрость — высшее из всех достоинств,

Которые мужчину украшают,

То в мире равных нет тому, о ком

Я речь веду. Уже в шестнадцать лет,

Когда на Рим Тарквиний шел, он всех

В бою затмил. Тогдашний наш диктатор,

Прославленный воитель, видел сам,

Как безбородый, словно амазонка,

Кай Марций гнал щетинистых врагов.

Заметив, что один из римлян ранен,

Его он заслонил своею грудью

И на глазах вождя убил троих.

Сойдясь с самим Тарквинием, свалил

Он с ног его в тот день, когда на сцене

Еще играть он мог бы роли женщин,

Но получил как первый меж мужами

Венок дубовый. В юность он вступил

Как зрелый муж и рос подобно морю,

В семнадцати сражениях лишив

Соратников надежды на награду.

И, наконец, у кориольских стен

И в городе сражаясь (у меня

Нет слов, достойных этого деянья!),

Он беглецов остановил и трусам

Помог своим примером превратить

В забаву страшный бой. Как острым килем

Корабль бегущий гнет траву морскую,

Так он своим мечом — печатью смерти,

Косившим всех, кого клинок коснулся,

Сминал и раздвигал ряды врагов,

Израненный от головы до пят

И стон предсмертный исторгая каждым

Своим движеньем. Он один ворвался

В губительные стены Кориол,

Кровь — знак судьбы — оставив на воротах,

Без помощи сумел оттуда выйти

И, снова с подоспевшим подкрепленьем

В них вторгшись, как комета, город взял.

Но тут же, чутким ухом уловив

Шум битвы вдалеке, он укрепил

Измученную плоть воспрявшим духом

И вновь на вольсков ринулся, шагая

По грудам мертвецов, как если б были

Они его несметною добычей,

И так, в крови, без отдыха сражался,

Пока не стали нашими и город,

И поле битвы.

Менений

О достойный муж!

Первый сенатор

Он заслужил те почести, какие

Ему готовим мы.

Коминий

Добычу нашу

Он оттолкнул, ценнейшие дары

Сочтя за грязь и меньшего желая,

Чем нищий мог бы дать ему; награду

За подвиги он видит в их свершенье,

Довольный тем, что каждый день рискует

Своею жизнью.

Менений

Как он благороден!

Пускай его введут.

Первый сенатор

Позвать сюда

Кориолана.

Служитель

Вот он сам идет.

Входит Кориолан.

Менений

Кориолан, сенат тебя возводит

В сан консула.

Кориолан

Готов служить сенату

Мечом и жизнью.

Менений

Обратись теперь

К народу с речью, как велит обычай.

Кориолан

Позвольте мне его не соблюсти.

Не в силах я стоять перед толпою

Полунагим и, раны открывая,

Молить ее отдать мне голоса.

Прошу, меня от этого увольте.

Сициний

Избранье без народа — незаконно,

А он не даст обычай нарушать.

Менений

Прошу, не раздражай народ напрасно,

Смирись с обрядом древним и добудь

Свой сан по установленному чину,

Как все, чей ты преемник.

Кориолан

Роль такую

Играя, покраснею я, и лучше

Народу этого не видеть.

Брут

(Сицинию)

Слышишь?

Кориолан

Мне ль хвастаться перед толпою; «Дескать,

Я сделал то да се» — и не скрывать,

Но обнажать зажившие рубцы,

Как будто ради голосов ее

Я раны получал?..

Менений

Оставь упрямство.

Трибуны, сообщить вам поручаем

Народу о решенье нашем.

(Кориолану.)

Славься

Н счастлив будь, наш консул благородный!

Сенаторы

Кориолан, будь счастлив! Славься! Славься!

Трубы.

Все, кроме Сициния и Брута, уходят.

Брут

Вот как с народом поступить он хочет!

Сициний

Пора бы это всем понять! Он будет

Просить о том, что презирает, ибо

Просимое дает народ.

Брут

Идем

На рыночную площадь и народу,

Который ждет нас там, расскажем все.

Уходят.

СЦЕНА 3

Там же. Форум.

Входят семь-восемь горожан.

Первый горожанин

Да что там толковать: попроси он наших голосов, мы ему не откажем.

Второй горожанин

Ну, если захотим, то можем и отказать.

Третий горожанин

Это, конечно, наше право, но ведь этим правом мы воспользоваться-то не вправе: покажи он нам свои раны да расскажи про свои подвиги, так мы наши языки в эти раны всунем и за них говорить начнем. Да, уж если он нам про свои благородные дела расскажет, так нельзя же нам такое неблагородство проявить, чтоб ему в признательности отказать! Неблагодарность чудовищна; значит, неблагодарный народ-чудовище. А раз мы сами из народа, то и мы окажемся чудовищами.

Первый горожанин

Да нас и теперь из-за каждого пустяка готовы чудовищами объявить. Помните, когда мы из-за хлеба взбунтовались, он и сам не постыдился обозвать нас многоголовой чернью.

Третий горожанин

Многие нас так называли: и не за то, что головы у одних из нас черные, у других — русые, у третьих — каштановые, а у четвертых и вовсе плешивые, а за то, что умы у нас совсем уж разномастные. Честное слово, если б они разом выскочили из одного черепа, то и тогда разлетелись бы на все четыре стороны — на восток, запад, север, юг — и, продолжая двигаться по прямой, очутились бы все на одной окружности, да только в разных точках.

Второй горожанин

Вот ты как думаешь? А в какую сторону полетел бы, по-твоему, мой ум?

Третий горожанин

Ну, твой-то не так быстро из башки выберется: он в нее чересчур крепко заколочен; а если все-таки вырвется на свободу, то наверняка полетит на юг.

Второй горожанин

Это почему же именно на юг?

Третий горожанин

Да чтобы в тумане растаять: там три четверти его растворятся в гнилых испарениях, а четвертая для очистки совести вернется и поможет тебе жену подыскать.

Второй горожанин

Никак ты без своих шуточек не можешь. Да ладно, продолжай.

Третий горожанин

Так как же порешили? Отдадим ему голоса или нет? Впрочем, ничего они не изменят: большинство и так за него. А я скажу все-таки: будь он с народом помягче, не было бы человека достойнее.

Входит Кориолан в одежде смирения и Менений.

А вот и он сам идет в одежде смирения. Примечайте получше, как он себя с нами держать станет. Толпиться нам всем ни к чему: будем подходить к тому месту, где он стоит, по одному, по двое, по трое. Пусть каждого поодиночке попросит, чтобы каждому выпала честь собственный голос собственным языком отдать. Идите-ка за мной: я вам покажу, как мимо него проходить надо.

Все

Согласны, согласны.

Горожане уходят.

Менений

Нет, ты неправ: блюли обычай этот

Достойнейшие люди.

Кориолан

Что сказать мне?

«Мой друг…» Чума тебя возьми! Никак

На нужный лад язык я не настрою.

«Взгляни, вот раны, друг! Служа отчизне,

Я получил их в час, когда, как стадо,

Твои собратья с ревом удирали

От грохота своих же барабанов!»

Менений

О небо! Нет, не так. Проси их вспомнить

Твои заслуги.

Кориолан

Их? Мои заслуги?

К чертям! Пусть лучше обо мне забудут,

Как и о добродетели, которой

Жрецы их тщетно учат.

Менений

Ты упрямством

Испортишь все. Ну, я пойду. Прошу,

Будь с ними поприветливей.

Кориолан

Сначала

Пусть зубы вычистят себе и рожи

Умоют.

Входят двое горожан.

Вот подходят сразу двое.

Входит третий горожанин,

Вы, конечно, знаете, почему я здесь стою.

Третий горожанин

Знаем, знаем. А все-таки ответь, что же тебя сюда привело?

Кориолан

Мои собственные заслуги.

Второй горожанин

Твои собственные заслуги?

Кориолан

Да, но пришел-то я сюда не по собственной воле.

Третий горожанин

Как — не по собственной воле?

Кориолан

По собственной воле я никогда бы не стал у нищего милостыню клянчить.

Третий горожанин

Ты все-таки помни, что если мы тебе что-нибудь даем, то и от тебя кое-что надеемся получить.

Кориолан

Вот и хорошо. Тогда скажи напрямик: в какой цене у вас должность консула.

Первый горожанин

Цена ее — дружеская просьба.

Кориолан

Дружеская? Изволь. Отдай мне свой голос, приятель. А я тебе покажу свои раны, когда мы будем наедине. (Второму горожанину.) И ты, приятель, дай мне свой голос. Что скажешь?

Второй горожанин

Он твой, доблестный воин.

Кориолан

Что ж, по рукам! Вот я и выпросил себе два достойных голоса. Благодарю за подаяние. Прощайте.

Третий горожанин

Как-то странно все это.

Второй горожанин

Если б снова пришлось… Ну, сделанного не воротишь.

Три горожанина уходят.

Входят два других горожанина.

Кориолан

Если вы настроены так, чтоб я был консулом, отдайте мне ваши голоса. Вы же видите: я одет, как полагается по обычаю.

Четвертый горожанин

Ты честно служил отечеству, но служба твоя не была честной.

Кориолан

Это что, загадка?

Четвертый горожанин

Для его врагов ты был бичом, а для его друзей — скорпионом: ты никогда не любил простого народа.

Кориолан

Значит, ты должен еще больше ценить меня за то, что я не якшался запросто с кем попало. Впрочем, я готов льстить моему названому братцу народу, чтобы снискать его драгоценное уважение, раз он согласен его оказывать только на таком условии. Если мудрому народу милей согнутая спина, чем прямое сердце, что ж, я выучусь кланяться пониже и корчить сладкие рожи на манер тех, к кому он благоволит; словом, буду прислуживаться ко встречному и поперечному. Поэтому прошу вас: изберите меня консулом.

Пятый горожанин

Мы надеемся, что ты станешь нам другом, и охотно отдаем тебе голоса.

Четвертый горожанин

К тому же ты получил много ран, сражаясь за отечество.

Кориолан

Раз ты про них знаешь, я их показывать не буду. Я очень ценю ваши голоса и поэтому не смею их больше утруждать.

Оба горожанина

От всей души желаем: да пошлют тебе боги счастье!

Уходят.

Кориолан

О, как их голоса отрадны мне!

Нет, лучше голодать, издохнуть лучше,

Чем клянчить то, что заслужил по праву.

Зачем прошу я, стоя здесь в лохмотьях,

У Дика с Хобом голосов ненужных?

Да потому, что так велит обычай!

Но повинуйся мы ему во всем,

Никто не стал бы пыль веков стирать

И горы заблуждений под собою

Похоронили б истину. Не лучше ль,

Чем роль шута играть, отдать и должность

И честь тому, кто ради них все стерпит?

Нет, раз я вынес половину срама,

То и другую вынесу упрямо!

Входят еще трое горожан.

А вот три голоса еще.

Я ваших голосов прошу. Я дрался

Лишь ради них; лишь ради них ночами

Не спал; лишь ради них раз двадцать пять

Был ранен в восемнадцати сраженьях.

Свершил я много дел больших и малых

Лишь ради них. Давайте ж голоса:

Я впрямь быть консулом хочу.

Шестой горожанин

А ведь он доблестно сражался. Ни один честный человек не откажет ему в голосе.

Седьмой горожанин

Что ж, пускай будет консулом. Да пошлют ему боги счастья и да превратят его в истинного друга народа.

Все

Аминь. Пусть боги консула хранят!

Горожане уходят,

Кориолан

О, как почетны эти голоса!

Входит Менений с Брутом и Сицинием.

Менений

Твой искус кончен. Голоса народа

Несут тебе трибуны. Остается

Тебе в одежду консула облечься,

Чтоб в ней предстать народу.

Кориолан

Это все?

Сициний

Ты выполнил обряд. Народ согласен,

Чтоб консульство ты получил. Но прежде

Твое избранье нужно утвердить.

Кориолан

В сенате?

Сициний

Да, Кориолан, в сенате.

Кориолан

Так можно мне переодеться?

Сициний

Можно.

Кориолан

Пойду сменю одежду и отправлюсь,

Вновь став самим собой, в сенат.

Менений

И я с тобой. — А вы куда, трибуны?

Брут

С народом мы побудем.

Сициний

В добрый час!

Кориолан и Менений уходят.

Достиг он цели, хоть взбешен изрядно.

Брут

Надев наряд смиренья, он все так же

Остался горд. Ты что, народ распустишь?

Входят горожане.

Сициний

Ну как, друзья? Избрали вы его?

Первый горожанин

Ему мы дали голоса.

Брут

О небо,

Да не обманет он любви народной.

Второй горожанин

Аминь. А все ж спроста мне показалось,

Что нас о них с издевкой он просил.

Третий горожанин

Конечно, он в насмешку это делал.

Первый горожанин

Нет-нет, уж просто так он говорит.

Второй горожанин

Мы все, за исключением тебя,

Нашли, что проявил он к нам презренье.

Он был обязан показать нам раны

Следы своих заслуг перед отчизной.

Сициний

Он, несомненно, их и показал!

Горожане

(отдельные голоса)

Да кто их видел! Нет! И не подумал!

Третий горожанин

Сказал он нам, махнув с презреньем тапкой:

«Наедине я покажу вам раны.

Не позволяет мне обычай старый

Стать консулом без ваших голосов.

Поэтому вы их должны мне дать».

Когда ж мы согласились, он прибавил:

«Благодарю. Я ваши голоса

Весьма ценю, но больше делать вместе

Нам нечего». Ну не насмешка ль это?

Сициний

Но как могли вы быть настолько глупы,

Чтоб не понять его, и так по-детски

Доверчивы, чтоб голоса отдать,

Коль поняли его?

Брут

Что ж не смогли вы

Ему ответить так, как вас учили,

Что в дни, когда он не стоял у власти,

А был еще слугой безвестным Рима,

Он к вам уже питал вражду и речи

Держал в собраньях против вас, пытаясь

Лишить плебеев вольностей и прав;

И что теперь, когда он приобрел

Влияние и силу в государстве,

Оставшись, как и встарь, врагом народа,

Беду накличут ваши голоса

На вас самих. Сказать вам было надо,

Что, хоть довольно у него заслуг

Для назначенья консулом, он все же

Вам должен благодарен быть за выбор

И, позабыв вражду былую, стать

Вам другом и защитником.

Сициний

Вот если б

Ему вы наши речи повторили,

Он тут же, вспыхнув, выложил бы душу

И вы могли б добиться обещаний,

Чтобы о них при случае напомнить,

Иль, распалив его строптивый нрав,

Который не выносит принужденья,

Найти в его неистовстве предлог,

Чтоб отменить избранье.

Брут

Иль не ясно,

Что, даже в вас нуждаясь, он открыто

Вас презирал? Иль не понятно вам,

Что вас своим презреньем он раздавит,

Когда получит власть давить? Иль сердце

У вас в груди не бьется? Иль язык

Вам дан лишь для того, чтоб восставать

На разум?

Сициний

Или не случалось вам

Ни разу отказать тому, кто просит?

Зачем же вы отдали голоса

Тому, кто не просил вас, а смеялся

Над вами?

Третий горожанин

Он еще не утвержден.

Его отвергнуть можно.

Второй горожанин

И отвергнем!

Я сам уговорю пять сотен граждан!

Первый горожанин

Я — тысячу, и с ними их друзей.

Брут

Ступайте объясните им, что избран

Был вами тот, кто втайне замышляет

Вас вольностей и голосов лишить,

Как псов, которых бьют за лай, хоть держат,

Чтоб лаяли.

Сициний

Плебеев созовите

Для обсужденья дела и отмены

Избранья безрассудного. Сошлитесь

На то, как он спесив и вам враждебен,

На то, с каким презрением одежду

Смиренья он носил и как глумился

Над вами, голосов прося. Скажите,

Что только память о его заслугах

Понять вам помешала непристойность

Его язвительных речей, внушенных

Закоренелой злобой к вам.

Брут

Свалите

Вину на нас, трибунов ваших, — дескать,

Мы сами, возраженьям не внимая,

Склоняли вас его избрать.

Сициний

Скажите,

Что вами избран он не добровольно,

А по приказу нашему; что занят

Был разум ваш не тем, что вам хотелось,

А тем, что надлежало сделать вам;

И вышло так, что нехотя избрали

Вы консулом его. Вините нас.

Брут

Да, не щадите нас. Друзьям скажите,

Как часто мы втолковывали вам,

Что с юности до нынешнего дня

Он родине служил; что происходит

Он из семьи тех Марциев, которой

Дан римлянам четвертый царь — Анк Марций,

Великого Гостилия преемник

И Нумы внук по матери своей,

А также Квинт и Публий, кем построен

Водопровод, чтоб Рим снабжать водой,

И Цензорин, любимец бедняков,

Себе прозванье это заслуживший

Тем, что был дважды цензором.

Сициний

Скажите,

Что постоянно мы твердили вам

Не только о его происхожденье,

Но и о дарованиях его,

На консульство ему дающих право;

Однако, взвесив все его поступки

Как в прошлом, так и в день голосованья,

Вы поняли, что он — ваш враг заклятый,

И отменили свой поспешный выбор.

Брут

Да посильней при этом напирайте

На то, что вы без наших настояний

Его бы не избрали никогда.

А после, голоса собрав, спешите

На Капитолий.

Горожане

Так мы и поступим.

Уже почти что все теперь жалеют

О выборе недавнем.

Уходят.

Брут

Пусть идут!

Нам их подбить на бунт не так опасно,

Как ждать, пока не грянет неизбежно

Другой мятеж, во много раз страшней.

Коль взбесит Марция, что несомненно,

Лишенье сана, это может пользу

Нам принести.

Сициний

Идем на Капитолий,

Покуда плебс туда волной не хлынул.

Пусть бунт, к которому мы подстрекнули,

Предстанет (так оно и есть отчасти)

Как дело рук народа самого.

Уходят.

АКТ III

СЦЕНА 1

Улица в Риме.

Рожки. Входят Кориолан, Менений, Коминий, Тит Ларций, сенаторы и патриции.

Кориолан

Итак, вновь поднял голову Авфидий?

Ларций

Да, поднял. Потому нам и пришлось

Поторопиться с заключеньем мира.

Кориолан

И, значит, вольскам нужен только случай,

Чтобы опять напасть на нас?

Коминий

Нет, консул.

Они истощены, и не придется

До смерти видеть нам, как их знамена

Колышатся.

Кориолан

(Ларцию)

Авфидия ты видел?

Ларций

Ко мне с охранной грамотой пришел он,

Кляня сограждан, подло сдавших город,

И удалился в Анциум затем.

Кориолан

И говорил он обо мне?

Ларций

Да.

Кориолан

Что дa?

Ларций

Что скрещивали вы мечи не раз,

Что он тебя смертельно ненавидит,

Что в безвозвратный долг отдать готов

Все, чем владеет, лишь бы победить

Тебя в бою.

Кориолан

Он в Анциуме ныне?

Ларций

Да.

Кориолан

Я хотел туда б к нему пробраться,

Чтоб ненависть его опять сломить.

Тебя же с возвращеньем поздравляю.

Входят Сициний и Брут.

А, вот они, трибуны, горло черни!

Я презираю их за чванство властью,

Которое невыносимым стало

Для нас, патрициев.

Сициний

Ни шагу дальше!

Кориолан

Как? Почему?

Брут

Идти вперед опасно.

Кориолан

Что тут еще за новости?

Менений

В чем дело?

Коминий

Ведь он же избран знатью и народом.

Брут

Нет.

Кориолан

Кто ж тогда голосовал? Мальчишки?

Первый сенатор

Прочь! Он идет на рыночную площадь.

Брут

Он прогневил народ.

Сициний

Назад, иль бунта

Теперь не миновать.

Кориолан

Вот ваше стадо!

Вот что бывает, если голос дать

Тем, кто от слов своих готов отречься!

Куда ж трибуны, глотки черни, смотрят?

Зачем не сжали зубы ей? Иль сами

Их навострили?

Менений

Полно, успокойся.

Кориолан

Тут заговор умышленно устроен,

Чтоб волю плебса знати навязать.

Что ж, покоритесь, поживите с теми,

Кто неспособен властвовать, но власти

Не признает.

Брут

Тут заговора нет.

Народ кричит, что ты над ним глумился,

Что порицал раздачу хлеба даром,

Что обзывал защитников народа

Подлизами и недругами знати.

Кориолан

Давно известно это всем.

Брут

Не всем.

Кориолан

Так ты им это разболтал?

Брут

Кто? Я?

Коминий

На это ты способен.

Брут

Я способен

На лучшее, чем лучшие из вас.

Кориолан

Тогда к чему мне консульство? Клянусь

Вон той высокой тучей, мне удобней

Стать вашим сотоварищем-трибуном,

По низости вам равным.

Сициний

Слишком много

В тебе того, что в гнев народ приводит.

Уж если ты достичь желаешь цели,

Так спрашивай учтивей о дороге,

Которой к ней приходят и с которой

Ты сбился, а не то оставь надежды

Быть консулом иль хоть трибуном.

Менений

Полно.

Коминий

Народ обманут. Недостойны Рима

Все эти плутни, и Кориолан

Не заслужил, чтоб заграждала ложь

Ему дорогу славы.

Кориолан

Хлеб он вспомнил!

Да, так я говорил и вновь скажу…

Менений

Но позже, позже.

Первый сенатор

Слишком ты взволнован.

Кориолан

Нет, жизнью в том клянусь, скажу сейчас.

Достойные друзья, меня простите,

Но черни смрадной и непостоянной

Я льстить не в силах. Пусть она увидит

Себя в моих речах. Я повторяю,

Что, потакая ей во зло сенату,

Мы сами сеем сорную траву

Бесчинств и бунтов, для которой почву

Вспахали и удобрили мы сами,

Себя поставив с чернью наравне,

Смешавшись с ней и поступаясь властью

В угоду подлым нищим.

Менений

Перестань.

Первый сенатор

Прошу: ни слова больше.

Кориолан

Что? Ни слова?

В боях, где кровь за родину я пролил,

Врагов я не страшился и теперь

Не устрашусь, пока есть сила в легких,

Клеймить словами этих прокаженных,

Которым мы идем навстречу сами,

Хоть избегать их надо.

Брут

О народе

Ты смеешь отзываться так, как будто

Ты не такой же слабый человек,

А божество карающее.

Сициний

Стоит

Твои слова пересказать народу.

Менений

Не смей! Ему внушил их гнев.

Кориолан

Что? Гнев?

Да будь спокойней я, чем сон полночный,

Клянусь богами, я бы думал так же.

Сициний

Ну, эта дума лишь тебя отравит,

А для других безвредна будет.

Кориолан

«Будет!»

Вы слышите, как властно кинул «Будет!»

Тритон плотвы всем нам?

Коминий

Но это слово

Отнюдь не противозаконно.

Кориолан

«Будет!»

О добрый и почтенный, но безвольный

И непредусмотрительный сенат!

Как мог ты допустишь, чтоб проходимцы,

Став трубным гласом черни, этой гидры,

Поток твоих решений, как запруда,

В болото направляли дерзким «Будет!»

Коль власть у них, тогда, отцы, склонитесь

Пред ними головой недальновидной,

А если нет, то гибельную слабость

Пора отбросить. Если мудры вы,

То не уподобляйтесь недоумкам;

А если глупы, то сажайте их

С собою рядом на подушки ваши.

Вы с плебсом, видно, местом поменялись,

Раз голосом его в совете общем

Ваш голос заглушен. Избрала чернь

Сановников себе, как, скажем, этот,

Бросающий запанибрата «Будет!»

В лицо такому славному собранью,

Какого даже Греция не знала.

Он консулов унизил, видит небо!

И я скорблю душою, ибо знаю,

Что стоит лишь возникнуть двум властям,

Как смута проберется в щель меж ними,

Одной другую подорвав.

Коминий

Довольно!

Идем на площадь!

Кориолан

Кто б ни дал совет

Раздать бесплатно хлеб, как иногда

И греки делали…

Менений

Прошу, довольно!

Кориолан

…(Хоть у народа больше прав там было),

Я повторяю: тот своим советом

Вскормил непослушанье и мятеж

На гибель государству.

Брут

Неужели

Народ подаст свой голос за того,

Кто это говорит?

Кориолан

Я приведу

Вам доводы ценней, чем этот голос.

Плебеям ли не знать, что не в награду

Был роздан хлеб, которого они

Не заслужили? Кто как не народ,

Когда его мы звали на войну

С врагом, грозившим сердцу всей отчизны,

Не пожелал и за ворота выйти?

А на войне чем проявил он храбрость?

Одними бунтами да мятежами.

Едва ль и те пустые обвиненья,

Которые он предъявлял сенату,

На щедрый дар ему давали право.

И что ж? Как понял доброту сената

Желудок черни? Все ее поступки

Нам говорят яснее слов: «Нас много.

Мы захотели хлеба — и со страху

Нам дали хлеб». Унизили мы сами

Свою же власть и побудили чернь

Почесть за трусость наше снисхожденье.

Оно взломает скоро дверь сената,

И вороны туда ворвутся стаей

И заклюют орлов.

Менений

Молчи! Довольно!

Брут

И даже с лишком!

Кориолан

Нет, скажу еще,

Скрепив свои слова любою клятвой

Небесной иль земною. — Двоевластье,

Когда одни правители с презреньем

По праву смотрят на других, а те

Поносят первых вовсе без причины,

Когда важней, чем сан, рожденье, мудрость,

Невежественный голос большинства,

Такое двоевластье неизбежно

К забвению потребностей насущных

И к общему разброду приведет.

Там, где преграждена дорога к цели,

Недостижима цель.

(Сенаторам.)

А потому

Молю я вас, людей не столько робких,

Сколь осторожных; вас, кто больше любит

Порядок, чем боится перемен;

Вас, для кого важней прожить достойно,

Чем долго; вас, кто предпочесть способен

Опасное лекарство верной смерти,

Немедля вырвите язык толпе,

Чтоб не лизала сладостной отравы.

Иначе унижение сената,

Заставив смолкнуть здравый смысл, разрушит

Единство, без которого нет власти.

Коль зло поработит ее, она

Служить добру не сможет.

Брут

Все нам ясно!

Сициний

Он как изменник говорил и будет

За это как изменник отвечать!

Кориолан

Мерзавец! Ты от злости раньше лопнешь!

Затем ли мы трибунов черни дали,

Чтоб эти облысевшие прохвосты

Ее учили неповиновенью?

Она избрала их во время бунта,

Когда не долг законом был, а сила.

Но времена бесчинства миновали.

Воскликнем же: «Пусть торжествует право!»

И власть трибунов превратим во прах.

Брут

Измена налицо!

Сициний

И это — консул?

Ну, нет!

Брут

Сюда, эдилы!

Входит эдил.

Взять его!

Сициний

Зови народ.

Эдил уходит.

А ты задержан мною

От имени народа как изменник,

Как враг его. Зову тебя на суд

И обвиняю.

Кориолан

Прочь, седой козел!

Сенаторы и прочие

Мы за него ручаемся.

Коминий

Старик,

Не смей его касаться!

Кориолан

Прочь, иль кости

Твои гнилые из одежды грязной

Я вытрясу.

Сициний

Сограждане, на помощь!

Входят эдилы с толпой горожан.

Менений

Опомнитесь вы оба!

Сициний

Горожане,

Вот тот, кто хочет власть у вас отнять!

Брут

Хватай его, эдилы!

Горожане

Смерть ему!

Долой его! — Покончить с ним!

Сенаторы и прочие

К оружью!

Все с криком окружают Кориолана.

Патриции!.. Сограждане!.. Трибуны!..

Сициний!.. Брут!.. — Кориолан!.. — Постойте!..

На помощь!.. — Успокойтесь!.. — Тише, тише!..

Менений

Что происходит здесь? Я задыхаюсь.

Беда близка, а говорить нет сил!

Кориолан, трибуны, успокойтесь!

Уйми народ, Сициний добрый!

Сициний

Тише!

Сограждане, послушайте меня!

Горожане

Послушаем трибуна. — Тише, тише!

Сициний

Вам всем грозит беда: задумал Марций,

Которого вы консулом избрали,

Отнять у вас свободы ваши.

Менений

Тьфу!

Не тушишь ты пожар, а разжигаешь!

Первый сенатор

Безумец, ты разрушить город хочешь?

Сициний

А что такое город? Наш народ.

Горожане

Он дело говорит: народ есть город.

Брут

Народ нам поручил единодушно

Быть судьями от имени его.

Горожане

И оставайтесь ими.

Менений

Да, конечно.

Коминий

Да, оставайтесь, чтоб разрушить город,

Сравнять его с землею и порядок

Похоронить под грудами развалин!

Сициний

За речь свою достоин Марций смерти.

Брут

Иль отстоим мы нашу власть сейчас,

Иль потеряем. — Именем народа,

Который нас избрал, постановляем:

Немедля Марций будет предан казни.

Сициний

А потому изменника хватайте,

Тащите на Тарпейскую скалу

И сбросьте в пропасть.

Брут

Взять его, эдилы!

Горожане

Сдавайся, Марций!

Менений

Дайте мне сказать!

Я слова требую, трибуны!

Эдилы

Тише!

Менений

Считается, что вы друзья отчизны.

На деле докажите это. Взвесьте

Без гнева и без спешки то решенье,

Что ярость вам внушила.

Брут

Хладнокровно,

Но медленно оказанная помощь

Опасней, чем отрава для больного,

Когда недуг смертелен. — Взять его

И на скалу стащить!

Кориолан

(обнажая меч)

Нет, здесь умру я!

Кой-кто из вас видал, как я сражаюсь.

Ну что ж, проверьте это на себе.

Менений

Да спрячь ты меч! — Трибуны, отойдите

Хоть на минуту.

Брут

Взять его.

Менений

На помощь!

Кто благороден, будь он стар иль молод,

Все Марцию на помощь!

Горожане

Бей его!

Общая схватка. Трибунов, эдилов и народ прогоняют.

Менений

(Кориолану)

Ступай домой, иначе все погибло!

Второй сенатор

Да-да, иди скорее.

Коминий

Нет, останься:

Друзей у нас не меньше, чем врагов.

Менений

Ужель польется кровь?

Первый сенатор

Да не допустят

Такого боги. — Благородный друг,

Прошу, иди домой и все уладить

Нам предоставь.

Менений

Ведь рану нанесли

Нам всем, и ты один ее не сможешь

Перевязать. Ступай.

Коминий

Мы за тобою.

Кориолан

Зачем они не варвары, которым

Они подобны, хоть родились в Риме,

А римляне, с которыми ничем

Не схожи, хоть зачаты у подножья

Холма Капитолийского?

Менений

Иди.

Заставь молчать свой правый гнев и верь:

Наступит час возмездья.

Кориолан

Я свалил бы

В бою таких с полсотни.

Менений

Да и я бы

Пришиб двух лучших — парочку трибунов.

Коминий

Ио здесь нас чернь своим числом подавит.

Стоять же пред готовым рухнуть зданьем

Не мужество, а просто безрассудство.

Уйди, пока толпа не возвратилась

И все, пред чем обычно отступала,

Не смыла, как разлив, плотину.

Менений

Скройся,

Чтоб попытаться мог мой старый ум

Унять безумных. Если рвется платье

Любой лоскут пригоден для заплаты.

Коминий

Идем.

Кориолан, Коминий и другие уходят.

Первый патриций

Он слишком прям, чтоб в мире с миром жить.

Нептун трезубцем и Юпитер громом

И те его польстить им не принудят.

Мысль у него со словом нераздельна:

Что сердце скажет, то язык повторит.

Позабывает он в минуты гнева,

Что значит слово «смерть».

За сценой шум.

Ну, будет дело.

Второй патриций

Желал бы я их уложить в постели.

Менений

А я бы — в Тибр. Ах, черт! Зачем он не был

Повежливее с ними!

Входят Брут и Сициний с толпой плебеев.

Сициний

Где ехидна,

Где тот, кто Рим задумал обезлюдить,

Чтоб в нем царить?

Менений

Почтенные трибуны…

Сициний

Он будет сброшен со скалы Тарпейской,

Затем что воспротивился закону

И потому законом без суда

Передается в руки строгой власти,

С которой не считался.

Первый горожанин

Пусть узнает,

Что наши благородные трибуны

Уста народа, мы же — руки их.

Горожане

Да-да, пускай!

Менений

Послушайте…

Сициний

Умолкни!

Менений

Зачем кричать: «Трави!» — когда медведя

Взять и без боя можно?

Сициний

Для чего

Ему помог ты скрыться?

Менений

Дай сказать.

Не хуже, чем достоинства, известны

Мне недостатки консула.

Сициний

Какого?

Менений

Кориолана.

Брут

Консул? Он?

Горожане

Нет, нет!

Менений

Могу ль я, люди добрые, сказать

С согласия трибунов два-три слова,

Которые лишь несколько минут

У вас отнимут?

Сициний

Говори, но кратко:

С изменой ядовитою покончить

Нам нужно быстро. Если мы изгоним

Предателя — опасность нам грозит,

А если здесь его оставим — гибель.

Сегодня он умрет.

Менений

Да не потерпят

Бессмертные, чтоб Рим, чью благодарность

К его сынам, себя покрывшим славой,

Заносит сам Юпитер в книгу судеб,

Пожрал своих же собственных детей,

Бесчувственному зверю уподобясь.

Сициний

Он язва. Надо вырезать ее.

Менений

Он член, который язва поразила.

Лечить его легко, отсечь — смертельно.

Чем заслужил он казнь, чем Рим обидел?

Тем, что громил его врагов? Иль тем,

Что за отчизну пролил больше крови,

Чем в жилах у него теперь осталось?

Пролив ее остаток, вы навеки

На всех, кто это допустил иль сделал,

Положите пятно.

Сициний

Слова пустые!

Брут

И вздорные. Народом был он чтим,

Пока любил отчизну.

Менений

Разве ногу,

Служившую нам верно, мы не ценим,

Когда ей омертветь случится?

Брут

Хватит.

К нему домой ступайте и сюда

Его тащите, чтоб заразе этой

Не дать распространиться.

Менений

Стойте, стойте!

Позвольте мне сказать еще хоть слово.

За Марцием вы гонитесь, как тигры.

Когда ж поймете, чем грозит поспешность,

То вам придется к пяткам привязать

Свинцовый груз, но будет слишком поздно.

Пусть суд решит судьбу Кориолана,

Не то начнется смута (он любим!)

И римлянами будет Рим разгромлен.

Брут

Ну, если так…

Сициний

Да что нам тут болтают?

Мы видим, как закону он послушен!

Кто бил эдилов? Кто сопротивленье

Трибунам оказал? — За ним идите…

Менений

Но вспомните, что на войне он рос

С тех пор, как меч поднять рукою может,

Что выбирать слова он не приучен,

А потому их сыплет без разбора,

Как отруби с мукою вперемешку.

Позвольте мне пойти за ним. Ручаюсь,

Что явится он в суд, где по закону

На обвиненье грозное спокойно

Ответит.

Первый сенатор

Благородные трибуны,

Вот это человечное решенье.

Другой же путь кровав, и хоть известно

Его начало, но конец неведом.

Сициний

Тогда, Менений благородный, действуй

От имени народа.

(Народу.)

Эй, на время

Сложить оружье!

Брут

Но не расходиться!

Сициний

Мы подождем на площади тебя,

Но если ты без Марция вернешься,

Он будет силой взят.

Менений

Я с ним вернусь.

(Сенаторам.)

Прошу меня сопровождать. Он должен

Прийти, иль все пропало.

Первый сенатор

Да, идемте!

Уходят.

СЦЕНА 2

Комната в доме Кориолана.

Входят Кориолан и патриции.

Кориолан

Пусть мне они грозят колесованьем

Иль смертью под копытами коней;

Пусть друг на друга десять скал Тарпейских

Нагромоздят, чтоб я не видел дна

Пред тем, как буду сброшен, — все таким же

Останусь с ними я.

Первый патриций

Ты благороден!

Кориолан

Я удивлен

Лишь тем, что мать меня не одобряет,

Хотя она всегда их называла

Скотами грубошерстными, чье дело

Из-за гроша на рынке торговаться

Да с непокрытой головой в собраниях

Зевать, молчать и слушать с изумленьем

Все то, что кто-нибудь из равных мне

По поводу войны иль мира скажет.

Входит Волумния.

Речь о тебе идет. Зачем ты хочешь,

Чтоб я своей природе изменил

И мягче стал? Уж лучше пожелай

Мне быть таким, каков я есть.

Волумния

Мой сын,

Сперва облечься нужно в пурпур власти,

А уж потом изнашивать его.

Кориолан

К чему беречь лохмотья!

Волумния

Ты бы мог

Остаться тем, чем создан, если б меньше

Врагам стремился это показать.

Их ненависть к тебе была б слабее,

Сумей ты скрыть намеренья свои

До дня, когда уже никто не смел бы

Тебе мешать.

Кориолан

На виселицу чернь!

Волумния

И даже на костер.

Входят Менений и сенаторы.

Менений

Сознайся: ты был резок, слишком резок.

Вернись и попытайся все исправить.

Первый сенатор

Иного средства нет. Иди, иль смута

Расколет Рим и город наш погибнет.

Волумния

Прошу тебя, последуй их совету.

Как ты, я сердцем тоже непреклонна,

Но все-таки, когда необходимо,

Рассудок мой умеет гнев смирять.

Менений

Ты хорошо сказала, госпожа!

Не требуй лихорадочное время

Для родины столь горького лекарства,

Я сам надел бы через силу латы,

Чтоб друга уберечь от унижений

Пред этим стадом.

Кориолан

Что я должен сделать?

Менений

Со мной к трибунам выйти.

Кориолан

Что еще?

Менений

Пред ними осудить свои слова.

Кориолан

Пред ними? Нет, я этого б не сделал

Не то что перед ними — пред богами!

Волумния

Ты слишком неуступчив. Благородству

Приходится пред голосом нужды

Порой смолкать. Ты говорил мне сам,

Что хитрость и отвага на войне

Подруги неразлучные. Зачем же

Им ссориться в дни мира, причиняя

Друг другу вред?

Кориолан

Молчи!

Менений

Вопрос разумен.

Волумния

Раз на войне притворство не бесчестно

И помогает нам прийти к победе,

То почему несовместимо с честью

Оно теперь, при мире, если пользу

Приносит нам?

Кориолан

К чему ты речь ведешь?

Волумния

К тому, что должен ты поговорить

С народом, но не так, как ты хотел бы,

Не так, как сердце гневное подскажет,

А с помощью пустых, холодных слов,

Которые, чтоб мысль вернее скрыть,

Язык рождает как детей побочных.

Поверь, мой сын, что это не бесчестней,

Чем город словом увещанья взять,

Вместо того чтоб добывать победу

Рискованной кровавою осадой.

Стой жизнь моя или друзей на карте,

И я была б готова притворяться,

Не видя в том бесчестья. Я, твой сын,

Жена, сенат, патриции — все просят

Тебя об этом. Ты ж предпочитаешь

Чернь раздражать нахмуренным челом,

Чем ей польстить улыбкою хоть раз,

Чтобы снискать ее расположенье,

А без него — и ты об этом знаешь

Погибло все.

Менений

Достойная жена!

(Кориолану.)

Иди же с нами. Ласковою речью

Ты отвратишь грозящую опасность

И то, что потерял, вернешь.

Волумния

Мой сын,

Прошу, иди к ним, шапку сняв. Держи

Ее в руке — вот так, отставив локоть

(Как делают они). Слегка коснись

Коленями камней (в таких делах

Движение красноречивей слов:

Ведь зренье у невежд острее слуха)

И головой качай, смиряя сердце,

Которое нажима не выносит,

Как шелковицы спелые плоды.

Затем напомни им, что ты их воин,

Что, вскормленный в боях, ты не привык

К учтивости, которой с полным правом

Они потребовали от тебя,

Раз ты от них приязни добивался,

И обещай толпе, что будешь впредь

Приноровляться к ней, насколько сможешь.

Менений

Ты только сделай то, что мать сказала,

И все сердца — твои, затем что чернь

(Когда ее попросят) на прощенье

Щедра не меньше, чем на пустословье.

Волумния

Молю тебя, послушайся совета,

Хоть знаю, что скорее за врагом

Ты бросишься в пылающую бездну,

Чем станешь льстить ему в саду цветущем.

Входит Коминий.

Гляди, пришел Коминий.

Коминий

Я спешу

К вам с площади. Кориолан, готовься

Иль силу силой встретить, иль смириться,

Или бежать. Восстал уже весь город.

Менений

Всего два слова ласковых…

Коминий

Да-да,

Они помогут, если он сумеет

Себя смирить.

Волумния

Он должен — значит, сможет.

Мой сын, я твоего согласья жду.

Кориолан

Итак, я должен черни показать,

Что голову пред нею обнажаю?

Я должен заставлять язык бесстыдный

Позорить ложью доблестное сердце?

Что ж, я пойду, но знайте: если б дело

Шло лишь о смерти этой плотской формы,

В которой Марций заключен, то я

Скорее дал бы раздробить ее

И прах развеять, чем… Идем на площадь,

Хотя я никогда не справлюсь с ролью,

Навязанною вами.

Коминий

Мы подскажем.

Волумния

Мой милый сын, ты говорил, что доблесть

В тебя вселили похвалы мои.

Прошу тебя, коль вновь их хочешь слышать:

Исполни роль, которой не играл.

Кориолан

Да будет так. Прощай, мой гордый дух!

Пускай во мне живет душонка шлюхи!

Пусть голос мой, который покрывал

Раскаты барабанов, станет дудкой

Пискливой, как фальцет скопца, и слабой,

Как пенье няньки над младенцем сонным!

Пусть искривит холопская улыбка

Мои уста; пусть отуманят слезы

Наказанного школьника мой взор;

Пусть у меня шевелится во рту

Язык бродяги нищего и пусть

Мои броней прикрытые колени,

Которые лишь в стременах сгибались,

Согнутся, как у попрошайки! Нет!

Не в силах лгать я пред самим собою,

Не дам я телу подлость совершить,

Чтоб душу к ней не приучать!

Волумния

Как хочешь!

Прося тебя, унизилась я больше,

Чем мог бы ты унизиться пред чернью.

Пускай все гибнет. Матери твоей

Пасть жертвой гордости сыновней легче,

Чем ждать с тоской последствий роковых

Упрямства твоего. Я, как и ты,

Смеюсь над смертью. Поступай как знаешь.

Ты с молоком моим всосал отвагу,

Но гордость приобрел ты сам.

Кориолан

Ну, полно

Бранить меня. Утешься, мать. Я выйду

На рыночную площадь и любовь,

Как шут кривляясь, выклянчу у плебса

И возвращусь, его сердца похитив,

Кумиром римских лавочников. Видишь

Я ухожу. Поклон моей супруге.

Я консулом вернусь, а если нет,

То больше не надейся, что способен

На лесть и мой язык.

Волумния

Тебе виднее.

(Уходит.)

Коминий

Идем. Трибуны ждут. Ты постарайся

Их кротостью обезоружить, ибо.

Как я слыхал, их обвиненья будут

Куда серьезней прежних.

Кориолан

Ну, идем.

Пароль мой — кротость. Пусть любую ложь

Они возводят на меня, отвечу

Я им по чести.

Менений

Да, но только кротко.

Кориолан

О да, конечно, кротко, очень кротко.

Уходят.

СЦЕНА 3

Там же. Форум.

Входят Сициний и Брут.

Брут

Доказывай особенно ретиво,

Что он хотел тираном стать, а если

Он это опровергнет, напирай

На давнюю его вражду к народу,

Из-за которой он еще не роздал

Добычи, отнятой у анциатов.

Входит эдил.

Ну что, придет?

Эдил

Уже идет.

Брут

Кто с ним?

Эдил

Старик Менений, друг его, и кучка

Сенаторов, к нему благоволящих.

Сициний

С тобой ли поименный список тех,

Чьи голоса мы получили?

Эдил

Вот он.

Брут

Ты граждан опросил по трибам?

Эдил

Да.

Сициний

Сзывай народ и растолкуй ему,

Чтоб он, как только я провозглашу:

«Да будет так во имя прав народных!»

И крикну: «Пеня!», «Смерть!» или «Изгнанье!»

Подхватывал за мною хором: «Пеня!»

При слове «пеня», «Смерть!» — при слове «смерть»,

На вольности старинные ссылаясь,

Равно как и на правоту свою.

Эдил

Я так и передам.

Брут

Пусть, крик подняв,

Не умолкают более плебеи,

Покуда этим шумом не заставят

Наш приговор исполнить.

Эдил

Понимаю.

Сициний

И пусть, как только знак мы подадим,

Без колебаний действуют.

Брут

Ступай.

Эдил уходит.

Ты сразу же взбесить его попробуй.

Привык он всюду, в том числе и в спорах,

Быть первым. Если разозлить его,

Он начисто забудет осторожность

И выложит нам все, что есть на сердце

Тяжелого. А там его довольно,

Чтоб Марцию хребет переломить.

Входят Кориолан, Менений, Коминий, сенаторы и патриции.

Сициний

Да вот он сам.

Менений

Прошу тебя, будь сдержан.

Кориолан

Да, буду, словно конюх, за гроши

Любую брань глотающий. — О боги,

Храните Рим! Судейские скамьи

Заполните достойными мужами!

Любовь меж нас посейте, чтобы мы

В обширных храмах прославляли мир,

А не дрались на улицах!

Первый сенатор

Аминь.

Менений

Желанье благородное.

Входит эдил с горожанами.

Сициний

Приблизьтесь,

Сограждане.

Эдил

Трибунам слово! Тише!

Кориолан

Сначала мне.

Оба трибуна

Что ж, говори.

(Горожанам.)

Эй, тихо!

Кориолан

Все ль обвиненья мне предъявят здесь

И здесь ли будет дело решено?

Сициний

Сперва ответь: готов ли подчиниться

Ты волеизъявлению народа,

Признать права трибунов и принять

Законное возмездье за поступки,

В которых будешь уличен?

Кориолан

Готов.

Менений

Народ, ты слышишь? Он сказал; «Готов».

Подумай о его заслугах ратных,

Припомни, что на теле у него

Не меньше шрамов, чем камней надгробных

На кладбище священном.

Кориолан

Пустяки!

Царапины ничтожные!

Менений

Пойми,

Что хоть в речах он гражданин плохой,

Зато в бою — твой самый верный воин.

Не принимай за злобу резкость, ибо

Тебе, как я сказал, он не враждебен,

А просто по-солдатски груб с тобой.

Коминий

Об этом хватит.

Кориолан

Пусть народ расскажет,

За что, меня избрав единогласно,

Он отменил свой выбор, чем нанес

Бесчестье мне?

Сициний

Не мы, а ты — ответчик.

Кориолан

Ты прав. Ответ — за мною. Говори.

Сициний

Тебя мы обвиняем в том, что ты

Пытался стать тираном, ниспровергнув

Законы и правопорядок в Риме.

Поэтому тебя мы объявляем

Изменником народу.

Кориолан

Я — изменник?!

Менений

Спокойней! Вспомни, что ты обещал нам.

Кориолан

Испепели народ, о пламя ада!

Изменник? Я? Трибун, ты клеветник!

Когда б гнездилось целых двадцать тысяч

Смертей в твоих глазах, когда б зажал

Ты двадцать миллионов их в руках

И столько же на лживом языке

Таилось у тебя, то и тогда бы

Сказал я: «Лжешь!» — не с большею боязнью,

Чем я молюсь богам.

Сициний

Народ, ты слышишь?

Горожане

Тащите на скалу его!

Сициний

Молчать!

Нам нет нужды в дальнейших обвиненьях.

Его дела и речи вам известны:

Он бил эдилов ваших, вас ругал,

С мечом в руке противился закону,

А ныне издевается над теми,

Кто властью облечен судить его.

Все это столь преступно, что повинен

Он в явной государственной измене

И смерти подлежит.

Брут

Но так как Риму

Служил он честно…

Кориолан

Что болтать о службе!

Брут

Я говорю о том, что знаю.

Эдил

Уходит он! Уходит враг народа?

Горожане

Врага изгнали! Он уходит! У!..

(Кричат и бросают шапки вверх.)

Сициний

Последуйте за ним к воротам Рима

И с той же самой злобою, какою

Преследовал он вас, над ним посмейтесь.

А мы пройдем со стражей через город.

Горожане

Да сохранят трибунов наших боги!

Проводим до ворот его! — Пошли!

Уходят.

АКТ IV

СЦЕНА 1

Перед воротами Рима.

Входят Кориолан, Волумния, Виргилия, Менений, Коминий и несколько молодых патрициев.

Кориолан

Не плачьте. Пусть прощанье будет кратким.

Скотом бодливым и многоголовым

Из города я вытолкнут. — О мать,

Где мужество твое былое? Прежде

Твердила ты, что бедствия большие

Для сильных духом служат пробным камнем,

А заурядный человек способен

Сносить лишь заурядные несчастья

Ведь по морю безбурному плывут

Любые корабли с успехом равным

И что лишь тот, кто мудр и благороден,

Умеет сохранять невозмутимость

Под злейшими ударами судьбы.

Ты мне сама внушила эти мысли

Залог непобедимости души,

Воспитанной на них.

Виргилия

О небо, небо!

Кориолан

Жена, прошу тебя…

Волумния

Да истребит

Багровая чума весь римский люд

Торговый и мастеровой!

Кориолан

Зачем?

Когда исчезну я, меня оценят.

Мать, ободрись. Ведь ты же говорила,

Что ты, будь Геркулес твоим супругом,

Шесть подвигов сама бы совершила,

Чтоб облегчить его труды. — Прощайте,

Жена и мать. — Не унывай, Коминий,

А я не пропаду. — Менений верный,

Твоя слеза скупая солонее,

Чем слезы молодых. Она отрава

Для старых глаз.

(Коминию.)

Мой бывший полководец,

Я помню, ты умел взирать бесстрастно

На сердце леденившие картины.

Втолкуй же этим женщинам печальным,

Что плакать при ударах неизбежных

Не менее нелепо, чем смеяться.

Ты знаешь, мать, что мужество мое

Тебе всегда служило утешеньем.

Так верь, хоть ухожу я одинокий,

Как в логове дракон, который сеет

Повсюду ужас тем, что он невидим

И людям лишь по россказням знаком,

Что над толпой возвысится твой сын,

Коль хитростью ее не будет сломлен.

Волумния

Мой первенец, куда же ты пойдешь?

Пускай проводит добрый наш Коминий

Тебя немного. Тщательно обдумай

Свой путь, чтобы опасностям случайным

На нем не подвергаться зря.

Кориолан

О боги!

Коминий

Сопровождать тебя я буду месяц,

А там увидим, где тебе остаться,

Так, чтоб могли мы вести слать друг другу

И чтоб потом, когда приспеет время

Потребовать возврата твоего,

Нам не пришлось разыскивать тебя

По белу свету, ибо проволочка

Со стороны просителя способна

Расхолодить дающих.

Кориолан

Нет, прощай!

Немолод ты и чересчур пресыщен

Трудами боевыми, чтоб скитаться

С тем, кто их алчет. У ворот простимся.

Жена и мать, любимые мои,

И вы, друзья чистейшей, лучшей пробы,

Идем. Как только выйду из ворот,

Скажите: «В добрый час!» — и улыбнитесь.

Прошу, идем. Пока топчу я землю,

К вам постоянно будут приходить

Известья обо мне, но никогда

Не скажут вам, что Марций стал иным,

Чем раньше был.

Менений

Не приходилось слышать

Мне слов, достойней этих. Полно плакать.

Идем… Эх, если б с этих старых плеч

Стряхнуть десяток лет, клянусь богами,

Я всюду за тобою неотступно

Последовал бы.

Кориолан

Руку дай. — Идем.

Уходят.

СЦЕНА 2

Там же. Улица поблизости от ворот. Входят два трибуна Сициний и Брут. С ними Эдил.

Сициний

Всех по домам отправь. Он удалился.

И этого довольно. Ропщет знать,

Которая была с ним заодно.

Брут

Поставив на своем, мы показали,

Что мы сильны. Теперь держаться надо

Скромней, чем раньше.

Сициний

Пусть идут домой.

Скажи, что главный их противник изгнан

И власть плебеев вновь, как встарь, крепка.

Брут

(эдилу)

Всем разойтись вели.

Эдил уходит.

Входят Волумния, Вергилия и Менений.

Вон мать его.

Сициний

Свернем-ка мы с дороги.

Брут

Почему?

Сициний

Да говорят, она ума решилась.

Брут

Нет, поздно уходить: нас увидали.

Волумния

А, вот и вы! Пусть язвами чумными

Вам боги за любовь ко мне и сыну

Отплатят!

Менений

Тише! Ну зачем так громко?

Волумния

Когда б не слезы, я б сказала вам…

Да и теперь скажу…

(Бруту.)

Постой, куда ты?

Виргилия

(Сицинию)

И ты останься. — Ах, зачем была я

Не властна мужу то же слово молвить!

Сициний

(Волумнии)

В тебе, я вижу, много от мужчины.

Волумния

А что же в том позорного, глупец?

Нет, посмотрите, как он глуп! — Да разве

Я родилась на свет не от мужчины.

В отличье от тебя, отродье лисье,

Изгнавшее того, кто ради Рима

Нанес ударов больше, чем успел

Ты слов наговорить?

Сициний

Благое небо!

Волумния

Да-да, за ним ударов славных больше,

Чем за тобой премудрых слов. И он

Их наносил всегда на благо Риму.

Скажу тебе я… Впрочем, уходи…

Нет, ты остаться должен… Мне б хотелось,

Чтоб повстречал в пустыне аравийской

Мой сын тебя и всю твою родню

И чтоб при нем был добрый меч…

Сициний

И что же?

Виргилия

А то, что он со всем твоим потомством

Покончил бы.

Волумния

Вплоть до детей внебрачных.

О, сколько раз он ранен был за Рим!

Менений

Довольно, успокойся.

Сициний

Я желал бы,

Чтоб он, служа отчизне так, как начал,

Вовек не порывал узла заслуг,

Которым с нею сам себя связал.

Брут

И я желал бы этого.

Волумния

Желал бы!

Тогда зачем же с ним толпу стравили

Вы, два кота облезлых, хоть способны

Вы о его достоинствах судить

Не более, чем я — о тайнах неба,

Сокрытых от людей.

Брут

Уйдем, Сициний.

Волумния

Теперь я вас сама прошу — уйдите:

Вы славно потрудились. Но сначала

Еще два слова выслушать извольте:

Насколько выше холм Капитолийский

Беднейшей римской хижины, настолько

Супруг вот этой женщины, мой сын,

Хотя он изгнан вами, — выше вас.

Брут

Ну вот и хорошо. Прощай.

Сициний

Не стоит

На споры с сумасшедшей время тратить.

Волумния

Мои молитвы — с вами.

Трибуны уходят.

Пусть отныне

Одно лишь боги знают: исполнять

Мое проклятье. — О, как я желаю

Хоть раз на дню встречать их, чтобы тяжесть

Свалить с души.

Менений

Досталось им изрядно,

И поделом. Поужинаем вместе?

Волумния

Моя еда — мой гнев. Мой ужин — скорбь.

Я с голода умру при этой пище.

(Виргилии.)

Идем, и перестань стенать бессильно,

Но, как Юнона грозная, как я,

Излейся гневом. Ну, идем.

Волумния и Виргилия уходят.

Менений

О низость!

Уходит.

СЦЕНА 3

Дорога между Римом и Анциумом.

Входят римлянин и вольск навстречу друг другу.

Римлянин

А ведь я тебя, друг, хорошо знаю, да и ты меня тоже. Тебя вроде бы Адрианом зовут?

Вольск

Верно, приятель. Только, по правде сказать, как зовут тебя — я забыл.

Римлянин

Я родом из Рима, но теперь, как и ты, служу его врагам. Ну, узнаешь меня?

Вольск

Никанор, что ли?

Римлянин

Он самый, дружище.

Вольск

Когда мы виделись в последний раз, борода у тебя была подлиннее; впрочем, тебя всегда по голосу признать можно. Что нового в Риме? Наш Вольский сенат меня затем и послал, чтоб тебя разыскать. Как хорошо, что ты укоротил мой путь на целый день!

Римлянин

В Риме был большой мятеж: народ взбунтовался против сенаторов, патрициев и прочей знати.

Вольск

Был, ты говорить? Значит, уже кончился? Вот так неожиданность для наших правителей! Они ведь вовсю вооружаются, чтобы ударить на Рим, как только там междоусобица разгорится.

Римлянин

Главный-то пожар потушили, но он по любому поводу снова вспыхнуть может. Знать до того близко приняла к сердцу изгнание доблестного Кориолана, что каждую минуту готова отнять у народа власть и навсегда упразднить должность трибунов. Уж ты мне поверь: огонь тлеет себе да тлеет под пеплом, а потом возьмет и вырвется наружу.

Вольск

Неужели Кориолана изгнали?

Римлянин

Да, друг, изгнали.

Вольск

Ну, Никанор, за такую весть тебя у нас хорошо встретят.

Римлянин

Да, время для ваших самое подходящее. Верно говорится: чужую жену проще всего соблазнить, когда она с мужем в ссоре. Теперь вашему благородному Туллу Авфидию легко будет отличиться, раз родина его великого противника отвергла услуги Кориолана.

Вольск

Да, в этом сомневаться не приходится. Мне очень повезло, что я повстречал тебя. Теперь дело мое кончено и я охотно провожу тебя до Анциума.

Римлянин

А я по дороге, до ужина, выложу тебе кучу самых нежданных вестей из Рима. Все складывается для вас так, что лучше и не придумаешь. Вы, говоришь, уже и войско набрали?

Вольск

Да еще какое! Центурионы на местах, люди расписаны по сотням, жалованье выплачено — словом, хоть сейчас в поход.

Римлянин

Приятно слышать, что все готово. Вот от моих вестей ваши сразу и двинутся. Рад, что повстречал тебя, друг, а еще больше — тому, что ты будешь моим попутчиком.

Вольск

Я сам собирался сказать тебе то же, приятель. Я еще больше рад этой встрече, чем ты.

Римлянин

Вот и пойдем вместе.

Уходят.

СЦЕНА 4

Анциум. Перед домом Авфидия.

Входит Кориолан, переодетый бедняком; он прикрывает лицо краем плаща.

Кориолан

Как ты прекрасен, Анциум богатый,

А я наполнил вдовами тебя,

Передо мною падали со стоном

В бою владельцы этих дивных зданий.

Не узнавай Кориолана, город,

Чтобы камнями женщины и дети

Меня в бесславной схватке не побили!

Входит горожанин.

Приятель, здравствуй.

Горожанин

Здравствуй.

Кориолан

Ты не скажешь,

Где тут живет прославленный Авфидий

И в городе ли он?

Горожанин

Да-да. Сегодня

Он пир дает в честь городских властей.

Кориолан

Где ж дом его?

Горожанин

Вон здесь. Ты перед ним.

Кориолан

Прощай, спасибо.

Горожанин уходит.

О, как мир изменчив!

Друзей по клятвам, в чьей груди, казалось,

Стучало сердце общее, друзей,

Деливших труд, постель, забавы, пищу,

Любовью связанных и неразлучных,

Как близнецы, — мгновенно превращает

Пустячный случай во врагов смертельных.

А недругов, которых сна лишали

Их ненависть и мстительные планы,

Такой же мелкий и внезапный повод

Сближает, заставляет подружишься

И браком два потомства слить в одно.

Не то же ли со мной? Я ненавижу

То место, где рожден, и полюбил

Вот этот вражий город. Что ж, войду.

Быть может, умертвит меня Авфидий

И будет прав. Но если приютит,

Я честно послужу его отчизне.

(Уходит.)

СЦЕНА 5

Там же. Зал в доме Авфидия.

Внутри дома музыка. Входит слуга.

Первый слуга

Вина, вина! Ну и слуги у нас! Заснули все они, что ли? (Уходит.)

Входит второй слуга.

Второй слуга

Где Котус? Господин зовет его. — Котус! (Уходит.)

Входит Кориолан.

Кориолан

Как дом богат и запах пира сладок!

Лишь я — незваный гость.

Входит первый слуга.

Первый слуга

Ты что тут делаешь, приятель? Откуда ты? Здесь тебе не место. Ступай-ка себе за двери. (Уходит.)

Кориолан

Не заслужил я лучшего приема:

Ведь я — Кориолан.

Входит второй слуга.

Второй слуга

Ты откуда взялся? Где только у привратника глаза были? Зачем он впускает сюда всяких оборванцев? Пошел вон!

Кориолан

Эй, отвяжись!

Второй слуга

Как это — отвяжись? Сам отвяжись от нас!

Кориолан

Ты докучаешь мне!

Второй слуга

Нет, вы посмотрите какой храбрец! Ну, я сейчас с тобой по-свойски поговорю!

Входят первый и третий слуги.

Третий слуга

Это еще кто?

Первый слуга

Какой-то полоумный. Я такого сроду не видывал: никак не могу выставить его из дома. Поди-ка позови сюда господина. (Отходит в сторону.)

Третий слуга

Что тебе здесь надо, приятель? Сделай милость, убирайся.

Кориолан

Отстаньте. Ваш очаг не оскверню я.

Третий слуга

Да ты что за человек?

Кориолан

Я не простого рода.

Третий слуга

Верно: ты не просто бедняк, а настоящий нищий.

Кориолан

Ты прав: я нищ.

Третий слуга

А не угодно ли тебе, нищий не простого рода, поискать себе другое пристанище: здесь тебе не место. Сделай милость, убирайся. Ну!..

Кориолан

Знай свое дело. Иди клянчить объедки! (Отталкивает его)

Третий слуга

Ты еще сопротивляешься? (Второму слуге.) Пойди-ка скажи господину, что за гость к нам пожаловал.

Второй слуга

Я мигом. (Уходит)

Третий слуга

Ты где живешь?

Кориолан

Под сводом небесным.

Третий слуга

Под сводом небесным?

Кориолан

Да.

Третий слуга

Где же это находится?

Кориолан

В царстве коршунов и воронов.

Третий слуга

В царстве коршунов и воронов? (В сторону.) Ну и осел! (Громко.) Значит, с сороками вместе?

Кориолан

Нет, я ведь у твоего хозяина не служу.

Третий слуга

Ого! Ты, кажется, моего господина затрагиваешь?

Кориолан

Почему бы нет? Это честнее, чем трогать твою хозяйку. Я вижу, ты чересчур много болтаешь. Ступай за столом прислуживать. Прочь! (Бьет и выталкивает его.)

Третий слуга уходит.

Входят Авфидий и второй слуга.

Авфидий

Где этот малый?

Второй слуга

Вот он, господин. Не бойся я гостей потревожить, я б его как собаку избил. (Отходит в сторону.)

Авфидий

Откуда ты и кто? Чего ты хочешь?

Что ж ты молчишь? Скажи, кто ты такой.

Кориолан

(открывая лицо)

Ну если и теперь, в лицо мне глядя,

Ты снова, Тулл, меня узнать не сможешь,

Я должен буду сам себя назвать.

Авфидий

Скажи свое мне имя.

Кориолан

Оно для уха Вольского не сладко,

Для твоего — враждебно.

Авфидий

Кто же ты?

Твой облик грозен. На твоем лице

Читается привычка к власти. Виден

Из-под твоих изодранных снастей

Корабль могучий. Кто же ты такой?

Кориолан

Сейчас ты помрачнеешь. Что, узнал?

Авфидий

Не узнаю. Ты кто?

Кориолан

Я тот Кай Марций, что нанес так много

Вреда и ран твоим собратьям-вольскам,

А больше всех — тебе и был за это

Кориоланом прозван. Мне дала

Моя неблагодарная отчизна

За пролитую ради Рима кровь,

За страшные опасности, за службу

Одно лишь это прозвище в награду.

Оно — порука злобы и вражды,

Которое ко мне питать ты должен.

Оно одно осталось у меня:

Все остальное пожрано народом,

Чью зависть и жестокость разнуздала

Трусливая бездеятельность знати,

Покинувшей меня и допустившей,

Чтоб рабьи голоса меня изгнали

Из Рима с улюлюканьем. И вот,

Нуждой теснимый, я вступил под кровлю

Над очагом твоим. Не обольщайся,

Что я пришел в надежде жизнь спасти:

Страшись я смерти, никого на свете

Не избегал бы так я, как тебя.

Нет, только жажда расплатиться с теми,

Кем изгнан я, меня к тебе толкнула.

Коль в сердце ты еще скрываешь гнев

И хочешь мстить как за свои обиды,

Так и за унижение отчизны

Спеши использовать мои несчастья,

Поставь себе на службу жажду мщенья,

Которой я пылаю, ибо буду

С остервененьем злых подземных духов

Я биться против родины прогнившей.

Но если ты, устав пытать судьбу,

На это не осмелишься, то помни:

Мне так постыла жизнь, что сам подставлю

Я грудь свою твоей вражде давнишней.

Зарежь меня, иль ты глупец: ведь я

Тебя всегда преследовал свирепо,

Кровь бочками пускал твоей отчизне,

И жизнь моя, не став твоей служанкой,

Твоим позором будет.

Авфидий

Марций, Марций!

Ты каждым словом вырываешь с корнем

Из сердца моего былую злобу.

Заговори со мной из туч Юпитер

О тайнах неба и скрепи он клятвой

Свои слова, ему бы я поверил

Не больше, чем тебе я верю, Марций!

Позволь моим рукам обвить любовно

То тело, о которое ломался

Сто раз мой тяжкий дротик, чьи осколки

Луну, взлетая, ранили.

(Обнимает Кориолана.)

Сжимаю

Я наковальню моего меча

В объятьях и отныне состязаюсь

С тобою в благородной пылкой дружбе,

Как некогда с тобой из честолюбья

Я в доблести соперничал. Послушай,

Я девушку любил, мою невесту,

И вряд ли кто-нибудь вздыхал на свете

Так искренне, как я по ней; но даже

В тот миг, когда избранница моя

Впервые через мой порог шагнула,

Не радостней во мне плясало сердце,

Чем, о высокий дух, при нашей встрече!

Знай, Марс, мы втайне здесь собрали войско,

И я уж думал попытаться снова

Лишить тебя щита с рукою вместе

Иль собственную руку потерять.

С тех пор как был я побежден тобою

В двенадцатом по счету поединке,

Не проходило ночи, чтоб не снились

Мне схватки наши: видел я во сне,

Как мы с тобой, друг другу стиснув горло,

Катались по земле, срывали шлемы,

И я в изнеможенье просыпался.

Достойный Марций, если б не имели

Других причин для ссоры с Римом вольски,

То за одно изгнание твое

Призвали б мы к оружию всех граждан

С семидесяти лет до десяти

И принесли б войну в пределы Рима,

Чтоб затопить неблагодарный город

Ее потоком яростным. Входи же

В мой дом, где, как друзьям, пожмешь ты руки

Сенаторам, которые сегодня

Прощаются со мной перед походом

Хоть не на Рим, но на его владенья.

Кориолан

Благие боги, как я вами взыскан!

Авфидий

Ты здесь хозяин. Если самолично

Захочешь месть свою осуществить,

Я разделю с тобою власть над войском.

Сам принимай решения. Твой опыт

Богаче нашего. Ты лучше знаешь,

Где Рим силен, где слаб. Тебе виднее

Идти ли сразу нам к его воротам

Иль в отдаленных областях сначала

Посеять страх и римлян разгромить.

Войди же в дом. Позволь тебя сперва

Представить тем, кто должен дать согласье

На замыслы твои. Стократ привет!

Мы враждовали сильно, но сдружились

Еще сильней. Дай руку мне. Привет!

Кориолан и Авфидий уходят.

Первый и второй слуги выходят вперед.

Первый слуга

Вот так перемена!

Второй слуга

Честное слово, я хотел было огреть его палкой, да, по счастью, сообразил, что он не то, чем по одежде кажется.

Первый слуга

Ну и ручища у него! Он как крутанет меня двумя пальцами, словно я ему кубарь какой-нибудь.

Второй слуга

А я чуть посмотрел ему в лицо, так сразу и смекнул, что тут дело не простое. В его лице есть что-то такое… как бы это сказать…

Первый слуга

Да-да, что-то такое, словно он… Пусть меня повесят, если я не догадался, что он поважнее, чем нам казалось.

Второй слуга

Клянусь, и я тоже. Второго такого во всем мире не сыскать.

Первый слуга

И я так думаю, хоть мы с тобой и знаем воина, который почище его будет.

Второй слуга

Ты это про кого? Про нашего господина, что ли?

Первый слуга

А про кого же еще!

Второй слуга

Ну, наш-то шестерых таких стоит.

Первый слуга

Это ты, конечно, перехватил, хоть я и считаю хозяина великим воином.

Второй слуга

Видишь ли, в таких делах трудно решать, кто первый; но уж города защищать наш полководец лучше всякого другого умеет.

Первый слуга

Да и брать их тоже.

Входит третий слуга.

Третий слуга

Эй, друзья, и новости же я вам расскажу! Ох и новости, пройдохи вы этакие!

Первый и второй слуги

Что? Что? — Какие? — Да не тяни ты!

Третий слуга

Не хотел бы я сейчас быть римлянином; уж лучше пусть меня вздернут!

Первый и второй слуги

Это почему? — Это почему?

Третий слуга

Как — почему? Да ведь у нас в доме сам Кай Марций — тот, что всегда колотил нашего полководца.

Первый слуга

Что? Марций колотил нашего?

Третий слуга

Ну, не то чтоб колотил, а спуску ему не давал.

Второй слуга

Брось, приятель, мы здесь люди свои. Марций всегда был не по зубам нашему. Это его собственные слова — я же слышал.

Первый слуга

Что верно, то верно — не по зубам. Под Кориолами он сам изрубил и размолол нашего, как отбивную.

Второй слуга

Так что запросто мог его поджарить и скушать, если б был людоедом.

Первый слуга

А еще какие новости?

Третий слуга

Наши так его ублажают, будто он сын и наследник Марса. Его посадили на самый верхний конец стола; если кто из сенаторов с ним заговорит, так обязательно встанет и шапку снимет. Наш полководец ухаживает за ним, как за любовницей: то рукой его тронет словно святыню какую, то слушает его, выкатив глаза. Но главная новость вот какая: полководец-то наш теперь напополам разрезан, он уже только половинка того, чем был вчера; а другой половинкой по желанию и с согласия всех, кто сидит за столом, стал Марций. Он обещает римскому привратнику уши нарвать и все со своей дороги смести, чтоб позади него одно гладкое место осталось.

Второй слуга

Что ж, он, по-моему, больше любого другого способен это сделать.

Третий слуга

Он не только способен это сделать, но и сделает, потому что понимаешь, приятель, — у него на родине друзей не меньше, чем врагов, только эти друзья, понимаешь, не смеют показать, что они ему друзья, покуда он, как бы это сказать, декредитации подвергается.

Первый слуга

Декредитации? Это что такое?

Третий слуга

А как только, приятель, они увидят, что он гребень шлема опять кверху задрал, да в полную силу пришел, так сейчас выскочат из своих нор, как кролики после дождя, и сбегутся к нему на подмогу.

Первый слуга

Когда же все это будет?

Третий слуга

Завтра, сегодня, прямо сейчас. Чуть обед кончится, ударил барабан, вроде как на сладкое, и наши выступят, не успев даже губ утереть.

Второй слуга

Значит, опять повеселимся. Что хорошего в мирном времени? Только железо ржавеет, портные разводятся да стихоплеты плодятся.

Первый слуга

Да и я скажу: война — лучше мира, как день лучше ночи. Во время войны живешь весело: то тебе новый слух, то новое известие. А мир — это вроде спячки или паралича: скучно, пусто, тоскливо. В мирное время больше незаконных детей родится, чем на войне людей гибнет.

Второй слуга

Это точно. Конечно, на войне подчас чужих жен насилуют; зато в мирное время жены своих же мужей рогами украшают.

Первый слуга

Верно. Оттого люди и ненавидят друг друга.

Третий слуга

А все почему? Потому что в мирное время они не так друг другу нужны. То ли дело война! Надеюсь, римляне скоро будут стоить не дороже вольсков. Слышите, из-за стола встают!

Первый и второй слуги

Идем, идем скорее!

Уходят.

СЦЕНА 6

Рим. Площадь.

Входят оба трибуна — Сициний и Брут.

Сициний

Чего бояться нам? О нем не слышно,

Да и безвреден он во время мира

И прекращенья смут, народ державших

В тревоге постоянной. Пусть краснеют

При виде процветающей отчизны

Друзья спесивца Марция, которым,

Хоть и они страдали от раздоров,

Приятней видеть уличные схватки,

Чем слышать, как ремесленники наши

В довольстве и покое распевают

За верстаком своим.

Брут

Мы зло сумели вовремя пресечь.

Входит Менений.

Гляди — никак, Менений?

Сициний

Да, он самый.

Он стал с тех пор куда любезней с нами.

Привет тебе.

Менений

И вам обоим также.

Сициний

Жалеют о твоем Кориолане

Одни его друзья, а государство,

Назло ему, стояло и стоит.

Менений

Все это хорошо, но было б лучше,

Когда б он уступил.

Сициний

Не знаешь, где он?

Менений

Не знаю ничего. Вестей о нем

Жена и мать его не получают.

Входят трое или четверо горожан.

Горожане

Да охраняют боги вас обоих!

Сициний

Соседи, добрый вечер!

Брут

Добрый вечер,

Всем добрый вечер!

Первый горожанин

Мы и наши семьи

Должны за вас молиться на коленях.

Сициний

Живите, благоденствуйте.

Брут

До встречи,

Соседи наши добрые. О, если б

Кориолан любил вас так, как мы!

Горожане

Пусть боги вас хранят.

Оба трибуна

До скорой встречи!

Горожане уходят.

Сициний

Теперь спокойней, легче жить, чем раньте,

Когда с мятежным криком горожане

По улицам метались.

Брут

Был Кай Марций

Отважен на войне, но слишком дерзок,

Заносчив, полон спеси непомерной

И самомненья…

Сициний

Он всегда стремился

К верховной безраздельной власти.

Менений

Вряд ли.

Сициний

Не будь он нами консульства лишен,

С прискорбием мы б убедились в этом.

Брут

Но промыслом благих богов он изгнан

И счастлив Рим.

Входит эдил.

Эдил

Достойные трибуны.

Какой-то раб (в тюрьму он нами брошен)

Болтал, что два огромных вольских войска,

Все на пути сметая беспощадно,

Ворвались в земли Рима.

Менений

То Авфидий

Вновь высунул, узнав, что изгнан Марций,

Свои рога, которые он прятал,

Пока стоял за дело Рима Марций.

Сициний

Да что ты нам заладил — Марций, Марций?

Брут

Под розги болтуна! Нарушить мир

Не могут вольски.

Менений

Как это — не могут?

Нет, опыт учит нас, что очень могут.

Я сам тому свидетелем был трижды.

Не лучше ль, прежде чем пороть раба,

Порасспросить его, чтобы не высечь

Того, кто об опасности грозящей

Вас предостерегает?

Сициний

Что ты мелешь?

Быть этого не может!

Брут

Невозможно.

Входит гонец.

Гонец

Патриции стекаются к сенату.

Пришло известье, стершее румянец

С их лиц.

Сициний

Всему виною этот раб.

(Эдилу.)

Пусть высекут его перед народом,

Который он мутил.

Гонец

Достойный муж,

Раб не солгал. Известье подтвердилось,

И новые пришли — еще страшнее,

Чем первое.

Сициний

Как так — еще страшнее?

Гонец

Насколько это верно, я не знаю,

Но говорят открыто, будто Марций

Ведет войска с Авфидием совместно,

Всем римлянам от мала до велика

Поклявшись отомстить.

Сициний

Все это сказки!

Брут

Придуманные стороной слабейшей,

Чтоб Марция вернуть.

Сициний

Вот это ловко!

Менений

Не верю я! Две крайности такие,

Как Марций и Авфидий, — не сойдутся.

Входит второй гонец.

Второй гонец

Сенаторами послан я за вами.

Кай Марций и Авфидий с грозным войском

Неистово в пределы наши вторглись,

Огнем себе дорогу пролагая

И грабя все, что встретится на ней.

Входит Коминий.

Коминий

Вы натворили дел!

Менений

Какие вести?

Коминий

Вы сами все устроили так мудро,

Что ваших дочерей бесчестить будут,

Что с ваших крыш, расплавленных пожаром,

Свинцовый дождь вам хлынет на башку,

Что станут ваших жен у вас под носом

Насиловать…

Менений

Ответь: какие вести?

Коминий

…Что ваши храмы превратятся в пепел,

Что ваши вам столь милые права

В мышиной норке уместятся…

Менений

Вести!

(Трибунам.)

Боюсь я, дел наделали вы славных!

(Коминию.)

Ответь: какие вести? Если Марций

Союзник вольсков…

Коминий

Что еще за «если»!

Он их кумир. Они ему покорны,

Как будто он был создан не природой,

А более разумной высшей силой.

Они идут на все отродье наше

Не с большею опаской, чем мальчишки

За бабочкой бегут иль давит мух

Мясник.

Менений

Понатворили славных дел

Вы вместе с вашими мастеровыми,

Которые пропахли чесноком

И за которых вы горой стояли.

Коминий

Ваш Рим тряхнет он и на вас обрушит…

Менений

…Как Геркулес на землю спелый плод.

Наделали вы дел!

Брут

Но можно ль верить

Известиям?

Коминий

Вполне. И бледным трупом

Ты станешь раньше, чем их опровергнешь.

Все земли, завоеванные Римом,

С восторгом отпадают. Все смеются

Над теми прямодушными глупцами,

Которые, дерзнув сопротивляться,

Бессмысленно, хоть и бесстрашно гибнут.

Кто Марция осудит? Ведь находят

В нем кое-что его враги и ваши!

Менений

Мы все погибли, если не добьемся

У мужа благородного пощады.

Коминий

А кто пойдет просить? Трибуны?

Им не позволит стыд. Народ? Он вправе

Ждать состраданья от него не больше,

Чем волк от пастухов. Его друзья?

Да ведь мольбою сжалиться над Римом

Они б к нему враждебность проявили

И оскорбили бы его не меньше,

Чем те, кого он ненавидит.

Менений

Правда!

Стань поджигать он собственный мой дом,

И то б я не посмел просить пощады.

Да, славное вы дельце смастерили

С мастеровыми вашими!

Коминий

Вогнали

Вы Рим в такую дрожь, что не излечишь

Ее уже ничем.

Оба трибуна

При чем здесь мы?

Менений

А кто ж? Быть может, мы? Он был нам дорог,

Но, знатные трусливые скоты,

Мы вашей черни поддались, и свистом

Она его изгнала.

Коминий

Я боюсь,

Чтоб он на крик ее не возвратился.

Сам Тулл Авфидий в войске стал вторым

И повинуется, как подчиненный,

Любому знаку Марция. У Рима

Теперь одна опора и защита

Отчаянье.

Входит толпа горожан.

Менений

А вот и ваша шайка!

Так, значит, и Авфидий с ним?

(Толпе.)

На Рим

Заразу вы накликали в тот день,

Когда свои засаленные шапки

Кидали вверх и требовали с ревом

Изгнать Кориолана. Он вернулся,

И каждый волос на его бойцах

Для вас бичом окажется. Заплатит

Он вам за ваши голоса и с плеч

За каждую подброшенную шапку

Снесет одну безмозглую башку.

Да что там! Пережги он нас на уголь,

И то б нам было поделом.

Горожане

Ужасное известье!

Первый горожанин

Я-то сам,

Сказав: «Изгнать», прибавил: «Жаль».

Второй горожанин

Я тоже.

Третий горожанин

Я, конечно, тоже. Сказать по правде, не мы одни так говорили. Мы ведь думали сделать, чтобы всем было лучше, и хоть соглашались его изгнать, но в душе-то были с этим несогласны.

Коминий

И ловки ж вы голосовать!

Менений

Изрядно

Сумела отличиться ваша свора!

(Коминию.)

Идешь со мной в сенат?

Коминий

А то куда же!

Менений и Коминий уходят.

Сициний

Соседи, по домам! Не унывайте.

Ведь все они приверженцы его

И только ждут, чтоб подтвердилось то,

Чего они для виду так боятся.

Ступайте и не вешайте голов.

Первый горожанин

Да смилостивятся над нами боги! Пойдем домой, соседи. Зря мы его изгнали — я же всегда это говорил.

Второй горожанин

Все мы говорили то же самое. Идем-ка поскорей.

Горожане уходят.

Брут

Не нравится мне эта весть.

Сициний

Мне тоже.

Брут

Идем на Капитолий. — Половину

Того, чем я владею, я бы отдал,

Чтоб это было ложью.

Сициний

Ну, пойдем.

Уходят.

СЦЕНА 7

Лагерь неподалеку от Рима.

Входит Авфидий с одним из военачальников.

Авфидий

Так, значит, войско к римлянину льнет?

Военачальник

В нем что-то колдовское есть. Солдаты

Лишь про него толкуют. Имя Марций

Им служит предобеденной молитвой,

Питает их застольную беседу,

«Спасибо» заменяет за едой.

Да, вождь, на время этого похода

Ты отодвинут в тень.

Авфидий

А что ж мне делать?

Бороться? Это значит нашим планам

Колени перебить. Он и со мною

Надменней, чем я ждал, когда впервые

Мы обнялись. Но он всегда такой,

Его не изменить. Я извиняю

То, что исправить не могу.

Военачальник

Мой вождь,

Хотел бы я для твоего же блага,

Чтоб ты с ним власть над войском не делил,

А либо сам распоряжался, либо

Ему начальство сдал.

Авфидий

Тебя я понял.

Однако помни: он и не предвидит,

Какие обвиненья предъявлю

Ему я в день сведения всех счетов.

Хоть кажется — и сам он в это верит,

Да и толпа, наверно, так же мыслит,

Что он походом и делами вольсков

Руководит отлично, что дерется

В сраженьях, как дракон, что стоит только

Ему взмахнуть мечом, как враг бежит,

Но то, на чем он шею в день расчета

Себе иль мне сломает, — впереди.

Военачальник

Ты думаешь, что Рим он взять сумеет?

Авфидий

Все города ему сдались без боя,

А в Риме и сенаторы и знать

Его друзья. Трибуны — не солдаты.

Народ же призовет его обратно

Еще поспешней, чем изгнал. И Рим

Он схватит, как морской орел рыбешку,

Которая сама к тому всплывает,

В ком видит прирожденного владыку.

Сперва он верно родине служил,

Но устоять не смог под грузом славы.

Быть может, в том была повинна гордость,

Которая нас портит в дни успеха,

Иль вспыльчивость, которая мешает

Использовать разумно цепь удач,

Иль то, что от рождения ему

Присущи непреклонность и упорство,

Из-за которых на скамьях сената

Он шлема не снимал и оставался

В дни мира столь же грозен, как в бою.

Из этих свойств любого (обладает

Он ими всеми, хоть не в полной мере)

Довольно, чтобы на себя навлечь

Изгнание и ненависть народа.

Он сам свои заслуги свел на нет,

Твердя о них кичливо. Наша слава

Лишь мнением народным создается.

Тому, кто стал у власти (пусть по праву),

Вернее нет могилы, чем трибуна,

С которой слышит он хвалу.

Гвоздь выбивается другим гвоздем,

Ломает силу сила. Ну, идем.

О Кай, как только Рим возьмешь ты свой,

Я верх возьму, несчастный, над тобой.

Уходят.

АКТ V

СЦЕНА 1

Рим. Площадь.

Входят Менений, Коминий, Сициний, Брут и другие.

Менений

Нет, не пойду. Вы слышали, что он

Ответил своему вождю былому,

Любившему его нежней, чем сына?

Меня он тоже звал отцом. Что толку?

Идите вы, кем изгнан он, и, ниц

За милю пав перед его палаткой,

К пощаде на коленях доползите.

Уж если он Коминию не внял,

Я лучше дома посижу.

Коминий

Он даже

Узнать меня не захотел.

Менений

(трибунам)

Слыхали?

Коминий

Когда, забывшись, он сказал: «Коминий»,

Я стал о крови, пролитой совместно,

О дружбе нашей вспоминать. Он крикнул,

Что нет Кориолана, что отрекся

Он от своих прозваний и пребудет

Без имени, пока себе другого

В огне пожаров гибнущего Рима

Не выкует.

Менений

Спасибо вам, трибуны!

Вы крепко потрудились, чтобы уголь

Подешевел. Вас будут помнить в Риме.

Коминий

Сказал я, что пощаду дать тому,

Кто ждать ее не вправе, — благородно.

Ответил он, что глупо государству

Просить того, кого оно карает.

Менений

А что ж еще ему ответить было?

Коминий

Его просил я пожалеть друзей.

Он возразил, что недосуг ему

Перебирать прогнившую мякину,

Разыскивая два иль три зерна,

Что ради них трухи зловонной кучу

Не сжечь — нелепо.

Менений

Два иль три зерна!

Одно — я сам, другие — мать, жена,

Его сынок да этот храбрый воин.

А вы — мякина, гниль, чей смрад взлетает

До самых звезд. Сгорим мы из-за вас!

Сициний

Не гневайся. Уж если ты помочь

Не хочешь нам в беде неотвратимой,

Так не кори хоть ею нас. А все же,

Возьмись ты быть ходатаем за Рим,

Язык твой ловкий мог бы сделать больше,

Чем наше наспех набранное войско.

Менений

Нет, в это я мешаться не желаю.

Сициний

Молю тебя, ступай к нему!

Менений

Зачем?

Брут

Чтоб хоть увидеть, не пойдет ли Риму

На пользу ваша дружба.

Менений

Ну, а если

Меня он, как Коминия, прогонит,

Не выслушав, и я вернусь,

Презреньем друга тяжко оскорбленный?

Ну, что тогда?

Сициний

Тогда отчизна будет

За добрые намеренья твои

Признательна тебе.

Менений

Что ж, попытаюсь.

Я думаю, что выслушан им буду,

Хоть на Коминия глядел он косо

И прикусив губу. Как это горько!

Но, может быть, пришел к нему Коминий,

Когда он был не в духе, не обедал?

Ведь если в жилах пусто, кровь не греет,

То нам не в радость даже солнце утром

И скупы мы на деньги и прощенье.

Но если кровеносные каналы

Наполнены у нас вином и пищей,

То мы душою кротче, чем в часы,

Когда постимся, как жрецы. Я лучше

Дождусь, пока обед его смягчит,

А уж потом примусь просить.

Брут

Путь к доброте его тебе известен,

И ты не заплутаешь.

Менений

Будь что будет,

А то, что будет, я узнаю скоро.

Попробую.

(Уходит.)

Коминий

Не станет даже слушать

Его Кориолан.

Сициний

Ты так уверен?

Коминий

Да я же видел: он сидит в палатке,

Весь раззолоченный, глаза сверкают

Так, словно Рим предать огню хотят.

Он жалость заточил в тюрьму обиды.

Когда пред ним я преклонил колени,

Он процедил мне: «Встань!» — и отослал

Меня рукой безмолвною, а после

Уведомил меня письмом о том,

Что может сделать и чего не может,

Поскольку связан клятвой, данной вольскам.

Итак, одна у нас надежда

Достойные его жена и мать,

Которые, как слышал я, решили

Молить его о жалости к отчизне.

Идем. Упросим их поторопиться.

Уходят.

СЦЕНА 2

У входа в лагерь вольсков под Римом.

На постах стоят часовые. К ним подходит Менений.

Первый часовой

Стой! Ты откуда взялся?

Второй часовой

Стой! Назад!

Менений

Хвалю: вы хорошо несете службу.

Но я сановник, и с Кориоланом

У нас дела.

Первый часовой

Откуда ты?

Менений

Из Рима.

Первый часовой

Назад! Не хочет вождь о Риме слышать.

Второй часовой

Скорей твой Рим сгорит, чем ты с вождем

Поговоришь.

Менений

Любезные мои,

Когда ваш вождь рассказывал при вас

О Риме и своих друзьях, ручаюсь,

Меня упоминал он. Я — Менений.

Первый часовой

А все ж — назад! И с именем таким

Тебе здесь ходу нет.

Менений

Послушай, малый,

Твой вождь меня любил. Я был той книгой,

Где летопись велась его деяньям.

Читали в ней сограждане о славе

Его бессмертной, хоть отчасти мною

Преувеличенной, затем что я

Друзьям (а он меж ними первым был)

Воздать по правде должное старался,

Но слишком уносился вдаль порой,

Как шар, который пущен по дорожке

С обманчивым наклоном и длиною,

И уснащал хвалу крупицей лжи.

Поэтому дай мне пройти, приятель.

Первый часовой

Честное слово, налги ты ему в похвалу столько же, сколько слов в свою собственную честь наговорил, я и тогда не пропустил бы тебя. Нет, даже если бы ложь, как целомудрие, считалась добродетелью. Поэтому — назад!

Менений

Да пойми ты, приятель: меня зовут Менений, и я всегда был сторонником твоего вождя.

Второй часовой

Вернее, лжецом, который, как ты сам уверяешь, вечно про него небылицы сочинял. Зато я обязан резать правду, раз уж состою у него на службе. Поэтому заявляю тебе: не пропущу. Назад!

Менений

Ты мне хоть скажи, обедал он или не обедал. Пока он не пообедал, я лучше с ним говорить не буду.

Первый часовой

Ты — римлянин, не так ли?

Менений

Да, как и твой вождь.

Первый часовой

Значит, ты должен был бы ненавидеть Рим, как и он. На что ты надеешься? Вы сначала вытолкали за ворота лучшего вашего защитника, отдали врагу свой собственный щит, чтоб угодить бессмысленной черни, а теперь думаете, что хныканье ваших старух, сложенные руки ваших дочерей да плаксивые мольбы выживших из ума старикашек, вроде тебя, спасут вас от его мести. Уж не собрался ли ты своим немощным дыханием задуть огонь, который вот-вот охватит ваш город? Не тут-то было! Поэтому — назад! Вернись в Рим, пусть там к казни готовятся. Вы все осуждены. Наш вождь поклялся, что пощады никому не будет.

Менений

Ты полегче! Если бы твой начальник знал, что я здесь, он бы меня принял с уважением.

Первый часовой

Поди ты. Мой начальник тебя и знать не знает.

Менений

Да я говорю не о твоем центурионе, а о самом вашем полководце.

Первый часовой

А ему-то что за дело до тебя? Назад! Кому я говорю? Уйди, не то я из тебя последние полпинты крови выпущу. Назад!

Менений

Но послушай, приятель, послушай…

Входят Кориолан и Авфидий.

Кориолан

Что тут происходит?

Менений

(первому часовому)

Ну, приятель, я сейчас за тебя замолвлю словечко! Ты еще увидишь, как меня здесь уважают. Знай, что какому-то паршивому часовому никогда не удастся отогнать меня от Кориолана: он же мне все равно что сын. Вот послушай, как мы с ним поговорим, и сообрази, что не миновать тебе повешения или иной казни, которая для зрителей будет попродолжительнее, а для тебя самого потяжелее. Ну смотри же: сейчас ты от страха в обморок свалишься. (Кориолану.) Пусть ежечасно совет всемогущих богов печется о твоем благоденствии и пусть они любят тебя так же крепко, как твой старый отец Менений. Сын мой, сын мой! Ты готовишь для нас пожар, но влага вот этих глаз потушит его. Римляне долго не могли упросить меня пойти к тебе, но я знал, что я один способен тронуть твое сердце, и, наконец, их вздохи выдули меня за ворота города. Взгляни, я, я заклинаю тебя — прости Рим и твоих соотечественников, с мольбою взывающих к тебе. Да растворят благие боги твой гнев в наших слезах и выплеснут его остатки на вот этого бездельника, на этого чурбана, который преградил мне дорого к тебе.

Кориолан

Уйди!

Менений

Как! Уйди?

Кориолан

Мать, сын, жена — я больше их не знаю.

Мои дела другим отныне служат.

За много месть, а право на пощаду

За вольсками. Скорей я отравлю

Забвением былую нашу дружбу,

Чем милосердьем покажу, как прочно

Мы ею были связаны! Уйди!

Мой слух для ваших просьб надежней замкнут,

Чем от моих солдат ворота ваши.

Но так как ты был дорог мне когда-то,

Возьми бумагу эту. Для тебя

Я написал ее и собирался

Тебе отправить.

(Дает ему бумагу.)

А теперь, Менений.

Уйди, не тратя слов. — Авфидий, в Риме

Он мною был любим, однако видишь…

Авфидий

Да, неизменен ты во всем.

Кориолан и Авфидий уходят.

Первый часовой

Ну, достойный муж, так, значит, твое имя Менений?

Второй часовой

Скажите, каким оно оказалось всесильным! Дорогу домой сам найдешь?

Первый часовой

И влетело же нам за то, что мы такую высокую особу не пропустили!

Второй часовой

Что-то не вижу я, чтобы мне от страха в обморок свалиться пришлось.

Менений

Нет мне дела ни до вашего вождя, ни до всего света. А уж о таких ничтожествах, как вы, мне и думать не стоит. Кто сам на себя решил руки наложить, тот убийц не испугается. Пусть ваш вождь творит свое черное дело. Вы же оставайтесь такими, какие вы есть, чтобы ваше убожество возрастало с годами. Скажу вам то же, что вы мне говорили: «Прочь с глаз моих!» (Уходит.)

Первый часовой

А ведь правду сказать — человек-то он достойный!

Второй часовой

Нет, достойный человек — это наш вождь: он вроде скалы или дуба — его никакой ветер не свалит.

Уходят.

СЦЕНА 3

Палатка Кориолана.

Входят Кориолан, Авфидий и другие.

Кориолан

Итак, с рассветом войско Рим обложит.

(Авфидию.)

Тебя, мой сотоварищ по походу.

Прошу я донести сенату вольсков,

Что вам я верен был.

Авфидий

Лишь в вашей пользе

Стремился ты, не внял моленьям Рима

И уповавших на тебя друзей

Не выслушал ни разу.

Кориолан

Тот старик.

Что в Рим с разбитым сердцем мной отослан,

Любил меня сильнее, чем отец,

Боготворил меня. Его посольство

Последнею надеждой Рима было.

О нашей стародавней дружбе помня,

Я, хоть и встретил холодно его,

Вновь предложил им мир на тех условьях,

Который они отвергли раньше,

Да вряд ли примут и теперь. Я сделал

Лишь самые ничтожные уступки,

Чтоб старика утешить (он ведь думал,

Что может многого достичь). Отныне

Я не хочу посланцев Рима видеть,

Мольбам друзей внимать.

За сценой шум.

Что там за шум?

Не снова ли пытаются склонить

Меня к тому, чтоб я нарушил клятву

В тот миг, когда принес ее? Ну нет!

Входят в траурной одежде Виргилия, Волумния, ведущая

маленького Марция, Валерия и свита.

Идет моя жена! За нею следом,

Ведя с собою маленького внука,

Та, что служила благородной формой

Для лепки этой плоти.

(Указывает на себя.)

Прочь, любовь!

Да распадутся узы прав природы!

Пусть будет добродетелью моею

Неумолимость! Да, но как прелестны

Глаза и стан моей голубки! Боги,

И вы презрели б клятву ради них!

Растроган я. Как все другие люди,

Я создан не из камня. Предо мной

Склонилась мать моя, как будто должен

Олимп сгибаться перед кротовиной.

И мальчик мой глядит с такой мольбою,

Что мне кричит всевластная природа:

«О, сжалься!» Нет, пусть вольски Рим распашут

И взборонят весь италийский край,

Не подчинюсь я, как птенец, влеченью,

Но твердость сохраню, как если б сам

Я был своим творцом, родства не зная.

Виргилия

Мой муж и господин, ты не узнал нас?

Кориолан

Мои глаза теперь не те, что в Риме.

Виргилия

Так говоришь ты потому, что горе

Нас изменило.

Кориолан

Как плохой актер,

Я сбился с роли, к своему позору.

О половина лучшая моя,

Прости мою жестокость, но не требуй,

Чтоб римлян я простил.

(Целует Виргилию.)

Твой поцелуй,

Как мщенье, сладок, как изгнанье, долог!

Клянусь небес ревнивою царицей,

Мои уста твой поцелуй прощальный

Всегда хранили в чистоте. — О боги,

За болтовней я позабыл склониться

Пред благороднейшей из матерей!

(Становится на колени.)

Колени, опуститесь, чтобы в прах

Вдавил я след почтенья так глубоко,

Как ни один из сыновей.

Волумния

О, встань

И будь благословен. Не на подушки

На камни я склоню свои колени

Перед тобой, чтоб так тебя почтить,

Как по ошибке дети почитали

Доныне матерей.

(Становится на колени.)

Кориолан

Что! На колени

Пред сыном, столь наказанным, ты встала?

Тогда пускай до звезд подпрыгнут камни

Бесплодных побережий; пусть хлестнет

Ветвями гордых кедров дерзкий ветер

По пламенному солнцу. Все возможно,

Раз невозможное сбылось.

Волумния

Мой воин,

Ты создан мною.

(Указывает на Валерию.)

Узнаешь ее?

Кориолан

Публиколы достойная сестра,

О римская луна, что чище льдинки.

Морозом на святилище Дианы

Повешенной!.. Валерия, привет!

Волумния

(подводя к Кориолану сына)

А вот и малое твое подобье,

Которое с годами может стать

Совсем таким, как ты.

Кориолан

Пусть бог войны

С согласия Юпитера дарует

Тебе высокий дух, чтоб для бесславья

Ты был неуязвим и в ратных бурях

Стоял неколебимо, как маяк,

Спасая тех, кто лик твой светлый видит.

Волумния

Встань на колени, внук.

Кориолан

Мой славный мальчик!

Волумния

Валерия, твоя жена, я, он

Мы все пришли тебя просить…

Кориолан

Умолкни!

А если не просить не можешь, помни:

Не отступлюсь я от того, в чем клялся.

Не требуй, чтобы распустил я войско

Иль с подлыми мастеровыми Рима

Покончил дело миром, не тверди,

Что я бесчеловечен, и не пробуй

Взывать к рассудку, чтобы охладить

Мой гнев и жажду мести.

Волумния

О, довольно!

Ты нас предупредил, что не уступишь,

А мы пришли просить о том, в чем нам

Ты отказал заранее. Но все же

Попросим мы, чтоб в случае отказа

Твое жестокосердье на тебя

Легло пятном. Поэтому послушай.

Кориолан

Авфидий, вольски, подойдите. Римлян

Без вас не стану слушать я. — В чем просьба?

Волумния

Без наших слов — по лицам и по платью

Ты можешь угадать, как нам жилось

Со дня изгнанья твоего. Подумай,

Найдутся ль в мире женщины несчастней,

Чем мы? Твой взгляд, который был бы должен

Нам увлажнить глаза слезою счастья,

Сердца наполнить трепетом восторга,

Несет нам лишь отчаянье и ужас.

Ты нас — супругу, сына, мать — заставляешь

Смотреть, как раздирает грудь отчизны

Супруг, отец и сын. Твою враждебность

Нам видеть горше, чем другим: тобою

Закрыт нам путь к молитве — утешенью,

Доступному для всех. Нельзя ж молиться

Одновременно за твою победу,

Как долг велит, и за отчизну нашу,

Как долг велит. Увы! Лишимся мы

Иль дорогой, вскормившей нас отчизны,

Или тебя, дарованного ею

На утешенье нам. Нас горе ждет,

Какой бы из молитв ни вняли боги:

Ведь ты или по улицам в цепях

Пройдешь, как чужеземец и предатель,

Или, поправ развалины отчизны,

Венком увенчан будешь за отвагу,

С которой пролил кровь жены и сына.

Что до меня, то я, мой сын, не стану,

С судьбою примирясь, покорно ждать

Конца войны. Уж если я не в силах

Склонить тебя великодушным быть

К обеим сторонам, а не стремиться

Добить одну из них, то знай, что, прежде

Чем двинуться на Рим, тебе придется

Ногою наступить на чрево той,

Что жизнь тебе дала.

Виргилия

И на мое,

Где зачат сын, который должен имя

Твое сберечь.

Мальчик

Он на меня не ступит:

Я спрячусь, вырасту и драться буду.

Кориолан

Чтоб неженкой, как женщины, не стать,

Глядеть не надо на детей и женщин.

Я засиделся тут.

(Встает.)

Волумния

Ты не уйдешь.

Когда б мы римлян пощадить просили

На гибель вольскам, чей слуга ты ныне,

Ты был бы вправе упрекнуть нас в том,

Что честь твою мы ядом отравляем.

Но молим мы тебя лишь примирить

Враждебные народы, чтобы вольски

Могли воскликнуть: «Мы явили милость!».

А римляне: «Мы приняли ее!»,

Чтоб обе стороны тебя встречали

Приветом общим: «Будь благословен,

Ты, что принес нам мир!» Мой сын великий,

Ты знаешь, счастье на войне — неверно;

Но верно то, что, если Рим ты сломишь,

Заслужишь ты одну награду — имя,

Которому проклятья будут вторить

И под которым летопись напишет:

«Он был велик, но все его деянья

Последнее из них свело на нет.

Он родину сгубил, за что навеки

Покрыт позором!» — Отвечай мне, сын!

Ведь ты считал, что высший признак чести

Быть равным в милосердии богам,

Чья молния, пронзая щеки неба,

Становится затем секирой грома

И лишь дубы разит. Что ж ты молчишь?

К лицу ли тем, кто сердцем благороден,

Обиду помнить? — Нет, он глух к слезам.

Дочь, говори же с ним. — Малыш, проси.

Твой лепет, может быть, его скорее,

Чем наши слезы, тронет. Кто на свете

Обязан большим матери, чем он?

И все ж он допустил, чтоб я к нему

Взывала безответно, как колодник.

О, ты всегда был с матерью неласков,

Ни в чем не уступал ей, хоть она,

Клохча, как одинокая наседка,

Жила тобой, тебя для битв растила,

Ждала, когда со славой из похода

Вернешься ты… Что ж, если наша просьба

Несправедлива, прогони меня;

А если справедлива — ты бесчестен

И гнев богов изведаешь сполна

За то, что посягнул своим отказом

На право матери. — Он отвернулся!

Все на колени: пристыдим его!

Все падают к ногам Кориолана.

Ведь он Кориолан, а это имя

Не жалости, но гордости сродни.

Склонимся перед ним в последний раз.

Откажет — возвратимся, чтобы дома

Среди соседей встретить смерть. — Взгляни же

На нас, взгляни хотя б на малыша:

Не знает он, о чем просить, но с нами

К тебе ручонки тянет на коленях.

А это довод посильнее тех,

Которыми отказ ты подкрепляешь.

Идем. Довольно. Этот человек

На свет от вольской матери родился,

Жена его, наверно, в Кориолах,

И внук мой на него похож случайно.

Что ж ты не гонишь нас? Я помолчу,

Пока наш город пламя не охватит,

А уж тогда — заговорю.

Кориолан

О мать,

Что сделала со мною ты! Взгляни,

Разверзлось небо, и со смехом боги

На зрелище неслыханное смотрят.

О мать моя! Счастливую победу

Для Рима одержала ты, но знай,

Что сына грозной, может быть, смертельной

Опасности подвергла. Будь что будет!

Авфидий, заключу я мир почетный,

Раз не могу войну вести как надо.

Скажи, сумел бы ты, Авфидий добрый,

Когда б со мною местом поменялся,

Остаться твердым, матери не внять

И ей не уступить? Скажи, Авфидий.

Авфидий

Я тоже был растроган.

Кориолан

Я дерзну

Поклясться в том, что говоришь ты правду:

Ведь и мои глаза не так-то просто

Подернуть влагой состраданья, друг.

Но посоветуй, на каких условьях

Мы им даруем мир. Что до меня,

Мне в Рим возврата нет. Уйду я с вами.

А ты мне помоги. — О мать! Жена!

Авфидий

(в сторону)

Я рад, что честь твоя и состраданье

Вступили в ссору, — это мне вернет

Удачу прежних дней.

Женщины хотят прощаться с Кориоланом.

Кориолан

Не торопитесь!

Сначала выпьем мы вина и этим

Надежней слов скрепим наш договор,

Который вы потом снесете в Рим.

Идемте, женщины. За этот подвиг

Должны бы храм воздвигнуть вам. Без вас

Мечи всех италийских государств

Не вынудили б нас к такому миру.

Уходят.

СЦЕНА 4

Рим. Площадь.

Входят Менений и Сициний.

Менений

Видишь вон тот выступ Капитолия, угловой камень?

Сициний

Вижу. А что?

Менений

А вот если сдвинешь его с места мизинцем, значит, еще есть надежда, что римлянки, особенно его мать, Кориолана уговорят. Но я тебе скажу: надежды нет! У нас на шее петля — осталось только ее затянуть.

Сициний

Неужели человек за такой короткий срок может так перемениться?

Менений

Гусеница тоже на бабочку непохожа, а ведь бабочка была гусеницей. Марций из человека стал драконом: у него выросли крылья и ползать ему больше незачем.

Сициний

Но он так горячо любил свою мать.

Менений

Меня тоже. А теперь думает о матери не больше, чем жеребец-восьмилетка. От его хмурого вида спелый виноград киснет. Он ходит как осадная башня; под его шагами земля дрожит. Взглядом он, кажется, панцирь пробить в состоянии. Голос у него вроде набата, каждое слово — громче пушечного залпа. Он сидит в кресле под балдахином, словно статуя Александра. Не успеет он отдать приказ, как тот уже выполнен. Дайте ему бессмертие да трон на небе — и будет настоящий бог.

Сициний

Ему для этого еще одного не хватает — милосердия, если ты, конечно, верно его описал.

Менений

Я изобразил его доподлинно. Вот увидишь, с какой милостью мать от него вернется. Милосердия в нем столько же, сколько молока у тигра. Наш бедный город скоро в этом убедится. И все из-за вас!

Сициний

Да сжалятся над нами боги!

Менений

Нет, уж на этот раз они над нами не сжалятся. Когда мы изгоняли его, мы о них и не вспомнили. Зато теперь, когда он явится свернуть нам шею, они тоже о нас не вспомнят.

Входит гонец.

Гонец

Беги домой, трибун, иль ты погиб!

Плебеями твой сотоварищ схвачен.

Они его по улицам волочат,

Клянясь, что, если только нам пощады

И римлянки не принесут, он будет

Разорван на куски.

Входит второй гонец.

Сициний

Какие вести?

Второй гонец

Счастливые: уводит вольсков Марций

Добились наши римлянки победы!

Столь радостного дня не видел Рим

И в год, когда Тарквиния изгнали.

Сициний

Ты не ошибся, друг мой? Это правда?

Второй гонец

Такая же, как то, что солнце светит.

Да где ж ты был, что все еще не веришь?

Под арками мостов прилив не мчится

С такою быстротой, с какой к воротам

Спешит народ, воспрявший духом. Слушай!

За сценой звуки труб и гобоев, грохот барабанов, радостные крики.

От флейт, кимвалов, барабанов, труб

И кликов римлян, кажется, вот-вот

Запляшет солнце. Слушай!

Снова крики.

Менений

Весть благая!

Пойду-ка встречу женщин. Больше стоит

Одна Волумния, чем целый город

Патрициев, сенаторов почтенных

И консулов, чем целый мир таких,

Как вы, трибунов. Видно, вы усердно

Молились нынче. Утром я бы не дал

Гроша за десять тысяч ваших глоток.

Послушай, как ликует Рим!

Крики и музыка.

Сициний

(второму гонцу)

Сперва

Да будешь ты благословен богами

За эту весть, а после благодарность

И от меня прими.

Второй гонец

Что ж, есть причины

У каждого из нас быть благодарным.

Сициний

Далеко ли от города они?

Второй гонец

Почти что у ворот.

Сициний

Пойдем навстречу,

Разделим радость горожан.

Уходят.

СЦЕНА 5

Там же. Улица близ городских ворот.

Входят Волумния, Виргилия, Валерия и другие в сопровождении сенаторов, патрициев и народа; они проходят через сцену.

Первый сенатор

Смотрите, вот спасительницы Рима,

Вернувшие нам жизнь! Сзывайте трибы!

Огни, ликуя, зажигайте всюду!

Богов бессмертных славьте! Усыпайте

Дорогу перед женами цветами!

Пусть крик, изгнавший Марция, заглушат

Приветствия в честь матери его,

Чтобы они ей возвратили сына.

Кричите все: «Привет достойным женам!»

Все

Привет достойным женам!

Трубы и барабаны.

Все уходят.

СЦЕНА 6

Кориолы. Площадь.

Входит Тулл Авфидий со свитой.

Авфидий

Сенаторам сказать, что я вернулся.

Пускай они прочтут бумагу эту

И тотчас же пожалуют на площадь,

Где подтвержу пред ними и народом

Я то, что написал. Вступает в город

Мной обвиненный человек. Он хочет,

Надеясь обелить себя словами,

С народом говорить. Поторопитесь.

Свита уходит.

Входят три или четыре заговорщика из партии Авфидия.

Привет.

Первый заговорщик

Как поживаешь, вождь?

Авфидий

Как тот,

Кто подаяньем собственным отравлен,

Кого свое ж великодушье губит.

Второй заговорщик

Вождь, если ты не изменил решений,

Содействовать которым нас просил,

Мы от опасности тебя избавим.

Авфидий

Сперва узнайте, за кого народ.

Третий заговорщик

Раз можно выбирать ему меж вами,

Он будет колебаться, выжидая,

Чтоб пал один из вас и все наследство

К другому отошло.

Авфидий

Я знаю это.

Настало время нанести удар.

Я Марция возвысил. Поручился

Я честью за него, а он, окрепнув,

Росою лести всходы новой славы

Стал поливать, друзей моих прельщая.

Он даже обуздал для этой цели

Свой нрав, когда-то столь неукротимый,

Упорный и суровый.

Третий заговорщик

А ведь прежде

Он из упрямства консульство утратил.

Авфидий

Об этом я как раз и говорю.

Изгнанником он в дом ко мне явился

И горло моему ножу подставил.

Его я принял, разделил с ним власть,

Ему во всем оказывал поддержку,

Дал выбрать лучших из моих бойцов

Для исполненья замыслов его

И сам пошел служить ему в надежде,

Что славу вместе с ним пожну, а он

Ее присвоил. Я гордился даже

Тем, что собою жертвовать умею,

Пока не понял, кто я для него

Не сотоварищ, а слуга, наемник,

Которому он милостивым взглядом

За помощь платит.

Первый заговорщик

Это правда, вождь.

Дивилось войско твоему терпенью.

В конце концов, когда к воротам Рима

Он подступил, и мы не только славы,

Но и добычи ждали…

Авфидий

Вот за это

Как раз я и обрушусь на него.

За каплю женских слез, как ложь дешевых,

Труды и кровь великого похода

Он продал, а поэтому умрет

И вознесет меня своим паденьем.

Вот, слышите?

За сценой звук, барабанов, труб и клики народа.

Первый заговорщик

Ты, как простой гонец,

В свой город незамеченным вернулся.

А Марция встречает гром приветствий.

Второй заговорщик

И многотерпеливые глупцы

Надсаживают глотки в честь того,

Кто убивал их сыновей.

Третий заговорщик

Итак,

Пока еще он не склонил народ

На сторону свою искусной речью,

Берись за меч, а мы тебе поможем.

Пусть он сперва падет, а уж потом

По-своему ты дело истолкуешь

И в гроб все оправданья мертвеца

Уложишь вместе с ним.

Авфидий

Ни слова больше.

Сенаторы идут!

Входят сенаторы.

Сенаторы

Привет тебе!

Авфидий

Его не заслужил я.

Прочли ли вы мое посланье к вам,

Почтенные отцы?

Сенаторы

Прочли.

Первый сенатор

С прискорбьем.

За прежние проступки извинить

Его нетрудно, но закончить там,

Где надо было начинать, утратить

Плоды похода тяжкого, оставить

В награду нам одни издержки наши,

Пойти на мир с врагом, готовым сдаться,

Такое оправдать уже нельзя!

Авфидий

Да вот и он. Послушаем, что скажет.

Входит Кориолан с барабанами и знаменами, за ним толпа горожан.

Кориолан

Привет, отцы! Ваш воин возвратился,

К отечеству любовью зараженный

Не более, чем в первый день похода,

И, как и прежде, вам покорный. — Знайте,

Что, вашу волю выполнив с успехом,

Путем кровавым я к воротам Рима

Привел войска. На треть добыча наша

Военные расходы превышает.

Мы с римлянами заключили мир,

Для них позорный и для вольсков славный.

Вот договор, сенатскою печатью

Скрепленный и подписанный рукою

Патрициев и консулов.

Авфидий

Отцы,

Его вы не читайте, а скажите

Изменнику, что властью, вами данной,

Он злоупотребил.

Кориолан

Что? Я — изменник?

Авфидий

Да, Марций, ты изменник.

Кориолан

Марций? Я?

Авфидий

А кто же ты, Кай Марций? Неужели

Ты полагал, что я тебя украшу

Почетным прозвищем Кориолана,

Украденным тобою в Кориолах?

Отцы народа, главы государства,

Он вероломно предал ваше дело

И матери с женою уступил

Ваш Рим (да, ваш!) за каплю слез соленых.

Он не созвал военного совета,

Но клятву, как гнилую нить, дорвав,

Слезам своей кормилицы поддался.

Победу он прохныкал и проплакал,

Чем изумил мужей и в стыд вогнал

Юнцов безусых.

Кориолан

Марс, ты это слышишь?

Авфидий

Тебе ль к нему взывать, плаксивый мальчик?

Кориолан

Что? Повтори!

Авфидий

Ты плакса и мальчишка!

Кориолан

Бесстыдный лжец, ты гневом переполнил

Мне сердце. Я мальчишка? Ах ты раб!

Отцы, простите. Вынужден впервые

Я так браниться. Пусть собаку эту

Ваш суд, отцы, изобличит во лжи,

Чтобы клеветнику, чье тело будет

Носить до смерти след моих ударов,

Его признанье вбило в глотку ложь.

Первый сенатор

Молчите оба! Слушайте меня!

Кориолан

Меня рубите, вольски, на куски!

Мужи и юноши, мечи омойте

В моей крови! Мальчишка! Лживый пес!

Коль летописи ваши пишут правду,

То вы прочтете там, что в Кориолы

Я вторгся, как орел на голубятню,

Гоня перед собой дружины ваши.

Я это совершил один. Мальчишка!

Авфидий

Как можете вы позволять, отцы,

Чтобы хвастун безбожный перед вами

Превозносил свое слепое счастье

И ваш позор?

Заговорщики

Убить его за это!

Горожане

Разорвать его на части! — Чего там ждать! — Он убил моего сына! — Мою дочь! — Моего брата Марка! — Моего отца!

Второй сенатор

Молчать! Не оскорблять его! Молчать!

Он знаменит. Молва о нем идет

По всей земле. Обсудим беспристрастно

Его последнюю вину пред нами.

Авфидий, перестань. Не подстрекай

К самоуправству.

Кориолан

О, как я хотел бы,

Чтоб семь таких Авфидиев, как он,

И весь их род пришли отведать этой

Безгрешной стали!

Авфидий

Негодяй! Наглец!

Заговорщики

Убить его, убить! Убить!

Заговорщики обнажают мечи, бросаются на Кориолана и убивают его. Авфидий наступает ногой на труп.

Сенаторы

Стой, стой!

Авфидий

Отцы, позвольте мне сказать…

Первый сенатор

О Тулл!..

Второй сенатор

Поступок твой заставит доблесть плакать.

Третий сенатор

Не попирай его ногой! — Молчать!

Вложить мечи в ножны!

Авфидий

Почтенные отцы, когда известна

Вам станет та великая опасность,

Которой вам грозила жизнь его

И о которой, разъярив меня,

Он помешал мне рассказать вам раньше,

Порадуетесь вы концу такому.

Прошу, отцы, в сенат меня ведите,

Где я иль оправдаюсь, доказав,

Что я слуга ваш верный, иль приму

Любую кару.

Первый сенатор

Унесите тело.

Оплачем Марция. Еще ни разу

Глашатаи не провожали к урне

Столь благородный труп.

Второй сенатор

Он был строптив,

А этим и с Авфидия отчасти

Снимается вина. Быть может, лучше,

Что все сложилось так.

Авфидий

Мой гнев прошел.

Я скорбью потрясен. — Пусть труп его

Три лучшие вождя со мной поднимут.

Греми сильней, печальный барабан!

Склонитесь до земли, стальные копья!

Хоть он и отнял в наших Кориолах

Мужей и сыновей у многих женщин,

Чьи щеки до сих пор от слез влажны,

Почтить мы память славную должны.

Берите труп!

Уходят с телом Кориолана.

Похоронный марш.

А.Аникст
«КОРИОЛАН»

При жизни Шекспира «Корнолан» в печати не появлялся. Первая публикация была уже посмертной в фолио 1623 г., где пьеса открывает раздел трагедий. Сравнительно многочисленные ремарки, указывающие, как надлежит представить на сцене отдельные моменты действия, по мнению Э.К.Чемберса и У.У.Грега, свидетельствуют о том, что текст фолио печатался по авторской рукописи. «Кориолан» — одна из немногих трагедий, в которых последовательно проведено деление на акты (но не на сцены). Однако невозможно определить, кем это было сделано — самим ли Шекспиром или редакторами фолио.

Никаких фактических данных для датировки трагедии не сохранилось. Никто из современников не упоминает ее, нет и сведений о постановке ее на сцене, поэтому время создания устанавливается на основе показаний стиля и метрики стиха, а эти последние заставляют предположить, что трагедия была написана после «Антония и Клеопатры» и до «Перикла». С тех пор как началось установление хронологии пьес Шекспира, исследователи единодушно относили «Кориолана» к числу последних трагедий драматурга. Э.К.Чемберс предполагает, что «Кориолан» был создан в самом начале 1608 г.

Источником сюжета послужила биография Кориолана в «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха. Шекспир читал эту книгу в переводе на английский язык, сделанном Томасом Портом. Как и в других подобных случаях, он в основном следовал повествованию историка, лишь укорачивая интервалы между отдельными событиями и опуская факты второстепенного значения. Этим он стремился придать динамичность драматическому действию. Наиболее существенные изменения, произведенные Шекспиром, касаются характера главного героя. Кай Марций, за завоевание города Кориолы прозванный Кориоланом, представлен у Плутарха грубым воином, человеком необщительным, не имевшим друзей. У Шекспира Кориолан окружен друзьями, пользуется горячим расположением близких, уважением и поддержкой сограждан, за исключением народных трибунов, ненавидящих его. Шекспир усилил ряд черт, делающих Кориолана привлекательной личностью. У него он даже более храбр, чем у Плутарха. Если историк рассказывает, что герой ворвался в Кориолы в сопровождении лишь горсточки друзей, то у Шекспира он совершает свой подвиг единолично. Плутарху Шекспир обязан эпизодом, показывающим доброту Кориолана: после захвата Кориол он просит за одного из граждан города, взятых в плен, по Шекспир и тут кое-что изменил. Историк говорит, что Кориолан ходатайствовал за своего друга, к тому же богатого человека; у Шекспира Кориолан просит за человека, который ему вовсе не друг и притом совсем не богат. Все это завершается выразительной деталью, которой мы не находим у Плутарха, — ее придумал Шекспир, и она типична для Кориолана: когда его спрашивают имя человека, за которого он ходатайствует, Кориолан отвечает, что не помнит, как того зовут.

В рассказе Плутарха Кориолан выведен человеком сдержанным в проявлении чувств, умеющим владеть собой — словом, это суровый, замкнутый римлянин. Шекспир наделил героя неукротимостью нрава, неспособностью сдерживать гнев, неумением дипломатничать. Он порывист, гнев его легко вспыхивает, и тогда уже он не знает удержу ни в своих поступках, ни в речах, равно раскрывающих его пламенную натуру. Шекспировский Кориолан — героическая личность более крупного масштаба, чем у Плутарха. Но в такой же мере, в какой Шекспир усилил его благородное мужество, подчеркнул он и его доходящую до крайности враждебность по отношению к народу.

Шекспир сделал все возможное, чтобы углубить антагонизм между героем и народом. Посредством отдельных штрихов он сделал более выразительной неустойчивость мнений толпы, ее ожесточение против Кориолана и вообще богатых патрициев.

По сравнению с Плутархом в драме Шекспира углублена роль матери Кориолана Волумнии. Гордая римская матрона напоминает своей суровой мужественностью королеву Маргариту из ранних хроник о Генрихе VI, а также леди Макбет. Но эта римская волчица наделена и хитростью лисы, что проявляется в ее уговорах Кориолана внешне смириться, пока он не получил еще в руки полноту власти.

По сравнению с Плутархом более выразительно раскрыт в драме и образ Авфидия. Характер Менения Агриппы — чисто шекспировский; вспоминая «Троила и Крессиду», можно сказать, что он представляет собой помесь Улисса с Пандаром. Образ Виргилии, любящей жены Кориолана, обрисован с такой же скупостью, как образ Октавии («Антоний и Клеопатра»), но и в немногих чертах, которыми она наделена, угадывается весь ее характер терпеливой и преданной жены.

Наконец, нельзя не поразиться мастерству, с каким Шекспир изобразил массовый персонаж драмы — римский народ. Начиная со второй части «Генриха VI», Шекспир не раз выводил народ на сцену. Мы видели, в частности, какую большую роль играл римский плебс в трагическом конфликте «Юлия Цезаря». Но там главный антагонизм был между двумя группами патрициата, тогда как в «Кориолане» центральный конфликт сводится к антагонизму между народом и патрициями.

Это обстоятельство уже с давних пор дало основание видеть в трагедии произведение откровенно политическое. И действительно, нигде у Шекспира основной социальный антагонизм между господствующей верхушкой общества и народом не представлен так полно и ясно, как в «Кориолане». В прочих драмах Шекспира это было одной из тем в ряду других. Там подобный антагонизм служил фоном главного действия. Здесь — это сердцевина конфликта, центральная тема трагедии. Поэтому нет ничего удивительного в том, что критика давно уже признала «Кориолана» произведением, особенно существенным для определения политических взглядов Шекспира. Давнишней является также традиция рассматривать «Кориолана» как выражение антидемократизма Шекспира.

Критика последних десятилетий как на Западе, так и у нас обнаруживает иную тенденцию. Прежде всего она отказывается от прямолинейного и несколько наивного отождествления Шекспира с его трагическими героями. Все более утверждается взгляд на трагедии Шекспира как на произведения реалистические и объективные по характеру. Точку зрения Шекспира ищут не в отдельных высказываниях тех или иных персонажей, а в логике драматического действия, взятого в целом. Такой подход открывает возможность более глубокого раскрытия смысла трагедии и более точного определения позиции драматурга.

Необходимо со всей решительностью сказать, что марксистское шекспироведение отнюдь не считает обязательным доказывать, что Шекспир по своим личным взглядам был сторонником демократии. С пашей точки зрения, безусловно, что великий драматург был писателем подлинно народным. Однако история мировой литературы знает много примеров несовпадения между объективной народностью творчества писателей и их субъективными политическими взглядами, предрассудками и иллюзиями. Классическим примером этого в литературе нового времени является Бальзак. Ф. Энгельс (в известном письме к М. Гаркнесс) показал, что, будучи легитимистом, т. е. сторонником феодальной монархии, Бальзак тем не менее со всей силой реализма изобразил обреченность аристократии и увидел «людей будущего» в ненавистных ему левых республиканцах.

Все произведения Шекспира, в которых он сколько-нибудь серьезно касался социально-политических вопросов, свидетельствуют о том, что он разделял политическую доктрину гуманизма. Ее кардинальное отличие от феодальной идеологии состояло в утверждении принципа общего блага. Социальная теория феодального строя начисто игнорировала интересы народной массы, она освящала крепостническую эксплуатацию. Гуманисты признавали за каждым человеком, независимо от сословной принадлежности, право на его долю земных благ. Они по-своему возродили римское понятие «res publica» как принципа «общего блага». Государство мыслилось ими как сложное единство всех сословий, каждое из которых выполняет свою функцию в обществе. Именно такой идеал сословной монархии рисует в «Генрихе V» архиепископ Кентерберийский (1, 2).

Но забота о народном благе ни у Шекспира, ни у подавляющего большинства гуманистов не перерастала в признание народовластия. Всякий раз, когда Шекспир изображает попытки парода править государством, он обнаруживает свое недоверие к демократии как форме политического строя. Но, признав этот факт, мы сказали только половину правды. В такой же мере, в какой Шекспир осуждает политические притязания народной массы, отвергает он и эгоистическое своеволие представителей правящего аристократического сословия. Власть существует не для удовлетворения потребностей тех, кто ее держит в своих руках, не для удовлетворения эгоистических интересов правящей верхушки, а для всего общества, всех его сословий и государства в целом.

Таков был политический идеал Шекспира-гуманиста. Однако Шекспир был не только гуманистом, но и реалистом. Величие его ума. политическая зоркость проявились в том, что он одним из первых увидел несоответствие между доктриной ренессансного гуманизма и политической действительностью абсолютистского государства.

Начало XVII в, было отмечено в Англии рядом политических событий, со всей ясностью обнаруживших кризис абсолютной монархии. В статье о «Гамлете» уже говорилось о неудачном дворянском путче Эссекса и народных волнениях по поводу монополий аристократов. Но брожение продолжалось и при новом короле Иакове I. В мае 1607 г. в графстве Нортгемптоншир вспыхнуло восстание крестьян, вызванное нехваткой хлеба и помещичьими огораживаниями земель. Неорганизованная и почти безоружная толпа была быстро разгромлена, и за этим последовали жесточайшие репрессии.

События 1607 г., по мнению современного исследователя Э. Петтета, послужили непосредственным поводом для создания «Кориолана». (Отметим в скобках, что это подтверждает независимо от этого принятую датировку трагедии.) Э. Петтет подметил, что объяснение недовольства народа в «Кориолане» дано Шекспиром не столько по Плутарху, сколько в соответствии с современными драматургу английскими условиями. У Плутарха возмущение римлян имеет причиной грабительство ростовщиков и ту поддержку, которую им оказывает сенат. В трагедии Шекспира осталась только одна реплика, касающаяся ущерба, приносимого народу ростовщиками (I, 1). Это объяснялось отнюдь не желанием Шекспира «обелить» ростовщиков. Его отношение к ним ясно выражено в осуждении ростовщичества Шейлока («Венецианский купец»). Шекспир отстранил этот мотив, ибо он не был актуальным для того времени, когда создавался «Кориолан». В его трагедии недовольство народа вызвано голодом и высокими цепами на хлеб, иначе говоря, именно тем, что волновало массу английского народа в это время, У Плутарха тоже упоминается о недовольстве народа нехваткой хлеба, но у него это является второй причиной, тогда как Шекспир сделал голод главным поводом народных волнений.

Трагедия начинается с экономического кризиса, вызывающего кризис политический. Как ни странным может показаться применение нашей социологической терминологии к произведению Шекспира, но всякий, кто даст себе труд вдуматься в исходную ситуацию трагедии, убедится в том, что существо дела состоит именно в этом.

Нужда народа вызывает его недовольство властью. Народ хочет добиться того, чтобы власть исходила из его интересов. Плебеи ясно осознали, какая непроходимая грань разделяет их и «отцов государства» — патрициев. «Достойными нас никто не считает, — говорит первый горожанин в самом начале трагедии, — ведь все достояние — у наших патрициев. Мы бы прокормились даже тем, что им уже в глотку не лезет. Отдай они нам объедки со своего стола, пока те еще не протухли, мы и то сказали бы, что нам помогли по-человечески. Так нет — они полагают, что мы и без того им слишком дорого стоим. Наша худоба, наш нищенский вид — это вывеска их благоденствия» (1, 1).

Шекспир славится как великий сердцевед. Но как великий знаток социальной жизни и общественных отношений Шекспир еще не получил должного признания, О нем нередко все еще судят по старинке, как о сентиментальном филантропе, не замечая его изумительного социологического чутья и тонкого понимания политики. Именно это долго мешало постигнуть истинный смысл «Кориолана», где уже самый зачин действия вводит нас в атмосферу накаленных общественных страстей. Пьеса начинается с картины народного волнения, а мы знаем, как велико у Шекспира значение начала — здесь задастся тон всему последующему действию.

Перед мятежной толпой граждан появляется аристократ Менений Агриппа. Пытаясь успокоить толпу, он взывает к ее рассудку и рассказывает знаменитую басню о частях тела, взбунтовавшихся против живота (I, 1). Исследовательница образной системы поэтического языка Шекспира К. Сперджен отмечает, что притча Менения Агриппы составляет основу системы образов в «Кориолане». Метафоры и сравнения с человеческим телом, его органами и болезнями составляют, по ее подсчетам, одну пятую поэтических образов трагедии. Король, государственный деятель, воин, конь, барабанщиц уподобляются голове, глазу и сердцу, руке, ноге и языку. Одного из самых говорливых граждан Менений называет «большим пальнем на ноге» (1, 1), Трибунов Кориолан называет «горлом черни» (III, 1). Уподобление общества человеческому телу, а его отдельных сословий — органам и членам тела придумано не Шекспиром. Эта басня приводится у Плутарха и Тита Ливня. Она была широко известна в средние века и в эпоху Возрождения. Поставленная в один ряд с другими образными лейтмотивами трагедий Шекспира, она значительно уступает им в поэтичности. Это не случайность, не проявление безвкусицы Шекспира, а следствие авторского намерения придать действию особую атмосферу.

Критика справедливо отмечает, что в «Кориолане» нет той поэтической возвышенности, которая характерна для стиля других трагедий, созданных Шекспиром в эти годы. «Пошлая басня Менения Агриппы»[1] придает прозаическую приниженность всей художественной композиции «Кориолана». Перед нами картина общественного организма, пораженного болезнью.

Внутренний конфликт в Римском государстве дополняется конфликтом внешним. Рим находится в постоянной вражде с племенем вольсков, и, таким образом, вражда сословий сочетается с враждой между народами. Каждый персонаж или группа персонажей раскрывается в своем отношении к этим двум конфликтам.

Едва ли где еще мы найдем у Шекспира такой полный прообраз всего классового общества с его вечными и неразрешимыми антагонизмами. Углубленное раскрытие их и составляет важнейшую сторону содержания трагедии. Окружение героя всегда занимает значительное место в трагедиях Шекспира. Но все же личности Гамлета, Отелло, Лира и Макбета доминируют над окружающим их миром. Кориолан тоже обладает значимостью, возвышающей его над остальными. Но изымите его фигуру из окружения, оставьте только его поступки и речи, и вы убедитесь, что сам по себе он не обладает для нас той внутренней наполненностью, которая делает столь привлекательными или волнующими образы других трагических героев Шекспира. Как справедливо отмечает X.Гренвиль-Баркер, характер Кориолана раскрывается перед нами не в своем внутреннем содержании, как это сделано Шекспиром в отношении других трагических героев, а в его внешних проявлениях. Вне конкретных ситуаций трагедии Кориолан не существует. Поэтому путь к постижению произведения лежит через рассмотрение развития сюжета и многообразных реакций всех основных участников конфликта. Если в других трагедиях мастерство Шекспира проявилось с особенной силой в грандиозных и бесконечно сложных характерах, созданных им, то в «Кориолане» его драматургический гений раскрывается в изумительно тонком и всестороннем изображении диалектики общественных отношений.

Оставив под конец рассмотрение образа Кориолана, остановимся сначала на других действующих силах трагедии.

Наше внимание привлекает прежде всего коллективный образ римского народа. Ошибки в толковании отношения Шекспира к народу в этой трагедии проистекали из того, что критики, как правило, судили о нем по бранным характеристикам, даваемым плебеям Кориоланом. Более верный путь рассматривать этот коллективный персонаж в его собственных поступках и словесных изъявлениях. Как и в более ранних шекспировских произведениях, здесь нельзя не заметить того особого, присущего, пожалуй, только Шекспиру драматургического умения изображать толпу как некое единство, наделенное внутренним разнообразием. Поступки толпы едины, по мнения и суждения в ее среде разноречивы. Отсюда и возникает ощущение того, что перед нами не безликий хор, а живое людское многообразие.

Начальные эпизоды трагедии обнаруживают несомненную справедливость народного возмущения. Недовольство народа, вызвано не капризом, а тем, что самое существование плебеев находится под угрозой. Речи римских граждан показывают, чего они хотят: им нужен хлеб, без которого они не могут жить. Они отлично понимают свое низкое положение в обществе. Но не менее ясно для них и то, что они представляют собой силу, которая при определенных условиях может добиться удовлетворения своих требований. Перед нами не безропотная толпа рабов, а масса граждан, сознающих если не свои гражданские, то человеческие права.

Для того чтобы добиться своего, эта масса, именно потому что она многолика, нуждается в руководителях. Народ в «Кориолане» не бездумная толпа, движимая одним лишь слепым инстинктом — голодом. Плебеи отлично разбираются в классовой морали, которой пропитана басня, рассказываемая Менением Агриппой. Еще в большей степени проявляется ум народа в оценке Кориолана. Его воинские доблести вызывают восхищение плебеев, и, будь он дружелюбен по отношению, к ним, они не желали бы себе другого вождя.

Впервые у Шекспира в «Кориолане» народ требует уважения к себе. Он готов принять любых руководителей государства, но при одном условии — чтобы они сознавали интересы народа и делали все необходимоз для удовлетворения их. Именно поэтому граждане признают своими руководителями трибунов Врута и Сициния. Эти последние все время подчеркивают свое стремление служить интересам народа.

Любопытно посмотреть, как изображает Шекспир отношение граждан к Риму. По сравнению с хрониками Шекспир сделал огромный шаг вперед в трактовке темы патриотизма. Там государство, родина были прекрасной и величественной абстракцией, окруженной поэтическим ореолом, — «алмаз в серебряной оправе океана» («Ричард II»). Здесь отношение к государству определяется тем, насколько оно действительно является родиной для человека, почвой, дающей ему жизнь и поддерживающей его жизнь. Не абстрактный патриотизм поддерживает римлян в их войнах с вольсками, а трезвое понимание того, что хотя они занимают низкое положение в государственной иерархии, но все же являются здесь свободными гражданами, тогда как победившие вольски превратят их в рабов. Можно, конечно, сказать, что патриотизм в «Кориоланс» приобретает эгоистическую окраску, но именно в этом одно из проявлений реализма Шекспира в изображении общественных отношений. Мы увидим далее, что не только плебеи, но и патриции руководствуются в своем патриотизме сословными и классовыми интересами. В этом нельзя не увидеть новой для Шекспира (по сравнению с хрониками) черты его политического реализма. Однако при этом нельзя не заметить, что такое «потребительское», эгоистическое отношение к понятию родины явно ненавистно Шекспиру.

Ясное сознание своих интересов, стремление добиться того, чтобы государство удовлетворяло насущные потребности народа, — свидетельство того, что народ уже способен мыслить. Но нужда придает односторонний характер мышлению народа. Он может мыслить только о своих заботах.

Много говорилось о шаткости мнений толпы у Шекспира. Но мало замечали, что даже в своей переменчивости народ последователен: он всегда за тех и за то, что, как кажется толпе, соответствует ее интересам, Но глядящего далеко вперед политического разума у народа нет. Поэтому на его интересах и стремлениях постоянно играют Другие.

Народ предпочел бы иметь своим руководителем такого мужественного и прямодушного человека, как Кориолан, Но враждебность Кориолана толкает народ в объятия Брута и Сициния.

Об этих трибунах с XVIII в. в критике прочно установилось мнение как о демагогах. Начало такой оценке положил Семюэль Джонсон, всегда пристрастный в своих суждениях и видевший в Брутс и Сицинии прообразы ненавистных ему вигов. Мнение о них как политических демагогах основано на том, что, открыто выступая перед народом, они говорят как пламенные защитники интересов демократии, а наедине толкуют друг с другом как расчетливые политики и дипломаты, обдумывающие средства косвенного осуществления своих целей.

Это противоречие в поведении Брута и Сициния действительно есть. Но может ли оно быть поставлено им в упрек, если представители патрицианского лагеря проявляют не меньшую двойственность, прикрывая внешней благожелательностью к народу антинародную политику, как мы это видим в поведении Менения Агриппы? Современный шекспировед Джон Палмер первым — и, на наш взгляд, справедливо — указал, что Брута и Сициния следует рассматривать как вожаков демократического лагеря, действующих в сложных условиях, С одной стороны, они имеют перед собой могущественного и хитрого врага — патрициев, а с другой, сила, на которую они опираются, — народ по-детски переменчив, и им нелегко руководить. Нигде и ни в чем не проявляется у них стремление использовать доверие народа во вред ему. А раз этого нет, то неверно смотреть на них как на демагогов. Они последовательны в своей борьбе против патрицианской власти, но цели они не могут достичь без применения хитрых тактических шагов. Однако если тактика их оппортунистична, то конечная цель — господство демократии — отнюдь не является для них обманным лозунгом.

Из сказанного ранее должно быть ясно, что Шекспир не мог сочувствовать политикам типа Брута и Сициния. Это видно и по тому, как он их изображает. Однако, если они не вызывают симпатий читателя или зрителя, это еще не означает, что изображение их у Шекспира было враждебно тенденциозным. Они не лучше политиков аристократического лагеря, но и не хуже их. Шекспир подчеркивает лишь то, что политики обоих лагерей исходят не из общегосударственных интересов, а из интересов своей социальной группы. Ему, гуманисту, мечтавшему о гармонии сословных интересов, это равно претило и у аристократов и у демократов. Но, может быть, именно потому, что Шекспир испытывал антипатию к сложному хитросплетению эгоистических классовых и сословных интересов в обществе, он и сумел так глубоко увидеть политическую реальность своего времени.

Нам представляется верным замечание Гренвиля-Баркера, писавшего о том, что Шекспир занимает по отношению ко всем персонажам драмы позицию объективного, но сурового судьи. Он судит политическую жизнь как гуманист, но вместе с тем изумительно прозорлив в понимании реальной действительности.

Изображение аристократического лагеря у Шекспира выполнено не менее суровыми красками. Разница, пожалуй, лишь в том, что среди патрициев больше индивидуального разнообразия. Но, как и народ, все они движимы прежде всего отчетливым сознанием своих сословных интересов и яростно защищают свои привилегии.

Менений Агриппа отличается внешним добродушием. Он умеет поговорить с народом, представить себя доброжелательным, мудрым советчиком. Плебеи даже обманываются, считая его своим другом. Но все, что делает и говорит Менений, ясно обнаруживает в нем убежденного защитника привилегий аристократии. Он понимает, что народ представляет собой большую силу в обществе. Это вынуждает его снисходить до него, но в душе он презирает плебс и не видит ничего бесчестного в том, чтобы обмануть его. Менений искренне любит Кориолана. Он гордится им как живым воплощением добродетелей своего сословия, в его силе и несравненном мужестве он видит доказательство права аристократов на господство над чернью.

То же можно сказать и о Волумнии, матери Кориолана. Она гордая патрицианка, воспитавшая в сыне те качества победителя и владыки, которые должны дать ему моральное право на власть и господство над всеми остальными. Она самозабвенна в стремлении возвысить сына. Волумния готова подвергнуть жизнь Кориолана любой опасности, лишь бы он доказал свое превосходство как воин.

Видя, что народ представляет собой реальную политическую угрозу их господству, патриции противопоставляют силе массы посредственностей мощь выдающейся, необыкновенной личности. Кориолан своим мужеством, бескорыстием и славой спасителя Рима может восстановить пошатнувшееся могущество аристократии.

Но как раз силой этого нельзя сделать. Понимая это, все патриции требуют от Кориолана, чтобы он, смирив гордыню, пошел на необходимую уступку и испросил согласие народа. Поистине великолепна сцена спора Кориолана с Волумнией, Менением, Коминием и другими патрициями (III, 2). Аристократы поняли, что смогут удержать власть, лишь обманув народ. Они требуют от Кориолана притворного смирения, с тем чтобы, получив таким образом власть, затем подавить волю народа.

Те, кто столь охотно подчеркивал коварство тактики народных трибунов, должны были бы заметить, что и аристократы отнюдь не проявляют щепетильности в выборе средств, К каким только доводам и софизмам не прибегают Волумния и Менений, чтобы сломить упрямство Кориолана! Беспристрастное рассмотрение этого эпизода — одного из центральных в трагедии — убеждает в том, что в поведении патрициев нет ни грана истинного благородства.

Развитие событий в первой половине трагедии раскрывает неприглядную картину общества, раздираемого жесточайшими антагонизмами. Ни те, кто борется за справедливость, ни те, кто отстаивает несправедливые привилегии, не обнаруживают высоких моральных качеств. Великие человеческие идеалы оказываются в непримиримом противоречии с суровой борьбой эгоистических классовых и сословных интересов.

Не обнаруживаются моральные достоинства и в борьбе против врагов, грозящих Риму. Война с вольсками вызывает ужас. На поле сражения римляне бегут. Только личное мужество Кориолана (и отчасти Комипия) приносит спасение.

Глава вольсков Авфидий уступает Кориолану в воинских доблестях. Пять раз сходился он с героем и неизменно оказывался побежденным. Но он не теряет надежды отомстить. Его оружием будет не сила, а хитрость. Таким образом, и в лице Авфидия мы видим человека, стремящегося к своим целям не прямым и честным путем, а дорогою обмана, — как римские патриции и трибуны. Обратимся теперь к Кориолану.

Уже было сказано, что он не герой того типа, какими были Гамлет и Отелло. Ближе всего он стоит, пожалуй, к Макбету. Сходство между ними в том, что оба — выдающиеся люди, утверждающие свое величие не в слиянии своих интересов с интересами других, а противопоставляя себя остальному обществу.

Кориолан — герой в самом точном смысле слова. Он возвышается над Другими своим мужеством, силой, способностью побеждать врагов в открытом и честном бою. Но героическое начало в нем получило одностороннее развитие. В нем есть черты, унаследованные от рыцарских понятии героического. Но во сто крат в нем больше того ренессансного индивидуализма, который оборачивался своей антиобщественной стороной. И ни у одного из героев индивидуалистического склада из числа изображенных Шекспиром антисоциальность не проявляется так ясно и разительно, как у Кориолана. Кориолана иногда хотят представить исключительно или преимуществонно носителем старого традиционного отношения к жизни. Но этому противоречит весь облик Кориолана и, в частности, одно из его суждений, имеющее большое принципиальное значение.

Когда от Кориолана требуют, чтобы он подчинился обычаю, выпрашивая у народа утверждение в должности консула и показывая свои раны, все в нем возмущается именно против традиции:

«Да потому, что так велит обычай!
Но повинуйся мы ему во всем,
Никто не стал бы пыль веков стирать
И горы заблуждений под собою
Похоронили б истину» (II, 3).

Будь Кориолан приверженцем традиционных устоев, он подчинился бы этому унизительному обычаю, не придавая ему никакого значения. Но в том-то и дело, что Кориолан — личность, восстающая против всех обычаев, и в том числе традиционного избирательного ритуала. Он желает, чтобы ценили его, его самого, и чтобы общество склонялось перед его доблестями независимо от каких бы то ни было традиций,

Пресловутая гордость Кориолана — не аристократическое чванство своим титулом и наследственными привилегиями. Это гордость человека, который добился всего суровой дисциплиной самовоспитания, постоянным риском. Он требует уважения к своим личным качествам. Толпу он презирает не столько как аристократ по званию, сколько как аристократ духа. Ему, способному на борьбу, в которой ставкой является жизнь, кажутся низменными претензии бедняков, то вымаливающих, то требующих хлеба. Он гнушается этих ничтожеств, из которых ни один не обладает его воинскими доблестями. Жалкие в мирное время, они еще отвратительнее ему в суровых условиях войны. Брань, которой он осыпает струсивших и бросившихся в бегство — воинов, а ведь они тоже народ, — ничем не уступает тем гневным речам, которые он обрушивает на толпы граждан в Риме.

Кориолан презирает парод за его заботу о своих нуждах, которая представляется ему проявлением корыстолюбия. Ему самому никакие богатства не нужны. Он отказывается от своей доли военной добычи (1, 9). Как Лир, он жаждет человеческого величия, не прикрытого никакими внешними атрибутами. Он сам, его личные достоинства — вот основа его прав на всеобщее преклонение и на власть.

Безразличие к материальным интересам отличает Кориолана и от народа, и от близкой ему среды патрициев. В противовес окружающему обществу, проникнутому духом стяжательства, преданному заботам о своем материальном благополучии, Кориолан в некотором роде идеалист. В его глазах действительную цену имеют только духовные качества-сила духа, храбрость, мужество, нравственная стойкость.

С этим связана другая сторона его натуры — принципиальность. И народу, и трибунам, и патрициям он противостоит как единственный в Риме человек, который прямодушен, откровенен, органически неспособен на обман и хитрость. Он просто не понимает, зачем нужно притворяться, быть не таким, каков он есть, когда его гордость составляет именно то, что он такой, а не иной человек. Ему всегда хочется быть самим собой. Его величайшее человеческое завоевание — то, каким он стал, а его заставляют отказаться именно от того, что он ценит в себе больше всего. В этом основа его конфликта не только с народом, но и с собственным классом, с ближайшими ему людьми, одним словом, со всем обществом.

Такова важнейшая социальная сторона трагедии, на которую, как нам представляется, не обращали должного внимания. Именно в этом пункте трагедия Кориолана смыкается с другими великими трагедиями, в которых Шекспир изобразил, как родилось самосознание личности и как гуманистический идеал ее подвергся ломке, искажению под влиянием социальных противоречий рождающегося буржуазного общества.

Гений Шекспира проявил себя в том, что под поверхностью значительного политического конфликта он обнаружил глубочайшее социальное противоречие классового общества — антагонизм между материальными и духовными стремлениями человека, противоречие между обществом и личностью.

Но пока мы коснулись только одной стороны этих противоречий, а именно той, в силу которой Кориолан является не только формально героем трагедии, но и подлинно героической личностью. Однако в его характере есть и черты, вступающие в противоречие с личным началом в его высочайшем идеальном выражении.

Личность Кориолана получила одностороннее развитие. Во-первых, высокое понятие о достоинстве человека ограничено у Кориолана только мужественными доблестями. Они с Гамлетом не поняли бы друг друга, потому что Кориолан, строго говоря, лишен интеллектуальности. Гордость самим собой стала его слепой страстью. Он способен рассуждать только применительно к непосредственно данной ситуации. У него нет гамлетовской способности мысленно «глядеть и вперед и вспять», нет и воображения Макбета, заранее предчувствовавшего весь ужас того, что ему придется пережить.

Вторая особенность Кориолана — его сосредоточенность на собственной личности. Он «эготист» в том смысле, в каком Тургенев (неверно, на наш взгляд) применил это слово к Гамлету. В мире для него важно только его «я». Оно для него выше всех его личных и общественных связей. Самосознание личности доходит до полного противопоставления своего «я» всему обществу. Это противоречие глубоко волновало Шекспира-гуманиста. Он не склонен был ограничиваться установлением тех объективных обстоятельств, которые обусловили этот конфликт. Глубокая этическая основа шекспировских трагедий состояла в том, что и сама личность была повинна в этом и потому должна была нести за свою трагическую вину ответственность.

Поворотный пункт трагедии — сцена на Форуме (III, 3). Кориолан поддался уговорам Волумнии и Менения. Он вышел к толпе, готовый унизиться до просьб и терпеливо выслушать общественное порицание его недостатков. Дело трибунов почти проиграно. Еще мгновение — и власть окажется в руках Кориолана, который, как они верно предвидят, будет пользоваться ею с непреклонностью тирана. В стремлении к тиранической власти его и обвиняет Сициний. Но Кориолан стерпел бы и это, если бы не одно слово, вонзающееся в его сознание ядовитой стрелой. Сициний называет его «изменником народу» (III, 3). Удар был направлен метко. Кориолан мгновенно сбрасывает несвойственную ему личину смирения и разражается потоком ругательств по адресу народа и трибунов. Это решает его судьбу: римляне изгоняют Кориолана. Он и сам яе хочет оставаться здесь, где всех его заслуг перед государством оказалось недостаточно, чтобы иметь право быть самим собой.

С этого момента действие становится трагическим. Обнаруживается не только трагическое положение героя, но и трагедия всего римского общества. Сначала только близкие ощущают горе разлуки с Кориоланом. Но уже вскоре осознают трагизм своего положения и все остальные.

Корни трагизма в том всеобщем разладе, который мы видели с самого начала действия, по непосредственным толчком к взрыву является изгнание Кориолана и следующий за этим его переход на сторону вольсков.

Если борьба в Риме происходила на наших глазах и мы видели, как созревал конфликт, то измена Кориолана оказывается внезапной и мы не имеем возможности судить о том, что происходило в его душе, когда он принял роковое решение. Прощаясь с родными и друзьями (IV, 1), Кориолан еще сам не знает, что будет делать. Он лишь обещает остаться самим собой. Но уже в IV, 4 мы его видим в Анциуме и слышим признание: Рим он возненавидел, а город врагов стал ему мил.

На этом этапе действия обнаруживается самое крайнее последствие индивидуализма Кориолана. Его вера в себя, свою самоценность, доводящая его до измены родине, — свидетельство того последнего предела, до которого дошел распад всех естественных и общественных связей между людьми.

Начиная с первой части «Генриха VI», Шекспир не раз изображал акты измены (в данной хронике — герцога Бургундского). Всюду она была свидетельством низменности тех, кто ее совершал. Побудительными мотивами была мелкая корысть, самозащита и т. п. Здесь же мы имеем случай измены из принципа, по убеждению. Кориолан не мелкий предатель, не жалкий трус, даже в своей измене он остается по-своему мужественным и величественным, как это можно видеть в сцене его объяснения с Авфидием (IV, 5). Как ни парадоксально это прозвучит, но, даже совершая измену, Кориолан остается прямодушным.

Его чистая жажда мести нуждается в реальной поддержке вольсков. Для Кориолана они и их вождь Авфидий были неким абстрактным воплощением силы, враждебной Риму. Он и хочет использовать ее для своей мести. Однако и лагерь вольсков заражен язвой своекорыстия, которая так возмущала Кориолана в Риме. Кориолан думает, что вольски будут орудием его мести, а Авфидий рассчитывает, что орудием ему послужит Кориолан. При этом Авфидий не просто отдельное лицо. За ним стоит государство, общество, такое же внутренне противоречивое, как Рим. У вольсков есть свой плебс и своя аристократия. Одной короткой сценой Шекспир дает нам почувствовать это — в конце IV, 5, когда после сговора Кориолана с Авфидием слуги обмениваются полушутливыми, полусерьезными замечаниями по поводу предстоящего похода на Рим, И у вольсков, как у римлян, мирное время совсем не характеризуется гражданским миром. Недаром первый слуга в конце беседы говорит о том, что в мирное время «люди и ненавидят друг друга». А третий слуга объясняет, почему это происходит: «Потому что в мирное время они не так друг другу нужны».

«Они не так друг Другу нужны»! Эти слова могли бы послужить эпиграфом ко всей трагедии, показывающей все большее обособление между сословиями общества и отдельными индивидами. И если еще остается для них необходимость какой-то связи, то парадоксальным образом она возникает тогда, когда возгорается костер вражды и человекоубийства — во время войны.

О беседе слуг Авфидия надо сказать еще и в другой связи. Джон Палмер справедливо подчеркнул, что она в цепи других доказательств служит важным звеном для опровержения преднамеренного антидемократизма Шекспира. Устами этих людей из народа глаголет истина. Они верно судят о своем господине и его новом союзнике, но еще вернее приведенные нами суждения о том, что в обществе, раздираемом внутренними антагонизмами, единственной реальной связью, объединяющей людей перед лицом одинаково страшной для них опасности, стала война — совместное человекоубийство.

Теперь обратимся к цепи трагических событий, обусловленных изгнанием Кориолана и его переходом на сторону вольсков. Никто еще не гибнет, но дух трагедии осеняет всех ее участников. Трагизм проявляется не во внешне ужасном, ибо, как известно, никто не умирает, и «Кориолан» не драма, венчающаяся горой трупов, как «Гамлет» или «Король Лир». Трагическое оборачивается здесь той причудливой иронией, с какой все предшествующие действия людей, совершенные ими для своего блага, приводят к противоположному результату.

Прежде других это испытывают на себе трибуны Брут и Сициний. Когда становится известно, что Кориолан во главе армии вольсков идет на Рим, Коминий и Менений Агриппа винят в этом их, и трибунам нечего возразить. Добившись изгнания Кориолана, они хотели спасти Рим от тирании, но создали угрозу самому существованию Рима,

Патрициям тоже не приходится злорадствовать. Опасность грозит им в не меньшей степени, чем плебеям. Явившемуся для переговоров с ним Коминию Кориолан заявил, что его гнев обрушится на всех без разбора. Он прогоняет и Менения Агриппу, когда тот приходит к нему с просьбой пощадить римлян (V, 2).

Наступает решающий момент. Кориолана, подступившего с войсками к стенам Рима, встречают мать, жена и сын. Нет нужды напоминать читателю эту великолепную по драматизму сцену, стоящую в одном ряду с вершинными эпизодами других трагедий Шекспира. Трагическая ирония проявляется здесь в том, что Волумния, годами воспитывавшая в своем сыне непреклонность, видит, как это оборачивается прошв нее же, против Рима, которому она растила героя и вождя. Как известно ей удается переломить Кориолана. Но этим она в конечном счете губит его. Так все, чему посвятила свою жизнь Волумния, оказалось бесплодным, ибо, вложив в Кориолана мужество, она не наделила его человечностью. А когда в последний миг она воззвала к его чувству человечности, то это и погубило вконец Корнолана.

Кориолан отнюдь не был насголько наивен, чтобы не понимать морального смысла своего перехода на сторону вольсков. Мнение других, однако, было ему безразлично, поскольку, как ему казалось, он всегда оставался самим собой. Чего Кориолан не понимал, это то, что человек не только таков, каков он сам по себе, но и то, каков он в своем отношении к обществу, в котором живет. Трагедия Кориолана в том, что он не стал своим нигде — ни в Риме, ни среди вольсков. Он не желал считаться с обществом, и оно мстило ему. Римляне изгнали его, а вольски убили.

Трагическая неизбежность гибели Кориолана обусловлена не только его характером. Если Шекспир с предельной наглядностью показал антисоциальность индивидуализма Кориолана, то не менее очевидно в трагедии и то, что общество, с которым герой не ужился, тоже повинно в происшедшей трагедии. Эту диалектику трагического в «Кориолане» не всегда замечают, сводя смысл произведения к одной из альтернатив. Между тем суть дела состоит именно в непримиримости антагонизмов, рождаемых расчленением человечества на сословия и классы, на толпу и индивидов. Выхода из этих противоречий Шекспир не видит. Но в его эпоху не это стояло на очереди дня. Если наше время ознаменовалось крайним развитием всех общественных антагонизмов и это подвело передовые слои общества к решению их, то Шекспир жил тогда, когда эти антагонизмы зарождались. Его величие в том, что он, как художник, одним из первых открыл их.

«Кориолан» не завершается моралью, которая позволила бы сделать непосредственные выводы. Последнее, что мы видим на сцене, — расправа вольсков над Кориоланом. Здесь сводятся счеты, которые у Авфидия были с вольсками. Его положение было тяжелым, ибо он не смог защитить страну в многочисленных войнах с Римом. Не добился он победы и тогда, когда сделал ставку на месть Кориолана римлянам. Только убийство Кориолана примиряет вольсков с Авфидием. И Рим тоже обеспечил себе дальнейшее существование ценою жизни изгнанного Кориолана.

Все остается так, как было. Ни одно из противоречий, породивших трагедию, не уничтожено. Хотя наступил мир, но мы знаем, что это то «мирное время», когда «люди не так друг другу нужны».

С глаз Шекспира спала пелена. Он не верит теперь в иллюзорную гармонию общества. Но все изображенное им было освещено для него трагическим светом именно потому, что великий гуманист сохранял уверенность в необходимости гармонических отношений между людьми.

А.Смирнов
ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ «КОРИОЛАНА»

Действующие лица. — Кай Марций Кориолан (годы рождения и смерти неизвестны) — римский полководец, о жизни которого сохранились полулегендарные предания. Неясно, принимал ли он участие в конфликте между патрициями и плебеями в 495 г. до н. э. Он был еще юношей, когда отличился в 493 г. до н. э. при взятии Кориол. Изгнание его и предпринятая им месть Риму произошли в 491 г. до н. э. Относительно того, что последовало после его решения пощадить Рим, сведения расходятся. По одной версии, разгневанные вольски убили его, но другой — он дожил в изгнании до глубокой старости.

Не забудьте, что соки я по рекам кровяным шлю к сердцу во дворец и к трону мозга… — Истинный механизм кровообращения был объяснен лет через десять после возникновения «Кориолана» Гарвеем. До тех же пор на этот счет существовали весьма фантастические представления.

Рисовался таким, как ты, в мечтах Катону воин… — Плутарх сообщает, что Катон-старший требовал от воина не только силы и храбрости, но и громкого голоса и грозного вида, которые наводили бы ужас на врагов. Шекспир допускает здесь анахронизм: Катон жил в III–II вв. до н. э., то есть на три столетия позднее времен Кориолана.

…тряпки, которые палач зарыл бы в землю с тем, кто носил их — Одежда казненного переходила в собственность палача.

Будь ты Гектор, сей бич для вас, его бахвалы внуки… — Существовало легендарное представление, что римляне были потомками троянцев. Для трусливых римлян доблестный предок является вопиющим укором, «бичом».

…не дурак выпить кубок подогретого вина, не разбавленного ни единой каплей тибрской воды — Здесь соединены вместе два обычая — древнеримский и английский. Римляне разбавляли вино водой, англичане любили подогретое чистое вино.

Зачем прошу я, стоя здесь в лохмотьях, у Дика с Хобом голосов ненужных? — Дик — уменьшительная форма имени Ричард, Хоб — имени Роберт. Введение английских имен (для обозначения лиц низших сословий) в пьесах, действие которых происходит в другой стране, у Шекспира встречается довольно часто.

…называла скотами грубошерстными… — Это можно понять двояко: 1) грязными, грубыми, как скот; 2) одетыми в отличие от воинов, в грубую шерстяную одежду.

…с не покрытой головой в собраниях зевать… — Привилегией знатных лиц было при любых обстоятельствах не снимать головного убора.

Ты граждан опросил по трибам? — Плутарх поясняет, что голосование по трибам (территориально-административное подразделение римского парода), а не по центуриям (подразделение военного характера) обеспечивало перевес беднякам.

Знай Mapс… — Авфидий называет Кориолана именем бога воины Марса в знак уважения к подвигам своего бывшего противника.

И Рим он схватит, как морской орел рыбешку, которая сама к тому всплывает, в ком видит прирожденного владыку. — Существовало поверье, что морской орел одной лишь силой своего «благородства» заставляет рыб из инстинкта покорности подниматься на поверхность моря, где затем он хватает их.

…поскольку связан клятвой, данной вольскам. — Перевод этого места, очень неясного в подлиннике и, может быть, испорченного, гадателен. Возможен другой перевод его: «…и заставил меня дать клятву, что я подчинюсь его условиям».

…словно статуя Александра. — Снова анахронизм: Александр Македонский жил через полтора столетия после Кориолана.

Шекспир Уильям
Троил и Крессида

Уильям Шекспир

Троил и Крессида

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Приам, царь троянский.

Гектор

Троил

Парис } сыновья Приама.

Деифоб

Гелен

Маргарелон, побочный сын Приама,

Эней

} троянские вожди.

Антенор

Калхас, троянский жрец, сторонник греков.

Пандар, дядя Крессиды.

Агамемнон, греческий полководец.

Менелай, брат его.

Ахилл

Аякс

Нестор } греческие вожди.

Диомед

Патрокл

Терсит, безобразный и непристойный грек.

Александр, слуга Крессиды.

Мальчик, слуга Троила.

Слуга Париса.

Слуга Диомеда.

Елена, жена Менелая.

Андромаха, жена Гектора.

Кассандра, дочь Приама, пророчица.

Крессида, дочь Калхаса.

Троянские и греческие воины, слуги.

Место действия - Троя и греческий лагерь.

ПРОЛОГ

Пред вами Троя. Вот могучий флот

Властителей. Их непреклонный дух

Воспламенен обидою и гневом;

В Афинах приготовили они

Тьму кораблей, отлично оснащенных

Орудиями яростной войны.

Во Фригию теперь они спешат:

Все греки поклялись разрушить Трою,

Затем что там, за крепкими стенами,

Прекрасная супруга Менелая

С красавчиком Парисом почивает.

И вот уже достигли Тенедоса

Их глубоко сидящие суда

С военным грузом. Вот уже в долине

Дардании разбили лагерь греки,

Еще не побывавшие в боях.

Приама город высится пред ними,

И шесть его прославленных ворот

За крепкими запорами надежно

Хранят своих сынов.

И ожиданье битвы возбуждает

Драчливый пыл у греков и троянцев;

Но я сюда явился перед сами

В доспехах ратных вовсе не затем,

Чтоб этим сочинителя-поэта

Или актера лучше ублажить,

Но чтобы в подобающем наряде

Вам, зрителям почтенным, объявить,

Что, пропустив начало этой распри,

Мы с середины дело поведем,

Но все покажем в пьесе - день за днем.

Нам ваши похвала и осужденье

Как воинам успех иль пораженье.

(Уходит.)

АКТ I

СЦЕНА 1

Троя. Перед дворцом Приама.

Входят Троил и Пандар.

Троил

Где мой слуга? Снимаю я доспехи.

Как мне сражаться под стенами Трои,

Когда жестокий бой в груди моей?

Пускай любой сражается троянец,

Свободный сердцем. Я, Троил, пленен!

Пандар

Ужель исправить этого нельзя?

Троил

Умны, искусны и отважны греки,

И хитростью, и храбростью сильны,

А я теперь слабее женских слез,

Восторженней невежд, смиренней спящих,

Трусливей девы, в темноте бредущей,

Неопытней, чем малое дитя.

Пандар

Ладно уж. Я довольно говорил с тобою об этом; теперь я больше не вмешиваюсь. Помни только: хочешь дождаться пирога, умей дождаться размола!

Троил

А разве я не ждал?

Пандар

Размола-то ты ждал, но нужно еще подождать, пока муку просеют!

Троил

А разве я не ждал?

Пандар

Ну, допустим, ждал; но надо ж дать и тесту взойти!

Троил

Да я и этого ждал!

Пандар

Ну, допустим, ждал, но надо еще и пирог сделать, и печь затопить, и пирог испечь, да еще и дать ему остыть, а то можно и обжечься!

Троил

Поверь мне! Даже бледное Смиренье

Страданьем не томится так, как я:

Сижу я за Приамовым столом,

А предо мной прекрасная Крессида

Является в мечтах - и я, изменник,

Изгнать ее из сердца не могу!

Пандар

Да, вчера вечером она была прекрасней, чем когда-либо: прекрасней всех женщин на свете.

Троил

Порою сердце у меня в груди

От скорби разрывается на части,

Но я боюсь, чтоб Гектор иль отец мой

Страданья моего не разгадали.

Как солнце в бурю освещает тучи,

Так я улыбкой прячу боль свою,

Но скорбь не скрыть веселостью притворной:

Она прорвется вновь печалью черной!

Пандар

Да что там говорить! Не будь ее волосы немного потемнее, чем у Елены, нельзя бы и решить, которая из них лучше. Мне, конечно, как родственнику не пристало хвалить ее, но вот если бы кто-нибудь послушал, как она говорит... Я, конечно, не отрицаю таланта сестры твоей, Кассандры, но...

Троил

О, мой Пандар, Пандар! Скажу тебе,

Что я похоронил свои надежды.

Они зарыты очень глубоко.

Не трогай их, о друг мой! Я - безумец!

Когда ты говоришь: "Она прекрасна",

Ее глаза, улыбка, нежный голос,

Ее уста и кудри возникают

В открытой ране сердца моего.

Не вспоминай ее прекрасных рук:

Все белое темнеет перед ними

И собственной стыдится черноты,

А по сравненью с их прикосновеньем

Лебяжий пух покажется грубее,

Чем пахаря корявая ладонь.

Ты прав! Ты прав: да, я ее люблю,

Но утвержденье это не бальзам

Для страждущего сердца моего,

А острый нож!

Пандар

Я говорю лишь правду.

Троил

И все же ты всей правды не сказал!

Пандар

Нет, клянусь, я больше не вмешиваюсь. Она такова, какова есть. Если она прекрасна, тем лучше для нее, если нет - средства похорошеть всегда у нее под рукой.

Троил

Ах, добрый мой Пандар! Что же мне делать, Пандар?

Пандар

Я уже получил по заслугам за мое участие в этом деле: с моей стороны неприязнь, и с твоей - неприязнь. Посредничаю, посредничаю, а благодарности не вижу.

Троил

Как! Ты сердишься, Пандар? На меня сердишься?

Пандар

Видишь ли, она мне родственница, и я не могу утверждать, что она так же хороша, как Елена, но, не будь она мне родственницей, я сказал бы, что не знаю, которая лучше: Крессида и в будни хороша, а Елена - по праздникам. Впрочем, какое мне дело до всего этого? Да будь она черна, как мавританка, мне все равно.

Троил

Да я же и говорю, что она прекрасна!

Пандар

А какое мне дело до того, что ты говоришь? Дура она, что сидит в Трое: отправлялась бы лучше с отцом к грекам. Как только увижу ее, прямо об этом скажу. А впрочем - и вмешиваться не хочу и знать ничего не хочу!

Троил

Пандар!

Пандар

Нет! И не уговаривай!

Троил

Пандар, дорогой мой!

Пандар

Прошу тебя, не говори со мной больше об этом. Я хочу забыть об этом - и делу конец. (Уходит.)

Тревога.

Троил

Умолкните, о мерзостные крики!

Глупцы мы все - и греки и троянцы.

Поистине Елена хороша,

Коль собственною кровью ежедневно

Ее мы подтверждаем красоту.

Но не могу сражаться я за это:

Сей довод слаб для моего меча.

Но Пандар мой!.. О боги! До чего же

Терзаете вы бедного меня!

Один лишь Пандар мне помочь способен,

Но так же он упрям и неподкупен,

Как гордая Крессида холодна.

Открой мне, Аполлон, во имя Дафны,

Которую любил ты, - что такое

Крессида, Пандар? Что мы все такое?

Как Индии жемчужина, сияет

Она в своем дому. Нас разделил

Стремительный поток - свирепый, дикий.

Я лишь купец, а храбрый мой Пандар

И лодка мне, и кормчий, и надежда!

Тревога.

Входит Эней.

Эней

Царевич, что ж ты не на поле боя?

Троил

А просто так. По-женски я ответил

И, сознаю, по-женски поступил.

Но расскажи, Эней, какие вести?

Эней

Не повезло Парису: ранен он.

Троил

Кем ранен он?

Эней

Да, слышно, Менелаем.

Троил

Парису поделом - терпи и знай:

Тебя проткнул рогами Менелай.

Тревога.

Эней

Пошла потеха! Есть где разгуляться!

Троил

А мне-то что ж? Томиться и скрываться?

Куда ты, друг? Спешишь вернуться в бой?

Эней

Спешу! Лечу!

Троил

Идем же: я с тобой!

Уходят.

СЦЕНА 2

Там же. Улица. Входят Крессида и слуга ее Александр.

Крессида

Кто там пришел?

Александр

Гекуба и Елена.

Крессида

Куда они спешат?

Александр

К Восточной башне.

Оттуда лучший вид на всю равнину:

Они желают битву наблюдать.

Ведь даже Гектор, терпеливый нравом,

Не выдержал сегодня, говорят:

Супругу разбранил, избил слугу

И, как усердный пахарь, до рассвета

Вскочил, надел доспехи и помчался

На поле боя. Там росою страха

Покрылись нынче все цветы и травы,

Пророчески оплакивая беды,

Которые несет с собою многим

Гнев Гектора.

Крессида

Но чем же он разгневан?

Александр

Да слух идет, что есть у греков воин

Троянской крови, Гектора племянник,

По имени Аякс...

Крессида

Ну, дальше что?

Александр

Он, говорят, силач непревзойденный;

Такого с ног не свалишь.

Крессида

Ну, таковы все мужчины, если они не пьяны, не больны и не безноги.

Александр

Но этот, госпожа, у многих животных позаимствовал присущие им свойства; он храбр как лев, груб как медведь, медлителен как слон; это человек, в котором природа все нагромоздила; его доблесть доходит до глупости, а глупость приправлена рассудительностью. В нем есть и проблески всех добродетелей, и задатки всех пороков. Он и грустит и веселится беспричинно: все у него шиворот-навыворот, все ему дано и все не к месту. Он как бы Бриарей, заболевший подагрой: рук много, а толку мало, или как бы ослепший Аргус: глаз уйма, а ничего не видит.

Крессида

Но у меня такой человек вызывает только улыбку. Чем же он так рассердил Гектора?

Александр

Да говорят, что вчера он во время боя сбил Гектора с ног; а это уж такой позор, такой стыд, что Гектор с тех пор не спит и не ест.

Входит Пандар.

Крессида

Кто там?

Александр

Дядюшка ваш Пандар, госпожа.

Крессида

Гектор - храбрый человек.

Александр

Самый храбрый в мире, госпожа.

Пандар

О чем речь? О чем речь?

Крессида

С добрым утром, дядюшка Пандар!

Пандар

С добрым утром, племянница! О чем вы тут толкуете? - Здравствуй, Александр. - Ну как ты живешь, племянница? Когда ты была в Илионе?

Крессида

Сегодня утром, дядюшка.

Пандар

Ну так о чем же вы толковали, когда я вошел? Что, Гектор уже был в бою, когда ты явилась в Илион? А как Елена? Еще не вставала?

Крессида

Гектора уже не было, а Елена еще не вставала.

Пандар

Еще бы: Гектор-то поднялся рано!

Крессида

Об этом мы и толковали, и еще о том, как он был разгневан.

Пандар

А разве он был разгневан?

Крессида

Да вот он говорит.

Пандар

А ведь правда был! Я даже и причину его гнева знаю. Ну уж скажу вам: будет он сегодня все вокруг себя крушить, да и Троил от него не отстанет, и Троила нужно побаиваться, уж будьте уверены!

Крессида

Как! Разве он тоже разгневан?

Пандар

Кто? Троил? Да Троил еще почище Гектора!

Крессида

Юпитер! Между ними и сравнения быть не может!

Пандар

Как! Не может быть сравнения между Троилом и Гектором? Да как ты можешь судить о человеке с первого взгляда?

Крессида

А если взгляд не первый? Если я его раньше знала?

Пандар

Ну, словом, Троил есть Троил.

Крессида

Так ведь ты повторяешь мои слова: и я уверена, что он но Гектор.

Пандар

Ну, да и Гектор не Троил.

Крессида

Справедливо: каждый из них сам по себе.

Пандар

По себе? Увы! Бедный Троил сам по себе, но не в себе!

Крессида

Нет - и по себе и в себе.

Пандар

Ах, если бы это было правдой, я бы готов босиком в Индию сходить!

Крессида

А впрочем, я знаю только, что он не Гектор.

Пандар

Но он не в себе, уверяю тебя, он не в себе. Боги тому свидетели. Время, конечно, лучший врач... Ах, Троил, Троил! Как бы я хотел, чтобы она смотрела на тебя моими глазами! Нет, Гектор не лучше Троила!

Крессида

Ну уж извините!

Пандар

Он старше.

Крессида

Ну уж простите!

Пандар

Троил еще молод. А вот что ты скажешь о нем, когда он будет в годах Гектора! У Гектора и теперь такой сообразительности нет.

Крессида

Да ему и не нужна чужая сообразительность: у него своей достаточно.

Пандар

Да и других достоинств нет.

Крессида

Это не важно.

Пандар

И красоты такой нет.

Крессида

А ему красота и не нужна: он такой, как есть, хорош.

Пандар

Ты ничего не понимаешь, племянница! Даже сама Елена третьего дня сказала, что хотя Троил и смугловат, этого и я не отрицаю, но у него такая кожа, что этого не замечаешь.

Крессида

Но все-таки он смуглый.

Пандар

Ну, это как посмотреть: конечно, смугловат, но можно сказать, что и не смугловат, по правде говоря.

Крессида

То есть, говоря по правде, - и правда и неправда.

Пандар

Но она сказала, что Троил по всем статьям лучше, чем Парис.

Крессида

Да и у Париса статей достаточно.

Пандар

Это так.

Крессида

Значит, Троил его превзошел. Уж если Елена сказала, что он лучше Париса, значит, было за что его похвалить. У Елены такой Золотой язычок, что она Троила и за медный лоб похвалит!

Пандар

Могу поклясться, по-моему - он нравится Елене больше, чем Парис.

Крессида

Что ж, она легкомысленная гречанка.

Пандар

Да-да, он ей нравится! Она даже третьего дня подошла к нему, когда он стоял у окна. Хотя у него еще на подбородке разве что три-четыре волоска найдется!

Крессида

Маловато, конечно. С такой арифметикой в любом трактире половой управится.

Пандар

Да, он очень молод, но уже теперь фунта на три больше Гектора стащит!

Крессида

Стащит? Неужели? Так молод и уже способен стащить?

Пандар

Вот доказательство того, что Елена неравнодушна к нему: она подошла и своей лилейной ручкой провела по его раздвоенному подбородку.

Крессида

О Юнона, пощади нас! А кто же его раздвоил?

Пандар

Ну, видишь ли, у него на подбородке ямочка. Да у него и улыбка лучше, чем у всех фригийцев.

Крессида

О, улыбается он поистине замечательно!

Пандар

Не правда ли?

Крессида

Совсем как осенние облака!

Пандар

Ну уж оставь пожалуйста! А если ты хочешь убедиться, что Елена влюблена в Троила, то лучшая проба...

Крессида

Ну, пробу-то он выдержит, если она захочет попробовать.

Пандар

А для Троила она не стоит и выеденного яйца.

Крессида

Выеденное яйцо ничем не хуже пустой головы, а есть любители тухлых яиц, которые едят невылупившихся цыплят...

Пандар

Я без смеха вспомнить не могу, как она щекотала ему подбородок: у нее чудесной белизны руки, должен сознаться.

Крессида

Без пытки сознаешься?

Пандар

И знаешь, умудрилась найти на подбородке один седой волосок.

Крессида

Бедный подбородок! Любая бородавка богаче его!

Пандар

То-то было смеху: царица Гекуба смеялась так, что у нее слезы потекли ручьями.

Крессида

Можно сказать - смеялась в три ручья.

Пандар

И Кассандра смеялась.

Крессида

Ну, пожалуй, у этой смех похолоднее: вода в ее глазах, вероятно, не закипела и через край не полилась!

Пандар

И Гектор смеялся.

Крессида

Да почему же они все так смеялись?

Пандар

А как же: ведь Елена отыскала белый волосок на подбородке Троила.

Крессида

Если б она отыскала зеленый волосок, я бы тоже посмеялась.

Пандар

Они не столько смеялись волоску, сколько ловкому ответу Троила.

Крессида

А что же он такое ответил?

Пандар

Она сказала: "Вот, на твоем подбородке я насчитала пятьдесят два волоска и только одни - седой".

Крессида

Так это ее слова.

Пандар

Ну да. А он ответил: "Белый волосок - это отец, а все остальные - его сыновья". - "Ах, Юпитер! - воскликнула она. - Который же из этих волосков супруг мой Парис?" - А Троил ответил: "Вот этот подлиннее - раздвоенный, рогатенький. Выдерни этот волосок и подари ему!" - Это вышло забавно: Елена так покраснела, а Парис так обозлился, что все покатились со смеху.

Крессида

Ну что ж: покатились, и пусть катятся.

Пандар

Словом, племянница, я тебе еще вчера кое-что сказал: подумай-ка об этом.

Крессида

Я думаю.

Пандар

Клянусь тебе - это правда: он плачет, как небо в апреле!

Крессида

А я от его слез вырасту, как крапива в мае!

Трубы. Отбой.

Пандар

Слышишь: они возвращаются с поля битвы. Отойдем-ка в сторону и посмотрим, как они будут проходить мимо, к Илиону. Прошу тебя, дорогая моя племянница, прекрасная моя Крессида!

Крессида

Ну, отойдем, если тебе так хочется.

Пандар

Сюда! Вот сюда! Стань сюда! Это чудесное местечко. Отсюда мы все отлично увидим. Я тебе всех назову по именам, когда они будут проходить мимо, но, прошу тебя, особенно заметь Троила!

Крессида

Не говори так громко.

Мимо проходит Эней.

Пандар

Вот Эней! Чем не храбрец? Он - украшение Трои, это верно. А все-таки особенно заметь Троила.

Крессида

А это кто?

Мимо проходит Антенор.

Пандар

Это Антенор. Он, скажу я тебе, человек язвительный, но неплохой человек. Это одна из самых умных голов Трои. И притом настоящий мужчина. Но где же Троил? Я сейчас покажу тебе Троила. Если он меня заметит, ты увидишь, как он мне подмигнет.

Крессида

Подмигнет? Разве он картежник?

Пандар

Ну, словом, увидишь.

Крессида

Ну что же! Если он тебе умело подмигнет, ты выиграешь.

Мимо проходит Гектор.

Пандар

А вот Гектор. Смотри! Смотри! Вот это человек! Да здравствует Гектор! Это действительно храбрый человек, племянница! О, славный Гектор! Посмотри, как он выглядит! Вот это внешность! Ну разве не храбрец?

Крессида

О да! Настоящий храбрец!

Пандар

Не правда ли? Просто сердце радуется! Посмотри, сколько отметин на его шлеме! Ты посмотри только! Видишь? Посмотри лучше! Это не шутки. Вот это так отметины!

Крессида

А они действительно от мечей?

Мимо проходит Парис.

Пандар

От мечей? Возможно. Он ведь никого и ничего не боится. Даже самого дьявола не испугается. Клянусь богом, сердце радуется, на него глядя. А вот идет Парис! Вот идет Парис! Смотри-ка, племянница. Ну разве не прекрасный мужчина? А? Он даже похож на героя. Кто это сказал, будто он сегодня был ранен? Он не ранен. Ну, теперь Елена обрадуется. Ах, скорей бы мне увидеть Троила. Сейчас ты увидишь Троила!

Крессида

А это кто?

Проходит Гелен.

Пандар

Это Гелен. Нет, я хотел бы знать, где же Троил? Это Гелей. Он, пожалуй, не был в бою сегодня. Это Гелен.

Крессида

А Гелен способен сражаться?

Пандар

Гелен? О нет! А впрочем, он мог бы довольно хорошо сражаться. Но где же все-таки Троил? Чу! Слышишь? Народ кричит: "Троил! Троил!" Гелен ведь жрец...

Крессида

А это кто там пробирается?

Пандар

Где? Там? Это Деифоб. Нет, я ошибся. Это Троил!

Проходит Троил.

Вот это человек! Гм... гм... Храбрый Троил, цвет нашего воинства!

Крессида

Тише, тише, постыдись.

Пандар

Обрати на него внимание. Запомни его. О, храбрый Троил! Внимательно приглядись к нему, племянница. Посмотри: меч его в крови, а шлем иссечен еще больше, чем шлем Гектора. А что за взгляд! А что за поступь! Замечательный юноша! Ведь ему еще и двадцати трех нету. Да здравствует Троил! Да здравствует Троил! Будь у меня сестра, по прелести равная Грациям, или дочь, по совершенству равная богине, я предоставил бы ему выбрать любую. Замечательный мужчина! Что Парис! Парис по сравнению с ним просто дрянь, ничтожество. Я ручаюсь, что Елена ничего не пожалела бы, чтобы променять Париса на него.

Проходят солдаты.

Крессида

Вот идут еще.

Пандар

Ну это уж ослы, дураки, олухи, оборванцы и всякое отребье. Каша после жаркого. Троилом я мог бы всю жизнь любоваться. Теперь уж смотреть не на кого. Орлы все улетели. Теперь пойдут короны да галки, вороны да галки. Единственно кем бы я хотел быть, так это Троилом. Это даже лучше, чем быть Агамемноном.

Крессида

У греков есть Ахилл; он-то уж лучше твоего Троила.

Пандар

Ахилл? Ломовик! Носильщик! Верблюд!

Крессида

Полно, полно!

Пандар

Что полно-то? Да у тебя вкуса нет! Глаз нет! Знаешь ли ты, что такое настоящий мужчина? Разве благородство, красота, рост, красноречие, мужественность, знания, щедрость, доблесть, юность не украшают каждого мужчину, подобно тому как соль или пряности сдабривают пищу?

Крессида

Да, если рассматривать мужчину как начинку для пирога. Но тогда ты не все качества перечислил.

Пандар

Нет, я еще не видал таких женщин! Никогда не знаешь, куда ты повернешь.

Крессида

Я поворачиваюсь спиной, чтобы защитить живот, полагаюсь на свое остроумие, чтобы защитить себя, скрытностью защищаю честность, маской красоту, а ты должен защищать все это вместе. У меня ведь сторожей много.

Пандар

Да я только один за тобой и присматриваю.

Крессида

Нет, уж тут я буду за тобой присматривать, дядюшка. Так будет лучше. Если я не смогу помешать тому, чтобы меня ушибли, я могу, во всяком случае, помешать болтать об этом; а если ушиб не вспухнет, никто о нем и не узнает.

Пандар

Ну, знаешь ли! Таких, как ты, я еще не встречал!

Входит слуга Троила.

Слуга

Мой господин хочет немедленно поговорить с вами.

Пандар

Где он?

Слуга

У вас в доме. Он сейчас снимает доспехи.

Пандар

Скажи ему, что я сию минуту приду.

Слуга уходит.

Боюсь, не ранен ли он! Прощай, племянница!

Крессида

Прощай, дядюшка!

Пандар

Я скоро вернусь, племянница.

Крессида

И принесешь...

Пандар

Весточку от Троила!

Крессида

Любая весточка докажет мне только, что ты сводник.

Пандар уходит.

Слова, дары, признанья, заклинанья!

К услугам друга все его старанья.

Ах, лучше знаю я, каков Троил:

Не в зеркале похвал Троил мне мил.

По помню я, мы ангельски прекрасны,

Пока желают нас и жаждут страстно:

Всем любящим полезно это знать

Мужчина хвалит то, что хочет взять.

Но, чуть достигнут им предел желаний,

Бледнеет пыл молений и мечтаний.

Понятен мне любви закон один:

Просящий - раб, достигший - властелин.

Пускай же в сердце страсть моя таится:

В глазах моих она не отразится.

(Уходит.)

СЦЕНА 3

Греческий лагерь. На первом плане - шатер Агамемнона.

Входят Агамемнон, Нестор, Улисс, Менелай и другие.

Агамемнон

Властители! Как бледны ваши лица!

Какое горе удручает вас?

Все планы, что рисует нам надежда,

Теряют постепенно очертанья

Величия: различные помехи

Внезапно возникают на путях;

Так соков столкновение в древесине

Сосны здоровой создает узлы,

Задерживая рост и отклоняя.

Но вам уже, властители, не ново,

Что обманулись мы в надеждах наших:

Семь лет осады не сломили Трою.

Ведь и в былые дни деянья предков

От замыслов и целей отклонялись,

Поставленных крылатой, смелой мыслью.

Властители! Зачем же так уныло

Встречаете превратности судьбы,

Позором полагая то, что вам

Юпитер в назиданье посылает,

Испытывая ваше постоянство.

Любой металл блестит, когда любовно

Судьба на нас глядит: храбрец и трус,

Мудрец и олух, гений и невежда

Все родственно похожи друг на друга,

Когда Фортуна озаряет их;

Но, если злится буря и сурово

Бьет ураган могучими крылами,

Все мелкое отсеивая прочь,

Лишь то цены и веса не теряет,

Что драгоценно собственной ценой.

Нестор

Богоподобный сан твой уважая,

Великий Агамемнон, Нестор ныне

Продолжит речь твою и пояснит.

Я так скажу: превратности судьбы

Проверка наших сил. В спокойном море

И жалкие, ничтожные суда

Дерзают безбоязненно скользить

Бок о бок с кораблем.

По, стоит только грубому Борею

Прекрасную Фетиду рассердить,

Корабль взрезает водяные горы

Могучим килем, споря со стихией,

Как конь Персея, а толпа лодчонок,

Недавно состязавшаяся с ним,

Стремится в бухты, чтобы не достаться

Нептуну. Так и с доблестью людей:

Лишь в бурях жизни познается доблесть.

Так в летний день порой несносный овод

Для стада мирного страшнее тигра,

Но, если вихри бури налетят,

Столетние дубы валя на землю,

Забьются в щели оводы и мухи.

Тогда лишь те с бушующей стихией

Соперничают яростью и силой,

Кто может отвечать на лютый вой

Таким же грозным криком.

Улисс

Агамемнон!

Ты славный вождь, ты Греции глава!

Ты наше сердце, разум, дух и воля!

В тебе желанья, мысли, силы наши

Воплощены! О, выслушай Улисса.

Высокой похвалы достойны речи

Твои, великий славой и венцом,

А равно и твои, высокочтимый,

Годами древний Нестор: такова

Речь Агамемнона, что подобает

Ее на бронзе высечь. Такова

Была и речь почтеннейшего старца

С главой посеребренной, ибо он,

Как древо, подпирающее небо,

Все мысли греков мощным языком

Объединил, как цепью. Но прошу я

Тебя, великий, и тебя, премудрый,

Прислушаться к тому, что я скажу.

Агамемнон

Да, царь Итаки. Говори. Мы знаем,

Что столь же часто речь твоя разумна,

Сколь редко слово мудрости прекрасной

Звучит из глотки грязного Терсита.

Улисс

Уже давным-давно бы пала Троя,

Меч Гектора хозяина лишился б,

Не будь одной беды.

Единства действий грекам не хватает.

Смотрите, как стоят палатки наши:

Раскиданно, открыто, в беспорядке

Таков же беспорядок и в умах.

Но если войско не подобно улью,

Покорному приказу одного,

Какого ждете меда? Мы не ценим

Заслуг и поощряем недостойных.

На небесах планеты и Земля

Законы подчиненья соблюдают,

Имеют центр, и ранг, и старшинство,

Обычай и порядок постоянный.

И потому торжественное солнце

На небесах сияет, как на троне,

И буйный бег планет разумным оком

Умеет направлять, как повелитель

Распределяя мудро и бесстрастно

Добро и зло. Ведь если вдруг планеты

Задумают вращаться самовольно,

Какой возникнет в небесах раздор!

Какие потрясенья их постигнут!

Как вздыбятся моря и содрогнутся

Материки! И вихри друг на друга

Набросятся, круша и ужасая,

Ломая и раскидывая злобно

Все то, что безмятежно процветало

В разумном единенье естества.

О, стоит лишь нарушить сей порядок,

Основу и опору бытия

Смятение, как страшная болезнь,

Охватит все, и все пойдет вразброд,

Утратив смысл и меру. Как могли бы,

Закон соподчиненья презирая,

Существовать науки и ремесла,

И мирная торговля дальних стран,

И честный труд, и право первородства,

И скипетры, и лавры, и короны.

Забыв почтенье, мы ослабим струны

И сразу дисгармония возникнет.

Давно бы тяжко дышащие волны

Пожрали сушу, если б только сила

Давала право власти; грубый сын

Отца убил бы, не стыдясь нимало;

Понятия вины и правоты

Извечная забота правосудья

Исчезли бы и потеряли имя,

И все свелось бы только к грубой силе,

А сила - к прихоти, а прихоть - к волчьей

Звериной алчности, что пожирает

В союзе с силой все, что есть вокруг,

И пожирает самое себя.

Великий, мудрый царь наш Агамемнон!

Когда закона мы нарушим меру,

Возникнет хаос.

Пренебреженье к этому закону

Ведет назад и ослабляет нас.

Вождю не подчиняется сначала

Его помощник первый, а тому

Ближайший; постепенно, шаг за шагом,

Примеру высших следуют другие,

Горячка зависти обуревает

Всех, сверху донизу; нас обескровил

Соперничества яростный недуг.

Вот это все и помогает Трое:

Раздоры наши - вот ее оплот,

Лишь наша слабость силу ей дает!

Нестор

Премудро здесь Улисс нам разъяснил

Болезнь, что истощает наши силы.

Агамемнон

Недуга суть, Улисс, уразумел ты;

Скажи нам: как лечить его?

Улисс

Смотрите:

Вот наш Ахилл, краса и слава греков,

Наслушавшись восторженных похвал,

Тщеславен стал, самодоволен, дерзок,

Над нами он смеется. С ним Патрокл;

Лениво дни проводит он в постели

И шутит зло.

Насмешник дерзкий, он забавы ради

Изображает нас в смешном обличье,

Он это представлением зовет.

Порою он, великий Агамемнон,

Изображает даже и тебя

И, как актер, гуляющий по сцене,

Увеселяя зрителей, считает,

Что, чем смешней его диалог грубый,

Тем лучше он. Так дерзостный Патрокл

Тебя, о мудрый царь, изображает

Крикливым, скудоумным болтуном,

Произнося гиперболы смешные,

И что же? Грубой этой чепухе

Ахилл смеется, развалясь на ложе,

И буйно выражает одобренье,

Крича: "Чудесно! Это Агамемнон!

Теперь сыграй мне Нестора! Смотри,

Сперва погладь себя по бороде,

Как он, приготовляясь к выступленью!"

И вот Патрокл кривляется опять,

И вновь Ахилл кричит: "Чудесно! Точно!

Передо мною Нестор как живой!

Теперь, Патрокл, изобрази его,

Когда спешит он в час ночной тревоги".

И что ж! Тогда болезни лет преклонных

Осмеивают оба силача:

Одышку, кашель, ломоту в суставах

И дрожь в ногах, и, глядя на Патрокла,

Со смеху помирает наш герой,

Крича; "Довольно! Полно! Задыхаюсь!"

И так они проводят дни свои.

Все им смешно - и доблесть, и таланты.

И внешний вид прославленных вождей,

Приказы, речи их, призывы к битве,

И пораженья наши, и победы,

Успехи и потери: все у них

Лишь повод для нелепого глумленья.

Нестор

И вот, из подражанья этим двум,

Которых, как Улисс уже сказал,

Общественное мненье прославляет,

Другие тоже портятся: Аякс

Заносчив стал, как норовистый конь:

Он походить стремится на Ахилла,

Шатер свой разукрасил, как Ахилл,

Пирует и глумится над вождями

И подстрекает подлого Терсита,

Раба, чья желчь чеканит злые сплетни

Нас грязными словами осквернять,

К нам ослабляя веру и почтенье

В опасную годину злой войны.

Улисс

Они, поступки наши осуждая,

Считают разум трусостью и даже

Осмеивают нашу дальновидность

И прославляют только силу рук,

А силу мысли, что судить способна

О степени уменья, силе рук,

Не признают и даже презирают.

Для них работа мысли - бабье дело,

Игра пустая, детская забава,

Для них таран, что разрушает стены,

Скорее уважения достоин,

Чем мудрость тех, чей тонкий, хитрый ум

Движеньями тарана управляет.

Нестор

Да, можно бы сказать, что конь Ахилла

Достойней, чем Фетиды сыновья.

Звук трубы.

Чу! Звук трубы! Кто это, Менелай?

Входит Эней.

Менелай

Из Трои.

Агамемнон

Говори, зачем ты здесь?

Эней

Где Агамемнона шатер?

Агамемнон

Вот этот!

Эней

Могу ли я как царственный посол

Рассчитывать на царское вниманье?

Агамемнон

В том поручусь тебе мечом Ахилла

И головами греков, признающих

Согласно Агамемнона царем.

Эней

Спокойствие и мир да будут с вами!

Скажите, как узнать мне, чужеземцу,

Царя среди других достойных?

Агамемнон

Как?

Эней

Ну да. Хочу я выразить почтенье

И трепетным румянцем перед ним

Зардеться, как застенчивое утро

Пред светлым Фебом.

Где этот бог, ведущий человеков?

Где мудрый и великий Агамемнон?

Агамемнон

Троянец этот презирает нас.

Иль все троянцы так затейно льстивы?

Эней

Когда оружье мы спое слагаем,

Приветливы мы, ласковы и кротки,

Как ангелы, но желчь вскипает наша,

Когда нам должно воинами быть,

Свое оружье мы держать умеем

Во славу Зевса. - Но молчи, Эней!

Спокойнее, троянец! Будь разумен

И палец приложи к своим устам.

Цена похвал невысока бывает,

Когда хвалимый тем же отвечает,

Но, если враг нас вынужден хвалить,

Такой хвалою можно дорожить!

Агамемнон

Троянец царственный, так ты - Эней?

Эней

Да, грек, ты прав.

Агамемнон

С чем ты пришел, поведай!

Эней

Лишь Агамемнону могу ответить.

Агамемнон

С троянцами он говорить не любит

Наедине.

Эней

А я пришел из Трои

Не для того, чтобы шептаться с ним:

Я разбужу его, как трубным гласом,

Когда заговорю.

Агамемнон

Так говори:

Царя будить не нужно - он не дремлет.

Он бодрствует, троянец, сам он это

Сказал тебе сейчас!

Эней

О, громче, трубы!

Пусть медный голос ваш разбудит сонных,

И пусть узнает ныне каждый грек,

Что хочет Троя заявить открыто.

Великий Агамемнон! Есть у нас

Царевич Гектор, смелый сын Приама,

Давно уж он томится перемирьем

И вот сегодня, мне вручив трубу,

Велел сказать вам всем: "Цари! Вожди!

Коли еще найдется грек отважный,

Который честью крепко дорожит,

В ком жажда славы больше страха смерти,

Кто доблестью украшен и отвагой,

Кто верен милой и, ее любя

(На деле, а не только на словах),

Во славу красоты ее способен

Сразиться с ним - того отважный Гектор

На поединок гордо вызывает:

И грекам и троянцам громогласно

Заявит он, что та, кого он любит,

Верней, прекрасней и разумней жен,

Которых любят и ласкают греки.

Он вызывает пред стенами Трои

Любого грека, верного любимой,

А ежели такого не найдется,

Он разгласит, что греческие жены

Уродливы, глупы и темнокожи

И ни любви, ни подвигов не стоят:

Вот все, что Гектор мне велел сказать.

Агамемнон

Любовникам сказал ты эти речи,

Эней отважный; те, кто сердцем нежен,

Остались по домам, а мы - солдаты,

Но жалок воин тот, в чьем сердце нет

Любви. Дадим мы Гектору ответ.

Смельчак найдется; если ж не найдется,

Со мной сражаться Гектору придется!

Нестор

Скажи ему от Нестора, который

Был мужем в дни, когда, еще младенцем,

Дед Гектора грудь матери сосал,

Скажи ему, что, если не найдется

Меж греков мужа с пламенной душой,

Я спрячу серебро моих седин,

На руки слабые надену латы

И встречусь с ним, чтоб гордо заявить,

Что дева, мной любимая когда-то,

Была прекрасней бабушки его

И целомудренней всех дев на свете!

И вызов юности его кичливой

Я смою кровью старческой своей!

Эней

Да не допустит небо этой битвы!

Улисс

Аминь!

Агамемнон

Позволь, Эней высокородный,

Тебя в шатер наш ввести, а там

Пускай Ахилл твои услышит речи

И уж затем узнает каждый грек.

Меж тем ты попируешь с нами вместе:

Знай, как встречает благородный враг!

Все, кроме Улисса и Нестора, уходят.

Улисс

О Нестор!

Нестор

Что, Улисс?

Улисс

Во мне зерно чудесной мысли зреет,

А ты мне помоги ее родить.

Нестор

Какая ж это мысль?

Улисс

А вот какая:

Тупые клинья узловатый пень

Раскалывают; гордость и надменность

Ахилла всем становятся несносны;

Их следует немедля истребить,

Не то они нам могут нанести

Непоправимый вред.

Нестор

Но что же дальше?

Улисс

Надменный вызов Гектора, который,

Казалось бы, к любому обращен,

Касается лишь одного Ахилла.

Нестор

Ты прав. Его намеренья ясны.

О них совсем не трудно догадаться

И даже не такому, как Ахилл,

Будь мозг его, как Ливия, бесплоден.

Хотя - тому порукой Аполлон

Поистине он сух, но дар сужденья

Ему отнюдь не чужд, и сможет он

Понять, что Гектор вызовом желает

Его задеть.

Улисс

И раздразнить его?

Нестор

Ах, если б так случилось! Кто из греков

У Гектора отнять способен честь,

Как не Ахилл! Хоть будет эта битва

Лишь состязаньем, в ней глубокий смысл.

Троянцы здесь отведают, пожалуй,

Одно из наших лучших блюд. Поверь,

Улисс, могло бы многое зависеть

От этого жестокого сраженья.

Его успех решит судьбу и славу,

Успех иль неудачу всей войны.

О, в этих смутных контурах провижу

Я очертанья грозные событий,

Нам предстоящих. Каждому понятно,

Что тот, кто будет с Гектором сражаться,

Избранник общий наш, и выбор сей

Сам по себе является наградой.

Все лучшее, что есть в любом народе,

Процеженное в колбах естества,

Является в герое, но зато,

Когда его постигнет неудача,

Ликует враг, как будто весь народ

В нем собственное терпит пораженье.

Так руки, направляя острый меч

И посылая стрелы, отвечают

За действия меча и стрел.

Улисс

Прости!

Вот потому-то и нельзя Ахиллу

Сражаться с Гектором. Покажем, Нестор,

Как мудрые купцы, плохой товар,

Чтоб сбыть его скорее; а с хорошим

Не следует спешить. Не соглашайся,

Чтобы сражался с Гектором Ахилл:

Их встреча может быть и нашей славой

И нашим величайшим посрамленьем!

Нестор

Я зреньем слаб: не вижу в этом смысла...

Улисс

Та слава, что досталась бы Ахиллу,

Не будь он горд, была бы нашей славой.

Но он теперь заносчив стал не в меру,

А лучше уж от солнечного зноя

В пустыне африканской изнывать,

Чем изнывать от дерзкого презренья

Ахилла победителя. Однако,

Будь он троянцем смелым сокрушен,

Сокрушена была б и наша слава

В лице его. Нет! Лучше так подстроим,

Чтоб увалень Аякс пошел сражаться

С надменным Гектором. Ведь и Аякс

Силен и смел не менее Ахилла.

Его мы как героя вознесем,

Полезно это будет мирмидонцу:

Уж очень возгордился он, и шлемом

Касается чуть-чуть не до небес.

Когда б Аякс - тяжелый, туповатый

Сумел героя Гектора сразить,

Его мы расхвалили бы согласно;

А если он окажется сраженным,

Спокойно примет каждый эту весть,

Уверенный, что есть у нас герои

Получше. Так успех иль пораженье

Аякса нам на пользу потому,

Что спесь собьет Ахиллу самому.

Нестор

Теперь, Улисс, я начал понимать

Совета твоего глубокий смысл.

Но поглядим, что скажет Агамемнон:

Два пса смирят друг друга, ибо злость

Их гордости для них обоих - кость.

Уходят.

АКТ II

СЦЕНА 1

Другая часть греческого лагеря.

Входят Аякс и Терсит.

Аякс

Терсит!

Терсит

А что как вдруг Агамемнон покроется чирьями?

Аякс

Терсит!

Терсит

А что как эти чирьи вдруг лопнут? Может, тогда и сам он лопнет, и все лопнет? То-то было бы здорово!

Аякс

Ах ты, пес!

Терсит

Только в таком случае из него могло бы что-нибудь выйти; а пока что-то ничего не выходит.

Аякс

Ах ты, сукин сын! Ты что, не слышишь, когда тебя зовут? Ну так почувствуешь! (Бьет его.)

Терсит

Задави тебя наша греческая чума! Тоже мне повелитель! Ублюдок с телячьими мозгами!

Аякс

А ну-ка, поговори, поговори, тухлая говядина! Я тебя еще и не так разукрашу!

Терсит

Э, да тебя стоит и подразнить: чего доброго, поумнеешь! Впрочем, скорее уж твоя лошадь станет читать проповеди, чем ты выучишь наизусть хоть одну молитву. А вот драться ты умеешь, кляча! Парша тебя забери!

Аякс

Ах ты, гриб поганый! Ну, рассказывай, что там объявляли?

Терсит

Да что же ты меня лупишь? Думаешь, я не чувствую?

Аякс

Что объявляли, я спрашиваю?

Терсит

Ну, объявляли, что ты болван.

Аякс

Уймись, дикобраз, уймись. У меня опять руки чешутся!

Терсит

Что руки! Надо, чтоб ты весь чесался с ног до головы. Уж я бы тебя почесал! Ты бы у меня стал самым мерзким шелудивым в Греции! В бою-то ты, поди, не лучше других!

Аякс

Я спрашиваю тебя: что объявляли?

Терсит

Ты вот ежечасно рычишь на Ахилла и насмехаешься над ним, а сам ты полон зависти к нему, как Цербер к прелестям Прозерпины. Потому-то ты и лаешь на него.

Аякс

Ну и врешь же ты, как баба!

Терсит

Ты вот его поколоти!

Аякс

Да я его в лепешку!

Терсит

Да он бы тебя одним кулаком раскрошил, как матрос - сухарь.

Аякс

Ах ты, паскуда! (Бьет его.)

Терсит

Ну-ка, ну-ка, еще!

Аякс

Эх ты, ведьмин кол!

Терсит

Ну, крепче, крепче, дурья башка! Эх, нет у тебя находчивости! У тебя и мозгу-то в голове не больше, чем у меня в пятках! Каждый погонщик мулов мог бы многому тебя научить. Ты как взбесившийся осел: только и делаешь, что дубасишь троянцев. Все, кто только что-нибудь соображает, могут продать и купить тебя, как берберийского раба. Если ты не перестанешь избивать меня, я расскажу всем, что ты собой представляешь, бессмысленная ты тварь!

Аякс

Ах ты, пес!

Терсит

Ах ты, шелудивый баран!

Аякс

Шавка ты! (Бьет его.)

Терсит

Ах ты, Марсов олух! Бей, разбойник! Ну, еще, еще, верблюд!

Входят Ахилл и Патрокл.

Ахилл

Полно, Аякс! За что это ты его так лупишь? - В чем дело, Терсит? Что случилось?

Терсит

Видишь ты его?

Ахилл

Ну так что же?

Терсит

Нет, ты посмотри на него!

Ахилл

Я смотрю. В чем же дело?

Терсит

Нет, ты разгляди его хорошенько!

Ахилл

И хорошенько разглядел.

Терсит

Нет, ты еще не разглядел его: за кого бы ты его ни принимал, он Аякс!

Ахилл

Знаю, дурак!

Терсит

Да, ты-то знаешь, а сам-то он не знает, что он дурак.

Аякс

Ох изобью же я тебя!

Терсит

Уй-уй-уй-уй! Какие мудрые вещи изрекает! А пожалуй, его голове досталось от меня больше, чем от него - моим костям! За грош можно купить девять воробьев, а у него ума не больше, чем в девятой части одного воробья! Ахилл, поверь мне! У господина моего Аякса разум в брюхе, а кишки - в голове. Я сейчас расскажу тебе, что я о нем говорил.

Ахилл

Ну что?

Терсит

Я говорил, что Аякс.

Аякс собирается ударить Терсита.

Ахилл

(становится между ними)

Полно, Аякс, полно, милейший!

Терсит

...имеет разума ровно настолько...

Ахилл

Ну, не трогай его!

Терсит

...чтобы заткнуть ушко иглы Елены, за которую он явился сражаться.

Ахилл

Перестань, дурак!

Терсит

Я-то мог бы перестать, да вот дурак не хочет! Вот он! Посмотрите на него!

Аякс

Ах ты, шавка окаянная! Да я...

Ахилл

Ну стоит ли связываться с дураком?

Терсит

Не стоит, потому что дурак посрамит тебя!

Патрокл

Хорошо сказано, Терсит!

Ахилл

Да почему вы ссоритесь?

Аякс

Я приказал этой подлой свинье рассказать, о чем объявляли, а он надо мной издевается.

Терсит

Я тебе не слуга!

Аякс

Тогда пошел вон! Пошел вон!

Терсит

Что ты командуешь? Я здесь по доброй воле!

Ахилл

Но тебя, насколько я понимаю, все-таки потрепали! Никто не подставляет спину по доброй воле. Вот Аякс действовал по своей воле, а ты - поневоле.

Терсит

Ах так! Да у тебя-то, я вижу, тоже весь ум в кулаках! Не велика будет заслуга Гектора, если он вышибет из тебя мозги! Расшибить твою башку - все равно что расколоть пустой орех: ядра-то ведь нет!

Ахилл

Как! Ты и ко мне цепляешься, Терсит?

Терсит

Вот кто умен, так это Улисс и древний Нестор, ум которого начал покрываться плесенью прежде, чем у твоего дедушки выросли ногти. Они управляют вами, как парой быков, заставляя распахивать поля войны.

Ахилл

Что? Что ты сказал?

Терсит

То, что сказал! Ну, ударь, Ахилл! - Ударь, Аякс!

Аякс

Ох, я тебе язык отрежу!

Терсит

Это не беда: тогда я буду говорить так же, как ты!

Патрокл

Хватит болтать, Терсит! Хватит! Помолчи!

Терсит

Ну, молчу, коли уж Ахиллова красотка велит!

Ахилл

Что, получил и ты, Патрокл?

Терсит

Хватит! Нечего мне тут делать с вами, дураками! Пойду к тем, кто поумнее. Я вернусь к вам теперь, только когда вас вешать будут! (Уходит.)

Патрокл

Наконец-то избавились!

Ахилл

Да, кстати, войску нынче объявили,

Что Гектор завтра, только встанет солнце,

Разбудит гласом трубным и троянцев

И греков, вызывая тех из нас,

Кто и силен и смел, - сразиться с ним,

Чтоб доказать... не помню только - что,

Какой-то вздор, я думаю!

Аякс

А кто же

Ему ответить должен?

Ахилл

Не знаю! Там еще бросают жребий,

Иначе было б ясно, кто...

Аякс

Ты сам?

Пойду-ка разузнаю поточнее!

Уходят.

СЦЕНА 2

Троя. Дворец Приама.

Входят Приам, Гектор, Троил, Парис и Гелен.

Приам

Вот после многих дней, речей и дел

Опять от греков Нестор возглашает:

"Верните нам Елену!" - и тогда

Обиды, жертвы, времени потеря,

Потеря сил, богатства и друзей,

Утраченных в пылу войны кровавой,

Все будет позабыто. Что ты скажешь?

Гектор

Едва ли кто боится греков меньше,

Чем я, когда опасность только мне

Грозит. Но всем я заявляю вам:

Приам сейчас неправ!

Едва ли дева с нежною душою,

Исполненная трепетного страха,

Так часто и тревожно восклицает:

"Ах, мы не знаем, что еще случится!"

Как я. Увы! Подтачивает мир

Заносчивость, но скромное Сомненье

Есть мудрости маяк и зонд надежный,

Умеющий до дна прощупать зло.

Пускай домой Елена возвратится:

С тех пор как первый меч мы обнажили,

Десятки смелых пали в этой распре,

Они дороже много, чем Елена;

Мы потеряли столько своего,

Что не свое удерживать не надо:

Оно не стоит и десятой доли

Всего, уже потерянного нами.

Какая же причина нам мешает

Вернуть ее теперь?

Троил

Стыдись, о брат мой!

Тебе ль судить о чести и величье

Царя такого, как отец наш грозный!

Какою мерой ты определишь

Безмерное могущество его?

Как ты такую силу ограничишь

И укротишь уздою опасений

И доводов ненужных? Постыдись!

Гелен

Не диво, что, ища во всем рассудка,

Ты сам его лишен. Подумать можно,

Что твой отец без твоего участья

Рассудком управлять бы не сумел!

Троил

Все это, брат мой жрец, слова пустые:

Одним рассудком вы, жрецы, живете.

Мы знаем: враг замыслил нашу гибель;

Мы знаем, грозен меч, подъятый им.

Рассудок в страхе от него бежит!

Не диво, что мерещится повсюду

Тебе могучий грек: рассудок твой

К ногам твоим привязывает крылья,

И ты, как от Юпитера Меркурий

Иль как звезда, сошедшая с орбиты,

Несешься прочь! Нет! Вреден нам рассудок

В опасный час! И мужество и честь

Имели б сердце заячье, когда бы

Рассудку доверялись постоянно:

От размышленья печень усыхает;

С отвагою рассудок не в ладу.

Гектор

Брат, право же, она того не стоит,

Во что нам обошлась!

Троил

Ее цена

Зависит лишь от ценности для нас.

Гектор

Но не должна зависеть от каприза.

Достоинство и ценность всякой вещи

Внутри ее, равно как и в уме

Людей, ее ценящих. Неразумно

Служенье богу ставить выше бога!

Нередко люди наделять стремятся

Причудливыми свойствами предмет,

Которому те свойства не присущи.

Троил

Допустим, я избрал себе супругу,

И выбором руководила воля,

А волею - глаза мои и уши,

Которые любовь мою зажгли.

Глаза и уши - два надежных кормчих,

Которые мне помогают плыть

Меж волей и рассудком. Как мне быть,

Когда рассудок осуждает выбор?

Могу ль я отказаться от жены?

Мне этого и честь не позволяет:

Шелка не возвращают продавцу,

Испортив их; остатки нашей пищи

Мы в сточные канавы не бросаем,

Насытившись. Считалось до сих нор,

Что подобает с греками сразиться

Парису. Наше дружное решенье

Наполнило, раздуло паруса,

И волны с ветром прекратили спор,

Чтоб дружными усилиями к цели

Доставить корабли его; тогда

Взамен сестры Приама престарелой,

Которую в плену держали греки,

Привез Парис красавицу царицу,

Гречанку, чья пленительная свежесть

И Аполлона делает поблекшим

И сумрачною делает зарю.

Зачем она у нас? Ну, а зачем

В плену держали греки Гесиону,

Приама престарелую сестру?

Но разве же не стоило сражаться

За дивную жемчужину - Елену?

Недаром венценосные цари

Купцами стали, оценив добычу

Дороже многих сотен кораблей.

Париса все расхваливали дружно,

Все подстрекали кликами: "Дерзни!"

Привез он драгоценную добычу.

Не правда ль - все ведь вы рукоплескали,

Провозгласив, что ей подобной нет!

Зачем же вы теперь свое решенье

Оспаривать хотите? Ведь сама

Фортуна не всегда непостоянна!

А вы! Теперь готовы объявить

Ничтожным та, что сами же ценили

Превыше всех прекрасных благ земных!

Как низок вор, который сам боится

Похищенным владеть! Робеем мы,

Похищенной мы недостойны сами,

И, совершив проступок, мы дрожим,

Что дорого за это мы заплатим.

Кассандра

(внутри дворца)

Плачь, Троя, плачь!

Приам

Кто это голосит?

Троил

О, это вопль сестры моей безумной.

Кассандра

(внутри дворца)

Плачь, Троя, плачь!

Гектор

Кассандра это!

Входит Кассандра с растрепанными волосами, в исступлении.

Кассандра

Плачь, Троя, плачь! Десятки тысяч глаз

Наполню я пророчества слезами!

Гектор

Не сетуй так, сестра моя! Не сетуй!

Кассандра

О девы, юноши, мужи и старцы,

Младенцы, все встречающие криком

Беспомощным, рыдайте все со мною!

Мы выплачем и выплатим судьбе

Хотя бы долю стонов предстоящих.

Плачь, Троя, плачь! Пускай глаза твои

Слезами изойдут! Погибнет Троя!

Как головня, сожжет ее Парис!

Я вижу: пламя пожирает стены!

Плачь, Троя, плачь! Иль пусть уйдет Елена!

(Уходит.)

Гектор

Ужели эти страшные рыданья

И прорицания сестры твоей

Тебя, Троил, не трогают? Ужели

Так кровь твоя безумьем зажжена,

Что ни простые доводи рассудка,

Ни мысль о злом исходе злого дела

Тебя не охлаждают?

Троил

Брат мой Гектор!

Не должно нам судить о правоте

Любого начинанья по исходу.

Не должно храбрости лишаться нам,

Страшась безумных выкриков Кассандры.

Неистовство души ее больной

Не может нам внушить сомненье в смысле

Войны, в которой наша честь была

Залогом правоты. Я сам, признаться,

Не более затронут этой распрей,

Чем прочие Приама сыновья;

Но я скажу: Юпитер, сохрани

Нас от того, чего бы стало стыдно

И жалким трусам.

Парис

Целый свет тогда бы

Мои поступки и советы ваши

Презренным легкомыслием признал.

Но боги все свидетели тому,

Что вы мою затею вдохновляли;

Советами вы отгоняли страх,

Моим опасным замыслом рожденный.

Ведь что я мог бы совершить один?

Способна ль доблесть одного героя

Противиться напору той вражды,

Которую война воспламенила?

Но, если б мне случилось одному

Все трудности принять, - скажу вам прямо:

Будь мощь моя, как воля, велика,

Парис не отступился б от того,

Что он задумал!

Приам

Ты, Парис, болтаешь,

Как те, кто наслажденьем ослеплен.

Нас умудряет желчь, вас - мед дурманит.

За храбрость вас никто хвалить не станет!

Парис

Отец! Не для себя я дорожу

Ее неизреченной красотою!

Прекрасную вину свою хочу

Я искупить, чтоб доблестью своею

Свои права навек завоевать.

Но посрамленьем славы нашей будет

Измена обесчещенной царице

Согласие отдать ее назад

По требованью грубого насилья!

Могла ли мысль презренная такая

Возникнуть в столь возвышенных умах?

Я думаю, что самый малодушный

Отважным станет и поднимет меч,

Чтоб защитить Елену. Самый смелый

Не постыдится жизнью заплатить

За жизнь Елены. Честь повелевает

Сражаться за нее: ведь знают все,

Что в мире равной нет ее красе!

Гектор

Ты прав, Парис; ты тоже прав, Троил;

Красно вы говорите, но коснулись

Поверхностно глубокого вопроса,

Как те юнцы, которых Аристотель

Считает неспособными постичь

Моральной философии значенье.

Все ваши доводы порождены

Кипеньем страсти или пылкой крови,

А не желаньем точно разобраться,

В чем правота. И месть и наслажденье

Всегда к разумному сужденью глухи.

Меж тем природа требует от нас,

Чтоб соблюдались право и законы

Извечные. А чье же право крепче,

Чем право брачных уз? Когда нарушит

Природный сей закон слепая страсть

И ей притом окажут снисхожденье

Высокие умы, - сама природа

Упрямо воспротивится сему!

Есть у народа каждого законы,

Смиряющие бурные порывы

Мятежных, необузданных страстей.

Когда известно всем нам, что Елена

Жена царю спартанскому, закон

Природы и народов побуждает

Ее вернуть. Упорствуя напрасно,

Мы только увеличиваем зло,

Его усугубляя. Так считаю

Я, брат ваш Гектор. Но не стану я

Препятствовать решеньям вашим пылким

Прекрасную Елену удержать.

Мы все уже немало сил своих

И доблести на это положили.

Троил

Да-да, мой брат, вот в этом-то и суть.

Когда бы дело не касалось чести,

А только нашей прихоти пустой,

Не проливал бы я троянской крови,

Елену защищая. Славный Гектор!

Пойми, что в ней - и честь и слава наша,

Она и поощренье славных дел

И всех врагов упорных посрамленье,

Она и наша будущая гордость.

Ведь сам ты, храбрый Гектор, никому

Грядущей громкой славы не упустишь,

Которая нас всех улыбкой манит,

Зовя вперед, к победам.

Гектор

Я с тобой,

Бесстрашный отпрыск славного Приама!

Я сам уже послал надменный вызов

Кичливым грекам, сонным и тупым:

Уж он-то их разбудит непременно.

Их вождь, мне говорили, мирно дремлет,

Не замечая, что раздор прокрался

В его войска.

Теперь проснется он!

Уходят.

СЦЕНА 3

Греческий лагерь. Перед шатром Ахилла.

Входит Терсит.

Терсит

Ну что, Терсит? Как! Заблудился в лабиринте собственной ярости? Неужто же этот слон Аякс довел тебя до такого состояния? Когда он бьет меня, я смеюсь, и это меня утешает. Конечно, лучше бы, чтобы я его бил, а он надо мной смеялся. Ах, черт возьми! Да я научусь ворожить и вызывать чертей, чтобы только найти выход из такого омерзительного унижения! А тут еще Ахилл навязался! Тоже мне штучка! Если падение Трои зависит от этой парочки, то стены ее простоят до того дня, пока сами собой не рушатся. О ты, великий громовержец Олимпа! Забудь, пожалуйста, что ты Юпитер, царь богов! И ты, Меркурий, да потеряет твой кадуцей свою змеиную силу, если только вы не отнимете у этих молодчиков той самой капелюсенькой капли разума, какая у них есть. Их близорукое невежество настолько скудоумно, что не способно освободить муху из лап паука, не размахнувшись мечом для того, чтобы разрезать паутину. Да падет месть богов на весь этот лагерь, или, еще лучше, да заберет всех их та самая болезнь, которая именуется из скромности неаполитанской... Ну, я все сказал! Взываю к бесу зависти, чтобы он произнес: "аминь". О Ахилл, мой повелитель!

Входит Патрокл.

Патрокл

Кто здесь? Терсит? Заходи-ка милейший Терсит, и позубоскаль!

Терсит

Кабы я льстился на всякую фальшивую монету, ты бы не ускользнул от моего внимания. Но не в этом дело. Ты сам себя покараешь. Да постигнет тебя проклятье всего человечества за безумство и невежество. Да сохранят тебя небеса от умного наставника, и да не коснется тебя ни один добрый совет. Пусть нрав твой до самой смерти управляет тобою. Но если та, которой достанется удел убирать твой труп, скажет, что ты - красивый труп, я поклянусь, что она, кроме прокаженных, ничего не видела. Аминь. А где же Ахилл?

Патрокл

Ишь ты! Да ты, оказывается, еще и ханжа! Это ты так молишься?

Терсит

Молюсь, и да услышит меня небо!

Входит Ахилл.

Ахилл

Кто здесь?

Терсит

Терсит, господин!

Ахилл

Ах, ты пришел! Что ж тебя не было за столом, когда я ел? Ты мало беспокоишься о моем пищеварении: ты ведь отличная приправа! Ну-ка, скажи мне, кто такой Агамемнон?

Терсит

Твой повелитель, Ахилл. Ну, а ты скажи-ка мне, кто такой Ахилл?

Ахилл

Твой повелитель, Терсит. Ну, а скажи-ка мое, прошу тебя, сам-то ты кто такой?

Терсит

Тот, кто лучше всех знает Патрокла. Ну, скажи мне, кто ты такой, Патрокл?

Патрокл

Говори ты, ведь ты же меня знаешь!

Ахилл

О говори, говори!

Терсит

Над этим вопросом надо еще подумать! Агамемнон повелевает Ахиллом, Ахилл - мой господин, я - знаток Патрокла, а Патрокл - дурак.

Патрокл

Ах ты, негодяй!

Терсит

Тише, дурень! Я еще не все сказал!

Ахилл

Валяй, Терсит, валяй! Тебе все простительно!

Терсит

Агамемнон дурак, Ахилл дурак, Терсит дурак, и, как сказано выше, Патрокл дурак.

Ахилл

Дальше! Дальше! Выводы!

Терсит

Агамемнон дурак потому, что думает, будто командует Ахиллом; Ахилл дурак, если им командует Агамемнон; Терсит дурак потому, что служит такому дураку, ну, а Патрокл - дурак сам по себе!

Патрокл

Но почему это я дурак?

Терсит

Ну уж с этим вопросом обращайся к своему творцу. С меня довольно того, что ты дурак. - Смотри-ка, кто там идет?

Ахилл

Патрокл! Я ни с кем не хочу разговаривать! - Идем со мною, Терсит! (Уходит.)

Терсит

Батюшки! Сколько дрязг! Сколько безобразия! Сколько мерзостей! И всему причина - рогоносец и развратница! Нечего сказать, славный повод для того, чтобы затевать раздоры и проливать кровь. Да проказа их забери! Да задави их собственное распутство и раздор! (Уходит.)

Входят Агамемнон, Улисс, Нестор, Диомед и Аякс.

Агамемнон

А где Ахилл?

Патрокл

Ахилл в шатре: он болен, государь!

Агамемнон

Скажи ему, что мы сюда явились.

Посланцев наших он прогнал, но мы

Решили пренебречь своим величьем,

Чтоб посетить его. Скажи ему

Пусть он не думает, что мы забыли

Свой сан, такой поступок совершив.

Патрокл

Я так и передам ему.

(Уходит.)

Агамемнон

Однако

Мы видели, что он сидит в шатре.

Совсем не болен он.

Аякс

Болен-то он, положим, болен, но болезнь-то львиная: от гордости сердца. Если вы хотите польстить ему, можете называть Эту болезнь меланхолией; но, клянусь вам, это просто гордость. А почему? Чем это он так гордится? Пусть он объяснит нам причину своей гордости. - Позволь мне сказать тебе одно слово, государь! (Отводит Агамемнона в сторону.)

Нестор

Что это Аякс на Ахилла так нападает?

Улисс

Да Ахилл переманил у него шута.

Нестор

Кого? Терсита?

Улисс

Именно Терсита!

Нестор

Ну, теперь, без Терсита, у Аякса не будет повода для разглагольствований.

Улисс

Ничего: теперь поводом будет то, что Терсит на поводу у Ахилла.

Нестор

Тем лучше: для нас их свара приятней, чем их сговор.

Улисс

Коли мудрость не скрепляет дружбу, глупость легко расстраивает ее. А вот и Патрокл.

Нестор

А с ним нет Ахилла?

Входит Патрокл.

Улисс

Да, суставы слона, конечно, не приспособлены для реверансов. Ноги ему служат, но сгибаться не могут!

Патрокл

Ахилл велел сказать, что сожалеет,

Когда не просто склонность к развлеченью

Царя со всею свитой привела

Сюда, к его шатру. Но он в надежде,

Что просто после плотного обеда,

Для улучшения пищеваренья,

Изволили прогуливаться вы.

Агамемнон

Патрокл! Привыкли мы к таким ответам.

Он избегает нас. Его строптивый

И дерзкий нрав давно известен всем.

Он многие имеет основанья

Достоинствами многими гордиться,

Но так переоценивает их,

Что умаляет тех достоинств цену.

Они противны нам, как плод прекрасный

На грязном блюде. Но скажи ему,

Что мы пришли, чтоб с ним поговорить.

Прибавь - греха особою не будет,

Что гордецом надутым мы считаем

Его и что себя напрасно мнит он

Великим: он один такого мненья,

А мы спокойно наблюдать решили

Его причуд приливы и отливы,

Как будто бы и вправду наша слава

Зависит от него. Скажи ему,

Что, ежели он выше занесется,

Он нам такой не нужен: пусть лежит,

Оставленный в пыли, как те машины,

Которые настолько неуклюжи,

Что непригодны воинам в бою.

Проворный карлик на войне ценнее,

Чем великан, от сна осоловелый.

Скажи ему все это в назиданье!

Патрокл

Скажу и сразу принесу ответ.

(Уходит.)

Агамемнон

Через посредников договориться

Нам не удастся. Мы хотим с Ахиллом

Беседовать. - Иди к нему, Улисс!

Улисс уходит.

Аякс

И верно: почему это он больше других?

Агамемнон

Да только потому, что сам он так полагает!

Аякс

Да неужто он и в самом деле так велик? Может, он воображает, что он лучше меня?

Агамемнон

Конечно, воображает!

Аякс

Ну, а вы - тоже так думаете?

Агамемнон

Нет-нет, благородный Аякс! Ты ему равен по силе, по доблести, по уму, да и по благородству, но ты мягче, скромнее и обходительнее...

Аякс

И с чего это иной раз люди бывают гордецами? Откуда у них Эта гордость берется? Вот я просто не знаю даже, что такое гордость!

Агамемнон

У тебя душа чище, Аякс, и достоинства твои выше. Гордый человек сам себя пожирает. Гордость - его зеркало, его труба, его собственная летопись. А уж коли человек старается прославить себя не делами, а словами, то такое самопрославление пожирает его дела.

Аякс

Я ненавижу гордецов! Жабье отродье!

Нестор

(в сторону)

А самого себя любит! Ну не забавно ли?

Входит Улисс.

Улисс

Ахилл не хочет завтра выходить.

Агамемнон

А почему?

Улисс

Он никаких причин

Не называл. Он просто заявил,

Что таково его расположенье,

Что не намерен он ни с кем считаться.

Агамемнон

Так, значит, он не хочет выйти к нам,

Уважив нашу вежливую просьбу?

Улисс

Он выдумал какой-то вздорный повод

Для недовольства. Он уж таи спесив,

Что, даже сам беседуя с собою,

Способен обижаться на себя.

От чванства, себялюбия и спеси

Уж сам не знает он, как поступать.

Он, царственный Ахилл, теряет силы,

В самом себе потворствуя раздору.

Спесь, как чума, им овладела. Гибель

Ему грозит.

Агамемнон

Пускай к нему пойдет

Аякс.

(Аяксу.)

Иди, мой друг, слова привета

Скажи ему: к тебе он благосклонен;

Ты, может быть, его уговоришь!

Улисс

О Агамемнон, царь! Да не свершится

Такое! Божества да отведут

Аякса от Ахилла! Пусть гордец

В соку своей же спеси, как жаркое

Прожарившийся, ничего иного

Не признающий, кроме вечной жвачки

Тщеславия, - не встретит никогда

Почтенья от того, кого считаем

Мы все ничуть не меньшим, чем Ахилл!

Нет! Этот трижды славный, трижды смелый

Своей высокой славы не уступит,

Не склонит головы перед Ахиллом,

К Ахиллу не пойдет!

Зачем потворствовать надутой спеси

И угли подбавлять в созвездье Рака,

И без того горящего усердьем

К Гипериону славному! О нет!

Тогда Юпитер сам громами грянет:

"Пускай гордец к достойному придет:

Ахилл к Аяксу, не Аякс к Ахиллу!"

Нестор

(в сторону)

Отлично! Эта лесть ему по сердцу!

Диомед

(в сторону)

Молчит он, наслаждаясь похвалою!

Аякс

Уж если я пойду, так лишь затем,

Чтоб смазать гордеца по дерзкой роже!

Агамемнон

Нет! Нет! Не надо!

Аякс

Если предо мной

Захочет он почваниться - ему

Я спесь собью! Пустите же! Пойду я!

Улисс

Нет! Нет! Не надо! Ни за что на свете!

Аякс

Нахал паршивый!

Нестор

(в сторону)

Словно о самом себе говорит!

Аякс

Ишь ты! Даже вежливым быть не желает!

Улисс

(в сторону)

Да! Ворон ворону глаз клюет! Это против пословицы!

Аякс

Да я из него все кишки выпущу!

Агамемнон

(в сторону)

Врачу, исцелися сам!

Аякс

Эх! Кабы все думали так же, как я!

Улисс

(в сторону)

Тогда перевелись бы разумные люди!

Аякс

Да разве можно такое терпеть? Ему еще собьют спесь! Он еще получит по заслугам!

Нестор

(в сторону)

Ну, положим, половину получишь ты!

Улисс

(в сторону)

Нет! В десять раз больше!

Аякс

Я его в порошок сотру! Лепешку из него сделаю!

Нестор

(в сторону)

Ну-ка, хвалите еще! Подливайте, подливайте масла в огонь чтобы его спесь разгорелась!

Улисс

(Агамемнону)

Не нужно огорчаться, повелитель!

Нестор

Не нужно, благородный вождь, не нужно!

Диомед

Мы можем обойтись и без Ахилла!

Улисс

Ведь есть у нас герой, Ахиллу равный.

Он пред тобою. Только не хочу

В лицо его хвалить.

Нестор

А почему же?

Ведь он не так заносчив, как Ахилл!

Улисс

Хоть он, как всем известно, столь же храбр!

Аякс

Да чтобы позволить этому сукину сыну так над всеми нами издеваться! Да будь он троянцем...

Нестор

Скажите, какой порок вы найдете у Аякса?

Улисс

Разве он чванлив?

Диомед

Или падок на похвалы?

Улисс

Или угрюм?

Диомед

Или капризен и себялюбив?

Улисс

Да, ты, Аякс, отличнейшего нрава!

Хвала богам! Благодаренье небу!

Хвала отцу, зачавшему тебя,

Хвала и матери, тебя вскормившей,

И тем хвала, кто воспитал тебя,

И трижды самому тебе хвала.

Но тот, кто научил тебя сражаться,

Способен только с Марсом разделить

Бессмертие. Милон, быка таскавший,

Один подобен мощному Аяксу

По силе мышц. Но о твоем уме

Не говорю: он каменной оградой

Размах твоих талантов окружает!

Наш Нестор мудр от старости своей;

Он должен мудрым быть в такие годы!

Прости, отец наш Нестор! Будь ты юн,

Как наш Аякс, ты мудростью едва ли

Аякса разум мог бы превзойти,

Но был бы, как Аякс!

Аякс

Посмею ль я

Назвать тебя отцом?

Нестор

Да, сын мой милый!

Диомед

Во всем, Аякс, ему ты повинуйся.

Улисс

Не время медлить: наш олень Ахилл

В лесу укрылся. Соблаговоли,

Великий вождь, созвать совет военный.

Троянцы получили подкрепленье.

Заутра - бой. Должны мы победить!

Вот наш герой, героев лучших цвет:

Ему по силе в мире равных нет!

Агамемнон

Пусть на мели Ахилл великий спит:

Другой корабль теперь вперед летит!

Уходят.

АКТ III

СЦЕНА 1

Троя. Дворец Приама.

Входят Пандар и слуга.

Пандар

Эй, друг! Одно словечко! Скажи, пожалуйста, не ты ли ходишь за молодым царевичем Парисом?

Слуга

Хожу, сударь, когда он идет впереди.

Пандар

Я хотел спросить - ему ли ты служишь?

Слуга

Да, сударь, я служу своему господину.

Пандар

И ты служишь благородному господину! Не могу не признать, что он достоин хвалы!

Слуга

Достоин хвалы!

Пандар

А меня-то ты знаешь ли?

Слуга

Знаю, сударь, но, по правде говоря, не совсем.

Пандар

Ну, так узнай меня лучше: я - высокородный Пандар!

Слуга

Надеюсь узнать вас поближе, ваша честь!

Пандар

Да, таково и мое желание!

Слуга

Я надеюсь, что ваша милость будет...

Пандар

Меня следует называть "ваша честь", а не "ваша милость".

Из глубины дворца доносится музыка.

Что это за музыка?

Слуга

Ну, о музыке я знаю не много, сударь; знаю только, что музыкантов много.

Пандар

А музыкантов ты знаешь?

Слуга

Вполне, сударь.

Пандар

А для кого они играют?

Слуга

Для тех, кто слушает их, сударь.

Пандар

Я разумел: чей слух они услаждают, любезный?

Слуга

И мой, сударь, и любого, кто любит музыку.

Пандар

Нет, я спрашиваю относительно распоряжения...

Слуга

Разве я вправе распоряжаться, сударь?

Пандар

Мы с тобой, приятель, друг друга не понимаем: я, кажется, слишком вежлив, а ты слишком хитер. Я спрашиваю, по чьему приказу играют эти люди?

Слуга

А! Ну это другое дело, сударь. Теперь мне ясно. По приказу господина моего Париса, сударь! Он там лично присутствует, а с ним смертная Венера, венец красоты, воплощение любви...

Пандар

Моя племянница Крессида?

Слуга

Нет, сударь, Елена! Разве вы не догадались по тому, как я ее описываю?

Пандар

Да ты, голубчик, вероятно, не видел прекрасной Крессиды. Я пришел к Парису от царевича Троила; мне нужно немедленно видеть Париса, у меня дело, не терпящее отлагательств! Дело не терпит - понимаешь?

Слуга

Да, как будто понимаю: вам не терпится...

Входят Парис, Елена и свита.

Пандар

Приветствую тебя, царевич, и всех твоих прекрасных спутников! Наилучшего исполнения наилучших желаний в наилучшие сроки! - Особенно тебе, наилучшая из цариц! Наилучшие мечты да послужат тебе наилучшим изголовьем!

Елена

Высокочтимый Пандар! У тебя всегда запас наилучших слов!

Пандар

Для твоего удовольствия, сладчайшая царица! - А почему же прервалась эта прекрасная музыка, прекрасный Парис?

Парис

Да ты же сам прервал ее, родственничек! Но, клянусь жизнью, ты сумеешь все это поправить, да еще и сам присочинить кое-что! - Знаешь, Нелли, он умеет петь на все лады и ловок все улаживать.

Пандар

Не верь, владычица, не верь! Это не так!

Елена

Да неужели?

Пандар

Не одарен, царица! Не одарен! Сущая правда: не одарен!

Парис

Отлично сказано: какая гамма скромности! Сама гармония!

Пандар

У меня есть дело к царевичу, милая царица! - Позволь мне сказать тебе несколько слов, царевич!

Елена

Нет! Ты от нас не уйдешь! Ты должен непременно спеть!

Пандар

Ты шутишь, сладчайшая царица! - Но, право же, царевич, дорогой мой и глубокочтимый друг, брат твой Троил...

Елена

Ах, Пандар! Медоточивый Пандар!

Пандар

Полно, полно, сладчайшая царица. - Я убедительно прошу тебя, настоятельно и почтительно прошу...

Елена

Нет! Нет! Не лишай нас удовольствия тебя послушать! Не огорчай нас!

Пандар

Сладчайшая царица! Вот уж поистине сладчайшая царица...

Елена

А огорчить сладчайшую - это ведь тяжкая вина!

Пандар

Нет! Этим ты ничего не достигнешь! Нет! Нет! Ей-богу, нет! Меня словами не возьмешь! Царевич Троил просил, чтобы если царь спросит о нем за ужином, ты бы нашел способ разумно объяснить его отсутствие.

Елена

Любезный Пандар...

Пандар

Что изволит изречь моя сладчайшая царица, моя наисладчайшая царица?

Парис

Что он затеял? Где это он сегодня ужинает?

Елена

Но, любезный Пандар...

Пандар

Что изволит изречь моя сладчайшая царица? - Ну зачем сам знать, где он будет ужинать?

Парис

Жизнью ручаюсь, что он будет с этой совратительницей Крессидой!

Пандар

Нет! Нет! Ничего подобного! Вы оба заблуждаетесь! Совратительница эта больна!

Парис

Ладно, я придумаю, как объяснить его отсутствие.

Пандар

Уж пожалуйста, царевич! И чего тебе пришла в голову Крессида? При чем тут Крессида? Нет! Ваша бедная совратительница больна.

Парис

Я, кажется, догадываюсь...

Пандар

Ты догадываешься? Ну о чем ты догадываешься? Дайте-ка мне лучше инструмент, и я вам сыграю. - Приказывай, сладчайшая царица!

Елена

Вот это мило!

Пандар

Племянница моя без ума от одного предмета, который принадлежит тебе, сладчайшая царица!

Елена

Она получит этот предмет, любезный Пандар, если только это не супруг мой Парис.

Пандар

Он? Нет! Тот, кто ей мил, разлучен с нею, но они мечтают соединиться!

Елена

Соединиться? Из таких соединений трое получаются!

Пандар

Нет-нет, я такого и слышать не хочу. Лучше я спою вам песенку.

Елена

Ах! Пожалуйста, любезный Пандар! Какой ты милый! И какой у тебя лобик прекрасный!

Пандар

Да что ты! Что ты!

Елена

Только пусть это будет песня о любви, о любви, которая покоряет всех нас! О Купидон! Купидон! Купидон!

Пандар

О любви? Хорошо, так тому и быть!

Парис

Да-да! Любовь, любовь! Одна любовь!

Пандар

(поет)

Любовь, любовь всем миром управляет!

Разит ее стрела

Орлицу и орла.

Не тем любовь сильна,

Что ранит нас она,

А тем, что щекотаньем растравляет.

Любовники вопят: "Конец! Последний вздох!"

Но то, что рану как бы углубляет,

В "ха-ха-ха" все "ох-ох-ох"

Страданий превращает.

Сперва "ох-ох", а после "ха-ха-ха",

"ох-ох", а после "ха-ха-ха"

ха-ха!

Елена

Да он сам влюблен! Влюблен! Честное слово, влюблен! По уши влюблен!

Парис

Он питается одними голубями, радость моя, а это распаляет кровь, а пылкая кровь порождает пылкие мысли, а пылкие мысли порождают пылкие действия, а пылкие действия - это и есть любовь.

Пандар

Это что ж такое - родословная любви, что ли? Пылкая кровь, пылкие мысли, пылкие действия... И ведь все это ехидны; значит, и любовь не что иное, как порождение ехидны! Боги всемогущие! А кто же у нас сегодня на поле боя?

Парис

Гектор, Деифоб, Гелен, Антенор и весь цвет троянского воинства. Я и сам бы пошел, да вот моя Нелли не пустила. Но как это случилось, что и брат мой Троил не пошел?

Елена

Где-то он тоже застрял. Но ты-то ведь знаешь, любезный Пандар.

Пандар

Да откуда мне знать, сладчайшая царица? Я сам жажду от кого-нибудь услышать, что с ним сегодня случится. - Так не забудь же объяснить отсутствие брата, царевич!

Парис

Можешь на меня положиться!

Пандар

Прощай, сладчайшая царица!

Елена

Передай от меня привет твоей племяннице.

Пандар

Передам, сладчайшая царица!

(Уходит.)

Трубят отбой.

Парис

Трубят отбой! Идем же во дворец

Приама, чтоб приветствовать героев.

Любимая Елена! Ты должна

Снять с Гектора доспехи боевые:

Упрямые застежки лат его

Твоим прекрасным пальцам подчинятся

Охотнее, чем грубому мечу

И силе мышц неукротимых греков.

Ты, ты должна его обезоружить.

Елена

Ему, Парис, я рада услужить.

Ведь если примет он мою услугу,

Вручит он этим самым и венец

Моей красе...

Парис

О как тебя люблю я!

Уходят.

СЦЕНА 2

Плодовый сад за домом Пандара.

Входят с разных сторон Пандар и мальчик, слуга Троила.

Пандар

Ну как? Где твой господин? Уж верно, у моей племянницы Крессиды?

Слуга

Нет, сударь, он ждет, чтобы вы его туда провели!

Входит Троил.

Пандар

А вот и он! Ну как дела? Как дела?

Троил

(слуге)

Уходи-ка отсюда.

Слуга уходит.

Пандар

Ну что же? Видел ты мою племянницу?

Троил

Нет, Пандар. Я слонялся у дверей,

Как тень, которая у брега Стикса

Ждет переправы. Будь Хароном мне

Ты сам: перевези меня скорее

На светлые поля, где буду я

На ложе белых лилий наслаждаться!

О Пандар! Оторви у Купидона

Сверкающие крылья - и летим

Со мной к моей Крессиде!

Пандар

Ты жди в саду, а я схожу за нею.

(Уходит.)

Троил

Кружится голова. Воображенье

Желанную мне обещает встречу,

И я уж очарован и пленен.

Что ж станется со мной, когда вкушу я

Любви чудесный нектар! Я умру!

Лишусь сознанья или обрету

Способность высшее познать блаженство,

Чья сила сладкая непостижима

Для грубых чувств и недоступна им.

Но я боюсь, что вовсе не сумею

Блаженства светлый облик распознать:

Так в битве, ничего не ощущая,

Крошит герой бегущего врага

В неистовстве.

Входит Пандар.

Пандар

Сейчас она будет готова и придет сюда. Ну, теперь не упусти случай. Она очень взволнована: вся горит и даже задыхается, как будто ее напугало привидение. Ну, я пошел за ней. И хороша же, чертовка! А сердечко-то у нее бьется как! Словно у пойманного воробушка! (Уходит.)

Троил

Волненье и меня обуревает.

Как сильно бьется сердце! Мысли, чувства

В смятенье, словно робкие вассалы

Перед лицом монарха своего.

Входят Пандар и Крессида.

Пандар

Ладно, ладно! Нечего смущаться и краснеть. Стыдливость - это ребячество. - Вот она! Скажи теперь ей самой все те красивые слова, которые говорил мне. - Да куда же ты, племянница? За тобой, оказывается, нужен глаз да глаз, пока тебя не приручишь. Иди-иди, не брыкайся, а то мы тебя взнуздаем. - А ты-то почему молчишь? - Да ну же, племянница, сними покрывало и покажись нам во всей красе. Жаль вот только, что сейчас ясный день: вы оба боитесь дневного света; будь потемней, вы бы скорее сговорились. Ну-ка, нацелься получше и не промахнись! Теперь - долгий поцелуй. Такой долгий, чтоб хороший плотник успел дом заложить. Что ж вы медлите? И место подходящее и воздух чистый! Начинайте же, пока я не разъединил вас. На то и соколы, чтобы утки не дремали. Приступайте же!

Троил

Повелительница! Увидев тебя, я забыл все слова, какие знал.

Пандар

Что слова? Словами долги не платят. Ты покажи ей дела. Но боюсь, что она лишила тебя и способности действовать, и когда дойдет дело до действий... Ну что? Еще не поладили? Не знаете, с чего начать? Так я подскажу вам, как пишут векселя: "в подтверждение того, что обе стороны взаимно..." и так далее. Войдите-ка в дом, а я принесу огонька! (Уходит.)

Крессида

Желаешь ли ты войти, царевич?

Троил

О Крессида! Как долго я мечтал об этом!

Крессида

Ты мечтал? Да ниспошлют тебе боги.....

Троил

Что они должны ниспослать мне? Что? Почему ты так обольстительно умолкла? Ужели моя прекрасная повелительница заметила мутный осадок в источнике нашей любви?

Крессида

Мутного осадка больше, чем поды, если страх мой не слеп.

Троил

Страх! Да ведь ему и херувимы чудятся дьяволами! Страх всегда слеп!

Крессида

Слепой страх, ведомый зрячим рассудком, скорее найдет верный путь, чем слепой рассудок, идущий наугад без всякого страха. Недаром говорят: побережешься, так и спасешься!

Троил

О повелительница! Не думай о страхе. В свите Купидона нет и не бывает чудовищ!

Крессида

А что-нибудь чудовищное бывает?

Троил

Ничего чудовищного, но дикого много: например, наши слова, когда мы клянемся пролить моря слез, броситься в огонь, искрошить скалы, укротить тигров силой нашей страсти. Нам ведь кажется, что нашей повелительнице трудно выдумать для нас достаточно тяжелое испытание, чем нам это испытание выдержать. В любви, дорогая, чудовищна только безграничность воли, безграничность желаний, несмотря на то, что силы наши ограничены, а осуществление мечты - в тисках возможности.

Крессида

Говорят, что все влюбленные клянутся совершить больше, чем они способны, что они хвастают за десятерых, а не делают и десятой доли того, что может сделать один; говорят голосом льва, а поступают как зайцы. Разве они не чудовища?

Троил

Да нет же, они не такие! Цените нас по заслугам, хвалите только за содеянное. Мы будем ходить с непокрытой головой, пока не заслужим венка. Не хвалите нас за предстоящие подвиги, не называйте заслугой то, что еще не совершено, а если оно и совершено, до поры до времени давайте ему скромное название. Я скажу мало, но искренне: Троил будет для Крессиды таким, что сама Зависть сможет издеваться только над его верностью, но уж о верности Троила я говорю верно!

Крессида

Желаешь ли ты войти, царевич?

Возвращается Пандар.

Пандар

Как! Все еще робеете и краснеете? И все еще не договорились до дела?

Крессида

Отныне, дядюшка, все глупости, которые я совершу, я свалю на тебя.

Пандар

И на том спасибо. Если у вас получится мальчик, то хлопоты о нем можешь свалить на меня. Только смотри будь верна царевичу. А если он начнет фальшивить - опять же вали все на меня!

Троил

Вот залог моей любви: слово твоего дяди и моя верность!

Пандар

Положим, я и за ее верность поручусь. Женщины нашей породы долго упорствуют, пока за ними ухаживают, но уж раз сдадутся, то бывают верны. Между нами говоря, они как репейник: уж к кому пристанут - не оторвешь!

Крессида

Я становлюсь смелей. Ну что ж, царевич:

Я много, много дней тебя люблю!

Троил

Зачем же так горда была Крессида?

Крессида

Горда на вид, но я уже была

Покорена при самом первом взгляде.

Я долго не хотела говорить

Об этом, чтобы ты не стал тираном.

Но я теперь скрывать любовь не в силах:

Она сильней меня. О нет! Я лгу!

Как дети расшалившиеся, мысли

Повиноваться мне уж не хотят.

К чему я это попусту болтаю?

Кто будет верен нам, коль так беспечно

Мы собственные тайны предаем?

Да, я люблю, но не искала встречи...

Ах, если б женщины имели право,

Которое дано одним мужчинам

В своей любви открыто признаваться!

Любимый! Прикажи мне помолчать,

А то я увлекусь и наболтаю

Такого, в чем раскаиваться стану.

Смотри, смотри, мой друг! Твое молчанье

Заставило меня заговорить

И в слабости моей тебе признаться!

Закрой мне рот, прошу тебя, царевич!

Троил

(целует ее)

Закрою, как ни сладостны слова,

Которые из этих уст исходят!

Пандар

Славно, ей-богу, славно!

Крессида

Прошу тебя, прости меня, царевич!

Совсем я не просила поцелуя.

Мне стыдно! Боже! Как же так случилось?

Позволь же мне, царевич, удалиться!

Троил

Прекрасная, ты хочешь удалиться?

Пандар

Не ранее, чем завтра на рассвете.

Крессида

Прошу тебя!

Троил

Но что тебя волнует?

Крессида

Я, я сама!

Троил

От самое себя

Не убежать.

Крессида

Но я хоть попытаюсь.

С тобой ведь остается все равно

Та часть меня, чья участь - быть рабою

Твоей навек. Ах, где же разум мой?

Что говорю, уж я сама не знаю!

Троил

Кто говорит разумно, тот не может

Не знать, что говорит.

Крессида

Но, может быть,

С тобой сейчас, царевич, я хитрила,

Чтоб выведать все помыслы твои,

Узнать - разумен ты или безумен:

Ведь быть разумным и влюбленным трудно;

Ведь даже боги любят безрассудно!

Троил

О, если б женщина была способна

Своей любви и верности светильник

От юности цветущей пронести

До старости! Чтоб красоту и свежесть

Любовь своим дыханьем возрождала.

О, если б я, любимая, поверил,

Что верность и доверчивость моя

Найдет в тебе ответ и ту же меру

Чистейшей, верной, преданной любви,

Я чувствовал бы крылья. Но, увы!

Я верю, как ребенок, я наивен,

И верно ль верю я - не знаю сам!..

Крессида

Я ощущаю то же, что и ты!

Троил

О, спор прекрасный двух сердец влюбленных!

Пускай клянутся именем Троила

Любовники грядущих поколений,

Твердя любимым, что они верпы,

Как солнцу - травы, как луне - приливы

Магнит - железу, голубю - голубка,

Иль как земля закону тяготенья.

Когда ж запас метафор истощат,

В суть верности проникнуть не умея,

Пусть вымолвят: "Верны мы, как Троил!"

И этими словами увенчают

Все клятвы нежности.

Крессида

Пусть будет так!

И если я нарушу эту верность,

Пусть через много долгих, долгих лет,

Когда дожди источат стены Трои,

Когда поглотит хмурое Забвенье

Все наши города и даже царства

Могучие истлеют, превратись

В безликий прах, - пускай живет одно

Воспоминанье о моей измене.

Клеймя измены всех неверных дев,

Пусть скажут, что была непостоянна

Я, как вода, как ветер и песок,

Коварна, как лисица или волк,

Хватающий невинного ягненка,

Как леопард, который ловит лань,

Бесчувственна, как мачеха! Пускай,

Клеймя измену, говорят с презреньем:

"Коварна, как Крессида!"

Пандар

Ну вот и хорошо! Сговорились, кажется! Теперь только приложить печать, печать обязательно. А я буду свидетелем. Протяни руку, царевич. - Дай твою руку, племянница. Если только вы когда-нибудь друг другу измените, после того как я положил столько сил, чтобы свести вас, - пусть до самого конца мира всех злосчастных, незадачливых сводников зовут Пандарами, всех неверных мужчин - Троилами, а всех коварных женщин - Крессидами. Аминь.

Троил

Аминь!

Крессида

Аминь!

Пандар

Аминь! А теперь я проведу вас в комнатку; там есть ложе. А чтобы оно не болтало о ваших встречах - давите его изо всех сил! Идем!

Пусть Купидон пошлет всем скромным девам то же:

Посредника, и комнатку, и ложе!

Уходят.

СЦЕНА 3

Греческий лагерь.

Трубы. Входят Агамемнон, Улисс, Диомед, Нестор, Аякс,

Менелай и Калхас.

Калхас

Великие мужи! Приспело время

Просить у вас за все, что я свершил,

Достойную награду. Прозревая

Грядущее, покинул Трою я,

Оставил дом и все свое богатство,

Изменника названье заслужил

И этим навсегда себя обрек

Сомнительной судьбе, всего лишившись

Друзей, родных, и почестей, и сана,

Всего того, к чему давно привык.

Отныне делу вашему служу я

И, словно только что на свет родился,

Всему и всем я чужд и незнаком.

Но вас теперь я слезно умоляю

Мне дать хотя бы часть награды той,

Которую вы щедро обещали.

Агамемнон

Чего ж ты хочешь? Говори, троянец!

Калхас

Вчера захвачен пленник - Антенор.

Сей Антенор троянцам очень дорог.

Уже не раз вы делали попытки,

За что вам приношу благодаренье,

Мою Крессиду получить взамен

Какого-нибудь пленника; но Троя

Все эти предложенья отклоняла.

Однако же потеря Антенора

Троянцам нанесла такой урон,

Что ничего они не пожалеют,

Чтоб получить его. Уверен я:

Взамен его они отдать могли бы

Любого из Приамовых сынов.

Верните же троянцам Антепора,

Чтоб дочь мою Крессиду получить,

И это я приму как награжденье

За все мои услуги.

Агамемнон

Диомед!

Тебя я отправляю за Крессидой.

Просимое Калхасу отдадим.

Устрой же сей обмен как подобает

И сообщи, что, если поединка

Желает Гектор, то Аякс готов!

Диомед

Все выполню. Горжусь, что доверяют

Мне это бремя!

Диомед и Калхас уходят.

Из шатра выходят Ахилл и Патрокл.

Улисс

Ахилл стоит у своего шатра!

Вот если б нам пройти спокойно мимо,

Не бросив даже взгляда на него,

Как будто мы о нем не помышляем!

Я сзади всех пойду. Меня, наверно,

Он спросит, почему небрежны с ним.

Тогда я поднесу ему лекарство

Насмешки над чужим высокомерьем

И собственной спесивостью его.

Охотно выпьет он питье такое

И, может быть, в чужом высокомерье,

Как в зеркале, увидит облик свой.

Коленопреклоненьем - все мы знаем

Мы чванству только цену набавляем.

Агамемнон

Совет неплох: последуем ему.

Пусть каждый, на Ахилла не взглянув,

Пройдет надменно или еле-еле

Ему кивнет, - а это для него

Еще обидней! Следуйте ж за мною!

Ахилл

Как! Вы опять пришли? Ведь я сказал,

Что против Трои больше не сражаюсь.

Агамемнон

Что говорит он? Он о чем-то просит?

Нестор

(Ахиллу)

С царем желаешь ты поговорить?

Ахилл

Нет!

Нестор

Государь, он ни о чем не просит!

Агамемнон

Не просит? Что ж! Тем лучше для него.

Агамемнон и Нестор уходят.

Ахилл

Эй, добрый день!

Менелай

Да, добрый... Да, да, да...

(Уходит.)

Ахилл

Э! Рогоносец, кажется, смеется?

Аякс

Ну как, Патрокл?

Ахилл

Аяксу добрый день!

Аякс

Э?

Ахилл

Добрый день, я говорю, Аяксу.

Аякс

И завтра тоже будет добрый день.

(Уходит.)

Ахилл

Да что они - Ахилла не узнали?

Патрокл

Прошли-то как надменно! А бывало,

Улыбками, поклонами встречали,

Едва не становились на колени,

Как в храме!

Ахилл

Полно! Как же это так?

Да разве стал я жалок или беден?

Мы знаем, что покинутых Форгуной

И люди покидают. О своем

Паденье мы в глазах друзей читаем

Скорей, чем сами чувствуем его.

Все люди - мотыльки и только летом

Легко порхают. Не умеем чтить

Мы в человеке просто человека:

Мы почитаем лишь его почет,

Его богатство, славу, положенье,

Не думая, как это все случайно!

Чуть поскользнешься - и любовь людская

Теряет равновесие мгновенно

И умирает падая. Но я

С Фортуной дружен. Всем я обладаю,

Чем до сих пор по праву обладал.

Так что ж могли они во мне заметить,

Дающее им право перестать

Ко мне с почтеньем прежним относиться?

Но вот идет Улисс, читая что-то.

Его спрошу я. - Как дела, Улисс?

Улисс

Дела идут, великий сын Фетиды!

Ахилл

А что читал ты?

Улисс

Да один чудак

Мне пишет, будто внутренне и внешне

Богато одаренный человек

Тогда лишь качества свои познает,

Когда они других людей согреют

И возвратятся с отраженной силой

К источнику.

Ахилл

Да это так и есть!

Ведь даже красоту свою познать

Мы можем, лишь увидев отраженной

В глазах других. И даже самый глаз

Не может, несмотря на совершенство

Строенья, видеть самого себя.

Но если глаз глаза других встречает,

В глазах других читает он привет.

Ведь и познанье не в себе самом,

А в том, что познает, черпает силу.

Улисс

Я с этой мыслью спорить не хочу,

Но автор доказать еще стремится,

Что будто человек не управляет

Своими совершенствами, пока

Их не применит на других, что будто

Не знает вовсе он себе цены,

Пока его другие не оценят

Достойной похвалой, подобно своду,

Что отвечает на любые звуки,

Или подобно стали, что приемлет

Тепло и свет, но отражает сразу

И облик солнца и его тепло.

Я поразился этим рассужденьем,

Задумался - и мне на ум пришел

Непризнанный Аякс.

О небо, небо! Что за человек!

Подумать только! Вот иной на вид

Смешон и туп - а сколько в нем сокрыто!

Меж тем иной, согласно чтимый всеми,

На деле-то не стоит ни гроша.

Но завтра случай все решит: быть может,

Прославленным Аякса назовут.

Иные действуют, иные дремлют;

Иной Фортуне лишь потехой служит,

Иной, глядишь, пробрался к ней в чертог!

У гордеца урвать кусочек счастья

Не трудно, ежели гордец беспечен.

Уж и теперь угрюмого Аякса

Стремится каждый по плечу похлопать,

Как будто он уж придавил ногой

Грудь доблестного Гектора и Трою

Разрушил.

Ахилл

На меня уж и не смотрят.

Прошли, как мимо нищего. Пожалуй,

Забыли все, содеянное мной!

Улисс

Есть страшное чудовище, Ахилл,

Жестокое Забвенье. Собирает

Все подвиги в суму седое Время,

Чтоб их бросать в прожорливую пасть:

Забвенье все мгновенно пожирает.

Разумный муж хранит и чистит славу,

Как панцирь, а не то она ржавеет,

Но ржавый панцирь только для потехи

Пригоден. Будь же бдителен, Ахилл!

Узка тропинка Славы: рядом с нею

Один лишь может об руку идти.

Не уступай дороги, ибо Зависть

Имеет сотни сотен сыновей,

И все за Славой гонятся; а если

Уступишь место или отойдешь

Все ринутся, как волны в час прилива,

Тебя оставив позади.

Так, ежели убит скакавший первым

Горячий конь, то задние ряды

Его затопчут. Новые деянья

Былые постоянно заслоняют.

Ведь Время, как хозяин дальновидный,

Прощаясь, только руку жмет поспешно,

Встречая ж - в распростертые объятья

Пришедших заключает. Слово "здравствуй"

Улыбчиво, а тихое "прощай"

Уныло. Забываются легко

Былая доблесть, красота, отвага,

Высокое происхожденье, сила,

Любовь и дружба, доброта и неясность.

Все очернит завистливое Время

И оклевещет. Люди разных стран

Равны в одном: им дорого и любо

Все новое, хоть новое и лепят

Из старого. Ценнее и дороже

Нам позлащенной глины черепок,

Чем золото, измазанное глиной.

Мы ценим только то, что глаз прельщает.

Не удивляйся ж ты, великий муж,

Что греки начинают чтить Аякса.

Маячит он у всех перед глазами

И тем заметен. Ведь и о тебе

Кричали много и кричали б снова,

Когда б ты заживо не схоронил

Себя, да и свою былую славу.

О, не твои ль деяния недавно

Богов подвигли на соревнованье,

Заставив Марса в бой вступить?

Ахилл

Но я

Не без причины удалился.

Улисс

Верно.

Однако много доводов за то,

Чтоб ты не удалялся. Уж известно,

Что в дщерь Приама ты влюблен.

Ахилл

Да ну?

Кому ж известно?

Улисс

Зоркому вниманью

Тех, кто умеет каждую крупицу

Сокровищ всех Плутоновых учесть,

Измерить все глубины океанов,

Проникнуть в суть и зарожденье мыслей.

Божественную сущность государства

Не описать ни словом, ни пером.

Ее законами никто не вправе

Пренебрегать. Твои сношенья с Троей

Затрагивают и тебя и нас.

Ведь, сам ты понимаешь, подобает

Ахиллу победить не Поликсену,

А Гектора. Ведь даже юный Пирр

Смутится духом, коль пойдет молва

И станут петь все греческие девы:

"Ахилл сестрою Гектора пленен,

Зато Аяксом Гектор побежден!"

Прощай! Я говорю, тебя жалея:

Уж лед трещит под тяжестью твоею!

(Уходит.)

Патрокл

И я, Ахилл, о том же говорю:

Как женщинам нахальным, так мужчинам

Изнеженным - не велика цена.

Я знаю, мне приписывают часто,

Не склонному к воинственным забавам,

Что будто я стараюсь удержать

Тебя своей любовью! Разомкни же

Игривые объятья Купидона,

Как лев росинки стряхивает с гривы.

Ахилл

Так с Гектором Аякс пойдет сражаться?

Патрокл

Да, и стяжает славу, может быть!

Ахилл

Так, значит, честь моя уязвлена?

Патрокл

Когда самих себя мы уязвляем,

Леченье трудно. Всякая беспечность

К опасности дает все полномочья

Опасности, разящей в ясный день

Того, кто праздно греется на солнце.

Ахилл

Иди зови Терсита, милый друг!

К Аяксу я шута отправлю с просьбой

Сюда троянцев знатных пригласить

Без боевых доспехов после битвы.

Как женщина, сгораю я желаньем

В одежде мирной Гектора узреть,

Наговориться с ним и наглядеться

На лик его. - Да вот и сам Терсит!

Отлично! И ходить за ним не нужно!

Входит Терсит.

Терсит

Ну и чудеса же творятся!

Ахилл

В чем дело?

Терсит

Да вот Аякс шляется по полю и сам с собой разговаривает!

Ахилл

Это еще что?

Терсит

А то, что завтра он должен выйти на поединок с Гектором, и он уж заранее так возгордился, предвкушая эту героическую потасовку, что пришел в неистовство и болтает чепуху.

Ахилл

Как же это так?

Терсит

А вот так! Выступает как павлин: то постоит, то опять пройдется. Бормочет что-то про себя, как трактирщица, когда та в уме что-нибудь подсчитывает, не прибегая к счетам. Кусает губы с глубокомысленным видом, словно и в самом деле полагает, будто у него в голове что-то есть. Оно-то, впрочем, конечно, так: кое-что есть. Но ум в его голове все равно как огонь в кремне: пока не стукнешь как следует - не увидишь! Да, пропал парень! Совсем пропал! Если он не свихнет себе шею в этом поединке с Гектором, так он сам свихнется от дурацкой спеси. Меня он теперь и узнавать не желает. Я ему говорю: "Здорово, Аякс!" - а он мне в ответ: "Спасибо, Агамемнон!" Ну что можно сказать о человеке, который меня принял за нашего вождя? Чудище какое-то: ни рыба ни мясо. Даже речи складной нет. Черт бы побрал это самое общественное мнение: его и так и сяк можно приспособить, и наизнанку можно носить, как кожаную одежду!

Ахилл

Ты должен отправиться к нему послом от меня, Терсит!

Терсит

Кто? Я? Да он никому не отвечает. Он так прямо и заявил, что разговоры - это удел попрошаек, а он умеет разговаривать только кулаками. Сейчас я вам его изображу: пускай Патрокл обратится ко мне с каким-нибудь вопросом - и вы увидите Аякса как живого.

Ахилл

Ну, что ж, Патрокл, подойди и скажи ему: я покорнейше прошу доблестного Аякса пригласить достойнейшего Гектора прийти в мой шатер без оружия, а также прошу достать для особы Гектора охранную грамоту от шестижды-семижды прославленного правителя и вождя греков, Агамемнона. И далее в том же духе. Начинай!

Патрокл

Благословение Юпитера великому Аяксу!

Терсит

Угу!

Патрокл

Я пришел к тебе от славного Ахилла.

Терсит

Эге!

Патрокл

Он покорнейше просит тебя пригласить Гектора в его шатер...

Терсит

Угу!

Патрокл

И добыть ему охранную грамоту от Агамемнона...

Терсит

Агамемнона?

Патрокл

Да, мой повелитель!

Терсит

Эге!

Патрокл

Каков будет твой ответ?

Терсит

Да спасут тебя боги! От всего сердца...

Патрокл

Мне нужен ответ, сударь.

Терсит

Если завтра выдастся славный денек, то к одиннадцати часам все уже будет известно. Так или иначе, он мне дорого заплатит.

Патрокл

Мне нужен ответ, сударь.

Терсит

Желаю успеха! От всего сердца!

Ахилл

Да неужто он в таком состоянии?

Терсит

Нет, он не в состоянии, а именно не в состоянии что-либо соображать. Это полнейшее расстройство. Тут уж и настраивать нечего: все вразброд. То-то будет музыка, если Гектор крепко стукнет его по башке! А может, и никакой музыки не будет? Вот разве что скрипач Аполлон наделает из его жил струн для своей скрипки.

Ахилл

Ладно! Ты просто отнесешь ему письмо.

Терсит

Дай-ка, я отнесу другое к его лошади: она сообразительнее.

Ахилл

Мой разум помутился, как поток

Бурлящий. Дно я разглядеть не в силах!

Ахилл и Патрокл уходят.

Терсит

Эх, кабы поток твоего разума стал снова чистым: я мог бы хоть осла в нем выкупать! Нет, уж лучше быть овечьей вошью, чем таким доблестным невеждой!

(Уходит.)

АКТ IV

СЦЕНА 1

Троя. Улица.

Входят с одной стороны Эней и его слуга с факелом, с другой

стороны - Парис, Деифоб, Антенор, Диомед и другие греки

с факелами.

Парис

Кто там идет?

Деифоб

Эней высокородный.

Эней

Ужели сам Парис передо мной?

Будь у меня такая же причина

Залеживаться долго - сами боги

Меня бы с ложа не могли похитить.

Диомед

Вот это верно! Добрый день, Эней!

Парис

Эней! Приветствуй доблестного грека

И расскажи о том, как Диомед

Преследовал тебя на поле боя

Немало дней.

Эней

Привет! Цвети, герой,

И здравствуй в час беспечный перемирья.

Но в битве, если встретишься со мной,

Скажу: погибни смертью самой черной!

Диомед

Прими ж и от меня привет ответный.

Пока течет спокойно наша кровь,

Желаем мы друг другу процветанья;

Но в битве буду я, как злой охотник,

Безжалостно преследовать тебя.

Эней

И будь уверен: льва ты повстречаешь

И пасть его увидишь! Но теперь

Приветствую тебя как гостя в Трое.

Клянусь Анхизом и рукой Венеры,

Что вряд ли кто врага любил так сильно

И таит давно мечтал его сразить!

Диомед

Как это верно! Боги! Если меч мой

Эней своею смертью не прославит,

Пусть он живет десятки сотен лет;

Но, если суждено ему погибнуть

От моего меча, пусть смертью храбрых

Погибнет завтра ж от несчетных ран!

Эней

О, как мы славно сходимся во мненьях!

Диомед

Но и в сраженье мы сойдемся славно!

Парис

Вот самый неприветливый привет

И самая враждебная любовь!

Зачем, Эней! ты поднялся так рано?

Эней

Царь звал меня. Зачем - еще не знаю.

Парис

Ты должен в дом Калхаса с этим греком

Пойти и там прекрасную Крессиду

Ему отдать в обмен за Антенора.

Идем же вместе. Или, может быть,

Вперед идти ты хочешь? Мне сдается,

Что брат Троил ночует там сегодня,

Так разбуди его и расскажи

Ему о цели нашего прихода.

Боюсь, он будет нам не рад!

Эней

Конечно.

Охотней Трою он бы отдал грекам,

Чем дочь Калхаса - Трое.

Парис

Изменить

Ничто не в силах горькое стеченье

Событий. Так идем же поскорей!

Эней

Прощайте все. Иду, иду, царевич!

(Уходит вместе со слугой.)

Парис

Скажи мне, благородный Диомед,

Правдиво, честно, как сказал бы другу;

Кто все-таки достойнее Елены

Я или Менелай?

Диомед

Достойны оба.

Он тем, что ищет вновь ее вернуть,

Изменою ее пренебрегая,

Ты - тем, что удержать ее стремишься,

Не замечая, что она бесчестна,

Ценой страданий и затрат несметных,

Ценой потери доблестных друзей.

Он рад, рогатый, выпить все подонки,

Которые останутся в сосуде;

Ты, сладострастник, на развратном ложе

Готов зачать наследников своих!

Вы, со своей распутницею вместе,

Друг друга стоите, сказать по чести!

Парис

Ты дочь своей отчизны не щадишь!

Диомед

Она ведь не щадит своей отчизны!

За каплю каждую порочной крови

В ее развратном теле отдал жизнь

Троянец или грек. Поверь, царевич:

За жизнь свою произнесла едва ли

Блудница эта больше добрых слов,

Чем пало добрых за нее голов!

Парис

Прекрасный Диомед! Ты, как торговец,

Порочишь то, что покупать задумал.

Но мы благоразумно помолчим:

Расхваливать товар мы не хотим.

Идем же, друг!

Уходят.

СЦЕНА 2

Там же. Двор перед домом Пандара.

Входят Троил и Крессида.

Троил

Рассвет холодный, милая: уйди!

Крессида

Любимый, только дядю позову я,

Чтоб отпер он калитку.

Троил

Не тревожь

Его напрасно. Ляг! Пусть сон смежит

Прекрасные глаза и принесет

Забвенье, как беспечному ребенку.

Крессида

Но утро так прекрасно.

Троил

Ляг, усни!

Крессида

Уж ты со мной скучаешь?

Троил

О Крессида!

Когда бы петухи крикливым пеньем

И жаворонки день не разбудили,

Прогнав нас укрывающую ночь,

Я не ушел бы.

Крессида

Ночь была короткой.

Троил

Она, колдунья, мнится бесконечной

Больным и страждущим, а из объятий

Любви летит скорей крылатой мысли.

Но уходи: ты можешь простудиться!

Крессида

Ах, не спеши! Всегда спешат мужчины!

Когда б тебя я дольше отвергала,

Сегодня не спешил бы ты. - Но кто там?

Пандар

(из дома)

Зачем все двери настежь?

Троил

Дядя твой!

Крессида

Ах, что за наказанье! Он отравит

Мне жизнь теперь насмешками своими.

Входит Пандар.

Пандар

Ну как дела? Почем нынче девственность? Скажи-ка, милая, где тут моя племянница Крессида?

Крессида

Отстань! Несносна мне твоя шутливость.

Ты сам меня до этого довел!

Пандар

До этого? До чего же? - До чего? Ну-ка, скажи, до чего я тебя довел?

Крессида

Ты сам негодник и других смущаешь,

И все вокруг стремишься загрязнить.

Пандар

Хи-хи! Ах ты, бедняжка! Несчастная моя курочка! Ты сегодня не выспалась! Видно, он, негодяй, не давал тебе спать. Ах, медведь его задави!

Стук в ворота.

Крессида

Вот так тебя по голове бы стукнуть!

Кто там явился, дядя, посмотри-ка.

А ты пока войди ко мне, любимый!

Чего же ты смеешься, словно я

Тебе сказала что нибудь плохое.

Троил

Ха-ха!

Крессида

Нет, понял ты меня превратно!

Снова стук.

Ах, как они стучат. Прошу тебя,

Войди, чтоб здесь тебя не увидали!

Троил и Крессида уходят.

Пандар

(идет к двери)

Кто там? Что случилось? Чего вы ломитесь? В чем дело, я спрашиваю, что случилось?

Входит Эней.

Эней

Привет тебе, о благородный Пандар!

Пандар

Как! Это ты, Эней? Клянусь богами,

Что не узнал тебя! Какие вести?

Эней

Троил царевич здесь?

Пандар

Как! Здесь Троил? А что ему здесь делать?

Эней

Друг, не скрывай: он здесь, я это знаю.

Ему на пользу будет наша встреча.

Пандар

Да неужто он здесь? Ей-богу, я не подозревал этого. Я ведь вернулся поздно и ничего не знаю. Но зачем бы ему здесь быть?

Эней

Напрасно ты отпираешься. Ты только вредишь ему этим. Знаешь, иная преданность бывает хуже предательства. Ты, конечно, можешь и не подозревать, что он тут, но все-таки советую тебе пойти за ним!

Входит Троил.

Троил

В чем дело? Что случилось?

Эней

О царевич!

Я так спешу, что не могу достойно

Приветствовать тебя. За мною следом

Парис, и Деифоб, и Антенор,

Из плена возвращенный; с ними грек,

Прекрасный Диомед. За Антенора

Ему должны мы возвратить сегодня

Крессиду.

Троил

Кто решенье это вынес?

Эней

Приам и все великие мужи.

Они сейчас придут сюда, царевич.

Троил

Как горько я за счастье поплатился!

Я встречу их! Но ты, Эней, меня

Не видел здесь. Мы встретились случайно.

Эней

Не беспокойся! Тайны я умею

Хранить надежней, чем сама природа.

Троил и Эней уходят.

Пандар

Да возможно ли это? Только что схватил и уже упустил! Черт бы побрал этого Антенора! Царевич теперь с ума сойдет. Чума задави этого Антенора! Хоть бы он себе шею свернул.

Входит Крессида.

Крессида

Что, что случилось? Кто тут был сейчас?

Пандар

Ах! Ах!

Крессида

Чего ты так вздыхаешь? Где царевич?

Скажи мне, милый дядя, что случилось?

Пандар

Ах, провалиться бы мне сквозь землю!

Крессида

О боги! Да что же случилось?

Пандар

Прошу тебя, уходи! Ах, зачем ты только на свет родилась! Я как будто знал, что ты будешь причиной его смерти. Ах, несчастный юноша! Ах, задави чума этого Антенора!

Крессида

О дядя, на коленях умоляю,

Скажи мне, что случилось?

Пандар

Тебя возьмут от нас, голубушка! Тебя возьмут от нас! Тебя уже обменяли на Антенора. Ты отправишься к своему отцу и оставишь Троила, а для него это - гибель, смерть. Он этого не вынесет.

Крессида

Клянусь богами - не уйду отсюда!

Пандар

Но ты должна!

Крессида

Нет, нет! Я не хочу!

Отца забыла я. Родство по крови

Мне не родство. Троил дороже мне

Всех близких и родных. О боги, боги!

Пусть именем Крессиды называют

Измену, если я его покину!

Ни время, ни насилие, ни смерть,

Мое терзая тело, не сумеют

Любовь сломить и уничтожить в нем.

Как центр земли, она всего основа!

О, горе мне! Пойду страдать и плакать!

Пандар

Да, да! Иди!

Крессида

Я буду щеки нежные царапать,

Рвать волосы и голос надрывать!

Пусть сердце разорвется, призывая

Троила. Нет! Я не покину Трои!

(Уходит.)

СЦЕНА 3

Перед домом Пандара.

Сходят Парис, Троил, Эней, Деифоб, Антенор и Диомед.

Парис

Уж близится назначенное время,

Когда должны мы доблестному греку

Ее вручить. Мой милый брат Троил,

Пойди скажи Крессиде благородной

Об этом и ее поторопи.

Троил

Войдите в дом. Я приведу ее

И греку передам. Но ты запомни:

Троил, твой брат, как жрец, в минуту эту

Приносит в жертву собственное сердце.

Парис

Я знаю, что испытываешь ты.

Мне жаль тебя, но я помочь не в силах.

Войдемте в дом, друзья, прошу вас всех!

Уходят.

СЦЕНА 4

Комната в доме Пандара.

Входят Пандар и Крессида.

Пандар

Умерь свою печаль, умерь стенанья!

Крессида

К чему слова? Что я могу умерить?

Моя печаль могуча и безмерна,

Остра, сильна, как самая причина,

Родившая ее. Могу ль умерить

Такую боль? Когда бы силу чувства

Могла я сделать, как питье, прохладней,

Тогда б и боль была не так остра.

Но нет! Ничем я страсти не умерю:

Огромна боль, огромна и потеря!

Входит Троил.

Пандар

Ах, вот он! Голубки вы мои бедненькие!

Крессида

О Троил, Троил! (Обнимает его.)

Пандар

Вот это любовь! Зaлюбyeшьcя, право! Дайте-ка, я тоже обниму кого-нибудь из вас. Как это в песне-то хорошо сказано:

Ах, бедное сердце, зачем вздыхать?

Тебе разорваться впору!

А оно отвечает:

Ничто мою боль не сможет унять:

Ни жалость, ни уговоры!

Чудесный стишок! Вот уж что верно, то верно - всякий пустяк может пригодиться, даже такой стишок. Ну, как, ягнятки мои?

Троил

Крессида, я люблю тебя одну!

Я прогневил богов: хвалу бессмертным

Твердили холодно мои уста,

Когда тобою сердце пламенело,

За это боги разлучают нас!

Крессида

Ужели боги завистью страдают?

Пандар

Да-да, конечно! Это очевидно!

Крессида

Так, значит, я должна покинуть Трою?

Пандар

Увы и ах!

Крессида

Как! И Троила тоже?

Пандар

И Трою и Троила.

Крессида

Невозможно!

Троил

Да, мы должны немедленно расстаться.

Судьба нам даже не дает отсрочки

И грубо нас растаскивает прочь,

Мешая нам в последнем поцелуе

Соединить уста; объятья наши

Насильно размыкает, заглушая

Последние обеты двух сердец.

Мы, тысячами нежных воздыхании

Купившие друг друга, отдаем

Теперь друг друга дешево, поспешно,

Единым воздыханьем проводив.

Как вор, спешит безжалостное время

Награбленное кое-как упрятать.

Все наши вздохи, клятвы, поцелуи,

Которых больше, чем на небе звезд,

Оно сжимает, душит, превращает

В короткое "прощай", как подаянье,

Оставив нам лишь поцелуй безвкусный,

Приправленный жестокой солью слез.

Эней

(из дома)

Пора и в путь. Готова ли Крессида?

Троил

Тебя зовут. Так смерть кричит, наверно,

Свое "иди" страдальцам обреченным.

Пусть подождут. Она сейчас придет.

Пандар

Да где же мен слезы? Лейтесь, слезы, лейтесь, пожалуйста, чтобы унять эту бурю, а не то ведь и мое сердце можно вырвать с корнем! (Уходит.)

Крессида

Так ухожу я к грекам?

Троил

Да, к несчастью!

Крессида

Крессиде горестной - к веселым грекам?

Когда же вновь мы свидимся, любимый?

Троил

Будь только ты верна мне! Будь верна!

Крессида

Ужель во мне ты можешь сомневаться?

Троил

Нет, это не тревога подозренья.

Я говорю: "Будь только ты верна"

Не потому, что я боюсь измены.

Я брошу вызов смерти, утверждая,

Что сердцем ты прекрасна и чиста.

Я говорю: "Будь только ты верна"

Чтоб этим укрепить упорство веры,

Что свидимся мы вновь.

Крессида

О мой любимый!

Опасностям себя не подвергай

И твердо верь, что я тебе верна.

Троил

С опасностями я уже сроднился.

Возьми рукав - залог моей любви!

Крессида

А ты - перчатку. Так когда же встреча?

Троил

Я подкуплю всю греческую стражу,

Чтоб ночью, друг мой, посетить тебя!

Но будь верна!

Крессида

Опять - "верна"! Зачем

Ты это повторяешь?

Троил

Дорогая!

Стройны, красивы молодые греки,

Природою одарены богато,

Притом умеют развивать искусно

Природные дары. Всегда влечет

Нас новое. Увы! Я знаю - ревность

Внушает мне тревогу; но пойми,

Что это грех простительный.

Крессида

О боги!

Не любишь ты меня!

Троил

Да будь я проклят,

Коль это так! Не в верности твоей

Я выразил сомненье, а в своих

Достоинствах: я не умею петь,

Отплясывать ла-вольт, сладкоречиво

Беседовать, затейных игр не знаю,

А греки все в таких делах искусны.

Но в этих совершенствах несомненно

Таится дьявол, искушая нас.

О, не поддайся этим искушеньям!

Крессида

Ужель ты сомневаешься во мне?

Троил

Нет, но порою против нашей воли

Мы демонами для себя самих

Являемся и обуздать не в силах

Ни слабостей, ни склонностей своих.

Эней

(из дома)

Царевич!

Троил

Поцелуемся, простимся!

Парис

(из дома)

Троил, мой брат!

Троил

Иди сюда, Парис!

Пускай Эней и грек войдут с тобою.

Крессида

А ты, любимый, будешь ли мне верен?

Троил

Я буду ль верен? Верность ведь порок,

Мне свойственный. Не хитростью лукавой,

А верностью своей и простотой

Известен я. Пусть медные короны

Себе другие пышно золотят,

А мой венец лишь верностью украшен.

Не бойся, друг мой! Я таков уж есть:

Мне свойственны лишь простота и честь.

Входят Эней, Парис, Антенор, Деифоб и Диомед.

Троил

Привет мой Диомеду! Вот Крессида,

За Антенора отданная грекам.

Ее тебе вручу у врат троянских.

Храни ее, о достославный грек,

И помни: если встретимся мы в битве

Крессиды имя сделает священным

Тебя и жизнь, твою, как самого

Приама в Илионе.

Диомед

Не спеши

Благодарить, прекрасная Крессида,

Царевича. Краса твоих очей

Тебе охраной служит. Диомеду

Как госпожа приказывай отныне!

Троил

Ты, грек, со мною обошелся грубо,

Пренебрегая просьбою моею

И вознося Крессиды красоту.

Но знай - она превыше всех похвал,

Ты недостоин быть ее слугою.

Нет, это я тебе повелеваю:

Храни ее, не то, клянусь Плутоном,

Будь даже сам Ахилл тебе охраной,

Тебе я горло перережу.

Диомед

Полно,

Троил, не горячись! Ведь я посол:

Моя особа неприкосновенна.

Поговорим мы позже, но запомни,

Что никого я слушать не привык

И сам я по достоинству сумею

Крессиду оценить. Тебе ж мой нрав

Велит сказать открыто: ты неправ!

Троил

Что ж, подождем. Но в битве, Диомед,

За эти речи ты мне дашь ответ.

Дай руку мне, Крессида. Близок час.

Поговорим с тобой в последний раз.

Троил, Крессида и Диомед уходят.

Слышен звук трубы.

Парис

Чу! Это Гектора труба!

Эней

Я слышу.

Он будет упрекать меня, наверно:

Я обещал его опередить.

Парис

Троил тому виной. Идем скорее.

Деифоб

Да, нужно приготовиться и нам.

Эней

Как молодой жених, с веселым пылом

За Гектором вослед мы поспешим.

Сей день решит судьбу и славу Трои:

Коль он герой, то все мы с ним герои.

Уходят.

СЦЕНА 5

Греческий лагерь. Поле поединка.

Входят Аякс, вооруженный; Агамемнон, Ахилл, Патрокл,

Менелай, Улисс, Нестор и другие.

Агамемнон

Ты свеж и бодр, и ты сюда явился,

Опережая время. Разбуди же,

Аякс бесстрашный, Трою звуком трубным.

Пусть самый воздух, страхом потрясенный,

Противника великого зовет

На место боя.

Аякс

(трубачу)

Вот мой кошелек!

Труби, каналья, чтобы медь трубы

Надулась, чтобы легкие трещали!

Труби, упруго щеки раздувая,

Как ярый Аквилон! Пусть лопнет грудь,

Пусть брызнет крови ток из глаз твоих

Труби, труби! Ты Гектора зовешь!

Звук трубы.

Улисс

Никто не отвечает.

Ахилл

Слишком рано.

Агамемнон

Что это? Диомед и дщерь Калхаса?

Улисс

Да, это он; я узнаю походку:

Он на носки ступает, ибо духом

Всегда стремится к небу вознестись.

Входят Диомед и Крессида.

Агамемнон

Ответствуй мне, Крессида ль это?

Диомед

Да!

Агамемнон

Приветствую прекрасную Крессиду!

Нестор

Тебя наш царь поцеловать желает.

Улисс

Но он пока один тебя целует,

А мы бы рады все поцеловать.

Нестор

Разумно и учтиво. Так начну я:

Сей поцелуй от Нестора прими.

(Целует ее.)

Ахилл

Позволь Ахиллу с уст твоих прелестных

Стереть холодный старца поцелуй!

Менелай

И я когда-то целовался тоже!

Патрокл

(становится между Менелаем и Крессидой и, целует ее)

Но кончилась теперь твоя пора:

Парис предерзкий отнял, торжествуя,

Твои права - и право поцелуя.

Улисс

Его рога мы шуткой золотим,

Но из-за них мы жизни не щадим!

Патрокл

Был первый поцелуй за Менелая,

Второй же - за меня.

(Вторично целует ее.)

Менелай

Ну, ты того...

Патрокл

Парис и я - целуем за него.

Менелай

Ну нет, свой поцелуй и сам возьму я.

Крессида

Возьмешь иль дашь? Чего-то не пойму я.

Патрокл

Возьму и дам.

Крессида

Нет, вовсе не хочу я:

Неравноценны наши поцелуи.

Менелай

Три за один тебе я обещаю.

Крессида

Я равноценное предпочитаю.

Менелай

Да что ж? Ужель я не чета другим?

Крессида

Ты не чета Парису, ясно мне:

Ты стал нечетным по его вине.

Менелай

Царапнула!

Крессида

Случайно, может быть.

Улисс

Нет, ноготком рога не повредить.

Прекрасная! Прошу о поцелуе!

Крессида

Проси.

Улисс

Его я жажду.

Крессида

Так проси же.

Улисс

Клянусь Венерой. Поцелую сам,

Когда Елена возвратится к нам.

Крессида

Так я должница. Поцелуй за мной.

Улисс

Далек и день и поцелуй такой.

Диомед

Прекрасная Крессида, нам пора.

(Уходит вместе с Крессидой.)

Нестор

Ну и развязна ж!

Улисс

Не терплю таких.

Что говорят ее глаза и губы

И даже ноги? Ветреность во всех

Ее движеньях нежных и лукавых.

Противна мне и резвость языка,

Любому открывающая сразу

Путь к самым тайникам ее души.

Как стол, накрытый для гостей случайных,

Она добыча каждого пришельца.

Звук трубы.

Все

Труба троянца!

Агамемнон

Вот они идут.

Входят Гектор, Эней, Троил и другие знатные троянцы

со свитой.

Эней

Привет вам, гордость Греции! Обсудим,

Как наградить того, кто победит,

И что считать победою. Должны ли

Противники сражаться до конца,

Иль поединок прекратим сигналом

Каким-либо условным? Это Гектор

Велел спросить.

Агамемнон

А сам он как желает?

Эней

Он примет все условия охотно.

Ахилл

Я Гектора повадку узнаю:

Заносчив он и слишком презирает

Противника.

Эней

Ты, кажется, Ахилл

По имени?

Ахилл

Ну да, Ахилл, конечно.

Эней

Так вот, Ахилл, отныне твердо помни:

С великим он велик, а с малым - мал.

Он доблестен и горд неизмеримо.

Взвесь истинную цену слов моих:

Не гордость это, а скорей учтивость.

Аякс - наполовину нашей крови,

И Гектор наш, сразиться собираясь

С полутроянцем, искренне решил

Употребить лишь половину сил.

Аякс

Хитро! Так поединок будет плевый!

Входит Диомед.

Агамемнон

А вот и Диомед, наш славный воин.

Ты за Аякса обсуди с Энеем

Условия: до смерти ли сражаться

Героям, или до потери сил?

Противники не зря единой крови,

Их мир уже пред боем наготове!

Аякс и Гектор занимают место для боя.

Улисс

Они готовы! Можно начинать.

Агамемнон

Кто сей троянец, столь печальный с виду?

Улисс

Приама младший сын, отличный воин,

Годами юн, но смел и верен слову;

Он не речист, зато делами славен,

Не дерзок он, но дерзких не прощает;

Он прямодушен, щедр и сердцем чист;

Все, чем богат, отдаст, что мыслит - скажет;

Он низости не терпит никакой,

Но разумом страстей не умеряет;

Как Гектор, смел, но Гектора опасней:

В пылу сражения нередко Гектор

Щадит бессильных, - этот же в сраженье

Ужасен, как любовник оскорбленный.

Его зовут Троилом н вторым

Героем после Гектора считают,

Так в Илионе мне сказал Эней,

Который знает юношу отлично.

Трубы.

Гектор и Аякс сражаются.

Агамемнон

Сражаются!

Нестор

Теперь держись, Аякс!

Троил

Будь бдительнее, Гектор!

Агамемнон

Он метко бьет! Так-так, Аякс, отлично!

Диомед

Достаточно.

Трубы умолкают.

Эней

Дадим сигнал отбоя!

Аякс

Нет, рано! Я еще не распалился!

Диомед

Как пожелает Гектор.

Гектор

Что ж! Довольно!

Ты мне родня, ты сын сестры Приама,

И нам родство по крови запрещает

В соревнованье нашем допустить

Исход кровавый. Если б мы могли

Сказать о каждой части тела: вот

Та целиком троянская рука,

Та - греческая; кровь отца течет

В одной щеке, зато в другой струится

Кровь матери-троянки! Видят боги

Все греческие мышцы и суставы

Отведали бы моего меча.

Но праведные боги запрещают,

Чтоб пролил я хотя бы каплю крови,

Меня роднящей с матерью твоей!

Нет! Не хочу я осквернить свой меч!

Дай, обниму тебя, Аякс любезный!

Клянусь Юпитером: твоя рука

Сильна. Так потряси ж рукою этой

Мне руку, брат!

Аякс

Спасибо, славный Гектор.

Я вижу - ты и доблестен и добр!

Ведь я пришел сюда с одною мыслью

Тебя убить и этим похваляться!

Гектор

Ну нет! Ведь даже сам Неоптолем

Едва ли Гектора сразить мечтает,

Хотя над ним давно сияет слава,

Провозглашая: "Вот он! Вот герой!"

Эней

И греки и троянцы ожидают

Вестей о поединке.

Гектор

Мы ответим:

Мы обнялись, и все. Прощай, Аякс!

Аякс

Когда б мои желанья уважались,

Я пожелал бы, чтобы Гектор славный

Как гость в шатрах у греков побывал.

Диомед

И Агамемнон и Ахилл желают

Тебя увидеть, Гектор, без доспехов.

Гектор

Эней! Проси прийти сюда Троила,

А между тем пошли троянцам весть

О радостном исходе поединка.

Дай руку мне, Аякс! Идем на пир!

Я рад увидеть греческих героев.

Аякс

Сам Агамемнон вышел к нам навстречу.

Гектор

Ты всех мне поименно назови.

Ахилла по замашкам и по росту

Отменному узнать довольно просто.

Агамемнон

Приветствую тебя, о враг могучий,

От коего избавиться мечтал я!

Но не пойми слова мои превратно:

Пусть все, что предстоит, и все, что было.

Поглотит в этот день река забвенья.

Пускай одна лишь дружба торжествует.

Передаем тебе, великий Гектор,

От сердца к сердцу искренний привет.

Гектор

Благодарю, великий Агамемнон!

Агамемнон

(Троилу)

Привет тебе, достойный сын Приама!

Менелай

Позвольте мне, воинственные братья,

Привет царя и брата повторить.

Гектор

С кем говорю я?

Эней

С Менелаем славным.

Гектор

А, это ты? Спасибо. Я клянусь

Железной дланью Марса, как клянется

Венерой бывшая твоя супруга,

Что хорошо живется ей. Тебе же

Нет от нее привета.

Менелай

Замолчи!

Не поминай при мне ты это имя

Проклятое!

Гектор

Прости, я виноват.

Нестор

Тебя, троянец смелый, видел часто

Я в битве. Ты прокладывал свой путь,

Как пламенный Персей, коня пришпорив

Фригийского, но, равнодушный к славе,

Не опускал ты своего меча

На головы поверженных тобою.

И часто я с восторгом восклицал:

"Вот это - сам Юпитер, жизнь дающий!"

Видал я также, как во время битвы,

Когда тебя кольцом теснили греки,

Ты, как борец на олимпийских играх,

Спокойно отдыхал. Лицо твое

Всегда закрыто было сталью шлема

Теперь тебя без шлема лицезрю.

Твой дед со мной сражался. Был он смел,

Но, поклянусь владыкой нашим Марсом,

Его с тобой равнять я не могу.

Позволь же заключить тебя в объятья!

Добро пожаловать, достойный воин!

Привет от старца!

Эней

Это древний Нестор!

Гектор

Я рад тебя обнять, о летописец!

Ты об руку со временем идешь

Уже давно, о достославный Нестор!

Нестор

С тобой я рад бы силой состязаться,

Как состязаюсь тонкостью ума.

Гектор

Ну что же, я не прочь!

Нестор

Ха-ха! Клянусь

Моей седою бородой, что завтра ж

Померялись бы мы, когда б я мог.

Улисс

Как странно мне, что могут стены Трои

Стоять, когда у нас ее основа.

Гектор

Известно мне, Улисс, твое витийство!

Ах, сколько пало греков и троянцев,

С тех пор как я увидел в Илионе

Послами Диомеда и тебя!

Улисс

Я предсказал тогда, что ожидает

Нас всех. Мои пророчества сбылись

Еще наполовину. Стены Трои

И башни, возносящиеся гордо

До неба, в прах повергнутся.

Гектор

Не верю!

Они пока стоят надежно. Кровью

За каждый наш фригийский камень грекам

Придется заплатить. Я знаю: время

Рассудит всех. Конец венчает дело,

И он придет.

Улисс

Оставим же ему

Решенье, храбрый, достославный Гектор!

Пока проследуй к нашему вождю,

А после загляни и в мой шатер.

Ахилл

Нет, дорогой Улисс, ко мне он прежде

Придет. - О Гектор! Я тобой любуюсь!

Я жадно весь твой облик изучаю,

Чтоб наизусть тебя запомнить, Гектор!

Гектор

Кто это говорит? Ахилл?

Ахилл

Ахилл!

Гектор

Так подойди! Дай разглядеть тебя!

Ахилл

Смотри же всласть!

Гектор

Уже я насмотрелся.

Ахилл

Не слишком скоро ль? Я вот, как барышник,

Тебя еще разглядывать готов.

Гектор

Разглядывай, читай меня, как книгу

О доблестях. Но многого, пожалуй,

Ты не поймешь. Ну что ж ты так упорно

Уставился?

Ахилл

О, укажите, боги,

Какое место в этом сильном теле

Мне поразить, чтоб Гектора убить?

Хочу я знать, где будет эта рана?

Где эта брешь, отверстие, откуда

Дух Гектора великого уйдет?

Гектор

Бессмертные, на твой вопрос ответив,

Унизили б себя. Молчи, гордец!

Не думаешь ли ты, что так уж просто

Обдумать и найти надежный способ

Меня сразить?

Ахилл

Да, думаю. И что же?

Гектор

Будь ты оракулом, вещая это,

И то б я не поверил. Берегись!

Уж я тебя убью, не обсуждая,

Куда ударить! Дивным шлемом Марса

Клянусь тебя всего изранить в битве!

Простите, греки мудрые, что словом

Заносчивым сорвал он с уст моих

Ответ надменный; но слова делами

Я подтвержу.

Аякс

Мой брат, не горячись!

Свои угрозы вы оставьте оба.

Случайно иль намеренно, в бою

Сойдетесь вы, имей лишь ты желанье.

Но я боюсь, тебя уж не допустят

Сражаться с Гектором.

Гектор

Так что ж, Ахилл?

Коль ты не прочь - давай сойдемся в поле!

С тех пор как ты покинул дело греков,

Сражаться не с кем мне.

Ахилл

Ты просишь, Гектор,

Так завтра насмерть мы с тобою бьемся;

А нынче мы друзья.

Гектор

Что ж, по рукам!

Агамемнон

Вас, Греции великие мужи,

Прошу в шатер: все вместе попируем;

А там, коль это Гектору и вам

Приятно, - попирует он и с каждым

Из вас отдельно. - Бей же, барабан!

Играйте, трубы, громче! Славный воин

Высокой встречи воинской достоин!

Все, кроме Троила и Улисса, уходят.

Троил

Улисс высокородный, умоляю,

Скажи мне - где находится Калхас?

Улисс

В шатре, где Менелай живет, царевич.

Сегодня с ним пирует Диомед;

Он нынче не на землю, не на небо

Восторга полный устремляет взор,

А только на красавицу Крессиду.

Троил

А ежели тебя я попрошу,

Когда мы с Агамемноном простимся,

Туда пойти со мной?

Улисс

Готов, царевич!

А ты мне расскажи, кого Крессида

Оставила в стенах великой Трои,

Какой любовник там о ней томится?

Троил

Смешон нам тот, кто хвастается раной

Глубокою. Веди меня, Улисс!

Она любима, любит и страдает,

Но жадный рок злосчастную терзает!

Уходят.

АКТ V

СЦЕНА 1

Греческий лагерь; перед шатром Ахилла.

Входят Ахилл и Патрокл.

Ахилл

Я ночью греческим вином согрею

Ту кровь, что меч мой завтра охладит.

Патрокл! Мы угостим его на славу!

Патрокл

А вот Терсит.

Входит Терсит.

Ахилл

Ну что, нарыв злоречья?

Что, пень трухлявый, новости какие?

Терсит

Да вот тебе письмо, идол идиотопоклонников, тебе, блестятая пустышка, письмо!

Ахилл

Откуда, жалкое подобие образа человеческого?

Терсит

Из Трои, воплощение глупости, из Трои.

Патрокл

Ну как там Гектор у Агамемнона? Небось ты в шатер и не прорвался?

Терсит

Именно так: тер, тер, а не прорвался. Так всегда бывает, когда чирей нарывает.

Патрокл

Ловко сказано, Невзгода. Но к чему все эти выкрутасы?

Терсит

Да замолчи ты, мальчишка. Нечего мне с тобой толковать. Разве ты мужчина? Так, прислужница Ахиллова ложа...

Патрокл

Что? Я - прислужница Ахиллова ложа? Это еще что такое?

Терсит

Ну - наложница мужеского пола, если это тебе понятнее. Этакая противоестественная мразь! Да нападут на вас все распроклятые немочи, да поразят вас все катарры, подагры, боли в пояснице, грыжи, ломота в суставах, обмороки, столбняки, параличи! Да вытекут ваши глаза, да загноятся у вас и печень и легкие, да сведет вам и руки и ноги!

Патрокл

Чего ты ругаешься, чертова перечница?

Терсит

А разве я ругаю тебя?

Патрокл

Нет, куцый огрызок, нет, непотребный сукин сын!

Терсит

Нет, так что ж ты так растревожился, вонючий шматок шерсти, гнойная глазная повязка, рукава от жилетки! Эх, ты! И почему это мир переполнен такой мошкарой, такой мелюзгой, умаляющей величие природы!

Патрокл

Вон отсюда, желчный пузырь!

Терсит

Ах ты, тухлое яйцо!

Ахилл

Патрокл, любезный друг мой, не хочу я

Принять участье в завтрашнем бою.

Вот у меня посланье от Гекубы

И дочери ее - моей любимой,

И обе со слезами умоляют,

Чтоб клятву я сдержал. Я не могу

Ее нарушить. Пусть погибнут греки!

Я славою своей не дорожу,

Но эту клятву честно я сдержу.

Идем, Терсит, шатер украсим мой:

Сегодня ночью будет пир горой!

Идем, Патрокл!

Ахилл и Патрокл уходят.

Терсит

Да! Крови много, а мозгу мало; не диво, что эти молодчики спятят! Вот кабы они спятили от избытка мозга и нехватки крови, так я, пожалуй, сам сумел бы их вылечить! Возьмем Агамемнона... Что ж! Он человек порядочный, только бабочек любит... Мозгу-то у него, впрочем, тоже не больше, чем серы в ушах. А вот его братец - забавная разновидность Юпитера: подлинный бык на цепочке. Рогоносец из рогоносцев! Ну что могло получиться из ума, нашпигованного злостью, и злости, приправленной умишком? Только осел. Но это бы еще ничего, да ведь он еще и вол! И это бы еще ничего! Но он вдобавок полуосел и полувол. Нет, я охотней соглашусь быть мулом, собакой, кошкой, хорьком, жабой, ящерицей, совой, коршуном, вяленой селедкой - чем угодно, только не Менелаем. Нет! Кабы судьба сделала меня Менелаем, я бы взбунтовался. Ну чем бы я хотел быть, не будь я Терситом? Во всяком случае, лучше уж быть вошью в тряпье прокаженного, чем Менелаем! Ого! Сюда приближаются какие-то блуждающие огни!

Входят Гектор. Троил, Аякс, Агамемнон, Улисс, Нестор,

Менелай и Диомед с факелами.

Агамемнон

С пути мы сбились.

Аякс

Нет, вдали огни.

Гектор

Я причинил вам хлопоты.

Аякс

Пустое!

Улисс

Да вот Ахилл дорогу нам укажет!

Входит Ахилл.

Агамемнон

Теперь прощай, прекрасный сын Приама!

Аякс тебя потом проводит сам.

Гектор

Спокойной ночи, повелитель греков!

Спасибо!

Менелай

Доброй ночи, славный воин!

Гектор

Прощай и ты, сладчайший Менелай!

Терсит

Ну уж и сладчайший! Нашел к чему применить словечко! Сладчайшая помойка! Сладчайший сток для нечистот!

Ахилл

Желаю доброй ночи уходящим!

Приветствую пришедших!

Агамемнон

Так прощай!

Агамемнон и Менелай уходят.

Ахилл

Ты, древний Нестор, с юным Диомедом

Побудьте с Гектором часок-другой.

Диомед

О нет! Я занят делом неотложным

И не могу опаздывать никак.

Прощай, великий Гектор.

Гектор

Дай мне руку.

Улисс

(тихо, Троилу)

Пойдем за факелом его, и он

Нас прямо приведет к шатру Калхаса.

Троил

От всей души спасибо.

Гектор

Доброй ночи!

Диомед уходит; Улисс и Троил следуют за ним.

Ахилл

Идемте же, идемте в мой шатер!

Ахилл, Гектор, Аякс и Нестор уходят.

Терсит

Этот Диомед лицемер и проныра. Самый бесчестный плут из всех, кого я знаю. Я верю его льстивости не больше, чем шипенью змеи. На обещания он не скупится, как брехливая собака, но коли он хоть одно исполнит, так это уж такое чудо - вроде знаменья, - что впору астрологам предсказывать! Нет, уж скорее Луна станет светить, как Солнце, чем Диомед сдержит хоть одно свое обещание. Я, пожалуй, откажусь от удовольствия посмотреть на Гектора, но этого плута выслежу. Говорят, у него завелась какая-то троянская тварь, и шатер изменника Калхаса прикрывает их делишки. Пойду-ка следом. Ведь подумать только: везде разврат! Везде распутники! (Уходит.)

СЦЕНА 2

Там же. Перед шатром Калхаса.

Входит Диомед.

Диомед

Эй, кто тут есть? Отвечайте!

Калхас

(из шатра)

Кто там?

Диомед

Я - Диомед, а ты как будто Калхас? Но где же твоя дочка?

Калхас

(из шатра)

Она сейчас к тебе выйдет.

Входят Троил и Улисс; останавливаются в отдалении;

за ними Терсит.

Улисс

Стань так, чтоб факел нас не осветил.

Входит Крессида.

Троил

Она! К нему?

Диомед

Питомице - привет!

Крессида

Мой милый опекун, одно словечко!

(Шепчет ему на ухо.)

Троил

Так сблизились!

Улисс

Она играет глазками с первым встречным!

Терсит

Она играет, и на ней любой может играть: лишь бы ключ был!

Диомед

Так помни!

Крессида

Помню, помню, будь спокоен!

Диомед

Смотри же, чтоб дела не расходились

С твоими мыслями.

Троил

Что ж это она должна так запомнить?..

Улисс

Тише! Слушай!

Крессида

Ах, милый грек, не соблазняй меня!

Троил

О, подлость!

Диомед

Ну, а все же?

Крессида

Нет, не надо.

Диомед

Ну, хоть словечко. Что ты так боишься!

Крессида

Нет... не могу... Чего же хочешь ты?

Терсит

Совсем безделицы: уединиться!

Диомед

Но ты ведь поклялась, что ты исполнишь!

Крессида

Ах, не лови меня на этой клятве,

Прекрасный грек! Чего-нибудь другого

Проси.

Диомед

Прощай.

Троил

О, я молчать не в силах!

Улисс

Ну, что, троянец, скажешь?

Крессида

Диомед!

Диомед

Нет-нет, прощай: меня не одурачишь.

Троил

Она дурачит лучшего, чем ты!

Крессида

Одно словечко на ухо.

Троил

Проклятье!

Улисс

Царевич, ты расстроен. Удалимся,

Прошу тебя. Твой гнев растет и может

Ужасными словами разразиться.

Опасно здесь. Уйдем же, умоляю!

Троил

Нет, подождем, прошу тебя.

Улисс

Довольно!

Уйдем. Ты вне себя. Уйдем, царевич!

Троил

Нет, подожди.

Улисс

Но ты себя не сдержишь.

Троил

Нет, подожди. Клянусь мученьем ада,

Ни слова не скажу!

Диомед

Так доброй ночи!

Крессида

Ты сердишься как будто?

Троил

А тебя

Печалит это, жалкое созданье?

Улисс

Сдержи себя, царевич!

Троил

О Юпитер!

Да, я сдержу себя.

Крессида

Ах, опекун мой!

Диомед

Нет-нет, прощай: уж больно ты хитришь

Крессида

Да нет же, не хитрю я. Подойди же!

Улисс

Ты весь дрожишь, царевич. Уходи!

Ты вне себя.

Троил

Вот по щеке его

Погладила.

Улисс

Идем, идем со мною.

Троил

Нет, подожди. Юпитером клянусь:

Ни слова не скажу я. Как плотина,

Терпенье встало пред моей обидой.

Еще немного подождем.

Терсит

Ведь как этот бес сладострастия щекочет их своим жирным хвостом и распутными пальцами! - Смелей, паскудники, смелей!

Диомед

Согласна ты?

Крессида

Да, можешь мне поверить!

Диомед

Так подари мне верности залог.

Крессида

Сейчас.

(Уходит.)

Улисс

Смотри, ты клялся все стерпеть.

Троил

Не бойся; я не чувствую себя:

Уж я не я, а лишь одно терпенье.

Входит Крессида.

Терсит

Ну ка! Где залог? Ну-ка! Ну-ка!

Крессида

Вот, Диомед, дарю тебе рукав.

Троил

А где же клятва верности?

Улисс

Царевич!

Троил

Я все стерплю. Я не подам и виду.

Крессида

Его залог! Ах, как меня любил он!

Изменница!.. О нет! Верни его!

Диомед

Да чей он?

Крессида

Чей бы ни был - он опять

В моих руках. Нет, не хочу я встречи

С тобою, Диомед. Оставь меня.

Терсит

Тонкая игра! Браво! Это не женщина, а бритва!

Диомед

Я отниму.

Крессида

Его?

Диомед

Да-да, его!

Крессида

О боги! О залог любви бесценный!

Хозяин твой не спит и размышляет

И о тебе и обо мне, вздыхая,

Мою перчатку поднося к губам,

Как я тебя целую. - Только с сердцем

Моим ты у меня возьмешь залог!

Диомед

Я сердце раньше взял, теперь - залог.

Троил

Поклялся я, что все стерплю спокойно.

Крессида

Нет, Диомед, ты не возьмешь залога.

Я дам тебе другое что-нибудь.

Диомед

Но чей он? Чей?

Крессида

Не все ль тебе равно?

Диомед

Нет, полно, ты признаешься мне, чей он.

Крессида

Любившего меня сильней, чем ты.

Ты взял его. Бери же.

Диомед

Чей же он?

Крессида

Клянусь тебе Дианы светлой свитой,

И ей самой его не назову я.

Диомед

Так завтра сей залог на шлем надену,

Чтоб сразу подарившего найти.

Троил

Будь ты хоть дьявол сам и на рогах

Носи залог мой - вызову тебя!

Крессида

Пусть говорят: что было, то прошло;

Я слово данное беру обратно.

Диомед

Прощай же! С Диомедом шутки плохи!

Крессида

Нет, погоди. Зачем же так легко

Ты сердишься?

Диомед

Я не люблю глумленья!

Терсит

И я, клянусь Плутоном, но, вернее,

Я не люблю глумленья над собою,

А вообще - люблю.

Диомед

Так что ж, мне приходить?

Крессида

Приди, о боги!

Приди, хотя меня замучит совесть.

Диомед

Итак, прощай, до встречи.

(Уходит.)

Крессида

Приходи же!

Троилу вслед один мой глаз глядит,

Другим же глазом страсть руководит.

О слабый пол! Все наши заблужденья

Зависят от игры воображенья.

Наш ум глазам подвластен, потому

Никто не верит женскому уму.

(Уходит.)

Терсит

Еще разумнее она б сказала,

Признавшись, что распутницею стала!

Улисс

Все кончено.

Троил

Да, все.

Улисс

Так что ж стоишь ты?

Троил

Хочу я закрепить к душе моей

Все слышанное мною, слог за слогом.

Я вспоминаю разговор их нежный,

И думается мне, что это сон.

Еще осталась в сердце искра веры,

Еще надежда силится упрямо

Оспаривать свидетельство ушей

И глаз моих. Ведь и они нередко

Клевещут и обманывают нас.

Крессида ль здесь была?

Улисс

Я не умею,

Царевич, привиденья вызывать!

Троил

Нет, это не она.

Улисс

Увы, она!

Троил

Нет, не она. Ведь я в своем уме?

Улисс

И я в уме. Но здесь была Крессида.

Троил

Нет, именем всех женщин я клянусь

И честью наших матерей - не верю!

Я не хочу поддаться клевете

Постыдной: ведь, Крессиду опозорив,

Всех женщин опозорю я! Не верю!

Улисс

Но разве наших матерей она

Позорит?

Троил

Нет, ведь это не она!

Терсит

Он собственным глазам уже не верит.

Троил

Нет, я не верю. То была другая,

То Диомедова была Крессида!

О, если красота имеет сердце,

А сердце клятвы свято соблюдает,

А клятвы соблюдать нас учат боги,

И если есть во всем закон и смысл,

Так это не она. О, я безумен!

С самим собою спорить я готов.

Все двойственно, и восстает мой разум

На самого себя, неутомимо

Твердя одно: нет, это не Крессида!

В душе моей великая борьба:

Как странно неделимое двоится,

Становится и небом и землей;

Но так неуловимо их различье,

Что даже тонкой нитью Арахнеи

Нельзя его в пространстве обозначить.

О, верю, верю! Как врата Плутона,

Сознанье непреложно, что с Крессидой

Я связан как бы узами небес.

О, знаю, знаю: ныне эти узы

Разорваны, растоптаны, разбиты;

Теперь она сама из их обрывков

Искуснейшими пальцами своими

Связала новый тоненький шнурочек,

Чтоб к Диомеду привязать себя.

Улисс

Троил достойный! Даже вполовину

Страдать, как ты страдаешь, тяжело.

Троил

Да, грек! И боль свою запечатлеть

Кровавыми хочу я письменами,

Пылающими, словно сердце Марса,

Зажженное Венерой! Никогда

Никто, нигде так не любил, как я!

Крессиду так же страстно я люблю,

Как страстно Диомеда ненавижу.

Он мой рукав на шлем себе нацепит.

Но, будь тот шлем самим Вулканом сделан,

Его разрубит меч мой. Дикий ветер,

Который называют ураганом,

Столб воздуха, сгущенный ярым солнцем,

Несется, поражая слух Нептуна,

Не столь стремительно, как ярый меч мой,

Который Диомеда поразит!

Терсит

Уж взгреет он его за похотливость!

Троил

Моя Крессида лжива! Лжива! Лжива!

Любое вероломство чище этой

Измены злой!

Улисс

Сдержи себя, царевич.

Твой страстный гнев вниманье привлечет.

Входит Эней.

Эней

Я целый час ищу тебя, царевич.

В доспехах Гектор. Он собрался в Трою.

Аякс готов вас проводить обоих.

Троил

Иду, иду! - А ты, мой друг, прощай!

Прощай, змея-изменница! А тот

Грек пусть башку свою побережет!

Улисс

Я провожу тебя.

Троил

Прощай. Спасибо.

Уходят.

Терсит

(выступает вперед)

Эх, вот бы мне повстречать этого пройдоху Диомеда! Я бы покаркал над ним, что твой ворон, напророчил бы ему беду! А, пожалуй, Патрокл мне что-нибудь даст, если я расскажу ему об Этой шлюхе: он таких любит, как попугай - миндальные косточки. Распутство и разбой, разбой и распутство это всегда в моде! Ах, припеки их дьявол в самое уязвимое место. (Уходит.)

СЦЕНА 3

Троя. Перед дворцом Приама.

Входят Гектор и Андромаха.

Андромаха

Ужели мой супруг настолько гневен,

Чтобы моим моленьям не внимать?

Сними доспехи! В битву не ходи!

Гектор

Молчи, не то могу тебя обидеть!

Уйди! Клянусь богами: я решил.

Андромаха

Недобрый сон я видела сегодня.

Гектор

Молчи, я говорю.

Входит Кассандра.

Кассандра

Где брат мой Гектор?

Андромаха

Он здесь, сестра моя! Он рвется в бой.

О, станем на колени перед ним,

Чтоб внял он просьбам нашим и моленьям:

Тревожный сон всю ночь меня томил

Скопленьем смутным призраков кровавых.

Кассандра

О, то был вещий сон!

Гектор

Трубите, трубы!

Кассандра

Не надо, брат мой, заклинаю небом!

Гектор

Уйди, сестра! Богами я поклялся!

Кассандра

Но боги глухи к неразумным клятвам

Разгневанных: так порченая печень

Лишь оскверняет жертвоприношенье.

Андромаха

О мой супруг! Нельзя считать священным

Деянье, причиняющее вред!

Ведь если мы добытое разбоем

На дело милосердья отдаем,

Мы злого дела тем не искупаем.

Кассандра

Обетов сила в их разумном смысле;

Бессмысленность их крепости лишает.

Сними доспехи, Гектор!

Гектор

Замолчи!

Наперекор судьбе, во имя чести

Пойду я. Жизнь всем людям дорога,

Но лучшим людям - честь дороже жизни.

Входит Троил.

Что, юноша? И ты решил сражаться?

Андромаха

Кассандра, пусть отец его попросит!

Кассандра уходит.

Гектор

Нет, юный брат мой, ты сними доспехи;

Сегодня я сражаться буду сам.

Пока твои не укрепятся мышцы,

Превратностей войны не искушай.

Ты храбр, мой брат, и можешь быть героем,

Но нынче я один сражусь за Трою.

Троил

Брат, за тобой один порок я знаю,

Присущий больше льву, чем человеку.

Гектор

Что ж, назови его, мой милый брат.

Троил

Когда твой славный меч на павших греков

Как ураган обрушиться готов.

Ты говоришь врагу: "Вставай! Живи!"

Гектор

Но это ж честно!

Троил

Это глупо, Гектор!

Гектор

Что, что сказал ты?

Троил

Да, клянусь богами!

Пусть жалостливы матери седые;

Но мы, когда в доспехах мы, должны

Лишь месть нести на поднятых мечах,

Безжалостно искореняя жалость.

Гектор

Но это дикость!

Троил

Это суть войны!

Гектор

Троил, не должен ты сражаться нынче.

Троил

А кто меня посмеет удержать?

Ни рок, ни Марса длань и жезл горящий,

Ни матери Гекубы, ни отца

Коленопреклоненного рыданья,

Ни ты, мой славный брат, своим мечом

Никто остановить меня не в силах,

Одна лишь смерть.

Входят Кассандра и Приам.

Кассандра

О, удержи его, Приам, отец мой!

Он посох твой! Опору ты теряешь,

А ты - опора Трои, и с тобою

Все рушится!

Приам

Подумай, сын мой Гектор!

Жене и матери твоей приснилось

Недоброе. Сестра твоя вещает

Недоброе, и сам я здесь, томимый

Предчувствием, к тебе сейчас взываю:

Не уходи!

Гектор

Эней давно уж в поле.

Послал я вызов грекам. Честь моя

Велит сегодня утром мне явиться

Пред ними!

Приам

О мой сын, не уходи!

Гектор

Нет, не могу нарушить слово я,

Отец любимый! О, не принуждай

Меня презреть сыновнее почтенье!

Ты сам меня пошли и отпусти,

О царственный Приам!

Кассандра

Не отпускай!

Андромаха

Не отпускай его, отец любимый!

Гектор

Меня ты рассердила, Андромаха!

Коль дорог я тебе, так уходи!

Андромаха уходит.

Троил

А эта суеверная девчонка

Своими снами всполошила всех,

Безумная!

Кассандра

Прощай любимый Гектор!

О, ты уж мертв! Твой взор уже затмился,

И кровь течет из страшных ран твоих!

Как Троя плачет! Как вопит Гекуба,

Как страшно Андромаха голосит!

Повсюду плач и дикое смятенье;

Все, как безумные, себя не помня,

Кричат: "Он умер! Гектор, Гектор умер!"

Троил

Довольно! Прочь отсюда!

Кассандра

Я уйду!

Прощай же, Гектор. Меч уж занесен:

Падешь и ты и славный Илион!

Гектор

Отец, не слушай слов ее безумных,

Ободри всех, скажи, что бранной славой

Нас озарит сегодня бой кровавый.

Приам

Прощайте, дети. Да хранят вас боги!

Приам и Гектор уходят в разные стороны.

Тревога.

Троил

Вот, началось! Ну, Диомед, гордец,

Теперь-то мы сочтемся наконец!

Входит Пандар.

Пандар

Постой, постой, царевич!

Троил

Что такое?

Пандар

Да вот письмецо пришло тебе от одной бедной девочки.

Троил

Дай, я прочту.

Пандар

Ох, проклятущая чахотка! Подлая сучья чахотка вконец меня замучила. Да еще огорчает меня несчастная судьба этой девочки. Ох-ох-ох! Не то, так другое будет-таки причиной моей смерти. Видишь: у меня и глаза стали слезиться, а в костях такая дьявольская ломота - просто не знаю, что и подумать. Ну, так что ж она там пишет?

Троил

Слова, слова, слова - а сердца нет!

(Разрывает письмо.)

А дело обстоит совсем иначе.

Слова на ветер, и письмо - на ветер.

Меня словами в заблужденье вводит.

А для другого нежный час находит!

Троил и Пандар уходят в разные стороны.

СЦЕНА 4

Поле между Троей и греческим лагерем.

Тревога. Стычки.

Входит Терсит.

Терсит

Вот это так сцепились! Пойду-ка посмотрю поближе. Этот наглый пройдоха Диомед привязал-таки себе на шлем рукав влюбленного троянского молокососа. Вот бы посмотреть, как они встретятся! Вот кабы молодой троянский осел, влюбленный в шлюху, отколошматил этого сластолюбивого греческого паскудника так. чтобы тот вернулся к своей распутнице ни с чем в полном смысле слова! Да! Впрочем, и хитрости всех остальных мудрых пройдох тоже гроша медного не стоят. Нестор весь прогнил, как изъеденный мышами сыр, а Улисс - помесь пса с лисицей. Натравил ублюдка Аякса на такого же кобеля - Ахилла; а теперь один кобель важничает перед другим. Аякс не желает сегодня сражаться, и греки по этому случаю решили отбросить всякие тонкости и вести себя, как варвары! Здорово!

Входят Диомед и преследующий его Троил.

Троил

Стой! Не беги! Ведь даже в волны Стикса

Я брошусь за тобою!

Диомед

Не бегу я!

Я только отступил, чтобы сражаться

В удобном месте, от толпы подальше.

Ну что ж, троянец, нападай! Держись!

Терсит

Держись, держись за свою потаскушку, грек; и ты за свою, троянец! Эй, рукав, рукав!

Троил и Диомед уходят сражаясь.

Входит Гектор.

Гектор

Эй, кто ты, грек? Ты с Гектором сразиться

Достоин ли по крови и по званью?

Терсит

Нет-нет, куда там. Я бедный прохвост, паршивый зубоскал, грязный проходимец.

Гектор

Я верю этому. Тогда - живи!

(Уходит.)

Терсит

Да благословят тебя боги за то, что ты мне поверил, но за то, что напугал меня, желаю тебе сломать шею. Однако надо бы разузнать, что сталось с теми двумя развратниками. Они ведь, пожалуй, проглотят один другого. То-то бы я посмеялся такому чуду! Хотя это и не чудо вовсе. Похоть всегда сама себя пожирает. Пойду-ка поищу их! (Уходит.)

СЦЕНА 5

Другая часть поля сражения.

Входят Диомед и слуга.

Диомед

Скорей возьми Троилова коня

И отведи его к моей Крессиде.

Скажи, что я красе ее служу.

Влюбленного троянца уничтожив,

Я буду рыцарем ее теперь.

Иди скорей!

Слуга

Иду, мой господин!

Входит Агамемнон.

Агамемнон

Вперед! Смелей! Жестокий Полидам

Поверг Менона, а Маргарелон

Ублюдок в плен Дорея захватил;

С копьем стоит он каменным колоссом

Над трупами поруганных царей

И Кедия и Эпистропа; ранен

Наш Поликсен; Фоад и Амфимах

Смертельно ранены; Патрокл, наверно,

Убит или пленен, а Паламед

Истерзан страшно; яростный Стрелец

Внушает ужас грекам. - Диомед!

Спешим на помощь, или все погибнут!

Входит Нестор.

Нестор

Патрокла труп Ахиллу отнесите

И пристыдите увальня Аякса.

Смотрите, Гектор носится как вихрь:

То смело скачет на коне Галафе,

То, спешившись, сражается в строю

И греки разбегаются, как стаи

Пугливых рыб от мощного кита;

То он, как жнец, в другом конце сраженья

Срезает греков - и они ложатся,

Как спелые колосья под серпом.

Везде и всюду Гектор возникает,

Губя и милуя. Он увлечен

Настолько, что способен все что хочет

И даже невозможное свершить.

Входит Улисс.

Улисс

Смелей, смелей, воители! Ахилл

Вооружился. Он отметить клянется

За смерть Патрокла. Он рычит и плачет.

Он увидал, как Гектор изувечил

Злосчастных мирмидонцев: без носов,

Без рук они вернулись с поля боя.

Аякс, лишившись друга, обезумел;

Как бешеный, оружьем потрясая,

Троила ищет он. Троил сегодня

Неслыханные подвиги свершил.

Он жизнью рисковал неустрашимо,

И счастье, вопреки его безумству,

Ему давалось в руки.

Входит Аякс.

Аякс

Трус, трус Троил! Эй, где ты?

Диомед

Вот он! Вот он!

Нестор

Идемте все туда.

Входит Ахилл.

Ахилл

Где Гектор, где?

Убийца слабых! Где ты? Покажись!

Узнаешь ты, каков Ахилл во гневе!

Где Гектор? Гектор! Гектора ищу я!

Уходят.

СЦЕНА 6

Другая часть поля сражения.

Входит Аякс.

Аякс

Троил! Где трус Троил? Да выходи же!

Входит Диомед.

Диомед

Где, где Троил?

Аякс

А что тебе?

Диомед

Его

Хочу я проучить.

Аякс

Ну нет, не выйдет!

Я уступил бы, будь я полководцем,

Всю власть тебе, но только не Троила.

Эй, где Троил?

Входит Троил.

Троил

Остановись, предатель,

И за коня мне жизнью заплати.

Диомед

Ах, ты нашелся!

Аякс

Диомед, ни с места!

Я, я один хочу сразиться с ним.

Диомед

Нет, я не уступлю: он мой по праву.

Троил

Так нападайте ж оба, хвастунишки!

Уходят сражаясь.

Входит Гектор.

Гектор

Ага, Троил! Отлично, молодец!

Входит Ахилл.

Ахилл

Ах вот ты где! Так нападай же, Гектор!

Гектор

Передохни сперва.

Ахилл

Противна мне

Заботливость твоя, троянец дерзкий!

Я понимаю - на руку тебе

То, что в бездействии я долго пробыл

И притупил оружие свое.

Но скоро ты меня узнаешь; ныне ж

Иди, куда идешь.

Ахилл уходит.

Гектор

Сейчас простимся,

Но я не прочь бы кости поразмять,

С тобой сразившись.

Входит Троил.

Брат мой, что случилось?

Троил

Эней пленен Аяксом! Невозможно!

Клянусь великим пламенем небесным

Не дам Энея! Отобью Энея!

Иль буду сам пленен! Я докажу,

Что жизнью я уже не дорожу.

(Уходит.)

Входит воин в блестящих доспехах.

Гектор

Стой, гордый грек! Ты - знатная добыча.

Не хочешь? Стой! Попорчу, изломаю

Я драгоценные твои доспехи,

Но овладею ими все равно.

Беги же, зверь, охотиться сумею

Я за отличной шкурою твоею!

Уходят.

СЦЕНА 7

Другая часть поля сражения.

Входят Ахилл и мирмидонцы.

Ахилл

Запомните приказ мой, мирмидонцы:

Везде и всюду следуйте за мною,

Не нанося ударов, наготове.

Я Гектора кровавого найду,

Тогда набросьтесь на него мгновенно

Со всех сторон, рубите, не щадя.

За мною: Гектора удел решен:

Я вас веду - погибнуть должен он!

Уходят.

Входят Менелай и Парис сражаясь; за ними - Терсит.

Терсит

Здорово! Рогоносец сцепился с рогодельцем. - А ну-ка, бык! - А ну-ка, пес! Кусь-кусь, Парис, кусь-кусь, воробушек! Эй, бык тебя одолеет, берегись его рогов! Эй, берегись!

Парис и Менелай уходят.

Входит Маргарелон.

Маргарелон

Остановись, презренный, и сражайся!

Терсит

А ты-то кто!

Маргарелон

Побочный сын Приама.

Терсит

Я и сам побочный сын и люблю побочных. Я и зачат побочно, и воспитан побочно, и умен побочно, и храбр побочно: все, что во мне есть, незаконно. Свой своему поневоле брат, так что мы с тобою братья. Чего же нам кусать друг друга? Остерегись. Нам обоим от ссоры один только вред: коли сыновья распутниц сражаются из-за распутницы, то они привлекают на свои головы небесное правосудие. Так что прощай, ублюдочек! (Уходит.)

Маргарелон

Черт бы тебя забрал, трус ты этакий! (Уходит.)

СЦЕНА 8

Другая часть поля сражения.

Входит Гектор.

Гектор

Как плод внутри гнилой, он был хорош

Лишь с виду и за это поплатился.

Закончен день. Сниму доспехи с плеч.

От крови отдохни, мой славный меч.

(Снимает шлем и кладет меч и щит рядом с собой.)

Входят Ахилл и мирмидонцы.

Ахилл

Взгляни-ка, Гектор, как заходит солнце,

Как ночь ползет уродливо за ним.

День кончится сейчас, и, знаю я,

С ним, Гектор, жизнь окончится твоя.

Гектор

Я безоружен. Драться не хочу я.

Ахилл

Все на него! Вот тот, кого ищу я!

Теперь пади, Пергам, погибни, Троя:

Повержен тот, кто был твоей душою!

Ликуйте, мирмидонцы, все крича:

Пал Гектор от Ахиллова меча!

Трубят отбой.

Что слышу я? Отбой трубят у греков?

Мирмидонцы

И у троянцев тоже, храбрый воин!

Ахилл

Ночь, как дракон, крылом покрыла землю

И разделила армии врагов.

Мой меч почти насытился, но все же

Наутро вновь полакомиться сможет!

Убитого я привязать велю

К хвосту коня: врага я посрамлю!

Уходят.

СЦЕНА 9

Другая часть поля сражения.

Барабанный бой.

Входят Агамемнон, Аякс, Менелай, Нестор, Диомед

и другие. За сценой крики.

Агамемнон

Что там за шум?

Нестор

Я слышу барабаны.

Крики за сценой:

Ахилл! Ахилл! Ахилл! Повержен Гектор!

Диомед

Кричат, что Гектор побежден Ахиллом!

Аякс

Ну что ж! Хвалиться нечем: Гектор был

Не хуже и не лучше, чем Ахилл.

Агамемнон

Пошлем гонца Ахилла попросить

Шатер мой царский нынче посетить,

Коль боги нам послали смерть героя,

Конец раздорам, ибо пала Троя!

Уходят под барабанный бой.

СЦЕНА 10

Другая часть поля сражения.

Входят Эней, Парис, Антенор, Деифоб и троянские

воины.

Эней

Здесь простоять должны мы до рассвета.

Не двигаться отсюда ни на шаг!

Входит Троил.

Троил

Убит великий Гектор!

Все

Гектор! Боги!

Троил

Он мертв, и труп его, к хвосту коня

Привязанный убийцей, поруганью

Позорно предан. О, нахмурься, небо!

О боги, боги, пощадите Трою,

Послав ей гибель скорую как милость,

Чтоб нам позора своего не видеть.

Эней

Царевич! Речь твоя умы смущает.

Троил

Меня превратно понимаешь ты;

Не чувствую я страха перед смертью;

Уверен я, что небеса и люди

Нас устрашить ничем уже не могут.

Нет Гектора! О, кто из нас решится

Приаму и Гекубе принести

Такую весть? Кто, страшною совой

Явившись в Трою, крикнет: "Гектор умер!"

Кто превратит Приама в хладный камень,

И в Ниобей, слезами исходящих,

Всех наших дев и жен? О, это слово

Всю Трою умертвит! Идем, идем!

Наш Гектор пал - зачем же мы живем?

Смотрите: вот шатры врагов надменных,

Пришедших на фригийские поля!

Как только встанет Гелиос, бесстрашно

Я нападу на них! Тогда тебе,

О жалкий трус, нигде, нигде не скрыться.

Не знает ненависть моя преград.

Я буду гнаться за тобой повсюду,

Как злая совесть, что рождает бреды

И демонов уродливых плодит.

Идите в Трою смело и спокойно:

За Гектора мы отомстим достойно.

Эней и троянские воины уходят.

С другой стороны входит Пандар.

Пандар

Постой!

Троил

Прочь, мерзкий сводник! Срам и стыд

Пускай тебя навеки заклеймит.

(Уходит.)

Пандар

Вот это называется доброе лекарство от ломоты в костях! Ах, люди, люди, люди! Как презирают они своих посредников! Плохо нам живется, предателям и сводникам! Как охотно принимают наши услуги, когда они нужны, и каково нам потом приходится! Почему это так ценят нашу работу, а ремесло наше так презирают? Эх, надо бы об этом стишок сложить. С чем бы это сравнить? Ну-ка, попробую:

Резвится пчелка - весело ей жить,

Пока способна мед она носить.

Без меда и без жала - что в ней толку?

Все обижают бедненькую пчелку.

Всем торгашам, промышляющим человеческим телом, надо бы написать такое на стенах своих комнат.

Средь вас немало сводников, друзья.

Поплачьте, видя, как обижен я!

А если нету слез - так постоните,

Мои больные кости помяните.

Друзья по ремеслу, прошу всех вас:

Я завещанье вам прочту сейчас.

Но говорить я все-таки не смею:

Есть дамы здесь; пред ними я робею.

Пойду опять трудиться, ну а вам

Болезни по наследству передам!

(Уходит.)

"ТРОИЛ И КРЕССИДА"

Жанр, датировка, скрытый смысл, обстоятельства возникновения - все представляет в этом шекспировском произведении ряд загадок, доныне не нашедших своего окончательного разрешения.

Пьеса была издана при жизни Шекспира лишь один раз - в 1609 году, большим кварто, под заглавием: "История о Троиле и Крессиде, как она исполнялась его величества слугами, в театре "Глобус". Сочинение Уильяма Шекспира". Издание это вышло в свет в двух вариантах, разница между которыми, при полном тождестве текста, сводится лишь к следующему. Во втором варианте заглавие на титульном листе имеет более распространенную форму, а именно: "Славная история о Троиле и Крессиде, превосходно изображающая зарождение их любви, с занимательным посредничеством Пандара, принца Ликийского", но притом без указания на то, что пьеса когда-либо ставилась. Кроме того, этот второй вариант снабжен анонимным предисловием (по-видимому, принадлежащим издателю), в котором сообщается, что пьеса эта никогда не исполнялась на сцене, и расхваливается ее тонкое остроумие, недоступное непросвещенным зрителям.

Существует несколько гипотез, пытающихся объяснить это противоречие. Простейшее из них заключается в том, что пьеса была поставлена как раз в то самое время, когда она печаталась, а издатель после первого представления распорядился внести в еще не отпечатанные экземпляры упоминание о ее постановке и снять противоречащую этому фразу предисловия.

Кварто дает вполне удовлетворительный текст пьесы, к которому, видимо, и восходит текст фолио 1623 года. Но издатели последнего, без сомнения, пользовались помимо кварто еще каким-то более полным списком пьесы, потому что фолио содержит ряд мест, отсутствующих в кварто, иногда объемом по 4-5 строк. Так как одни места переданы лучше в кварто, а другие - в фолио, в критических изданиях оба эти источника комбинируются.

Датировка пьесы устанавливается на основании следующих данных. В нескольких произведениях 1603 и 1604 годов содержится несколько намеков на пьесу. С другой стороны, в ней самой можно усмотреть намек на пьесу Бена Джонсона "Стихоплет" ("Poetaster"), поставленную в 1601 году. Всего вероятнее поэтому, что шекспировская пьеса была написана в 1602 году.

Кроме указания в части тиража кварто, никаких других сведений о том, что пьеса когда-либо исполнялась, до нас не дошло. Возможно, что она была задумана как произведение чисто "литературное", не предназначенное для сцены (с этим вполне согласуется предисловие второго варианта кварто), что в 1609 году была все же сделана запоздалая попытка показать ее на сцене, но что затем ввиду отсутствия всякого успеха у публики она никогда больше не возобновлялась.

Как показывают типографские признаки, издатели долго колебались, к какому разделу шекспировских пьес следует отнести "Троила и Крессиду" - к разделу комедий, трагедий или даже хроник (с последними пьесу сближает трактовка батальных сцен, особенно в V акте, а также типическое слово "история" в ее заглавии). Действительно, она содержит элементы всех этих трех основных жанров елизаветинской драматургии. Но самое замечательное в ней - наличие нигде больше у Шекспира не встречающейся черты пародийного (или в особом смысле сатирического) характера при весьма неожиданной, чисто трагической развязке (двойное крушение - верности, честности, красоты любви Троила и доблести и благородства в лице Гектора).

Обстоятельство это, как думают, находит свое объяснение в том, что пьеса "Троил и Крессида" явилась отчасти откликом на знаменитую "войну театров", разыгравшуюся в Лондоне в 1600-1602 годах.

В 1602 году по неизвестным нам причинам произошло некоторое охлаждение между Шекспиром и Беном Джонсоном, пьесы которого, раньше ставившиеся шекспировской труппой, больше ею не принимались. Одновременно с этим разгорелась полемика между Беном Джонсоном и его бывшими сотрудниками по сочинению пьес, придерживавшимися более свободного направления, - Деккером и Марстоном. Обе стороны обменялись рядом сатирических, взаимно обличительных пьес. Последние и наиболее резкие из них были: "Стихоплет" Бена Джонсона и "Бич сатирика" ("Satiromastix") Деккера.

Шекспир, как думают, не остался в стороне от этой перепалки. В анонимной сатирической пьесе того времени "Возвращение с Парнаса" после насмешек над "всеми этими учеными господами" говорится (устами комика шекспировской труппы Кемпа), что "Шекспир закатил Вену Джонсону слабительное, совсем его подкосившее". Этим "слабительным", полагают, и была пьеса "Троил и Кресеида". Здесь Шекспир не только своей крайне свободной трактовкой античного материала бросил вызов "ученому педанту" Бену Джонсону, но и изобразил его самого под видом грузного (намек на телосложение Бена Джоясона) и чванящегося своим умом Аякса. А в то же время, чтобы отмежеваться от своего полусоюзника, грубоватого и безвкусного в своем творчестве Марстона, Шекспир изобразил его в лице Терсита, говорящего много горькой правды, но облекающего ее в отталкивающую по своей грубости форму. Возможно, наконец, что Ахилл - это драматург Чепмен (так же как и Бен Джонсон - один из "ученых господ"), незадолго перед этим (1598) опубликовавший свой перевод нескольких песен "Илиады", где, в противоположность средневековым трактовкам этого сюжета (о чем см. ниже), именно Ахилл, а не Гектор представлен высшим образцом доблести.

Надо, однако, заметить, что есть и другое объяснение слов Кемпа. Многие исследователи считают, что они вовсе не намекают на "Троила и Крессиду", а относятся к незадолго перед тем написанному "Юлию Цезарю", которым Шекспир хотел будто показать Бену Джонсону, любителю римских трагедий, - вот как надо писать трагедии на античные темы. Существует, наконец, и такое мнение, что значение "войны театров" было сильно преувеличено, что это была чисто "домашняя" стычка актеров между собой, лишенная всякой остроты и принципиальности. Во всем этом вопросе нам определенно недостает точных данных, и мы вынуждены читать между строк, строя догадки. Однако, если принять вышеуказанную гипотезу (Бен Джонсон - Аякс), в вопрос вносится ясность, и дело можно представить себе так.

Задумав первоначально изобразить историю Троила и Крессиды, Шекспир, во время своей работы захваченный упомянутой литературной полемикой, решил попутно откликнуться на нее, использовав для этой цели второстепенные для его замысла фигуры греческих героев, которые по характеру сюжета все равно должны были появиться в его пьесе. Но эта двойственность задачи неизбежно привела к растрепанности сюжета (во второй половине пьесы сатирическая тема совсем оттесняет лирическую) и к стилистической ее пестроте. В самом деле, можно различить в пьесе три части, написанные совершенно различными стилями: часть лирическую (любовь Троила и Крессиды), очень близкую по стилю к "Ромео и Джульетте", часть гротескно-сатирическую (Терсит и Аякс) и часть военно-героическую (оба поединка Гектора). Но такая стилистическая сложность не выходит за пределы того, что мы наблюдаем и в некоторых других произведениях Шекспира, например в "Генрихе IV", где также соединены три стилистически очень разнородные части: основная, "политическая" фабула, показ Хотспера в его семейной обстановке и фальстафовские сцены. Именно если подойти к "Троилу и Крессиде" как к пьесе типа "хроник", в этом смешении нет ничего противоречащего шекспировской поэтике.

Совершенно излишни поэтому различные гипотезы, стремящиеся объяснить эту многопланность пьесы моментами внешнего порядка, например тем, что Шекспир, сначала написав пьесу, исключительно посвященную Троилу и Крессиде, затем (ок. 1609 г.) сильно ее переработал, добавив другие части, но не согласовав их в достаточной степени с сохраненными им частями первой редакции, или же что пьеса эта - плод работы нескольких авторов, почти механически объединивших написанные ими части.

Впрочем, независимо от подобных соображений и основываясь исключительно на моментах конкретного стилистического анализа, можно допустить, что некоторые места написаны не самим Шекспиром (хотя и в соответствии с его планом пьесы), например очень небрежно сделанные в художественном отношении V, 4-9, Пролог и Эпилог (каковым, по существу, является заключительная речь Пандара).

Первоисточником всех средневековых обработок сказания о Троянской войне явилась не гомеровская поэма, а две подложные хроники - так называемая "Хроника" Диктиса, будто бы сочиненная греком, участвовавшим в этой войне, а на самом деле возникшая в позднегреческий период и переведенная в IV веке н. э. на латинский язык, и - в еще большей степени - "Хроника" Дарета, будто бы написанная другим свидетелем Троянской войны, фригийцем Даретом, на деле же сочиненная на латинском языке в VI веке н. э. В этой второй хронике события излагаются с точки зрения троян, и этим отчасти объясняется тенденция всех средневековых версий всячески превозносить Гектора и других троянцев, умаляя славу греческих героев. Обе названные хроники были во второй половине XII века использованы французским поэтом Бенуа де Сент-Мор, который в своем "Романе о Трое" присочинил любовную тему: он превратил Брисеиду (в "Илиаде" так именуется дочь Бриса, возлюбленная Ахилла) в дочь Калханта (у которого в "Илиаде" есть дочь Хрисеида, играющая совсем другую роль), сделав ее неверной возлюбленной Троила.

К роману Бенуа восходит целый ряд дальнейших обработок любовной истории Троила, и в том числе роман Боккаччо (ок. 1338 г.) "Филострато" (где героиня называется Гризеида), подражанием которому является поэма Чосера (ок. 1372 г.) "Троил и Кризида". В свою очередь, поэма Чосера была использована Лидгетом ("Осада Трои", ок. 1420 г.) и Кекстоном ("Собрание историй о Трое", 1475).

Помимо Чосера, Лидгета и, вероятно, Кекстона Шекспир использовал также для некоторых деталей поэму "Завещание Крсзиды" Р. Хенрисона, напечатанную в виде приложения к изданию Чосера 1532 года. Но кроме всего этого он знал также и гомеровскую версию, скорее всего по переводу Чепмена: "Семь книг Илиады" (I-II и VII-XI) 1598 года, откуда он и заимствовал образ Терсита.

Сюжет этот несколько раз обрабатывался в драматической форме еще до Шекспира. В 1516 году детская труппа королевской капеллы исполняла пьесу "Троил и Пандар". Около 1545 года ставилась "Комедия о Троиле" (по Чосеру) Никлса Гримолла. В 1572 году детской труппой Виндзорской капеллы была разыграна при дворе пьеса "Аякс и Улисс". Наконец, к 1599 году относится пьеса Четтля и Деккера "Троил и Крессида". Все эти произведения, текст которых до нас, к сожалению, не дошел, были, вероятно, неизвестны Шекспиру и, во всяком случае, почти наверное не оказали на него никакого влияния.

Разнообразие источников явилось одной из причин того, что Шекспир очень свободно скомпоновал фабулу своей пьесы. Но гораздо важнее мелких сюжетных отступлений вполне оригинальная окраска Шекспиром изображаемых им событий и разработка главных характеров. Сюда относятся, с одной стороны, глубокий лирический тон любовных сцен между Троилом и Крессидой, а с другой стороны, пародийно-сатирическое изображение греческих героев. Следуя даретовской традиции, Шекспир чрезвычайно ее усиливает. Ни в одной из предшествующих ему версий не встречается такого яркого изображения благородства Гектора (и отчасти Троила) и такого гротескного очернения греков. Его Агамемнон, гомеровский "пастырь народов", необыкновенно беспомощен; Аякс - воплощение самодовольной тупости; Менелай - неуклюж и смешон; Ахилл - эгоистичен, нагл и вероломен; Диомед (которого Крессида называет "сладкоречивым") - до крайности груб и прямолинеен. Исключение сделано только для Улисса, представленного в очень достойном виде. Но наиболее оригинально, конечно, разработаны роли Терсита, а также Пандара, образ которого очень интересовал Шекспира - уже раньше (см. "Двенадцатая ночь", III, 1; "Виндзорские насмешницы", I, 3; из позднейших пьес - "Конец-делу венец", II, 1). Слово "pandar" в значении "сводник" встречается много раз в пьесах Шекспира, который более чем кто-либо способствовал превращению собственного имени Пандара в имя нарицательное. При такой пестроте и многопланности действия вполне естественно, что ряд других образов (Елена, Патрокл, Приам и т. д.) оказался очерченным очень бледно.

Однако все до сих пор сказанное относится лишь к истории сюжета и развития пьесы, не затрагивая основной ее мысли, образующей ее внутреннее единство, несмотря на всю пестроту и кажущуюся растрепанность содержания. Единство это заключается в пессимистическом и трагическом жизнеощущении Шекспира, возникающем в эту пору и окрашивающем в черный цвет все его восприятия и оценки человеческих отношений.

Фон пьесы - война, взятая с самой мрачной своей стороны, лишенная пленительных героических иллюзий и поставленная на службу лишь темной, стихийной страсти - кружащей голову чувственной любви. Пятнадцать веков человеческое воображение окружало лучезарным ореолом миф о деяниях несравненной доблести, свершенных в древности ради любви прекраснейшей из жен. И вдруг Шекспир говорит: смотрите, вот она, тупая, бессмысленная бойня, лишенная правды, красоты, благородства. Ибо это борьба не за какие-либо положительные ценности, а единственно лишь за престиж, за фетиш чести, за мираж своего достоинства.

Троянский царевич Парис похитил у царя Менелая его жену Елену Спартанскую, и вся Греция поднялась с оружием в руках, чтобы потребовать ее возвращения. Но сам Менелай равнодушен к судьбе супруги, и народам Греции участь ее безразлична. Они объединились под верховным началом царя Агамемнона, но на самом деле полны непокорности и личных раздоров. Тщетно Улисс в своей знаменитой речи о "порядке" (I, 3) призывает греков к единству, согласованности действий, дисциплине, ссылаясь на стройность и соразмерность всего сущего, на гармонию в деятельности природных сил, среди греческих вождей господствуют личные интересы, бушуют раздоры и распри.

Несколько иную картину видим мы в Трое. Здесь больше дисциплины и единства. Но все же у троянцев нет полного убеждения в правоте того дела, за которое они борются. Стоит им выдать грекам Елену - и кровопролитной, губительной войне конец. Но нет! Однажды Троя приняла в свои стены беглянку, как бы одобрив поступок Париса. Какое же основание имеет она ныне отказывать ей в приюте? Нет нужды, что для Гектора Елена - лишь "греческая блудница" {Уже в "Оскорбленной Лукреции" Елена названа у Шекспира "шлюхой".}. Ведь достоинство вещей, аргументирует тот же Гектор (II, 2), определяется не ими самими, а нашим мнением о них. И все троянские вожди с ним согласны. И вот, по горькой иронии судьбы, честнейший и прямодушнейший из троянских героев, Гектор, оказывается оплотом сопротивления требованию греков вернуть Елену... "Честь" решает.

На фоне этой борьбы за распутную гречанку развертывается история трагической любви юного, благородного троянского царевича Троила к другой гречанке, оказавшейся заложницей в Трое, - Крессиде. Можне не до конца верить словам Пандара, что "не будь волосы се потемнее, чем у Елены, нельзя бы и решить, которая из них лучше" (I, 1, стр. 330), но несомненно, что в судьбе обеих есть некое соответствие и перекличка. Нельзя не признать однобоким и грубым отзыв о Крессиде Улисса, видящего в ней просто блудницу (IV, 5). Крессида пленительна тем, что воплощает в себе чистую женственность со всеми ее положительными и отрицательными проявлениями. Она нежна, ласкова, почтительна. Нельзя ей отказать ни в непосредственности, ни в бескорыстии. Единственно, в чем ее можно обвинить, - это в чрезмерной податливости и впечатлительности. Ей недостает контроля над своими чувствами {Любопытно, что у Чосера Крессида уступила мольбам Диомеда из жалости.}. Сама она значительно вернее и тоньше, нежели практик Улисс, определяет свою натуру:

О слабый пол! Все наши заблужденья

Зависят от игры воображенья.

Наш ум - глазам подвластен; потому

Никто не верит женскому уму.

(V, 2; см. также предыдущую сцену).

Партнер Крессиды - юный, благородный и мечтательный царевич Троил многими чертами напоминает Ромео. Он был бы, вероятно, еще более Ромео, если бы Крессида была Джульеттой. Есть даже известные соответствия в обстановке, в которой протекает начало их любви. Ритуал, совершаемый Пандаром (III, 2), - пародия на обряд любви Ромео и Джульетты, как и их "альба" - пародия на разлуку веронских любовников.

Но вскоре линии судьбы Троила и Ромео расходятся. Троил начинает ревновать, и в характере его чувства сказывается материальная природа его страсти. Когда он ревнует, в нем восстает не оскорбленное нравственное чувство (как у Отелло), а бесится обыкновенная мужская ревность. Но так же, как у Ромео, страдание возвышает его мысли, и отсюда - прекрасное надгробное слово его Гектору (V, 10).

Из других персонажей нет надобности останавливаться на характеристике тупого и чванного Аякса, окаменелого в своей важности Агамемнона, болтливого и смешноватого Нестора, грубовато-рыцарственного Диомеда, наглого драчуна Ахилла или совсем бесцветных "псевдоантагонистов" - Менелая и Париса.

Наиболее значителен Улисс - воплощение мудрости, но лишь мудрости обыденной жизни, здравого смысла, неспособного возвыситься над своим ограниченным уровнем. О последнем говорит не только его плоское суждение о Крессиде, но и совершенная неспособность к поэтическому полету мысли. Этой последней чертой он противостоит в пьесе Троилу, носителю крылатой человеческой мысли.

Женских образов в пьесе, помимо Елены и Крессиды, почти нет. Есть два более или менее положительных образа среди троянок - Кассандра и Андромаха. Но, увы. одна из них без ума, а другая безнадежно ограниченна в своей семейной стихии.

Оба лагеря имеют своих сатириков и разоблачителей: греки - Терсита, троянцы - Пандара. Это очень значительные, едва ли не ведущие фигуры в пьесе. Терсит изображен уже в "Илиаде". Но здесь он значительно шире по размаху действия. В "Илиаде" он издевается, лишь над греческими вождями, осыпая их грязной бранью; у Шекспира он высмеивает решительно все на свете, не зная предела и удержу своему сквернословию. Но замечательная вещь многие из его издевательств находят у нас понимание и сочувствие. Есть доля истины в его насмешках над отношениями между Патроклом и Ахиллом, над дутой важностью Агамемнона, над твердокаменной тупостью Аякса. Мерзко в нем лишь то, что он обобщает свои оскорбления, поливая все грязью. Отбросы и нечистоты - вот стихия, в которой он живет и черпает свой жизненный тонус. Иного рода циник, более тонкий и опасный, - Пандар.

Если Терсит универсален и принадлежит всем временам, то в Пандаре своднике и посреднике в темных любовных делишках - мы находим фигуру достаточно типичную для эпохи Возрождения, представителя больных и извращенных сторон ее. Тут вспоминается Панург Рабле и герои плутовских испанских романов; да и в самой Англии и ее литературе можно найти немало ярких образов угодливых посредников, перепродавцов порока. Это придает образу Пандара огромную ударную силу, а его горький, мерзкий эпилог - мерка желчности пьесы.

Как истый троянец, рыцарь и аристократ, он не лишен своеобразного изящества и остроумия, и это делает его образ особенно одиозным и поистине угрожающим.

Одной ид характерных особенностей пьесы являются мысли, лишь отчасти облаченные в характеры и нередко оторванные от действия и выраженные монологически. Самым выдающимся примером этого может служить уже цитированная нами речь Улисса о "ступенях" и повиновении (I, 3). Если она еще может быть связана как-то с характером Улисса, то совершенно отделена от него и целиком абстрактна другая его речь - о Времени, Забвении, Зависти и т. д. (III, 3).

Очень характерен также монолог Гектора о "предмете" и "мнении" (II, 2), имеющий мало отношения к характеру Гектора.

Пьеса содержит несколько мест, полных высокой поэзии: таково хотя бы появление Кассандры (II, 2) или упомянутое надгробное слово Троила над трупом Гектора (V, 10). Их уже достаточно для того, чтобы снять с пьесы обвинение в пародировании античности, которое Шлегель считал "святотатственным". Но несомненен антиромантический уклон пьесы, направленный целиком против двух былых кумиров человечества: войны и эроса.

Шекспир опрокидывает в этой пьесе одновременно и наивный оптимизм Чосера и средневеково-рыцарское осмысление легенды о Трое. Война - бойня, эрос - все растлевающая похоть - таков аспект, который Шекспир придает этим двум силам мира.

"Троил и Крессида", по существу, очень близка к двум пьесам Шекспира: "Конец - делу венец" и "Мера за меру", которые вместе с данной комедией некоторые английские критики любят причислять к "циническим" комедиям Шекспира. В сближении их между собой они безусловно глубоко правы. Но они неправы в заглавии, которое дают Этому жанру. Как "цинизм" Пароля и Люцио (в "Мере за меру") можно счесть точкой зрения самого Шекспира, столь же мало он отвечает и за цинизм Терсита и Пандара, изображая их полемически. Но он показывает всю меру опасности, заключенную в них, для подлинной человечности, так же как в одновременно написанных своих великих трагедиях он показывает, но уже в чисто трагедийном плане, всю меру опасности, таящейся в бытии.

А. Смирнов

ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ "ТРОИЛА И КРЕССИДЫ"

Дардания - страна дарданцев, то есть троянцев.

Бриарей (греч. миф.) - сторукий великан. Аргус (греч. миф.) - стоглазый великан.

...любители тухлых яиц, которые едят невылупившихся цыплят - Намек на молодость Троила.

...раздвоенный, рогатенький... - У Приама было пятьдесят сыновей. Троил говорит, что у него на подбородке пятьдесят один волосок, а если Елена насчитала их пятьдесят два, то потому, что один из них двойной - намек на то, что Парис "рогат" ввиду двоемужия Елены.

...полезно это будет мирмидонцу... - Ахилл был царем фессалийского племени мирмидонцев.

Задави тебя наша греческая чума! - Согласно Гомеру, в греческом лагере в это время свирепствовала чума.

Прозерпина (греч. миф.) - супруга Плутона, царя подземного мира. Цербер - пес, стерегущий вход в него.

...как берберийского раба. - Берберия - северо-западная Африка.

...взамен сестры Приама престарелой, которую в плену держали греки... Согласно сказанию, Парис поехал в Грецию требовать возвращения своей тетки, сестры Приама, которую отец ее отдал в жены Теламону, отцу Аякса. Греки отказались выдать ее. После этого Парис похитил Елену.

Как головня, сожжет ее Парис! - По преданию, царица Гекуба перед рождением Париса видела во сне, будто родила пылающую головню.

...как те юнцы, которых Аристотель считает неспособными постичь моральной философии значенье. - Согласно преданию, Гектор жил за несколько веков до Аристотеля. У Аристотеля говорится только то, что юноши неспособны к политике. По-видимому, выраженная здесь мысль заимствована у Бэкона.

Кадуцей - жезл Меркурия, изогнутый наподобие змеи.

...болезнь, которая именуется из скромности неаполитанской. - Так называли сифилис.

Ноги ему служат, но сгибаться не могут! - Существовало ошибочное мнение, что у слона не сгибаются ноги.

...и угли подбавлять в созвездье Рака... - Созвездье Рака, через которое солнце проходит летом, считалось очень жарким.

Гиперион - у греков другое имя для обозначения бога Феба - Аполлона; в переносном смысле - солнце.

Милон, быка таскавший... - Имеется в виду Милон Кротонский (VI в. до н. э.), знаменитый греческий атлет, который однажды поднял на плечи четырехгодовалого быка, четыре раза обошел с ним все ристалище и затем съел всего этого быка в течение одного дня.

Нелли (англ.) - уменьшительное от имени Елена.

...он умеет печь на все лады и ловок все улаживать. - Насмешка над сводническими наклонностями Пандара.

...с этой совратительницей Крессидой. - Некоторые текстологи читают в этом месте "dispouser" (разлучница), полагая, что Крессида разлучает Троила с его семьей, собирающейся вместе за ужином. Добавим, что во всем этом диалоге распределение речей между действующими лицами и некоторые намеки в их репликах являются предметом споров между комментаторами.

Стикс (греч. миф.) - река, обтекающая подземное царство.

Харон, согласно греческой мифологии, - лодочник, перевозящий через реку Ахерон души умерших в подземное царство.

В свите Купидона нет и не бывает чудовищ! - Речь идет о торжественных представлениях и шествиях в честь божеств любви с аллегорическими фигурами и сценами.

...великий сын Фетиды! - Ахилл был сыном Фетиды, богини моря (греч. миф.).

...богов подвигли на соревнованье... - Согласно Гомеру, во время походов греков на Трою боги разделились на два лагеря: одни приняли сторону греков, другие, в том числе бог войны Арес (Марс), - троянцев.

...что в дщерь Приама ты влюблен. - Ахилл был влюблен в дочь Приама Поликсену, которая на сцене не выводится.

Пирр - сын Ахилла, более известный под именем Неоптолема.

...разве что скрипач Аполлон... - Аполлон был большим мастером игры на кифаре (старинный струнный инструмент).

Клянусь Анхизом и рукой Венеры... - Эней клянется своими родителями: Венера - его мать, Анхиз, знатный троянец, - его отец.

Возьми рукав... - В рыцарском быту, черты которого Шекспир в этой пьесе переносит в античность, наряду с перчатками и лентами залогом любви нередко служили отстегивающиеся рукава.

Ла-вольт - французский танец, модный во времена Шекспира.

Аквилон (греч.) - северный ветер.

Ведь даже сам Неоптолем... - Так Гектор называет Ахилла. Это неточность Шекспира: Неоптолем - имя сына Ахилла (иначе называемого Пирром), но драматург принял его за фамильное имя, принадлежащее также и Ахиллу.

...как пламенный Персей, коня пришпорив фригийского... - Мифический герой Персей летал на крылатом коне Пегасе.

Твой дед со мной сражался. - Дед Гектора - троянский царь Лаомедон, против которого Нестор некогда воевал вместе с Гераклом.

Невзгода - одна из аллегорических фигур средневекового театра.

А вот его братец - забавная разновидность Юпитера: подлинный бык на цепочке. - Юпитер превратился в быка, чтобы похитить дочь финикийского царя, Европу, в которую он влюбился. Менелай - бык в двойном смысле слова: по грубости своей натуры и как носитель рогов (обманутый муж).

Клянусь тебе Дианы светлой свитой... - Светлая свита богини луны Дианы - звезды.

Арахнея, или Арахна (греч. миф.) - искусная пряха, которая вызвала на состязание богиню Афину и за дерзость была ею превращена в паука.

...за тобой один порок я знаю, присущий больше льву, чем человеку. - У Плиния рассказывается, что лев не трогает животных, которые смиренно склоняются перед ним.

Стрелец - чудовище, подобное кентавру, сражавшееся будто бы на стороне троянцев.

Все на него! Вот тот, кого ищу я! - Ни в одном из источников не рассказывается о том, что Гектор был столь вероломно убит по приказу Ахилла. У Лидгета сходным образом описывается смерть Троила.

Ниобея - жена фиванского царя Амфиона, мать четырнадцати детей, гордившаяся ими перед Латоной, возлюбленной Зевса (Юпитера), имевшей от него только двух детей - Аполлона и Артемиду (Диану). За это Аполлон и Артемида покарали ее, перебив всех ее детей стрелами, после чего сама Ниобея от слез превратилась в соляной столб.

А. Смирнов

Шекспир Уильям
Тимон Афинский

Действующие лица

Тимон, знатный афинянин.

Луций, Лукулл и Семпроний — вельможи-льстецы.

Вентидий, один из ложных друзей Тимона.

Алкивиад, афинский военачальник.

Апемант, язвительный философ.

Флавий, домоправитель Тимона.

Поэт.

Живописец.

Ювелир.

Купец.

Старый афинянин.

Фламиний, Луцилий и Сервилий — слуги Тимона.

Кафис, Филот, Тит, Гортензий и другие — слуги кредиторов Тимона.

Паж.

Шут.

Три чужестранца.

Фрина и Тимандра — любовницы Алкивиада.

Купидон и амазонки, маски.

Вельможи, сенаторы, воины, военачальники, разбойники, слуги.

Место действия — Афины и окрестные леса.

AKT I

СЦЕНА 1

Афины. Зал в доме Тимона.

Входят в разные двери поэт, живописец, ювелир, купец и другие.

Поэт

Привет мой вам!

Живописец

Я рад, что вы здоровы.

Поэт

Давно не видел вас. Ну, как наш мир?

Живописец

Растет, но и ветшает он.

Поэт

Старо!

А нет ли поновей чего-нибудь

Такого, что стоустая молва

Не повторяла б вновь и вновь? Смотрите,

Как магия богатства всемогуща!

Оно любую душу в плен берет

И заставляет всех служить себе.

Знаком мне тот купец.

Живописец

А мне знаком

И тот, что вместе с ним, — он ювелир.

Купец

Тимон — достойнейший вельможа.

Ювелир

Верно!

Купец

Милейший человек; неистощимой

Он дышит добротой. Такие люди

Большая редкость.

Ювелир

Я принес брильянт.

Купец

А ну-ка, покажите. Для Тимона?

Ювелир

Да, коль в цене сойдемся… Впрочем, в этом…

Поэт

(декламируя)

«Когда за мзду порок мы превозносим,

Пятнает это блеск стихов прекрасных,

Чье назначенье — прославлять добро».

Купец

Брильянт — хорошей формы.

Ювелир

Превосходный.

Какой воды чистейшей — посмотрите.

Живописец

(поэту)

Вы, верно, посвященье написали

Великому Тимону?

Поэт

Родились

Стихи непроизвольно у меня.

Поэзия похожа на камедь,

Струящуюся из ствола-кормильца.

Не высекут огонь — он не сверкнет,

А пламень чистый наш родится сам

И катится лавиной, все сметая

Со своего пути. — Скажите, сударь,

Вы что Тимону принесли?

Живописец

Картину.

Когда же выйдет ваша книга в свет?

Поэт

Да вслед за тем как поднесу ее.

Могу ль я на подарок ваш взглянуть?

Живописец

Картина хороша.

Поэт

Да, превосходна!

Прекрасно! Очень хорошо!

Живописец

Недурно…

Поэт

Чудесно! Сколько грации в фигуре!

Какая сила разума во взоре,

И на устах — фантазии полет,

И жест немой так ясен.

Живописец

Да, удачно

Я отразил в ней подлинную жизнь.

А этот штрих, не правда ли, хорош?

Поэт

Саму природу учит он! Искусство,

Заложенное в нем, живее жизни.

Через сцену проходят несколько сенаторов.

Живописец

У нашего патрона тьма друзей.

Поэт

Афинские сенаторы! Счастливец!

Живописец

Смотрите, вот еще…

Поэт

Ну и толпа! Какой наплыв гостей!

Я показал в набросках этой оды

Любимца мира, баловня судьбы,

Кто свой досуг проводит непрерывно

В изысканных и тонких развлеченьях.

Подробности презрев, взлетая вольно,

Мой дар певца скитается свободно

По морю бесконечному страниц,

Не отравляет он расчетом злобным

В своем движенье даже запятой

И рвется ввысь отважно, как орел,

Бесследно исчезая.

Живописец

Как понять вас?

Поэт

Я объясню сейчас. Видали вы,

Как люди самых разных положений,

Как все умы — убогие, пустые,

И острые, и злобные — стремятся

Служить Тимону? Он богат несметно

И так приветлив, добр, великодушен,

Что всех к нему влечет, без исключенья,

От хитрого льстеца до Апеманта;

Хотя тому ничто не любо так,

Как враждовать с собою, — но и он

Уходит от Тимона умиленный,

Его улыбку почитая благом.

Живописец

Мне доводилось слышать их беседы.

Поэт

Так вот: изобразил я холм высокий,

Где трон стоит, на троне том — Фортуна;

Внизу толпится множество людей

Различных свойств, происхожденья, званья

Все те, кто на земле благословенной

Живут лишь для того, чтоб хлопотать

О возвышении своем. Меж тех,

Кто на богиню устремил глаза,

Один с Тимоном схож. Манит Фортуна

Его к себе рукою белоснежной.

И эта милость превращает сразу

Соперников его в его рабов.

Живописец

Как верно найдено! Я представляю,

Что холм. Фортуна, трон и человек,

Отмеченный из всех внизу стоящих

И наклонивший голову, чтоб легче

Наверх взобраться по крутому склону

Навстречу счастью, — могут стать сюжетом

И моего искусства.

Поэт

Я продолжу…

Так слушайте: все равные ему,

И даже те, кто выше был, бегут

Теперь за ним, в его теснятся доме,

Ему благоговейно в уши шепчут,

Все в нем боготворят — вплоть до стремян,

И только им и дышат…

Живописец

Что же дальше?

Поэт

Внезапно своенравная Фортуна

Толкает вниз недавнего любимца,

И тот, кто вслед карабкался за ним

И полз с трудом, почти на четвереньках,

Дает ему скатиться; не поддержит

Его никто.

Живописец

Обычное явленье…

Я мог бы вам назвать картин немало,

Где следствия таких причуд Фортуны

Показаны ясней, чем на словах.

Но мудро вы напомнили Тимону,

Что люди низкие уже не раз

Падение великих наблюдали.

Трубы. Входит Тимон и приветливо здоровается со всеми посетителями. К нему подходит гонец от Вентидия и разговаривает с ним; Луцилий и другие слуги следуют за Тимоном.

Тимон

Так он сейчас в тюрьме?

Гонец

Да, господин.

Лишь пять талантов должен он, но нечем

Ему платить, а кредиторы — звери.

Он вас нижайше просит написать

Тому, кто засадил его, иначе

Ему конец.

Тимон

Вентидий благородный!

Исполню все; я не из тех, кто друга

В беде способен бросить. Он мне близок

И помощи достоин. Если помощь

Ему нужна, я вызволю его,

Долг уплачу и от тюрьмы избавлю.

Гонец

Навеки будет он обязан вам.

Тимон

Привет ему! Отправлю деньги тотчас.

Пусть он придет ко мне, на волю выйдя;

Однажды выручить страдальца — мало,

Важнее помогать ему и впредь.

Прощай.

Гонец

Всех благ желаю, ваша милость.

Входит старый афинянин.

Старый афинянин

Тимон, к тебе я.

Тимон

Да, почтенный старец…

Старый афинянин

Есть у тебя слуга Луцилий?

Тимон

Есть.

И что же?

Старый афинянин

Благороднейший Тимон,

Пусть он придет сюда.

Тимон

Он здесь. — Луцилий!

Луцилий подходит.

Луцилий

Я здесь. Что вашей милости угодно?

Старый афинянин

Вот этот человек, Тимон, слуга твой,

Повадился ходить к нам по ночам.

Я весь свой век сколачивал богатство,

И состояние мое достойно

Наследника получше, не из тех,

Кто бегает с подносом.

Тимон

Так. Что дальше?

Старый афинянин

Есть у меня единственная дочь,

Которой я по смерти все оставлю;

Она красива, и пора ей замуж.

Я денег не жалел и воспитанье

Прекрасное ей дал. А твой слуга

Ей кружит голову. Так запрети

Ему ходить ко мне. Я говорил с ним,

Но все напрасно.

Тимон

Человек он честный.

Старый афинянин

Так пусть о ней забудет он. Ведь честность

Должна сама себе служить наградой

Зачем же брать в придачу дочь мою?

Тимон

А любит дочь его?

Старый афинянин

А почему бы

Ей не любить? Она ведь молода.

Мы знаем по страстям минувшим нашим

Беспечность юности.

Тимон

(Луцилию)

Ее ты любишь?

Луцилий

Да, господин мой; и она меня.

Старый афинянин

Коль вступят в брак без моего согласья,

Клянусь богами, откажу наследство

Я нищему любому, но уж ей

Гроша не дам.

Тимон

А выйди дочь твоя

За равного, за ней ты сколько дал бы?

Старый афинянин

Дам три таланта, а когда умру,

К ней перейдет все то, чем я владею.

Тимон

Луцилий служит мне уже давно;

Я счастие его могу составить

Ценой усилья малого и этим

Исполню лишь свой долг как человек.

Дочь выдай за Луцилия, а я

Ему дам столько, сколько дашь ей ты,

И сразу станут равными они.

Старый афинянин

Клянись мне в этом честью, благодетель,

И пусть берет он в жены дочь мою.

Тимон

(протягивая ему руку)

Моя рука и честь тебе порукой.

Луцилий

Благодарю от сердца вашу милость!

Отныне, что бы я ни приобрел,

Все вам принадлежит.

Старый афинянин и Луцилий уходят.

Поэт

Прошу, примите

Мой скромный труд и пожеланье счастья.

Тимон

Благодарю. Поговорим мы после;

Не уходите… — Что у вас, мой друг?

Живописец

Картина. Умоляю вашу милость

Принять ее.

Тимон

Картина? Очень рад.

Портреты — то же, что живые люди.

С тех пор как человеческой душою

Бесчестье движет, только внешний облик

Является отличьем человека;

Таким его мы видим на картинах.

Ценю ваш труд и докажу на деле,

Что восхищен им. Заходить прошу

Без приглашений.

Живописец

Да хранят вас боги!

Тимон

Итак, до встречи. — Господа, сегодня

Обедаем все вместе.

(Ювелиру.)

Ваш брильянт

Все знатоки мытарили.

Ювелир

Ужели

Охаяли?

Тимон

Нет, захвалили! Если б

Цена определялась восхищеньем,

Я разорился бы, купив его.

Ювелир

Он не дороже оценен, чем стоит,

Но часто цену придает вещам

Их обладатель. Если ваша милость

Брильянт наденет, то и ценность камня

Повысится.

Тимон

Удачная насмешка!

Купец

Нет, господин, он то же говорит,

Что все кругом.

Тимон

Смотрите, кто идет!

Хотите, чтобы обругали вас?

Входит Апемант.

Ювелир

Достанется и вам.

Купец

Он беспощаден.

Тимон

Привет тебе, любезный Апемант.

Апемант

Привет попридержи, покуда я

Любезным стану, а случится это,

Когда ты станешь псом своим, а эти

Мерзавцы — честными.

Тимон

Но почему

Они мерзавцы? Ты же их не знаешь.

Апемант

Разве они не афиняне?

Тимон

Афиняне.

Апемант

Тогда я не раскаиваюсь в том, что сказал.

Ювелир

Ты меня знаешь, Апемант?

Апемант

Тебе известно, что знаю; я же сказал, кто ты такой.

Тимон

А ведь ты гордец, Апемант.

Апемант

И больше всего горжусь тем, что не похож на Тимона.

Тимон

Куда ты идешь?

Апемант

Хочу вышибить мозги одному достойному афинянину.

Тимон

По закону ты за такое дело можешь поплатиться жизнью.

Апемант

Ты прав, если по закону смерть положена за то, что невозможно сделать.

Тимон

Как тебе нравится эта картина, Апемант?

Апемант

Нравится, потому что она безвредна.

Тимон

Ну разве не искусен человек, написавший ее?

Апемант

Тот, кто сделал самого живописца, еще искуснее, хоть это и была грязная работа.

Живописец

Ты пес!

Апемант

Твоя мать одной породы со мной; кто же она, если я пес?

Тимон

Будешь обедать со мной, Апемант?

Апемант

Нет, я не ем вельмож.

Тимон

И не надо, не то ты разозлишь наших дам.

Апемант

Вот они-то и едят вельмож: оттого у них и животы пухнут.

Тимон

Какое непристойное замечание!

Апемант

Оно твое; возьми его в награду за труды.

Тимон

Как тебе нравится этот брильянт, Апемант?

Апемант

Меньше, чем мне нравится честность, а она не стоит человеку ни гроша.

Тимон

Как ты думаешь, сколько он стоит?

Апемант

Не стоит того, чтобы я о нем думал. — Ну, что скажешь, поэт?

Поэт

А ты что скажешь, философ?

Апемант

Все врешь?

Поэт

Разве ты не философ?

Апемант

Философ.

Поэт

Значит, я говорю правду.

Апемант

Разве ты не поэт?

Поэт

Поэт.

Апемант

Значит, ты врешь. Загляни в свое последнее произведение, где ты изобразил Тимона достойным человеком.

Поэт

Это не ложь; он действительно достойный человек.

Апемант

Да, он достоин тебя и того, чтобы платить за твой труд. Тот, кто любит лесть, достоин льстеца. О небо, вот был бы я вельможей…

Тимон

Что бы ты тогда сделал, Апемант?

Апемант

То же, что делает Апемант сейчас; ненавидел бы вельможу всем сердцем.

Тимон

Как? Ненавидел бы самого себя?

Апемант

Да.

Тимон

За что же?

Апемант

За то, что, сделавшись вельможей, я утратил бы свою злость. (Купцу.) Послушай, не купец ли ты?

Купец

Да, Апемант.

Апемант

Пусть же тебя погубит торговля, если этого не сделают боги.

Купец

Если меня погубит торговля, значит, так пожелали боги.

Апемант

Торговля — твой бог, и бог твой погубит тебя!

Трубы. Входит слуга.

Тимон

Кто там трубит?

Слуга

Алкивиад к вам прибыл;

И с ним приятелей десятка два.

Тимон

Принять их всех и проводить сюда.

Несколько слуг выходят.

(Живописцу.)

Обедайте со мной; не уходите,

Пока я вас не отблагодарил;

А пообедав, посмотрю картину.

(Гостям.)

Друзья, я рад вам.

Входит Алкивиад с приятелями.

Милости прошу!

Апемант

Так-так… Скорей иссохли б, искривились

Их ноги стройные. Ведь нет любви

Меж этими сладчайшими плутами

Ни капли — но уж так они любезны!

Род человечий выродился, видно,

В породу обезьян.

Алкивиад

Как тосковал я

По вас, Тимон, как жадно насыщаюсь

Я вашим видом!

Тимон

Милости прошу!

Пока мы вместе, время проведем

В различных развлечениях. Идемте!

Все, кроме Апеманта, уходят.

Входят двое вельмож.

Первый вельможа

Какое сейчас время дня, Апемант?

Апемант

Время быть честным.

Первый вельможа

Это время бывает всегда.

Апемант

Тем хуже для тебя, что ты его пропустил.

Второй вельможа

Идешь ты на пир к Тимону?

Апемант

Иду; взгляну, как яства питают мошенников, а вина горячат глупцов.

Второй вельможа

Ну, будь здоров, будь здоров!

Апемант

Ты дурак, что дважды пожелал мне быть здоровым.

Второй вельможа

Почему, Апемант?

Апемант

Приберег бы одно пожелание для себя; я тебе здоровья не пожелаю.

Первый вельможа

Пусть бы ты сдох!

Апемант

Нет уж, твоих желаний я выполнять не стану. Обратись с этой просьбой к своему другу.

Второй вельможа

Прочь, злобный пес! Иль вышвырну…

Апемант

А пес

Даст тягу от копыт ослиных ваших.

Первый вельможа

Вот человеконенавистник! — Ну,

Пойдем вкусить от щедрости Тимона?

Он превзошел само гостеприимство.

Второй вельможа

Да, щедр безмерно он. Бог злата Плутос

В рабы годится нашему Тимону.

Ведь нет такой услуги, за какую

Тимон бы семикратно не воздал,

И нет подарка, за который он

Не наградил бы во сто крат щедрее.

Первый вельможа

Другой души, такой же благородной,

Я не встречал.

Второй вельможа

Будь он благословен!

Войдем?

Первый вельможа

Войдем. Я следую за вами.

Уходят.

СЦЕНА 2

Там же. Парадный зал в доме Тимона. Накрыт большой стол; около него хлопочут Флавий и другие слуги. Входят Тимон, Алкивиад, вельможи, сенаторы, Вентидий и слуги. Позади всех, с недовольным видом, идет Апемант.

Вентидий

Мой друг Тимон! Богам угодно было,

Припомнив возраст моего отца,

Призвать его к себе, и он скончался,

Оставив мне богатое наследство.

Великодушны были вы ко мне,

И ныне я с признательностью вечной

Вам возвращаю долг, удвоив сумму:

Ведь только вам обязан я свободой.

Тимон

Нет, ни за что, Вентидий благородный!

Мою любовь к тебе ты плохо ценишь!

Я эти деньги дал тебе в подарок;

А тот, кто все обратит получает

Себя назвать уже не вправе давшим.

И если у правителей иных

Так повелось, нам подражать нельзя им!

Власть — оправдание любой ошибки.

Вентидий

О благородный дух!

Тимон

Друзья мои,

Придуманы законы этикета,

Чтоб фальшь и безразличье лоском скрыть.

Притворное радушье, не успев

Еще явить себя, уже жалеет,

Что проявиться следует ему.

Но там, где дружба искренна, излишни

Любые церемонии. Садитесь!

Милее вы богатству моему,

Чем мне мое богатство.

Все садятся.

Первый вельможа

Мы сознались…

Апемант

Ого-го-го! Сознались! Почему же

Вас не повесили?

Тимон

А, Апемант!

Добро пожаловать!

Апемант

Ну, от меня

Добра не жди. Явился я затем,

Чтоб выгнал ты меня.

Тимон

Фи! Грубиян!

Ты лишь по виду человек! Ты, право,

Достоин осужденья. — Господа,

Известно: Ira furorbrevis est;[1]

А так как Апемант наш вечно злится,

Накройте стол для ворчуна отдельно;

Он общества не любит и совсем

Не создан для него.

Апемант

Я здесь останусь

Тебе назло. Но всех предупреждаю:

Сюда явился я для наблюдений.

Тимон

Мне это безразлично; ты афинянин, и потому — милости просим. Я бы не хотел силой затыкать тебе рот; но пусть хоть мой обед заставит тебя помолчать.

Апемант

Плюю на твой обед; я подавлюсь им,

Раз не намерен льстить тебе. О боги!

Какая тьма людей Тимона жрет,

А он не видит их! Орава эта

Не яства поглощает — кровь Тимона,

И он их сам, безумец, поощряет.

Дивлюсь, как можно доверять друг другу!

Гостям к столу ножи дают напрасно,

Неэкономно это и опасно

Тому примеров множество. Вот тот,

Что рядышком с хозяином уселся,

С ним делит хлеб, пьет из его бокала

Но он же первый рад его зарезать,

Известно это всем. Будь знатным я,

Не пил бы я в гостях: вдруг кто-нибудь

Меня пырнуть захочет в глотку. Нет уж,

Коль на пирах хотят сидеть без дрожи,

Пусть, не снимая панцирь, пьют вельможи.

Тимон

Друзья мои, за вас! Пусть вкруговую

Обходит чаша!

Второй вельможа

К нам ее направьте,

Сюда, любезнейший Тимон!

Апемант

К нему!

Вот плут! Он знает, что куда направить.

Боюсь, что от заздравных этих тостов

Тебе не поздоровится, Тимон.

А у меня напиток слишком слаб,

Чтобы толкать на зло, — водою честной

Еще никто не брошен в грязь. И пища

Моя сродни питью. Я возношу

Моленье к небесам, хоть на пирах

Мы забываем часто о богах.

(Молится.)

Я денег, боги, не люблю

И об одном лишь вас молю

Чтобы не стал глупцом я низким,

Что верит клятвам иль распискам,

Иль девкам уличным, гулящим,

Иль псу, что притворился спящим,

Или тюремщика словам,

Иль нужным в час беды друзьям.

Аминь! Богатый пусть грешит,

А я и кашей буду сыт.

Желаю тебе доброго здоровья, добрейший Апемант. (Ест и пьет.)

Тимон

Сердце твое, Алкивиад, сейчас, наверно, на поле сражения?

Алкивиад

Сердце мое всегда готово служить тебе, Тимон.

Тимон

Ты бы, конечно, предпочел находиться на завтраке у врагов, чем на обеде у друзей?

Алкивиад

Нет яств, которые могли бы сравниться с истекающим кровью врагом! Такого угощения я готов пожелать своему лучшему другу.

Апемант

В таком случае хотел бы я, чтобы все эти льстецы были твоими врагами. Ты бы убил их и пригласил меня откушать.

Первый вельможа

Ах, Тимон, как бы мы были счастливы, если бы ты хоть разок испытал наши сердца и мы могли хоть в небольшой мере доказать тебе свою душевную преданность. Это наша заветная мечта.

Тимон

Добрые друзья мои, нет сомнения, что самими богами вам предназначено когда-нибудь меня поддержать. Ведь иначе вы не звались бы моими друзьями! Разве из многих тысяч людей вы носили бы это прекрасное имя друзей, если бы не были частью моего сердца? Я уверен в вас! Не раз я сам себе говорил о вас больше, чем вам позволила бы сказать ваша скромность. О боги! — размышлял я. — Зачем существовали бы друзья, если бы мы не нуждались в них? Они были бы самыми бесполезными людьми, если бы нам никогда не случалось обращаться к ним за помощью. Они были бы похожи на те чудесные музыкальные инструменты, которые висят в футлярах на стене и хранят свои звуки для себя. Ах, как часто желал я потерять богатство, чтобы еще больше сблизиться с вами! Мы рождены для того, чтобы творить добро. Что же в таком случае можем мы назвать своей собственностью, как не богатство друзей? О, какое дивное утешение — знать, что множество людей может, подобно братьям, располагать имуществом друг друга! Эта мысль рождает радость и тут же заставляет ее уступить место слезам умиления! Я чувствую, что глаза мои не могут сдержать накипевших слез. Простите, друзья, мою слабость… Я пью за ваше здоровье!

Апемант

Ты плачешь, чтобы их заставить пить.

Второй гость

Да, радость родилась в глазах у нас

И, как ребенок, залилась слезами.

Апемант

Ха-ха! Ребенок-то побочный, видно.

Третий гость

Тимон, поверьте, сильно я растроган.

Апемант

Еще бы!

Трубы.

Тимон

Звуки труб? Что там такое?

Входит слуга.

Слуга

Осмелюсь доложить, господин, несколько женщин просят разрешения войти к вам.

Тимон

Женщин? Что же им нужно?

Слуга

С ними явился гонец, господин; ему поручено сообщить вам об их желаниях.

Тимон

Прошу тебя, впусти их всех сюда.

Входит Купидон.

Купидон

Привет тебе, достойнейший, и всем

Вкушающим от милостей твоих.

Пять чувств тебя приветствовать явились,

Признав своим властителем Тимона:

Слух, обонянье, осязанье, вкус

Ублаготворены на этом пире,

Теперь они пришли сюда со мной.

Чтоб видом их взор насладился твой.

Тимон

Я очень рад. Мы их радушно примем.

Пусть музыка играет.

Первый гость

Ах, Тимон,

Подумайте, как сильно все вас любят!

Музыка.

Купидон уходит и возвращается с дамами, которые замаскированы и одеты как амазонки. В руках у них лютни; они играют и танцуют.

Апемант

Видали! Ну и суета! Как скачут

Рехнувшиеся бабы! Эта жизнь

Трескучая и пышная — безумье

В сравнении с моей трапезой скромной

Из масла и кореньев. Мы способны

На дурь любую, только бы развлечься.

Мы льстим тому, за счет кого пируем,

А постарев, завистливо и злобно

Его же осуждаем за попойки.

Найдется ль человек неразвращенный

Или других людей не развративший?

Кто не унес в могилу тяжких ран,

Друзьями нанесенных? Я боюсь,

Что и меня вот эти попрыгуньи,

Того гляди, затопчут. Так ведется:

Едва лишь солнце для тебя садится,

Все двери пред тобой спешат закрыться.

Гости встают из-за стола и окружают Тимона, льстя ему. Чтобы засвидетельствовать ему свою любовь, каждый из чих выбирает амазонку, после чего пары танцуют некоторое время под звуки гобоев.

Тимон

Красавицы, вы принесли нам радость,

Вы скрасили наш пир, который раньше

И вполовину не был так хорош,

Его достойным блеском озарив.

Мой план осуществлен был превосходно,

И я за это благодарен вам.

Первая дама

Вы слишком нас балуете, Тимон.

Апемант

Это странно потому, что каждая из вас — грязь, с которой и побаловаться-то противно.

Тимон

(дамам)

Пройдите же, вас угощенье ждет.

Прошу вас, чувствуйте себя как дома.

Все дамы

От всей души благодарим вас.

Купидон и дамы уходят.

Тимон

Флавий!

Флaвий

Я здесь.

Тимон

Мою шкатулку!

Флавий

Хорошо!

(В сторону.)

Опять начнет брильянты раздавать.

И не велит перечить, а не то

Ему бы все сказал я… Нет, скажу!

Растратит все, так пожалеет слезно,

Что я молчал. Но будет слишком поздно.

У щедрости, увы, нет сзади глаз;

Вот потому она и губит нас.

(Уходит.)

Первый гость

Где наши слуги?

Слуга

Здесь. Что вам угодно?

Второй гость

Ведите лошадей.

Возвращается Флавий со шкатулкой.

Тимон

Друзья мои,

Еще два слова…

(Одному из гостей.)

Вот взгляните, друг;

Молю вас оказать мне честь — примте

Алмаз мой в дар. Прошу его носить,

Любезный друг.

Первый гость

Но я и без того

Обязан многим вам.

Все

И все мы также.

Входит слуга.

Слуга

Сенаторы явились, господин;

Они сошли с коней, идут сюда!

Тимон

Душевно рад; проси их!

Флавий

Ваша милость,

Послушайте меня. Поверьте, это

Касается вас очень близко…

Тимон

Близко?

Потом расскажешь мне. Прошу тебя,

Распорядись принять гостей получше.

Флавий

(в сторону)

Не знаю, как смогу я это сделать.

Входит второй слуга.

Второй слуга

Позвольте, ваша милость, доложить;

Вам Луций, в знак любви своей, прислал

Четверку белоснежных лошадей

С серебряною сбруей.

Тимон

Принимаю

Охотно их. Смотрите, чтоб даритель

Достойно был вознагражден.

Входит третий слуга.

Что скажешь?

Третий слуга

Мой господин, благородный Лукулл приглашает вас завтра на охоту и посылает вам две своры гончих.

Тимон

Поеду с радостью. Примите гончих

И отдарите, не скупясь, Лукулла.

Флавий

(в сторону)

Чем это кончится? Велит гостей

Он принимать, одаривать их щедро,

А сундуки пусты. Он и не хочет

Знать, сколько в кошельке его осталось,

И мне открыть ему не позволяет,

Что сердце у него, как жалкий нищий,

Свои желанья выполнить не в силах.

Его посулы — выше средств его

И могут исполняться только в долг,

Он, что ни слово, то все больше должен.

Так много доброты в нем, что теперь

Он за нее проценты платит. Земли

Все у него заложены. Ах, лучше б

Меня он с миром отпустил сейчас,

А то ведь выгонит. Беда тому,

Кто пригревать друзей своих готов,

Которые опаснее врагов.

Скорблю я всей душою за Тимона.

(Уходит.)

Тимон

Пристрастны вы к себе, так умаляя

Достоинства свои. Прощу, примите

Безделку эту в знак моей любви.

Второй гость

С безмерной благодарностью беру!

Третий гость

Он воплощенье щедрости самой.

Тимон

(третьему гостю)

Я вспомнил: вы недавно любовались

Моей гнедою лошадью. Она

Вам нравится — прошу, владейте ею.

Третий гость

Ах, что вы! Я об этом и не думал!

Тимон

Я знаю, человек сердечно хвалит

Лишь то, чем восхищен, поверьте мне.

Любовь своих друзей я измеряю

Моею собственной любовью к ним.

Случится, что и я когда-нибудь

К вам обращусь.

Все гости

Мы будем очень рады!

Тимон

Так счастлив я вас видеть у себя,

Что все мои дары в сравненье с этим

Пустяк ничтожный. Думается мне,

Я целые бы королевства мог

Без устали всем близким раздавать.

Алкивиад, ты воин — значит, беден;

Дарить тебе — благое дело: ты

Живешь средь мертвецов; твои угодья

Поля сражений.

Алкивиад

Да, Тимон, и это

Бесплодные поля.

Первый гость

Мы безгранично

Обязаны вам…

Тимон

О, я вам не меньше.

Второй гость

Так бесконечно преданы…

Тимон

Взаимно…

Свечей, свечей побольше!

Первый гость

Да пребудут

Богатство, слава, счастье с вами вечно!

Тимон

Живу для вас…

Все, кроме Апеманта и Тимона, уходят.

Апемант

Вот толкотня! Ишь сколько

Склоненных спин и согнутых колен!

Не много ль всем им дарят здесь в обмен?

Полна отбросов дружба; слово дам

Прямые ноги не нужны льстецам!

А простаки отдать свое богатство

Готовы за поклон.

Тимон

Ах, Апемант,

Когда бы не был ты столь ядовит,

К тебе я, верно, лучше б относился.

Апемант

Нет, мне ничего не надо. Если еще я дам подкупить себя, то совсем некому будет бранить тебя и ты станешь грешить еще сильнее. Ты так много раздаешь, Тимон, что, боюсь, скоро отдать сам себя под закладную. К чему эти пиры, шум, пустое тщеславие?

Тимон

Ну, если ты снова начинаешь сыпать бранью, я тебя не желаю слушать. Прощай и возвращайся с другими песнями.

Апемант

Так! Ты не хочешь слушать? И не надо.

Запру я вход тебе на небеса.

Зачем не могут люди правды снесть

И слушают охотно только лесть?

Уходят.

АКТ II

СЦЕНА 1

Там же. Комната в доме одного из сенаторов. Входит сенатор с бумагами в руке.

Сенатор

Пять тысяч у Варрона; Исидору

Он должен десять; а с моими вместе

Составит это тысяч двадцать пять,

И нет конца его безумным тратам.

Он разорится быстро. Коль нуждаюсь

В деньгах я, стоит мне украсть собаку

У нищего и подарить Тимону,

Как пес начнет чеканить деньги мне!

Продать ли лошадь надо, чтоб купить

Других, получше, — дай ее Тимону,

Дай, ничего не попросив взамен,

И сразу же получишь превосходных!

Привратника не держит он; напротив,

Стоит в его воротах зазывала,

С улыбкой приглашая в дом прохожих.

Нет, так нельзя. Он, рассуждая здраво,

Не может долго протянуть. — Эй, Кафис,

Ты где?

Входит Кафис.

Кафис

Я здесь. Что приказать угодно?

Сенатор

Надень скорее плащ, беги к Тимону;

Потребуй, чтобы он вернул мне долг.

Не слушай отговорок никаких,

Стой твердо на своем, а если будет

Вертеть в руках он шапку и промолвит:

«Хозяину поклон мой передай»,

Скажи ему, что в крайней я нужде

И мне не обойтись без этих денег,

Что срок расписок всех давно прошел,

Что, веря на слово ему, я сам

Кредит свой подорвал и что, мол, я

Люблю его весьма и почитаю,

Но шею не могу себе свернуть

Из-за его мизинца. Лишь уплата,

А не пустые обещанья может

Меня спасти. Иди к нему немедля

С решительным и самым строгим видом.

Боюсь, Тимон, сверкающий, как феникс,

Ощипанным дроздом казаться будет,

Когда повыдергают у него

Все перья. — Ну, ступай.

Кафис

Бегу.

Сенатор

Бежишь?

Расписки захвати! И в счет поставь

Просроченные дни…

Кафис

Бегу.

Сенатор

Ступай.

Уходят.

СЦЕНА 2

Зал в доме Тимона.

Входит Флавий с пачкой счетов в руках.

Флавий

Ни удержу, ни меры! Сумасшедший!

Швыряет деньги он и не желает

Ни подсчитать расходы, ни покончить

С потоком трат! Он не желает видеть,

Как уплывает от него богатство.

Чем кончится все это? Человека

Нет в мире безрассуднее его,

Но и добрее нету никого.

Как быть? Тимон меня не станет слушать,

Покамест не поймет, что он в беде.

Нет, все ему скажу я напрямик,

Пускай с охоты только воротится.

Увы! Увы! Увы!

Входят Кафис, слуги Исидора и Варрона.

Кафис

Варрон, здорово!

Ты что, за деньгами?

Слуга Варрона

И ты за тем же?

Кафис

И я. — Ты тоже, Исидор?

Слуга Исидора

Ага!

Кафис

Эх, если бы нам заплатили!

Слуга Варрона

Вряд ли.

Кафис

А вот и сам хозяин.

Входят Тимон, Алкивиад, вельможи и другие.

Тимон

Мы, пообедав, снова на охоту,

Алкивиад любезный.

Кафис подходит к нему.

Ты ко мне?

Кафис

Вот перечень долгов всех ваших, сударь.

Тимон

Долгов? Да ты откуда?

Кафис

Из Афин.

Тимон

Мой управитель все тебе уплатит;

Ступай к нему.

Кафис

Но он уж целый месяц

Мне только обещает. Мой хозяин

До крайности нуждается в деньгах

И принужден покорнейше просить,

На ваше благородство уповая,

Долг возвратить ему.

Тимон

Мой честный друг,

Пожалуйста, зайди пораньше завтра.

Кафис

Но, господин…

Тимон

Держи себя пристойно.

Слуга Варрона

Я от Варрона…

Слуга Исидора

Я от Исидора;

Он просит срочно уплатить ему…

Кафис

Кабы вы знали, сударь, до чего

Хозяин мой нуждается!..

Слуга Варрона

Ведь вы

Уж шесть недель просрочили с уплатой,

А время…

Слуга Исидора

Господин, ваш управитель

Гонял меня так много раз, что нынче

Умышленно я послан прямо к вам.

Тимон

Постойте, дайте мне вздохнуть…

(Гостям.)

Пройдите,

Друзья мои: я следую за вами.

(Флавию.)

Поди-ка ты сюда. Что происходит?

Зачем меня вдруг стали осаждать

И требовать назойливо уплаты

Давно уже просроченных долгов,

Позоря честь мою?

Флавий

(слугам)

Ну, молодцы,

Сейчас не время толковать об этом;

Вы погодите до конца обеда,

А я пока успею господину

Причину неуплаты объяснить.

Тимон

Так и поступим. — Ты вели получше

Их угостить.

Тимон уходит.

Флавий

Пожалуйте за мной.

Входят Апемант и шут.

Кафис

(слугам)

Погодите-ка, погодите! Вот идет шут с Апемантом, давайте позабавимся.

Слуга Варрона

Ну его в черту, он облает нас.

Слуга Исидора

Чума разрази его, собаку!

Слуга Варрона

(шуту)

Как живешь, дурак?

Апемант

Это ты свою тень спрашиваешь?

Слуга Варрона

Во всяком случае, не тебя.

Апемант

Конечно, нет. Ты спрашиваешь сам себя. (Шуту.) Пошли отсюда!

Слуга Исидора

(слуге Варрона)

Вот на тебе дурак уже и повис.

Апемант

Нет, ты еще стоишь на месте, а не висишь на нем.

Кафис

Кто же здесь дурак?

Апемант

Тот, кто задал вопрос последним. Ах вы, несчастные бездельники и слуги ростовщиков! Сводники золота с нуждою!

Все слуги

Кто мы такие, Апемант?

Апемант

Ослы!

Слуги

Почему?

Апемант

Потому, что сами не знаете, кто вы, а спрашиваете меня. Поговори с ними, шут.

Шут

Как поживаете, господа?

Слуги

Благодарим; отлично, любезный шут. Что поделывает твоя госпожа?

Шут

Кипятит воду, чтобы шпарить таких цыплят, как вы. Хотелось бы мне видеть вас в «Коринфе»!

Апемант

Отлично! Благодарю!

Входит паж.

Шут

Смотри-ка, вон идет паж моей госпожи.

Паж

(шуту)

Что скажешь, военачальник? Что ты делаешь в этой умной компании? — Как поживаешь, Апемант?

Апемант

Хотел бы я иметь во рту прут, чтобы ответить тебе назидательно.

Паж

Прошу тебя, Апемант, прочти мне адреса на этих письмах; не разберу, какое из них к кому.

Апемант

А ты не умеешь читать?

Паж

Нет.

Апемант

Значит, невелика ученость умрет в тот день, когда тебя повесят. Вот это письмо Тимону, а это Алкивиаду. Ступай к ним скорей! Родился ты ублюдком, а умрешь сводником.

Паж

А ты родился псом, как пес с голоду и подохнешь! Не отвечай мне, я уже ушел. (Уходит.)

Апемант

Так же поспешно убегаешь ты и от милости богов. — Шут, я не пойду вместе с тобой к Тихону.

Шут

Ты меня оставишь здесь?

Апемант

Если Тимон дома. (Слугам). А вы трое служите трем ростовщикам?

Слуги

Да, только лучше бы они нам служили.

Апемант

И я бы этого хотел… пусть бы они услужили вам так, как палач вору.

Шут

Вы слуги трех ростовщиков?

Слуги

Да, шут.

Шут

Я думаю, нет ни одного ростовщика, который бы не держал на службе шута. Моя хозяйка той же породы, и вот — я ее шут. Когда люди занимают у ваших хозяев, они приходят печальными, а уходят веселыми. А в дом моей госпожи они входят весело и уходят печально. Знаете причину?

Слуга Варрона

Я бы, пожалуй, мог назвать ее.

Апемант

Так назови, чтобы мы могли счесть тебя прелюбодеем и негодяем, что, впрочем, не уменьшит уважения к тебе.

Слуга Варрона

Скажи, шут, а что это такое — прелюбодей?

Шут

Шут в хорошем платье, чем-то смахивающий на тебя. Это призрак. Иногда он принимает облик вельможи, иногда адвоката, иногда мудреца, у которого помимо философского камушка имеется еще парочка собственных. Частенько является он в облике рыцаря;, в общем, бродит этот дух по белу свету во всех видах, которые свойственны человеку, начиная с тринадцати лет до восьмидесяти.

Слуга Варрона

А ты не совсем дурак.

Шут

Так же как и ты не совсем мудрец. Тебе не хватает ровно столько ума, сколько у меня есть глупости.

Апемант

Такой ответ достоин самого Апеманта.

Все

Посторонитесь, посторонитесь, Тимон идет!

Входят Тимон и Флавий.

Апемант

Пойдем со мной, шут, пойдем.

Шут

Я не всегда следую за любовником, наследником и женщиной, но иногда иду за философом. (Уходит вместе с Апемантом.)

Флавий

(слугам)

Уйдите-ка; мы после потолкуем.

Слуги уходят.

Тимон

Я изумлен. Но почему всей правды

Ты не сказал мне раньше? Я ведь мог

Расходы сократить и жить по средствам.

Флавий

Вы не хотели выслушать меня;

Не раз уж я пытался…

Тимон

Вздор! Ты, верно,

Не вовремя пытался иль тогда,

Когда я был не в духе, а теперь

Ты этим хочешь оправдать себя.

Флавий

Мой добрый господин, ведь я, бывало,

К вам приношу счета, кладу на стол,

А вы их прочь кидаете, твердя,

Что в честности уверены моей.

Когда взамен пустячного подарка

Дарили что-то вы в сто крат ценнее,

Я только головой качал и плакал.

Да, я свой долг порою нарушал,

Вас умоляя не сорить деньгами;

Сносил от вас тяжелые упреки,

Когда хотел вам описать правдиво

Отлив доходов и прилив долгов.

Любимый господин мой, хоть и поздно,

Но нужно вам узнать, что все добро,

Которым вы владеете сейчас,

Долгов и половины не покроет.

Тимон

Ну так вели продать мои поместья.

Флавий

Они уж все заложены давно,

И часть из них пропала. Что осталось,

Того едва лишь хватит рот заткнуть

Тем, кто сейчас расписки предъявил…

За ними вслед предъявят и другие.

Что будем делать? Как мы будем жить?

И как же мы расплатимся с долгами?

Тимон

Ведь до Лакедемона простирались

Мои владенья.

Флавий

Господин мой славный,

Весь мир — лишь звук один! Когда бы вы

Могли его отдать в одном дыханье,

Вы скоро с ним расстались бы.

Тимон

Ты прав.

Флавий

Коль в честности моей вы усомнились

Или в умении вести дела,

Посредников строжайших созовите,

Чтобы меня проверить. Бог свидетель

Когда весь дом ваш наводняли толпы

Бездельников и плакали подвалы

От пролитого пьяными вина,

Когда во всех покоях свет горел

И дом наш оглашался диким пеньем,

Я удалялся в брошенный курятник

И слезы лил.

Тимон

Прошу тебя, довольно.

Флавий

О боги, говорил я, как он щедр!

Как много истребили здесь добра

Невежды и шуты сегодня ночью!

Так кто ж посмеет не отдать Тимону

Меч, душу, сердце, голову, все силы?

Добрейшему, достойному Тимону,

Столь царственно великому Тимону?

Увы, нет средств, чтоб снова лесть купить,

И дым ее развеялся мгновенно.

Триумфы пира кратки! Только тучка

Холодная найдет — и мухи сдохли.

Тимон

Довольно проповеди мне читать!..

Однако фальши не было во мне.

Я безрассуден был, но бескорыстен…

Но почему ты плачешь? Неужели

Способен думать ты, что у меня

Друзей не хватит? Успокой же сердце.

Ведь если только я открою кран

В сосуде дружбы и сердца друзей

Я испытаю, денег попросив,

Поверь, что так же будет мне легко

Использовать людей и их богатство,

Как приказать тебе заговорить.

Флавий

Ах, если бы сбылись надежды ваши!

Тимон

Я даже рад своей нужде — в ней благо!

Друзей я испытаю. Вот увидишь,

Как ты насчет моих богатств ошибся.

Друзья — мое богатство! — Эй, кто там?

Фламиний! Все сюда, ко мне! Сервилий!

Входят Фламиний, Сервилий и другие слуги.

Сервилий

Мой господин…

Тимон

Я разошлю вас поодиночке… — Ты ступай к Луцию; а ты к Лукуллу; я сегодня охотился с ним. — Ты отправляйся к Семпронию. Скажите, что я полагаюсь на них и рад тому, что обстоятельства вынуждают меня обратиться к ним с просьбой о деньгах. Передайте им, что мне нужны пятьдесят талантов.

Фламиний

Исполним все!

Флавий

(в сторону)

Гм… Луций и Лукулл…

Тимон

(другому слуге)

Ступай к сенаторам. Я оказал

Отечеству немалые услуги

И право на вниманье их имею.

Проси их дать мне тысячу талантов.

Флавий

Я с этого осмелился начать,

Как с самого обычного пути,

Просил их денег дать под вашу подпись,

Но все в ответ качали головами,

И я вернулся с тем же, с чем ушел.

Тимон

Возможно ли? Ужели это правда?

Флавий

Они единодушно заявили,

Что в крайности сейчас… нет денег… сами

Не могут сделать то, чего хотят…

Досадно так… вы человек почтенный…

Они желали бы… Они не знают…

Вы тоже ошибались… Да, бывает,

И благородный человек свихнется…

Желают всяческих удач… Им жаль…

Затем сослались на дела важнее

И ими занялись. Косые взгляды,

Отрывистая речь, кивки немые

Так заморозили меня, что я

Лишился речи.

Тимон

Пусть их судят боги!

Ты, Флавий, не горюй. У этих старцев

Наследственный порок — неблагодарность!

Створожилась и охладела кровь их,

Едва-едва струящаяся в жилах.

Живительным теплом они бедны,

А потому и злы. Чем человек

К могиле ближе, тем грубее он,

Забывчивей…

(Одному из слуг.)

К Вентидию ступай!

(Флавию.)

Прошу тебя, не огорчайся, Флавий!

Ты предан мне и честен и, поверь,

Ни в чем не виноват. На днях Вентидий

Похоронил отца и получил

Наследство. Но когда в беду попал он,

Сидел в тюрьме и брошен был друзьями,

Его спасли лишь пять моих талантов.

Поклон мой передашь ему и скажешь,

Что только крайняя необходимость

Принудила меня ему напомнить

О тех деньгах. Как только их получишь,

Раздай всем тем, кто требует уплаты…

Молчи и даже в мыслях не таи,

Что мне позволят пасть друзья мои.

Флавий

Что ж, вам виднее. Но кто щедр, тому

Все кажутся подобными ему!

Уходят.

АКТ III

СЦЕНА 1

Зал в доме Лукулла.

Фламиний ждет. К нему выходит слуга.

Слуга

Я доложил господину; сейчас он выйдет к тебе.

Фламиний

Спасибо, приятель.

Входит Лукулл.

Слуга

А вот и мой господин.

Лукулл

(в сторону)

Слуга Тимона! Ручаюсь, что он явился с подарком. Очень кстати, мне как раз сегодня снились серебряные таз и кувшин для умывания. — (Громко.) Здравствуй, Фламиний. Со всем уважением приветствую тебя, честный Фламиний! (Слуге.) Принеси вина.

Слуга уходит.

Как поживает благороднейший, достойный, великодушный Тимон Афинский, твой щедрейший господин и повелитель?

Фламиний

Он здоров, сударь.

Лукулл

Я весьма рад тому, что он здоров. А что там у тебя под плащом, милейший Фламиний?

Фламиний

Пустая шкатулка, и только. По поручению моего господина я умоляю вас наполнить ее. Господину моему безотлагательно необходимы пятьдесят талантов, и он послал меня занять эту сумму у вашей милости, нисколько не сомневаясь, что вы сейчас же придете к нему на помощь.

Лукулл

Так-так-так… — «Нисколько, — говоришь, — не сомневаясь?» Увы, он добрейший человек! Благороднейший человек, только уж очень широко живет. Частенько обедал я у него и не раз говорил ему об этом. Я и ужинать ходил к нему нарочно для того, чтобы уговорить его поменьше тратить. Но он не обращал внимания на мои советы, и посещения мои не предостерегли его. У каждого человека есть свои недостатки, а его недостаток — щедрость. Я ему не раз указывал на это, но отучить не смог.

Входит слуга с вином.

Слуга

Пожалуйте, ваша милость, вот вино.

Лукулл

Фламиний, я тебя всегда считал человеком умным. За твое здоровье!

Фламиний

Благодарю вас, ваша милость.

Лукулл

Должен отдать тебе справедливость — ум у тебя гибкий, и ты умеешь приспосабливаться к обстоятельствам. Ты умеешь воспользоваться благоприятным случаем, если такой случай тебе подвернется. А это очень хорошее качество. (Слуге.) Выйди-ка отсюда!

Слуга уходит.

Подойди поближе, честный Фламиний. Твой господин — человек великодушный, но ты, хоть и пришел ко мне, отлично понимаешь — не время сейчас одалживать деньги, особенно из чистой дружбы, без всякого обеспечения. Вот тебе три солидара; будь другом, зажмурь глаза и скажи Тимону, что не застал меня. Прощай.

Фламиний

Возможно ли, чтоб мир так изменился,

А мы остались теми же, кем были?

(Бросает деньги на пол.)

Проклятая и суетная мерзость,

Лети к тому, чьим стала божеством.

Лукулл

Вот как! Ну, теперь я вижу, что ты дурак и вполне под стать твоему господину.

Фламиний

Пускай монеты эти станут частью

Металла, на котором будешь ты

Гореть в аду. Пускай орудьем казни

Расплавленное золото твое

Там станет для тебя. Ты разве друг?

Скорее язва ты на теле друга.

Холодное, видать, у дружбы сердце

И слабое; оно скисает за ночь,

Как молоко. О боги! Я сейчас

Почувствовал, что ощутит Тимон,

Услышав это. — Негодяй бесчестный!

В желудке у него обед Тимона

Еще не переварен. Как же может

Пойти ему на пользу пища, если

Он сам — отрава. Так пускай тебе

Несут обеды эти лишь болезни.

А станешь умирать — все то, что дал

Тебе Тимон, спасти тебя не сможет

И только сдохнуть поскорей поможет!

Уходят.

СЦЕНА 2

Площадь.

Входят Луций и три чужестранца.

Луций

Кто? Тимон? Он мой лучший друг и благороднейший человек.

Первый чужестранец

Нам это известно, хотя мы и незнакомы с ним. Однако могу сообщить вам кое-что, о чем сейчас говорят все. Счастливые дни Тимона кончились, и друзья отшатнулись от него.

Луций

Глупости, никогда не поверю; не может быть, чтобы Тимон нуждался в деньгах.

Второй чужестранец

И все-таки, поверьте, один из его слуг недавно был у Лукулла с просьбой одолжить Тимону некое количество талантов. Скажу вам более: слуга умолял о них, рассказывал о том, как они необходимы, — и все-таки получил отказ.

Луций

Как!

Второй чужестранец

Говорю вам, ему отказали.

Луций

Что за странный случай! Да будут мне свидетелями боги, я стыжусь это слушать! Отказать такому благороднейшему человеку? Невелика честь для Лукулла. Со своей стороны, признаюсь, что, хоть я и получал от Тимона мелкие подарки — деньги, серебряную посуду, драгоценности и прочие безделки, не сравнимые с тем, что он давал Лукуллу, все же, обратись он не к нему, а ко мне, я бы ему никогда не отказал в нескольких талантах.

Входит Сервилий.

Сервилий

Вот счастье, что наконец удалось разыскать Луция, я прямо взмок, бегая за ним… (Луцию.) Почтеннейший господин…

Луций

Рад видеть тебя, Сервилий! А затем — до свиданья! Передай привет моему ближайшему другу, твоему почтенному и добродетельному хозяину.

Сервилий

Осмелюсь доложить, ваша милость, господин мой посылает…

Луций

А! Что же он посылает? Я и так уже обязан ему, он всегда посылает мне что-нибудь! Уж и не знаю, как мне отблагодарить. его! Что же он посылает сейчас?

Сервилий

Теперь он посылает вам только свою просьбу, ваша милость. Он просит вас неотложно одолжить ему несколько талантов.

Луций

Он шутит; быть не может, чтоб нуждался

Тимон в какой-то тысяче талантов!

Сервилий

Сейчас ему гораздо меньше нужно,

И, если бы не крайняя нужда,

Я так настойчиво вас не просил бы.

Луций

Ты всерьез говоришь, Сервилий?

Сервилий

Клянусь душой, это чистая правда.

Луций

Ну не скотина ли я, что истратил все деньги именно в тот момент, когда мог показать свое благородство! И ведь как не повезло! Только вчера заключил я одну сделку, а теперь теряю из-за нее свою честь! Сервилий, клянусь богами, у меня нет возможности выполнить просьбу Тимона. Ах, скотина я этакая! Веришь ли, я сам собирался обратиться к Тимону. Вот эти господа могут подтвердить мои слова. Но теперь, конечно, я за все сокровища Афин не стану просить у него взаймы. Передай от меня нижайший поклон твоему доброму господину. Надеюсь, он не станет плохо думать обо мне потому только, что я не в силах был исполнить его просьбу. Да, вот что еще передай ему… скажи, я в величайшем отчаянии, что не могу услужить такому благородному человеку. Любезный Сервилий, будь другом, передай ему все именно так, как я сказал.

Сервилий

Хорошо, я передам.

Луций

Не беспокойся, Сервилий, за мной услуга не пропадет.

Сервилий уходит.

Первый чужестранец

Да, пошатнулся, видимо, Тимон.

Упав однажды, вряд ли встанет он.

Луций уходит.

Первый чужестранец

Ну, видишь ты, Гостилий?

Второй чужестранец

Как не видеть!

Первый чужестранец

Вот что такое свет! И каждый льстец

Ведет, заметь, игру одну и ту же.

Вторым отцом был Луцию Тимон,

Его кредит поддерживал деньгами

И помогал поместье содержать.

Да что там — жалованье слугам даже

Шло из его кармана! Всякий раз

Как Луций пьет, он серебра Тимона

Касается губами. А теперь!

Каким себя чудовищем являет

Неблагодарный человек! Ведь Луций

Отказывает в том сейчас Тимону,

В чем добрая душа не отказала б

И нищему.

Третий чужестранец

Религии противен

Такой поступок.

Первый чужестранец

О себе скажу:

Я за столом Тимона не сидел,

Щедротами его осыпан не был,

Он друга не искал во мне. Но я

Так чту его высокий дух, и честность,

И благородство, и великодушье,

Что, вздумай обратиться он ко мне,

Я все свое добро с ним разделил бы

И лучшую ему бы отдал часть

Так он мне дорог. Но, как видно, людям

Теперь не до сочувствия. Расчет

Над совестью людскою верх берет.

Уходят.

СЦЕНА 3

Покой в доме Семпрония.

Входят Семпроний и слуга Тимона.

Семпроний

Зачем тревожить именно меня?

Гм. Почему меня, а не других?

Он мог бы к Луцию тебя послать

Или к Лукуллу. Или вот Вентидий:

Теперь он стал богатым — ведь Тимон

Его избавил от тюрьмы. Все трое

Обязаны ему.

Слуга Тимона

Ах, господин,

Мы испытали их; они на деле

Фальшивою монетой оказались:

От всех отказ получен.

Семпроний

Отказали

Вентидий и Лукулл? Все отказали?

И он послал ко мне? Все трое?.. Вот как!..

Гм… Это очень странно. Значит, я

Последнее прибежище его?

Нет, плохо он относится ко мне!

Друзья, врачам подобно, отказались

Три раза исцелить его, а я

Я после них лечить его обязан?

Меня унизил он! Я возмущен!

Я — на четвертом месте! Как случилось,

Что он, попав в такое затрудненье,

Не обратился прежде всех ко мне?

По правде говоря, я начал первый

Подарки от Тимона получать,

Но, стало быть, меня он низко ценит,

Что после всех ко мне прибегнул! Нет уж,

Посмешищем всеобщим я не стану

И не желаю дураком считаться.

Когда б сперва меня он попросил,

Ему со всей охотою я дал бы

И втрое больше, может быть. Ступай.

К отказам тех и мой еще прибавь.

Тому, кто унижает честь мою,

Я денег не давал и не даю.

(Уходит.)

Слуга

Превосходно? Ваша милость, видно, изрядный негодяй! Нет, создавая человека лицемером, дьявол не знал, что делает. Он сам себе стал поперек дороги. Я убежден, что в конце концов, в сравнении с людской подлостью, он будет казаться невинным созданием. Как успешно старается этот вельможа показать себя мерзавцем! Он прикрывается добродетелью, чтобы творить зло, подобно тем людям, что под личиной пламенного благочестия испепеляют целые государства. К этому же сорту достоинств относится в его политичное дружелюбие.

Последнею надеждой господина

Он был. Теперь остались только боги.

Друзья исчезли. Дверь, что много лет

Привратника не знала и затворов,

Должна закрыться наглухо теперь

И спрятать господина своего,

Нет у него сейчас пути другого.

Кто не сумел богатство соблюсти,

Тому сидеть осталось взаперти.

(Уходит.)

СЦЕНА 4

Зал в доме Тимона. Входят двое слуг Варрона и слуга Луция; они встречают Тита, Гортензия и других слуг кредиторов Тимона, ожидающих его выхода.

Первый слуга Варрона

Рад видеть вас! — Гортензий, Тит, здорово!

Тит

Здорово, друг Варрон.

Гортензий

И Луций здесь?

Вот ловко мы сошлись.

Слуга Луция

Да, и, пожалуй,

Все за одним и тем же. Я, к примеру,

За деньгами.

Тит

Я тоже… И они.

Входит Филот.

Слуга Луция

А, и Филот явился.

Филот

Добрый день!

Слуга Луция

Здорово, старина. Который час?

Не знаешь?

Филот

Скоро девять.

Слуга Луция

Как, уже?

Филот

А что, Тимон еще не выходил?

Слуга Луция

Нет.

Филот

Странно. Ведь обычно он сияет

С семи, подобно солнцу.

Слуга Луция

Так-то так,

Да стал его денек теперь короче.

Конечно, жизнь транжир подобна солнцу,

Но с тою разницей, что, закатившись,

Она уж не взойдет. Я опасаюсь,

Что в кошельке Тимоновом — зима;

Хоть вдоль и поперек обшарь его,

Гроша там не найдешь.

Филот

Боюсь, что так.

Тит

Но вот что удивительно: тебя

Прислал хозяин за деньгами?

Гортензий

Верно.

Тит

Хозяин твой сам носит бриллианты,

Дареные Тимоном, — и с него же

Он деньги требует!..

Гортензий

Не по душе

Мне это все…

Слуга Луция

И вот, заметь, что странно:

Тимону ведь платить придется больше,

Чем должен он. К примеру, твой хозяин

Взыскать с него за бриллианты хочет,

Которые Тимон ему дарил!

Гортензий

Как мне противно это порученье!

Мой господин — об этом знают боги

Его деньгами пользовался часто;

И быть теперь таким неблагодарным

Да это хуже воровства!

Первый слуга Варрона

Я должен

Взыскать три тысячи. А ты?

Слуга Луция

Я — пять.

Первый слуга Варрона

Да, это больше. Видно, твой хозяин

Дружил с ним больше моего, — иначе

Претензии их были бы равны.

Входит Фламиний.

Тит

Вот один из слуг Тимона.

Слуга Луция

Фламиний! Одно слово, приятель! Скажи на милость, скоро выйдет твой господин?

Фламиний

Нет, не скоро.

Тит

Мы его дожидаемся. Будь другом, доложи ему.

Фламиний

Незачем докладывать, он и сам знает, что вы не в меру усердны. (Уходит.)

Входит Флавий, прикрываясь плащом.

Слуга Луция

Кто это? Не Тимона ль управитель?

С чего это закутался он так?

Того гляди, как облако растает

И ускользнет от нас. Скорей зовите,

Зовите же его!

Тит

Эй, эй! Постойте!

Послушайте.

Первый слуга Варрона

Минутку погодите!

Флавий

Что вам, друзья?

Тит

Мы, сударь, денег ждем.

Флавий

Ах, если б наши деньги были так же

Верны, как верно то, что их вы ждете,

Нам было бы спокойней. Почему

Вы нам счетов не предъявляли раньше,

Когда сидели за столом Тимона

Угодливые ваши господа?

Смеясь и забывая о долгах,

Они тогда проценты только брали

Утробой ненасытною своей!

Оставьте же меня, не унижайтесь.

Позвольте мне пройти. У нас отныне

Все решено с хозяином моим.

Я кончил счет убытков и потерь,

Ему же тратить нечего теперь.

Слуга Луция

Такой ответ нам не годится.

Флавий

Значит,

И сами ни на что не годны вы,

Ведущие дела у негодяев.

(Уходит.)

Первый слуга Варрона

Что там бормочет этот отставленный управитель?

Второй слуга Варрона

Какая разница? Он беден и, значит, достаточно наказан. Кто может разговаривать смелее человека, которому негде голову преклонить? Такому не грех бунтовать и против роскошных дворцов.

Входит Сервилий.

Тит

А вот и Сервилий. Наконец-то мы получим разумный ответ.

Сервилий

Умоляю вас, друзья, выберите другое время, вы меня этим крайне обяжете. Клянусь душой, мой господин страшно разгневан. Обычное спокойствие покинуло его, он болен и не оставляет своей комнаты.

Слуга Луция

Иной хоть и не болен, а запрется.

Но если занемог он в самом деле,

То лучше бы скорей долги вернул

И тем себе расчистил путь на небо.

Сервилий

О боги!

Тит

Это не ответ!

Фламиний

(за сценой)

Сервилий!

На помощь! — Господин мой, успокойтесь!..

Входит Тимон в припадке бешенства; за ним следует Фламиний.

Тимон

Как! Дверь моя меня не пропускает!

Я был всегда свободным, а теперь

Мой дом — мне враг, он стал моей темницей,

И место пиршеств ныне — как весь мир

Железное свое мне кажет сердце.

Слуга Луция

Тит, начинай.

Тит

Вот счет мой, господин.

Слуга Луция

И мой.

Гортензий

Взгляните, ваша милость.

Слуги Варрона

Вот наши, господин.

Филот

А вот мои.

Тимон

Ну, сбейте ими с ног меня! Рубите

До пояса!

Слуга Луция

Ах, добрый господин…

Тимон

Из сердца моего чеканьте деньги.

Тит

Мне пятьдесят…

Тимон

Сосите кровь мою!

Слуга Луция

Пять тысяч крон…

Тимон

Пять тысяч капель крови

За них отдам я. — А тебе? — Тебе?

Первый слуга Варрона

Но, господин мой…

Второй слуга Варрона

Господин…

Тимон

Терзайте,

На части рвите, — покарай вас небо!

(Уходит.)

Гортензий

Вижу я, что господа наши могут распрощаться со своими денежками. Вот уж поистине эти долги можно назвать безумными — должник-то ведь сумасшедший.

Уходят.

Входят Тимон и Флавий.

Тимон

Я чуть не задохнулся. Это черти,

А не заимодавцы!

Флавий

Ваша милость…

Тимон

(подумав)

А если сделать так…

Флавий

Мой господин…

Тимон

Да-да, я так и сделаю… — Эй, Флавий!

Флавий

Я здесь.

Тимон

Усерден, как всегда. Ступай

Зови моих друзей сюда — Лукулла,

Семпрония, и Луция, и прочих;

Еще раз пир задам мерзавцам этим.

Флавий

Ах, лишь из-за душевного расстройства

Такие речи вы ведете, сударь;

У нас нет денег, чтобы угостить,

Пусть даже скромно…

Тимон

Не твоя забота.

Ступай, я приказал; в последний раз

Ты впустишь эту стаю воронья:

Мы угостим их — повар мой и я.

Уходят.

СЦЕНА 5

Зал сената.

Сенаторы заседают.

Первый сенатор

Вполне согласен с вами; свершено

Кровавое злодейство, и за это

Он должен умереть! Ничто греха

Не поощряет так, как снисхожденье.

Второй сенатор

Да, правильно. Он будет осужден!

Входит Алкивиад со свитой.

Алкивиад

Сенату — процветания и славы!

Первый сенатор

Чего желаешь ты, Алкивиад?

Алкивиад

Взываю как смиренный челобитчик

Я к вашим добрым чувствам. Добродетель

Закона — состраданье; лишь тираны

Безжалостны в суде. Судьба и время

На одного из близких мне друзей

Жестоко ополчились; в раздраженье,

Презрев закон, он пал в такую пропасть,

Откуда не спастись. Он человек

(Оставив в стороне его вину),

Исполненный достоинств высочайших,

Который в преступлении своем

Не подлостью был движим. Искупил он

Проступок этот доблестью своей.

Так горячо и в благородном гневе

Напал он на врага лишь потому,

Что честь его тот оскорбил смертельно,

Но так достойно с ним себя он вел,

Так доблестно на поединке бился

И так держал в узде свой гневный пыл,

Как если бы не в бой, а в спор вступил,

Первый сенатор

Ты, право, до нелепости дошел,

Стремясь поступок низкий приукрасить.

Твои все речи сводятся к тому,

Чтоб узаконить подлое убийство

И в доблесть буйство возвести. Оно же

Есть доблести побочное дитя

И родилось на свет одновременно

С интригами и распрями людскими.

Поистине же доблестен лишь тот,

Кто с мудростью невозмутимой сносит

Из оскорблений худшее и кто

К любым обидам так же равнодушен,

Как к старому изношенному платью,

Кто их не принимает близко к сердцу

И свой покой хранит. Обида — зло,

Ведущее к убийству! Значит, тот

Глупец, кто жизнью ради зла рискнет.

Алкивиад

Но…

Первый сенатор

Зря ты обеляешь преступленье;

Не в мстительности доблесть, а в терпенье.

Алкивиад

Простите мне, почтенные отцы,

Солдатский мой язык. Но для чего же

Идут в сраженье люди, не снося

Угроз противника? И почему

Они их не глотают и врагу

С готовностью не подставляют горло?

В терпенье — доблесть? Что же нам тогда

На поле битвы делать? Если так,

То жены наши доблестнее нас:

Они ведь, сидя дома, все выносят.

Выходит, что осел отважней льва,

Преступник в кандалах — мудрей судьи,

Раз мудрость заключается в терпенье.

Сенаторы! Великие мужи!

Исполнитесь же к ближнему любовью!

Ведь только человек с холодной кровью

Легко уймет свой гнев. Убийство — грех;

Но защищаться — это право всех!

Вы скажете, что гнев позорит нас.

Но кто во гневе не бывал хоть раз?

Вину его так именно и взвесьте.

Второй сенатор

Напрасно время тратишь ты.

Алкивиад

Напрасно?

А подвиги, которые свершал он

И в Византии и в Лакедемоне?

Они одни уже могли б служить

Достойным выкупом за жизнь его.

Первый сенатор

Ты что в виду имеешь?

Алкивиад

Он отчизне

Немало оказал услуг важнейших

И уничтожил множество врагов.

Он храбрость беспримерную явил

В последней битве и нанес врагу

Урон изрядный…

Второй сенатор

И себя изрядно

Вознаградил при этом. Он буян,

Чье ремесло — разгул и непотребство.

Есть у него порок, который топит

Весь ум его и в плен уводит храбрость

Да будь безгрешен он во всем другом,

То одного бы этого хватило,

Чтоб осудить его бесповоротно!

В неистовстве поистине зверином

Он многократно нарушал законы

И затевал кровавую резню.

Давно уже предупреждали нас,

Что в пьянстве и разгуле он погряз.

Первый сенатор

Он должен умереть.

Алкивиад

Жестокий рок!

Он мог бы умереть на поле боя…

Почтенные сенаторы, ну что же,

Коль дела нет вам до его заслуг

Хоть оправдать себя легко он мог бы

Одной рукою правой и не быть

Ни у кого в долгу, — то, для того

Чтоб ваше сердце тронуть, я прошу

К его заслугам и мои прибавить,

Соединив их вместе. А поскольку

В преклонном возрасте желают люди

Гарантии иметь, клянусь я честью

И славой полководца, господа,

Что он свой долг уплатит. Ну а если

Закон его присудит к смерти — пусть

Ее найдет он в битве. Ведь война

Не меньше правосудия грозна.

Первый сенатор

Поступим по закону мы! Умолкни

И уходи. Будь нам он друг иль брат,

Но, если кровь чужую пролил он,

Отдать свою велит ему закон.

Алкивиад

Ужели так и будет? Нет! Прошу вас,

Припомните, с кем говорите!

Второй сенатор

Как!

Алкивиад

Да, вспомните, кто я такой.

Третий сенатор

Что, что?

Алкивиад

От старости меня вы позабыли,

Иначе мог ли получить от вас

В такой ничтожной просьбе я отказ?

Вы раны мне разбередили.

Первый сенатор

Ты

Наш гнев навлек. Хоть мы немногословны,

Но действуем решительно. Ты изгнан

Навеки из Афин отныне.

Алкивиад

Я?

Я изгнан из Афин? Изгнали б лучше

Вы старческое ваше слабоумье

И беззастенчивое лихоимство,

Позорящие весь сенат.

Первый сенатор

Коль ты

Чрез два восхода солнца не уйдешь,

Жди более сурового суда.

А чтобы нам покончить с этим делом,

Твой друг умрет немедля.

Сенаторы уходят.

Алкивиад

Пусть же боги

Продлят вам годы жизни, чтобы вы

Иссохли, как скелеты, чтоб ваш вид

Противен взору стал. Как я взбешен!

Когда я сдерживал напор врагов,

Вы с жадностью считали барыши

И деньги отдавали под проценты,

А все мое богатство — только раны.

И вот — награда мне! Вот он, бальзам,

Который пролил ростовщик-сенат

На раны воина! Изгнать меня!

Недурно! А пожалуй, я доволен!

Есть повод моему излиться гневу.

Теперь я нанесу удар Афинам.

Сенатом недовольные войска

Я подниму и во главе их встану.

Бить сильных — честь. Обидчикам своим

Мы, воины, богам подобно, мстим!

(Уходит.)

СЦЕНА 6

Пиршественный зал в доме Тимона.

Музыка. Накрытые столы; вокруг них гости. В разные двери входят вельможи, сенаторы и другие приглашенные.

Первый гость

Желаю вам всех благ.

Второй гость

И вам так же. Сдается мне, что давеча наш почтенный Тимон хотел только испытать нас.

Первый гость

Как раз об этом я думал, когда мы встретились. Надеюсь, дела его не так плохи, как он хотел показать, испытывая своих друзей.

Второй гость

Совсем не плохи, судя по новому пиру.

Первый гость

И я так считаю. Он прислал мне настойчивое приглашение, от которого я сперва вынужден был отказаться из-за множества спешных дел. Но он так упрашивал меня, что мне пришлось согласиться.

Второй гость

Я точно так же был занят неотложнейшим делом, но он и слышать не хотел об отказе. Жаль, что, когда он присылал ко мне за деньгами, у меня их как раз не было.

Первый гость

Теперь, когда я понимаю, как обстоят дела, я тоже вне себя.

Второй гость

Здесь каждый готов себе локти кусать. Сколько он просил взаймы у вас?

Первый гость

Тысячу золотых.

Второй гость

Тысячу золотых!

Первый гость

А у вас?

Третий гость

Он присылал ко мне за… Да вот он сам!

Входит Тимон со свитой.

Тимон

Приветствую вас от всей души! Как поживаете?

Первый гость

Наилучшим образом, когда слышим, что и вы здоровы.

Второй гость

Ласточка не так охотно следует за летом, как мы за вами,

Тимон

(в сторону)

И не более охотно бежит от зимы. Да, люди — перелетные птицы. (К гостям.) Господа, боюсь, трапеза не вознаградит вас за столь долгое ожидание. Насыщайте пока свой слух музыкой, если звуки труб не слишком резки для вас. Сейчас нам подадут обед.

Первый гость

Надеюсь, вы не обиделись, Тимон, что я отослал вашего слугу с пустыми руками?

Тимон

Чепуха! Пусть это вас не беспокоит.

Второй гость

Благородный Тимон…

Тимон

Что скажете, мой добрый друг?

Слуги вносят и подают несколько закрытых блюд.

Второй гость

Благороднейший Тимон, я сгораю со стыда из-за того, что, когда вы вчера присылали ко мне за деньгами, мой карман, к несчастью, был пуст, как у последнего нищего.

Тимон

Не стоит об этом думать.

Второй гость

Прислали бы вы двумя часами раньше…

Тимон

Не терзайте себя воспоминаньями. — Эй, подавайте все сразу.

Второй гость

Закрытые блюда!

Первый гость

Царское угощение, ручаюсь вам.

Третий гость

Не сомневайтесь, здесь подадут все, что можно достать за деньги в это время года.

Первый гость

А, здравствуйте! Что нового?

Третий гость

Слышали вы, что Алкивиад изгнан?

Первый и второй гости

Алкивиад изгнан!

Третий гость

Да, в этом нет никаких сомнений.

Первый гость

Что? Что?

Второй гость

Умоляю, скажите, из-за чего?

Тимон

Достойные друзья мои, прошу вас!

Третий гость

Потом расскажу вам подробнее. Нам предстоит роскошный пир.

Второй гость

Тимон остался прежним Тимоном.

Третий гость

Долго ли он продержится? Долго ли?

Второй гость

Держится пока. Но придет время… и…

Третий гость

Я понимаю.

Тимон

Прошу каждого занять место с такой же поспешностью, с какою бы он устремился к губам своей возлюбленной. Кушанья сегодня у всех будут одинаковые. Не устраивайте церемоний, из-за которых блюда успевают простыть, прежде чем гости решат, кто из них займет первое место. Усаживайтесь, усаживайтесь! Теперь вознесем благодарение богам! «Вы, великие благодетели, напитайте наше общество чувством благодарности. Заставьте восхвалять вас за ваши дары, но обязательно оставьте себе что-нибудь про запас, для того чтобы раздавать и впредь, не то вас скоро начнут презирать. Отпустите каждому человеку столько, чтобы ему не пришлось занимать у другого. Ведь если вам, боги, придется занимать у людей, люди отступятся от богов. Пусть гости любят пиры больше тех, кто задает их. Пусть в обществе, где собирается двадцать человек, будет два десятка негодяев. Пусть там, где за столом сидит дюжина женщин, двенадцать из них будут… тем, что они есть. Остальные дары свои, о боги, оставьте афинским сенаторам и презренной черни — пусть все, что в них есть дурного, подлежит отныне уничтожению. Мои же друзья, присутствующие здесь, для меня ничто, а потому ни в чем не будьте к ним благосклонны и обратите их в ничто».

А теперь, собаки, снимите крышки и лопайте!

Гости снимают крышки и видят, что блюда наполнены кипятком.

Несколько голосов

Что он хочет этим сказать?

Другие

Непонятно!

Тимон

Не знать вам лучших пиршеств никогда,

Друзья обжорства! Пар и кипяток

Вот сущность ваша. Нате, получайте

Последнее, что у Тимона есть.

Он долго мишурой своей любви

Вас украшал, но эти украшенья

Теперь смывает он, и вам в лицо

Вонючую бросает вашу подлость!

Желаю жить вам долго и в презренье.

Вы гладкие, довольные собой

Бездельники, любезные убийцы,

Вы приживалы, баловни судьбы,

Обжоры, добродушные медведи,

Приветливые волки, паразиты,

Вы стая мух поганых, вы рабы,

Готовые колени гнуть и шапку

Ломать ежеминутно; флюгера,

Вертящиеся по ветру! Пускай

Болезни человека и животных

Коростой с ног до головы покроют

Вас всех, без исключенья!

(Одному из гостей).

Что, уходишь?

Постой, лекарство прихвати! И ты…

И ты!..

(Бросает в них блюда.)

Помедли, денег одолжу,

Не попрошу взаймы! Что, разбежались!

Да будет лучшим из гостей подлец

Отныне на пирах! Всему конец!

Мой город, провались! Сгори, мой дом!

Тимон людскому роду стал врагом.

(Уходит.)

Некоторые гости возвращаются.

Первый гость

Что это значит, господа?

Второй гость

Как можете вы объяснить гнев Тимона?

Третий гость

Тьфу ты! Не видели вы моей шапки?

Четвертый гость

Я потерял плащ.

Первый гость

Он просто безумец и причуды управляют им. На днях он подарил мне бриллиант, а сегодня сбил его с моей шапки. Не видели ли вы моего бриллианта?

Третий гость

Не видели вы моей шапки?

Второй гость

Вот она.

Четвертый гость

Вот валяется мой плащ.

Первый гость

Не задерживайтесь.

Второй гость

Тимон сошел с ума!

Третий гость

Намял бока мне.

Четвертый гость

То нам дарил, то в нас швыряет камни.

Уходят.

АКТ IV

СЦЕНА 1

Под стенами Афин.

Входит Тимон.

Тимон

В последний раз взгляну на город свой!

Стена, раз ты волкам оградой служишь,

Рассыпься и не защищай Афин!

Матроны, станьте шлюхами; вы, дети,

Почтение к родителям забудьте.

Рабы и дураки, с постов свергайте

Сенаторов морщинистых и важных

И принимайтесь править вместо них.

Цветущая невинность, окунись

В грязь и разврат, распутничай бесстыдно

В присутствии отцов и матерей.

Банкрот, держись, не возвращай долгов,

Хватай свой нож — режь глотку кредитору!

Слуга надежный, грабь своих господ;

Хозяин твой сановный — тоже вор,

Но покрупней и грабит по закону!

Ложись в постель к хозяину, служанка:

Его жена распутничать пошла.

Ты, сын любимый, вырви у отца

Увечного и дряхлого костыль,

И голову ему разбей. Пусть правда,

Мир, благочестье, страх перед грехом,

Религия, законы, справедливость,

Очаг домашний, уваженье к ближним,

Приличья, просвещение, родство,

Обычаи, торговля превратятся

В свою прямую противоположность!

Пусть воцарится хаос! Пусть несчастья,

Заразные и страшные болезни

Падут на обреченные Афины!

Подагра злая, скрючь седых вельмож;

Пусть, как их честность, и они хромают!

Блуд, похоть, проникайте в плоть и кровь

Афинской молодежи! Пусть она,

Теченью добродетели противясь,

В распутстве захлебнется! Семена

Чесотки, язвы гнойной, прорастайте

В груди людей, проказой расцветая!

Одно дыханье, заражай другое,

Вливай отраву в дружбу и любовь!

О ненавистный город! Из тебя

Я уношу одну лишь нищету,

Пусть и твоей она бедою станет,

Умноженной проклятьями моими!

Тимон уйдет в леса: там лютый зверь

Добрее человека. О, молю вас,

Внемлите, боги: да падут Афины

За этою стеной и вне ее!

Расти и крепни, ненависть моя!

Отныне враг людского рода я.

Аминь!

(Уходит.)

СЦЕНА 2

Афины. Комната в доме Тимона.

Входят Флавий и несколько слуг.

Первый слуга

Послушай, управитель, где хозяин?

Он выгнал нас, иль мертв, иль промотался?

Флавий

Увы, друзья мои! Что вам сказать?

Клянусь, я так же неимущ, как вы.

Первый слуга

Беда! Такой богатый дом погиб?

Такой хозяин славный разорился!

Все разбежались; не осталось друга,

Который захотел бы разделить

Его судьбу и с ним уйти.

Второй слуга

Как мы

К приятелю, лежащему в могиле,

Становимся спиной, так отвернулись

И от Тимона все его друзья,

Чуть схоронил богатство он. Остались

Ему от них пустые кошельки

Да клятвы ложные. А он, бедняга,

Как нищий, не имеющий приюта,

Наедине оставшись с нищетою,

Которой все бегут, влачит свой век

В презрении, один… Сюда идут.

Другие слуги.

Входят слуги.

Флавий

Ломаная утварь

Разрушенного дома.

Третий слуга

Я читаю

По лицам вашим, что в душе мы все

В Тимонову облачены ливрею.

Товарищами мы остались с вами,

Служа ему и в этот скорбный час.

Крушенье терпит наш корабль, и мы,

Матросы злополучные, стоим

На палубе кренящейся, внимая

Угрозам волн. Расстаться в море жизни

Нам суждено.

Флавий

Я разделю меж вами

Последнее имущество мое!

Останемся друзьями в честь Тимона,

А встретясь, покачаем головой,

И наши прозвучат тогда слова,

Как похоронный звон его богатству;

«Мы лучшие знавали дни».

(Раздает им деньги.)

Пусть каждый

Возьмет частицу. Протяните руки;

Хотя мы и бедны, но расстаемся

Богатые печалью.

Слуги обнимаются и расходится.

Сколько мук

Приносит слава! Кто не пожелал бы

Проклясть богатство, зная, сколько бед

И горестей идет за ним вослед!

Кто славою прельстится? Кто захочет

Жить, убедясь, что дружба — только сон?

Кто б упивался собственным величьем,

Постигнув, что украшено оно,

Как все друзья вокруг, фальшивым блеском?.

Мой бедный господин, ты пал навеки,

Погубленный своею добротой!

Не странно ли, что самый тяжкий грех

Стремление творить добро для всех?

Так кто ж дерзнет хотя б наполовину

Таким же быть, как он, коль доброта

Бессмертных свойство — губит человека?

Мой господин! Ты был благословен,

Чтоб сделаться проклятым; был богат,

Чтоб нищим стать; причина бед твоих

Твое богатство. Добрый мой хозяин,

Бежал ты в гневе от чудовищ этих,

И нечем жизнь поддерживать тебе…

Пойду искать его и с ним останусь;

Пока есть деньги в кошельке моем,

Я буду управителем при нем.

(Уходит.)

СЦЕНА 3

Лес и пещера около моря.

Входит Тимон.

Тимон

О всеблагое солнце! Извлеки

Сырую гниль из недр земли наружу

И зарази весь воздух под луною

Твоей сестрой. Рожденные на свет

Утробою одною близнецы

Почти неразличимы по зачатью,

Развитию, рождению; но стоит

Судьбе им дать удел неравный, сразу

Счастливец неудачника теснит.

Таков уж от природы человек;

Потоком бедствий всяческих гонимый,

Не может быть он счастлив без того,

Чтоб к ближнему не проявить презренье.

Возвысьте нищих, а вельмож унизьте

И тотчас же изведает сенатор

Презрения наследственного бремя,

А нищий — уваженье и почет.

Один из близнецов от благ тучнеет,

Второго делает худым нужда.

Но кто же гордо, не сгибаясь, встанет,

С чистосердечным мужеством воскликнув:

«Льстец этот человек!» Коль одного

Назвали так, зовите всех льстецами.

Стоящий у подножия удачи

Льстит тем, кто выше влез. Мудрец и тот

Склоняется пред золотым болваном.

Все вкривь идет! Нет ничего прямого

В проклятых человеческих натурах,

За исключеньем подлости прямой,

А потому — проклятье всем пирам,

Всем сборищам, всем празднествам на свете!

Тимон себя и всех себе подобных

Возненавидел! Гибни, род людской!

(Копает землю.)

Земля, дай мне кореньев, а того,

Кто лучшее найти в тебе замыслит,

Своим сильнейшим ядом услади.

Что вижу? Золото? Ужели правда?

Сверкающее, желтое… Нет-нет,

Я золота не почитаю, боги;

Кореньев только я просил. О небо,

Тут золота достаточно вполне,

Чтоб черное успешно сделать белым,

Уродство — красотою, зло — добром,

Трусливого — отважным, старца — юным,

И низость — благородством. Так зачем

Вы дали мне его? Зачем, о боги?

От вас самих оно жрецов отторгнет,

Подушку вытащит из-под голов

У тех, кто умирает. О, я знаю,

Что этот желтый раб начнет немедля

И связывать и расторгать обеты;

Благословлять, что проклято; проказу

Заставит обожать, возвысит вора,

Ему даст титул и почет всеобщий

И на скамью сенаторов посадит.

Увядшим вдовам женихов отыщет!

Разъеденная язвами блудница,

Та, от которой даже сами стены

Больничные бы отшатнулись, — станет

Цветущей, свежей и благоуханной,

Как майский день. Металл проклятый, прочь!

Ты, шлюха человечества, причина

Вражды людской и войн кровопролитных,

Лежи в земле, в своем законном месте!

Я вновь тебя зарою глубоко.

Доносятся звуки военного марша.

Что это, барабан? — А, ты живуче,

Но все же я похороню тебя!

Ступай обратно, вор, не соблазняй

Хранителей своих. Постой! Возьму

Немного я себе на всякий случай.

(Берет часть золота.)

Под звуки барабанов и труб входит вооруженный Алкивиад; с ним Фрина и Тимандра.

Алкивиад

Ты кто такой?

Тимон

Животное, как ты!

Пускай твое изгложет сердце язва

За то, что снова человечий облик

Ты мне явил.

Алкивиад

Но кто ты? Отчего

Ты, человек, не терпишь так людей?

Тимон

Я мизантроп; людей я ненавижу.

Вот будь ты псом, я мог бы хоть немного

Тебя любить.

Алкивиад

А, понял я, кто ты!

Но что с тобою — я понять не в силах.

Тимон

Ты тоже мне знаком. Но больше знать,

Чем это, — не хочу. Ступай же вслед

За барабаном и людскою кровью

Окрашивай все ярче, ярче землю.

Закон богов и суд людской жестоки,

Так чем же быть тогда должна война?

(Замечает Фрину.)

А девка эта может погубить

Людей куда побольше, чем твой меч,

Хоть вид у ней и ангельский.

Фрина

Пусть губы

Твои сгниют!

Тимон

Я целовать тебя

Не стану, значит, на твоих губах

Останется вся гниль.

Алкивиад

Но как ты мог

Так измениться, доблестный Тимон?

Тимон

Да так же, как луна, когда нет света,

Который отражать она могла бы.

Но, как луна, светить я неспособен —.

Нет солнца у меня, чтоб свет занять.

Алкивиад

Достойнейший Тимон, чем я могу

Помочь тебе?

Тимон

Упрочь мой взгляд на мир.

Алкивиад

О бедствиях твоих я много слышал.

Тимон

Ты видел их, когда я процветал.

Алкивиад

Я вижу их теперь. То было время

Блаженное.

Тимон

Как ныне у тебя,

Со сворой шлюх.

Тимандра

Так это он и есть?

Краса Афин, которого весь мир

Превозносил?

Тимон

А ты Тимандра?

Тимандра

Да.

Тимон

Останься же распутницей до смерти.

Ведь те, кто спят с тобой, тебя не любят;

Они несут к тебе одну лишь похоть,

А ты болезни им дари взамен.

Часы распутства с выгодой используй,

Готовь клиентов для больниц; юнцов

Гони к врачам, сажай их на диету!

Тимандра

Чудовище, да ты петли достоин!

Алкивиад

Прости ему, любезная Тимандра,

Его рассудок беды помутили.

Тимон достойный, очень мало денег

Осталось у меня, и каждый день

Бунтуют потому мои солдаты.

Мне горько было слышать, что Афины,

Презрев твои великие заслуги,

Когда враги на них войною шли,

Забыв, как ты отчизну выручал

Своим богатством и своим мечом…

Тимон

Ударь в свой барабан и будь любезен

Проваливай отсюда!

Алкивиад

Я твой друг.

Мне жаль тебя, мой дорогой Тимон.

Тимон

Ах, жаль? Так не лишай меня покоя,

Хочу я быть один.

Алкивиад

Ну что ж, прощай.

Вот золото; возьми себе немного.

Тимон

Не надо мне. Оно ведь несъедобно.

Алкивиад

Когда в развалины я обращу

Надменные Афины…

Тимон

Ты идешь

Войною на Афины?

Алкивиад

Да, Тимон,

И у меня на это есть причина.

Тимон

Пусть боги их убьют твоей победой,

А после них — тебя.

Алкивиад

Меня? За что?

Тимон

За то, что, убивая негодяев,

Ты был рожден мой город победить.

Спрячь эти деньги. Подойди сюда.

Вот золото, бери его; ступай

И действуй как чума, что возникает

Под гибельным влиянием планет,

Когда Юпитер наполняет воздух

Отравою над городом преступным.

Пусть меч твой не минует никого!

Увидев старца с бородой седою,

Пощады не давай: он ростовщик!

Бей насмерть лицемерную матрону:

На вид она честна, на деле — сводня.

Пусть слезы девственниц не притупят

Твой меч; их грудям белизны молочной,

Из-за своих решетчатых окошек

К себе влекущим взоры всех мужчин,

Нет места в книге состраданья, ибо

Предательством напитаны они.

Малюток не щади — улыбки их

И ямочки глупцов лишь умиляют.

Ублюдки эти родились на свет,

Как встарь вещал двусмысленный оракул,

Чтобы тебя со временем прирезать.

Кроши их! Бей! Забудь о милосердье,

Надень на уши и глаза броню,

Чтоб сквозь нее не проходили слезы

Грудных младенцев, дев и матерей.

Пусть не разжалобит тебя и вид

Слуг алтаря в священном облаченье,

Лежащих пред тобою в луже крови.

Вот золото, плати своим солдатам.

Все истреби! А утолив свой гнев,

Погибни сам. Ни слова! Убирайся!

Алкивиад

Так у тебя есть золото еще?

Возьму его, но твой совет отвергну.

Тимон

Отвергнешь или нет — будь проклят небом!

Фрина и Тимандра

Дай, дай и нам! И нам, Тимон любезный!

Осталось у тебя еще?

Тимон

Да, хватит,

Чтобы заставить шлюху отказаться

От ремесла позорного ее,

А сводню отступиться от блудниц.

Вот золото, держите, потаскушки,

Подолы подставляйте! Бесполезно

С вас клятвы брать; не сдержите вы их,

Хоть клясться вы готовы бесконечно,

Ужасно клясться, так, что в небесах

Бессмертные, внимающие вам,

Дрожать, как в лихорадке, начинают.

Не надо клятв. Достаточно с меня,

Что шлюхи вы, и оставайтесь ими;

А если кто благочестивой речью

Наставить вас задумает, — втяните

Его в разврат, зажгите, возбуждайте;

Пусть ваш огонь осилит дым его,

Но только не поддайтесь уговорам.

За этот труд шесть месяцев в году

Трудитесь над собою. На макушки,

Облезшие от блуда, нацепляйте

Волос фальшивых клочья — ничего,

Что срезаны они у мертвецов,

А может, у повешенных, не важно,

Носите их, дурачьте простофиль

И вновь блудите. Красьте лица гуще,

Чтоб лошади на ваших щечках вязли.

К чертям морщины!

Фрина и Тимандра

Ладно, мы согласны!

Давай побольше. Что еще? За деньги

Готовы мы на все.

Тимон

Болезни сейте

В трухлявые тела мужчин, чтоб их

Бессилие и немощь одолели.

Пускай начнет гнусавить адвокат,

Визгливый плут, защитник темных дел.

Слуг алтаря, что плотские утехи,

Самим себе не веря, осуждают,

Заразой наделяйте. Разрушайте,

Проваливайте до костей носы

У тех, кто, чуя личный интерес,

Лишен чутья к общественному благу.

Плешивьте негодяев завитых,

Вредите с беспощадностью жестокой

Войною пощаженным хвастунам.

Всех заражайте! Иссушить старайтесь

Источники людского плодородья!

Вот золото еще — губите всех

И погибайте сами. Пусть могилой

Послужит вам вонючая канава.

Фрина и Тимандра

Давай, давай нам, щедрый муж, советы

И золота еще.

Тимон

Нет, вы сперва

Явите больше зла и непотребства;

Задаток дан вам.

Алкивиад

Бейте в барабаны,

И — на Афины! Ну, прощай, Тимон!

Приду к тебе, коль ждет меня удача.

Тимон

А если не увидимся с тобой,

То это я сочту своей удачей.

Алкивиад

Ведь зла тебе не делал я.

Тимон

Нет, делал,

Хваля меня.

Алкивиад

Ты это злом зовешь?

Тимон

Да, опыт мой об этом говорит.

Проваливай и забирай всю свору.

Алкивиад

Мы только злим его! Бей в барабан!

Бьют барабаны. Алкивиад, Фрина и Тимандра уходят.

Тимон

Не удивительно ль, что человек,

Пресытившийся злобою людскою,

Еще способен голод ощущать!

(Копает землю.)

О ты, природа, мать всего живого,

Ты, чье неисчерпаемое чрево

И грудь неистощимая рождают

И кормят все живое на земле,

Родишь ты из материи одной

И своего надменного ребенка

Тщеславного, пустого человека,

И черных жаб и ящериц блестящих,

И злых слепых червей и синих змей,

И все, что есть мерзейшего под небом,

Огнем Гипериона озаренным.

Даруй же ненавистнику людей

Из глубины твоей неизмеримой

Один ничтожный корень. Иссуши

Утробу плодородную твою,

И пусть она на свет не производит

Людей неблагодарных. Жизнь давай

Волкам, драконам, тиграм, львам, медведям

И чудищам, которых небосвод

Наш мраморный не видел! Вот он, корень!

Земля, спасибо! Засухой спали

Все виноградники, поля, луга,

Изодранные плугом человека,

Где он, неблагодарнейший, находит

Обилье яств, пьянящие напитки,

Что грязью светлый ум его пятнают,

Вконец лишая сердца и рассудка.

Входит Апемант.

Опять здесь человек. Чума! Чума!

Апемант

Меня сюда послали. Ходят слухи,

Что стал ты жить и поступать, как я.

Тимон

Да, потому что ты не держишь пса,

Который был бы для меня примером.

Чтоб ты издох!

Апемант

Ну, это напускное!

Ты впал в постыдно жалкое унынье,

Рожденное превратностью судьбы.

К чему тебе пещера? Заступ этот?

И мрачный вид? И рабская одежда?

Твои льстецы в шелках спокойно ходят,

И пьют вино, и спят на мягком ложе,

Вдыхая ароматы благовоний;

Они давно забыли, что на свете

Когда-то жил Тимон. Срамишь ты лес,

Разыгрывая роль врага людского.

Стань сам льстецом и преуспеть старайся

В том, что тебя сгубило! Гни колени;

Пусть каждый вздох владыки твоего

С тебя долой срывает тотчас шапку;

Хвали его гнуснейшие пороки,

Превозноси их. Ведь с тобою тоже

Так делали, а ты, развесив уши,

Бывало, как трактирщик, зазывал

Всех шедших мимо негодяев в гости:

Так есть резон, чтобы и сам ты стал

Мошенником; разбогатеешь снова

И снова все мошенникам раздашь.

А на меня похожим быть не думай.

Тимон

Похожим на тебя? Тогда б отверг

Я сам себя.

Апемант

Ты сам себя отверг,

Еще когда ты был самим собою.

Ты долго сумасбродствовал, а ныне

Стал дураком совсем. Ты полагаешь,

Что шумный твой слуга холодный ветер

Тебе рубашку станет согревать

Иль что к тебе в пажи наймутся эти

Деревья, пережившие орлов,

И будут бегать за тобою? Разве

Ручей холодный, подслащенный льдом,

Заменит освежающий напиток,

Что глушит после кутежей ночных

Поганый вкус во рту? Зови к себе

Всех, кто живет нагими и без крова,

Сопротивляясь грозным небесам;

Кто вынужден сносить борьбу стихий,

Но остается верным лишь природе,

Вели им льстить тебе, и ты увидишь…

Тимон

Что ты дурак. Проваливай.

Апемант

Таким

Ты нравишься мне более, чем прежде.

Тимон

А ты теперь мне более противен.

Апемант

Но чем же?

Тимон

Льстишь ты нищете.

Апемант

Неправда,

Я просто говорю: ты — трус.

Тимон

Зачем

Ты отыскал меня?

Апемант

Чтоб побесить.

Тимон

Забава подлецов и дураков.

Ты в этом удовольствие находишь?

Апемант

Да, нахожу.

Тимон

Что? Так и ты подлец?

Апемант

Когда бы жизнь суровую ты выбрал,

Чтоб гордый нрав смирить, сказал бы я:

Весьма похвально это. Но ведь ты

Так не по доброй воле поступил.

Не будь ты нищим — вновь бы стал вельможей.

Желанная нужда переживает

Непрочный блеск богатства и всегда

Награждена бывает. Если полным

Довольство не бывает никогда,

То нищета довольствуется малым.

Мучительно богатство без довольства,

И хуже во сто раз, чем нищета,

Довольная собою. Ты столь жалок,

Что можешь только смерти пожелать…

Тимон

…Но по иной причине, чем считает

Тот, кто еще ничтожнее меня.

Да где тебе понять, несчастный раб!

Тебя Фортуна ласковой рукой

С любовью никогда не обнимала,

А била как собаку. Если б ты,

Подобно мне, поднялся с детских лет

По всем ступеням наслажденья жизнью,

Командуя толпою слуг покорных,

Ты с головой в разврате бы увяз,

В постелях шлюх растрачивая юность,

И ледяному голосу рассудка

Не стал бы ты внимать, а рвался б жадно

К желанному куску. Но для меня

Вселенная кондитерской являлась:

Так много языков, сердец и глаз

И уст служили мне, что я не знал

Куда девать их; был покрыт я ими,

Как дуб — листвой; но дунул зимний ветер,

И листья разлетелись. Одинокий,

Нагой оставлен я на волю бурь;

И на меня, кто ведал лишь добро,

Легло все это бременем тяжелым.

Но ты — ты начал жизнь свою с лишений

И закалился в них. Так почему же

Людей ты ненавидишь? Ведь тебе

Они не льстили. Что давал ты им?

Коль хочешь проклинать, так прокляни

Ты своего отца за то, что он,

Оборвыш грязный, в час дурной сошелся

С какой-то попрошайкой и тебя,

Наследственную голь, соорудил.

Прочь! Не родись ты худшим из людей,

Ты тоже был бы плутом и льстецом!

Апемант

А ты и до сих пор гордишься?

Тимон

Да,

Горжусь, что я — не ты.

Апемант

А я горжусь,

Что не был расточителем.

Тимон

А я

Что им остался. Будь в тебе одном

Мое богатство все, я и тогда

Повеситься тебе велел бы! Прочь!

(Ест корень.)

Ах, если б в нем была заключена

Вся жизнь Афин, — ее бы я сожрал.

Апемант

(протягивая ему другой корень)

Возьми, хочу я пир украсить твой.

Тимон

Ты общество мое сперва укрась

Своим уходом.

Апемант

Лучше я украшу

Свое — твоим отсутствием.

Тимон

Нет, так

Его ты не украсишь, а испортишь,

Не то я сам бы этого хотел.

Апемант

Чего же ты Афинам пожелаешь?

Тимон

Чтоб вихрем буйным ты по ним пронесся.

А хочешь — передай, что у меня

Есть золото. Ты видишь — вот оно.

Апемант

Какой же смысл в нем здесь?

Тимон

Большой и важный.

Оно тут спит и злу не служит.

Апемант

Где же

Ты ночью спишь?

Тимон

Под тем, что надо мной.

Где кормишься ты днем?

Апемант

Где вижу пищу.

Тимон

Ах, если б яд был веществом послушным…

Апемант

Куда бы ты послал его, Тимон?

Тимон

Твою еду приправить, Апемант.

Апемант

Ты в жизни никогда не знал золотой середины, тебе ведомы лишь крайности. Когда ты ходил в надушенных, расшитых золотом одеждах, люди смеялись над твоей чрезмерной изысканностью, В лохмотьях ты потерял ее — и теперь тебя презирают за ее отсутствие. Вот возьми кизил, съешь его.

Тимон

Я не ем того, чего терпеть не могу.

Апемант

Терпеть не можешь кизила?

Тимон

Да, он такой же кислый, как ты.

Апемант

Вот если бы ты раньше терпеть не мог кислых льстецов, теперь ты куда больше любил бы себя. Приходилось тебе когда-нибудь видеть расточителя, которого бы любили после того, как он лишился состояния?

Тимон

А видал ты когда-нибудь, чтобы любили человека, не имеющего состояния, о котором ты говоришь?

Апемант

Я такой человек.

Тимон

Я понимаю тебя; ты имел средства держать собаку.

Апемант

Как ты полагаешь, кто больше всех на свете похож на твоих льстецов?

Тимон

Женщины. Но мужчины, мужчины — это сама лесть. Что бы ты сделал с миром, Апемант, если бы он находился в твоей власти?

Апемант

Отдал бы его диким зверям, чтобы освободить от людей.

Тимон

И ты согласился бы закончить свое человеческое существование вместе с остальными людьми и остался бы зверем среди зверей?

Апемант

Да, Тимон.

Тимон

Вот животное честолюбие! Да помогут тебе боги достичь цели! Был бы ты львом, лиса надула бы тебя; был бы ты ягненком, лиса съела бы тебя. Был бы ты лисой, лев заподозрил бы тебя, даже если бы обвинял тебя осел. Был бы ты ослом, глупость твоя угнетала бы тебя и жил бы ты для того, чтобы достаться на завтрак волку. Был бы волком, твоя прожорливость мучила бы тебя и ты бы рисковал своей жизнью ради обеда. Был бы ты единорогом, тебя погубили бы гордость и бешенство и ты бы сделался жертвой собственной ярости. Был бы медведем, тебя убил бы конь или сцапал леопард. Был бы леопардом, ты бы находился в кровном родстве со львом, и пятна этого родства вынесли бы приговор твоей жизни. Безопасность твоя заключалась бы в перемене места, защита — в бегстве… Каким животным можешь ты стать, не подчинившись другому животному? И каким животным ты уже стал, что не видишь, как проиграешь от такого превращения?

Апемант

Если бы ты захотел доставить мне удовольствие своей беседой, то мог бы это сделать именно теперь! Афины превратились в лес, полный зверей.

Тимон

Каким образом удалось ослу проломить стену, что ты вдруг очутился за городом?

Апемант

Сюда идут поэт и живописец. Пусть их общество поразит тебя чумой! Я боюсь заразиться и лучше уйду. Когда мне больше нечего будет делать, я снова заверну к тебе.

Тимон

Когда окажешься последним человеком на свете, милости просим. Я бы скорей согласился быть собакой нищего, чем Апемантом.

Апемант

Всем дуракам дурак!

Тимон

Жаль, не настолько

Ты чист, чтоб мог я плюнуть на тебя.

Апемант

Ты слишком гнусен даже для проклятий.

Чума тебя возьми!

Тимон

Любой мерзавец

В сравнении с тобою — чистый голубь.

Апемант

Нет злей заразы, чем твои слова.

Тимон

Едва лишь я твое промолвлю имя,

Как порываюсь бить тебя, да руки

Мне страшно заразить.

Апемант

Хотел бы я,

Чтобы они от слов моих отсохли.

Тимон

Вон! Уходи, отродье псов паршивых!

Я в бешенстве, что ты еще не сдох.

Меня тошнит от вида твоего!

Апемант

Ах, чтоб ты лопнул!

Тимон

Прочь, наглец докучный!

(Бросает в него камень.)

Мне жаль и камень на тебя потратить.

Апемант

Ты скот!

Тимон

Раб!

Апемант

Гад!

Тимон

Подлец, подлец, подлец!

Апемант отходит в сторону.

Я ненавижу этот лживый мир!

Ничто меня не привлекает в нем,

И даже то, что мне необходимо.

Итак, Тимон, готовь себе могилу,

Ты ляжешь там, где будет разлетаться

О камень гробовой морская пена,

И пусть в словах надгробных смерть твоя

Над жизнью человека посмеется.

(Смотрит на золото.)

О ты, приветливый цареубийца,

Орудье распри меж отцом и сыном!

О светоносный яркий осквернитель

Чистейшего супружеского ложа!

Отважный Марс! Ты, вечно юный, свежий,

Жених желанный, нежный и любимый,

Чей блеск растапливает снег священный,

Лежащий на коленях у Дианы.

Ты, видимое нами божество,

Несовместимого соединитель,

Ты по любому поводу способно

На языке любом заговорить.

О испытатель душ, вообрази,

Что люди жалкие, твои рабы,

Вдруг взбунтовались! Силою своею

Смертельную вражду посей меж ними

И править миром предоставь зверям.

Апемант

(выходя вперед)

Пусть будет так, но лишь когда умру я.

Пойду всем расскажу, что ты богат,

И тотчас же к тебе повалят толпы.

Тимон

Что? Толпы?

Апемант

Да.

Тимон

Уйди, прошу тебя.

Апемант

Живи и наслаждайся нищетою.

Тимон

А ты живи, как жил. И так подохни!

Теперь мы квиты.

Апемант уходит.

Снова появились

Подобия людей? Ешь, ешь, Тимон,

И проклинай их всех!

Входят разбойники.

Первый разбойник

Откуда у него может быть золото? Наверно, крохи какие-нибудь, какой-нибудь жалкий остаточек прежнего. Он и в меланхолию-то впал из-за того, что золота у него не стало и друзья отвернулись.

Второй разбойник

Однако все в один голос твердят, что денег у него прорва.

Третий разбойник

Попробуем его повыспросить. Ежели он золотом не дорожит, так и отдаст без разговоров. А вот как это золото получить, ежели он жадничать начнет?

Второй разбойник

Правильно! Золото у него наверняка припрятано, не носит же он его с собой.

Первый разбойник

Не он ли это?

Все

Где?

Второй разбойник

По описанию похоже, что он.

Все

Здравствуй, Тимон.

Тимон

Чего вам нужно, воры?

Все

Мы солдаты,

Не воры.

Тимон

Вы и воры, и солдаты,

И женщин сыновья.

Все

Нет, мы не воры,

А люди, ныне впавшие в нужду.

Тимон

У вас одна нужда — еды побольше.

Так вот смотрите — есть в земле коренья,

Сто родников на протяженье мили,

Дубы, увешанные желудями,

Шиповника пурпурные плоды.

Природа вам, как щедрая хозяйка,

На всех кустах готовит сытный стол.

Нужда? Что за нужда?

Первый разбойник

Но мы не можем

Травой, плодами и водой питаться,

Как птицы, звери, рыбы.

Тимон

Или есть

Самих зверей, и птиц, и рыб? Я знаю

Должны вы есть людей. Но все ж спасибо

За то, что вы воруете открыто,

Личиною святош пренебрегая,

Хотя у нас в особенном почете

Прикрытое законом воровство.

Ну, подлые мошенники и воры,

Берите — вот вам золото. Сосите

Кровь пьяную из виноградных лоз,

Пока горячка вашу кровь не вспенит,

Тем самым вас избавив от петли.

Врачам не верьте: их лекарства — яд.

На их счету смертей гораздо больше,

Чем краж — на вашем. Вот, берите деньги,

А с ними — человеческие жизни.

Свершайте преступления, свершайте;

Ведь это ваше ремесло. Мы видим

Примеры грабежей повсюду. Солнце

Первейший вор, и океан безбрежный

Обкрадывает силой притяженья.

Луна — нахалка и воровка тоже:

Свой бледный свет крадет она у солнца.

И океан ворует: растворяя

Луну в потоке слез своих соленых,

Он жидкостью питается ее.

Земля — такой же вор: она родит

И кормит тем навозом, что крадет

Из испражнений скотских и людских.

Все в мире — вор! Закон — узда и бич

Для вам подобных — грабит без опаски

В циническом могуществе своем.

Прочь! Грабьте же друг друга, ненавидьте

Самих себя. Вот золото еще:

Берите, режьте глотки без разбору.

Все воры, с кем бы вы ни повстречались.

Скорей в Афины! Взламывайте лавки;

Вы грабите грабителей. Смотрите

Не станьте только меньше воровать

Из-за того, что золото вам дал я.

Пусть вас оно в конце концов погубит.

Аминь!

(Уходит в пещеру.)

Третий разбойник

Он чуть не убедил меня бросить мое ремесло, хоть и уговаривал заниматься им.

Первый разбойник

Да ведь эти советы он давал нам из ненависти к человечеству. А до наших тайных занятий ему дела нет.

Второй разбойник

Я поверю ему, как врачу, и брошу свое ремесло.

Первый разбойник

Давайте прежде дождемся мира в Афинах. Человек может стать честным в любое, самое скверное время.

Уходят.

Входит Флавий.

Флавий

О боги! Неужели этот жалкий,

Несчастный человек — хозяин мой?

Как низко пал он! Памятник чудесный

Прекрасных дел, поставленный так дурно!

Как изменила страшная нужда

Его когда-то благородный облик!

О, кто гнуснее может быть, чем тот,

Кто друга в бездну горя низведет?

Так диво ль, что врага мы предпочтем

Друзьям, коль верить им нельзя ни в чем?

По мне, открытый недоброжелатель

Достойнее, чем лживый прихлебатель.

Меня заметил он… Всю скорбь сейчас

Я изолью ему. Он господин мой,

И я хочу служить ему, как прежде.

Тимон выходит из пещеры.

Мой дорогой хозяин!

Тимон

Прочь! Ты кто?

Флавий

Как! Вы меня забыли?

Тимон

Для чего

Такой вопрос? Я всех людей забыл,

Ты человек, — так и тебя забыл я.

Флавий

Я бедный, честный ваш слуга.

Тимон

Ну, значит,

Ты мне неведом… Честных я не знаю.

Вокруг меня все были негодяи,

Служившие мерзавцам за столом.

Флавий

О, видят боги, ни один служитель

Так не скорбел о доле господина,

Как я скорблю.

Тимон

Что вижу я? Ты плачешь?

Тогда приблизься. Ты мне полюбился

За то, что стал ты женщиной, нарушив

Обычаи мужчин с железным сердцем,

Что плачут лишь от похоти и смеха:

В них жалость спит… Перевернулся свет!

От смеха плачем мы, от горя — нет.

Флавий

Признайте же меня, мой господин!

Поверьте скорби искренней! Позвольте,

Слугой у вас останусь я, покамест

Не исчерпаю скудных средств своих.

Тимон

Как! У меня такой служитель был?

Участливый, честнейший, верный?.. Тронул

Ты душу одичавшую мою.

Дай поглядеть в твое лицо. Бесспорно,

Он женщиной рожден! — Простите мне

Поспешность, боги мудрые, с которой

Я осудил весь мир без исключенья!

Есть честный человек, я признаю,

Но лишь один — не ошибитесь, боги,

Единственный! И тот — всего слуга.

О, как хотел я всех возненавидеть!

Но ты, ты выкупил себя. Пусть так.

Кроме тебя, я проклинаю всех!

Однако ты не столь умен, как честен:

Предав меня, ты мог бы вмиг найти

Другую службу; часто ведь въезжают

В дома вторых господ на шее первых.

Скажи по правде — ибо сомневаться

Я должен и тогда, когда все ясно,

Что кроется под верностью твоей?

Не алчность? Не корысть? Не лихоимство?.

Не схоже ль это с даром богача,

Который, принося подарок, хочет

Взамен раз в двадцать больше получить?

Флавий

Нет, дорогой хозяин! Слишком поздно

Проникли в ваше сердце подозренья.

Ах, если бы они явились прежде,

В дни пиршеств! Но пришли они, увы,

Тогда, когда уж обнищали вы.

Нет, мне велит так совесть поступить,

Привязанность к вам, долг мой и любовь

К душе добрейшей, несравненной вашей.

Мне хочется заботиться о вас,

О вашей пище, о жилье… Поверьте,

Высокочтимейший мой господин,

Всю выгоду, которая меня

Ждала бы в будущем иль настоящем,

Я променял бы с радостью на то,

Чтоб к вам вернулись слава и богатство,

Вот лучшая награда мне была бы.

Тимон

Так и случилось! Честный человек,

Единственный на свете, вот, возьми!

От нищеты моей послали боги

Сокровище тебе. Иди, будь счастлив.

Тебе я ставлю лишь одно условье:

Прочь от людей! Всех в мире ненавидь,

Всех проклинай! Забудь о состраданье,

И, прежде чем ты нищему подашь,

Пусть мясо у него сойдет с костей

От голода; бросай собакам то,

В чем ты откажешь человеку. Пусть

Людей поглотят тюрьмы! Пусть долги

Их превратят в ничто, смешают с грязью!

О род людской, стань лесом иссушенным!

Пускай недуги людям смерть несут

И кровь их вместе с ложью иссосут!

Прощай, желаю счастья.

Флавий

О, позвольте

Остаться здесь и утешать вас!

Тимон

Если

Проклятья ты не любишь, удались.

Дай бог, чтоб ты избавлен был судьбой

От встреч с людьми, а я — от встреч с тобой!

Уходят в разные стороны.

АКТ V

СЦЕНА 1

Лес. Перед пещерой Тимона.

Входят поэт и живописец. Тимон наблюдает за ними из пещеры.

Живописец

Судя по описанию, жилище его должно быть где-то поблизости.

Поэт

Не знаю, чему и верить. Правду ли говорят, что у него так много золота?

Живописец

Несомненно. Алкивиад рассказывает об этом; Фрина и Тимандра получили от него золото, а кроме того, он обогатил бедных бездомных солдат. Говорят, что он дал крупную сумму своему управителю.

Поэт

Значит, его разорение было придумано, чтобы испытать друзей?

Живописец

И ни для чего другого. Вот увидите, он снова появится в Афинах и расцветет, подобно пальме. А посему недурно уверить его о нашей любви, невзирая на его мнимое несчастье. Этим мы докажем свою честность, и, весьма возможно, старания наши будут вознаграждены, если слухи о его богатстве справедливы.

Поэт

Что вы собираетесь преподнести ему?

Живописец

На этот раз ничего, кроме моего посещения. Я лишь пообещаю ему великолепную картину.

Поэт

Я поступлю так же; скажу, что собираюсь написать о нем поэму.

Живописец

Лучше не придумаешь! Обещания как раз в духе нашего времени. Они открывают глаза ожиданию. А вот выполнять их уже скучнее, и, надо сказать, никто этим не занимается, за исключением людей простых и ограниченных. Давать обещания — занятие приятное и модное; выполнять обещания — все равно что составлять духовную: это говорит о тяжелом заболевании составителя.

Тимон выходит из пещеры.

Тимон

(в сторону)

Превосходный живописец! Тебе не нарисовать человека гнуснее, чем ты сам.

Поэт

Сейчас придумаю, что бы такое пообещать ему. Поэма должна олицетворять его самого и быть сатирой на мягкость людей состоятельных; должна обличать льстецов, следующих по пятам молодости и богатства.

Тимон

(в сторону)

Ты хочешь предстать негодяем в своем собственном произведении? Хочешь бичевать в других свои собственные пороки? Хорошо, поступай так! У меня есть золото для тебя.

Поэт

Нет, поскорей пойдем искать его.

Ведь упустив из рук своих барыш,

Ты своему карману сам вредишь.

Живописец

Да, верно.

Ищи того, что ты желаешь, днем,

При свете, а не в сумраке ночном.

Пошли.

Тимон

(в сторону)

Ну, погодите, я сейчас вас встречу!

О золото, какой ты бог могучий,

Коль даже в этом храме, что грязнее

Свиного хлева, молятся тебе!

Да, это ты морскую пену пашешь,

Ведешь суда, почтение внушаешь

К рабам презренным. Будь и дальше чтимо,

И пусть поглотит самый злой недуг

Твоих ретивых и покорных слуг.

Я встречу их!

(Выступает вперед.)

Поэт

Достойнейший Тимон,

Недавний щедрый покровитель наш,

Приветствуем тебя.

Тимон

Возможно ль? Дожил

Я до того, что двух увидел честных?

Поэт

Вы столько делали добра нам, сударь!

Узнали мы, что вы ушли от света,

Предательски покинутый друзьями.

О люди, вы — сама неблагодарность!

Презренные натуры! Нет для вас

Достаточно суровой, тяжкой кары!

Как! Вас покинуть, вас, чье благородство,

Сияющее, как звезда, давало

Им все — и положение и жизнь!

Я возмущен, я не могу найти

Слова, в которые облечь возможно

Чудовищный объем измены этой.

Тимон

Не облекай, пускай нагою ходит;

Тем лучше люди разглядят ее.

Раз вы честны, такими и останьтесь,

Натуры прочих ярче оттенив.

Живописец

Он, как и я, мы шли дорогой жизни

Под благостным дождем твоих даров,

И сознавали это.

Тимон

Да, честны вы!

Поэт

Пришли мы предложить свои услуги…

Тимон

Честнейшие создания! Но как

Воздать мне вам? Едите вы коренья

И пьете ледяную воду? Нет.

Оба

Для вас готовы мы на что угодно.

Тимон

Вы, честные, прослышали, конечно,

Что у меня есть золото, не так ли?

Скажите правду, искренние люди!

Поэт

Есть слух такой, мой добрый покровитель,

Но я и друг мой не затем пришли.

Тимон

Какие честные, прямые души!

(Живописцу.)

А ты, наверно, лучше всех в Афинах

Обман рисуешь. Право, лучше всех.

Обман тебе дается.

Живописец

Я стараюсь.

Тимон

Вот-вот, и я об этом говорю.

(Поэту.)

А что до выдумок твоих, поэт,

Изяществом и нежностью набиты

Твои стихотворенья. Ты, пожалуй,

Еще естественней в своем искусстве.

Но, честные друзья, сказать вам должен,

Что есть один порок у вас, — конечно,

Не столь уж он чудовищен, чтоб вы

Трудились исправляться.

Оба

А какой?

Скажите нам!

Тимон

Обидитесь, пожалуй.

Оба

Нет, будем благодарны…

Тимон

В самом деле?

Оба

Не сомневайтесь, сударь!

Тимон

Дело в том,

Что верите мошенникам вы оба,

Которые вас страшно надувают.

Оба

Ужели, сударь?

Тимон

Да, их ложь и фальшь

Вы слышите, и видите притворство,

И в грязные делишки их проникли,

Но все-таки они любимы вами;

Вы кормите их, преданы вы им,

Хотя, поверьте, это негодяи.

Живописец

Таких не знаю я…

Поэт

И я не знаю…

Тимон

Послушайте, я очень вас люблю

И золота вам дам, избавьтесь только

От этих подлецов. Повесьте их,

Зарежьте, утопите их в канаве,

Иль как-нибудь иначе изведите,

Потом ко мне явитесь. Я вам дам

Немало золота!

Оба

Но кто они?

Скажите имя.

Тимон

Если разойдетесь

Вы в разные концы, то все равно

Любой из вас останется вдвоем;

И стой отдельно каждый друг от друга,

Архиподлец с ним целое составит.

(Живописцу.)

Ты хочешь, чтобы там, где ты стоишь,

Двух негодяев не было, тогда

К нему не приближайся.

(Поэту.)

Хочешь ты,

Чтоб там, где ты находишься, стоял

Один мерзавец, — так покинь его!

Прочь! Сгиньте!

(Бьет их.)

Вот вам золото, мерзавцы!

За ним пришли вы? Для меня трудились?

Что ж, получайте плату! Ты — алхимик,

Так из побоев золото добудь.

Собаки подлые, злодеи! Вон!

(Прогоняет их и уходит в пещеру.)

Входят Флавий и два сенатора.

Флавий

Поверьте, говорить с ним безнадежно;

Так занят он собою, что ему

Противны все другие.

Первый сенатор

Проводи нас

В его пещеру, там уж будет видно.

Афинянам мы дали обещанье

Поговорить с ним.

Второй сенатор

Не всегда бывают

В одном и том же настроенье люди.

Его согнули горести и время;

Но то же время, щедро наградив

Его богатством, может все загладить.

Веди нас. Там посмотрим.

Флавий

Вот пещера.

Да будут в ней покой и мир. — Тимон!

Тимон! Поговори с друзьями. Выйди!

Виднейшие сенаторы Афин

Явились от лица своих сограждан

Приветствовать тебя. Поговори

С вельможами, достойнейший Тимон!

Тимон выходит из пещеры.

Тимон

Испепели их, нежащее солнце!

(Сенаторам.)

Ну, говорите, чтоб вам провалиться!

Пускай нарыв у вас на языке

За слово правды вскочит, а за ложь

Пусть целиком язык сгниет, и вы,

Беседуя, проглотите его.

Первый сенатор

Тимон достойный…

Тимон

…Лишь таких, как вы,

Равно как и Тимона, вы достойны.

Второй сенатор

Тебе, Тимон, сенаторы Афин

Шлют свой привет.

Тимон

Я их благодарю.

Послал бы я чуму им в дар, когда бы

Сумел поймать ее для них.

Первый сенатор

Забудь

То, в чем мы сами каемся теперь.

Сенаторы, явив единодушно

Свою любовь к тебе, покорно просят

В Афины возвратиться снова. Ждут

Высокие посты тебя и слава,

Не премини воспользоваться ими.

Второй сенатор

Признали мы, что ошибались грубо,

Забыв твои заслуги, и сенат,

Меняющий свои решенья редко,

Но осознав, в конце концов, что значит

Твое отсутствие в Афинах, понял,

Что, в помощи Тимону отказав,

Обрек себя он этим на паденье.

Сенат послал нас объявить тебе

О горестном раскаянье своем

И ценную награду предложить,

Которая с избытком возместит

Все прежние тяжелые обиды.

Да, ждут тебя такие груды денег,

Такой почет, что вычеркнут они

Обиды из души твоей и впишут

В нее слова любви, чтоб вечно ты

Читал их.

Тимон

Вы меня очаровали!

Я изумлен до слез! Что ж, если вы

Одолжите мне сердце дурака

И женские глаза, так я поплачу

От ваших слов, достойные вельможи.

Первый сенатор

Будь милостив и с нами возвратишь

В Афины — нашу и твою отчизну,

И стань правителем. Ты будешь встречен

Всеобщей радостью и облечен

Неограниченной и полной властью.

Вновь имя доброе твое начнет

Звучать в устах, как только мы дадим

Отпор свирепому Алкивиаду,

Который, вепрю дикому подобно,

С корнями злобно вырывает мир

В своей отчизне.

Второй сенатор

И афинским стенам

Своим мечом ужасным угрожает.

Первый сенатор

Поэтому, Тимон…

Тимон

Что ж, я готов…

И поступлю поэтому я так:

Коль он начнет крошить моих сограждан,

От имени Тимона передайте,

Что дела нет до этого Тимону!

А если он прекрасные Афины

Опустошит, почтенных наших старцев

За бороды таскать начнет, отдаст

Священных наших дев на поруганье

Войне безумной, зверской и жестокой,

От имени Тимона передайте,

Что я, скорбя о старых и о юных,

Сказать ему могу лишь только то,

Что дела нет до этого Тимону.

Пусть дальше зло творит! Об их ножах

Заботиться не стоит вам, покуда

У вас хватает глоток для расправы.

Что до меня, то ножичек карманный

Во вражьем стане выше я ценю,

Чем самое почтеннейшее горло

Афинское. Вверяю вас защите

Богов благоволящих, точно так же

Как вверил бы тюремщику воров.

Флавий

Вы убедились сами, — все напрасно.

Ступайте же.

Тимон

Перед приходом вашим

Надгробную писал себе я надпись,

Ее увидят завтра. Наступает

Конец моим страданиям земным,

В богатстве и здоровье состоявшим.

Ничтожество сулит мне все на свете.

Ступайте! Попытайтесь жить. Пускай

Алкивиад чумою станет вам,

А вы — ему. Удастся жить — живите!

Первый сенатор

Слова напрасно тратим мы.

Тимон

Но все же

Свою страну люблю я и не рад

Всеобщему крушенью, как об этом

Трубит молва.

Первый сенатор

Вот это речь другая.

Тимон

Привет моим любезным землякам!

Первый сенатор

Твои уста слова такие красят.

Второй сенатор

И в уши наши входят, как в ворота

Прославленный вошел бы триумфатор.

Тимон

Поклон мой всем. Скажите им, что я,

Желая их освободить от горя,

От боли, страха пред врагом, потерь,

От мук любви и прочих бед случайных,

Каким подвержен хрупкий челн природы

На трудном жизненном пути, — решил

Им добрую услугу оказать.

Я научу, как надо отвратить

Алкивиада яростную злобу.

Второй сенатор

Мне это нравится. Он к нам вернется.

Тимон

Есть дерево вблизи моей пещеры,

Его срубить я собираюсь вскоре,

Так передайте же моим друзьям,

Афинянам всех званий и сословий:

Кто ищет избавленья от страданий.

Пусть поспешит сюда, пока топор мой

Не уничтожил дерево, и пусть

Повесится на нем! Привет им всем!

Флавий

Не беспокойте же Тимона. Он

Останется таким же, как и был.

Тимон

Не приходите больше, но скажите

Афинянам, что вечное жилище

Воздвиг себе Тимон на берегу,

Который каждый день прилив соленый,

Шумя и пенясь, кроет. Приходите

Туда, и пусть надгробный камень мой

Послужит прорицаньем вам. — Уста,

Излив всю горечь, смолкните навек.

Пускай чума исправит зло! Пусть люди

При жизни создают одни гробы

И смерти, как награды лучшей, ждут.

Затмись, о солнце, больше не свети,

Конец приходит моему пути.

(Уходит в пещеру.)

Первый сенатор

Обида в нем срослась неотделимо

С душой.

Второй сенатор

Надежды наши на него

Все рухнули. Вернемся и посмотрим,

Какие меры могут нашу гибель

Предотвратить.

Первый сенатор

Да, медлить нам нельзя.

Уходят.

СЦЕНА 2

У стен Афин.

Входят два сенатора и гонец.

Первый сенатор

Тяжелое открытье! В самом деле

Так многочисленны его войска,

Как ты сказал?

Гонец

И даже больше. Если

Судить по быстроте передвиженья,

Они здесь будут очень скоро.

Второй сенатор

Гибель

Грозит нам, если не вернут Тимона.

Гонец

Я встретил их гонца — он старый друг мой.

Хоть мы и во враждебных лагерях,

Но все ж приязнь осилила вражду,

И мы разговорились с ним. Его

Послал Алкивиад с письмом к Тимону,

Прося Тимона присоединиться

К походу на Афины, потому что

Тимон его причиной был отчасти.

Входят сенаторы, ходившие к Тимону.

Первый сенатор

Вот и собратья наши.

Третий сенатор

О Тимоне

И речи быть не может; все пропало!

Уж слышен барабанный бой врага.

От страшного движенья вражьих войск

Пыль в воздухе столбом стоит. Скорей!

Пора отпор готовить им! Пойдем.

Враг победит, боюсь, и мы падем.

Уходят.

СЦЕНА 3

Лес. Пещера Тимона. Неподалеку виднеется надгробный камень.

Входит воин, разыскивающий Тимона.

Воин

По описанью судя, это здесь.

Эй, кто там? Отзовись! Эй! — Нет ответа.

Да что это? Тимон скончался? Верно,

Зверь растерзал его — людей тут пет.

Конечно, мертв он — вот его могила.

Есть надпись, да читать я не умею.

Не снять ли оттиск воском? Наш начальник

Все письмена умеет разбирать,

Он опытен, хоть и не стар годами.

Наверно, осадил уж он Афины,

И цель его — их превратить в руины.

(Уходит.)

СЦЕНА 4

Перед стенами Афин.

Трубы.

Входит Алкивиад с войском.

Алкивиад

Трубите грозный наш приход Афинам,

Трусливым и развратным!

В Афинах трубят к переговорам. На стены всходят сенаторы.

До сих пор

Вы правили и произвол творили,

Мерилом справедливости считая

Лишь вашу волю. До сих пор и я

И те, кто спал под сенью вашей власти,

Скитались, руки опустив, и тщетно

Скорбь изливали. Но пришла пора

Проснулась сокрушающая сила

В просителе и вырвалась наружу,

Крича: «Довольно!» Наступило время

Покорному страданию усесться

И отдыхать в удобных ваших креслах,

А наглости с набитым кошельком

Бежать и от испуга задохнуться.

Первый сенатор

О молодой достойный вождь, когда

Ты месть еще лелеял только в мыслях

И силы не имел, а мы — причин

Тебя бояться, — мы к тебе являлись

Пролить бальзам на бешенство твое,

Стремясь неблагодарность нашу сгладить

Почтением, ее превосходящим.

Второй сенатор

И мы старались также, как могли,

С Афинами Тимона примирить,

Послав к нему просителей покорных

И обещанья щедрые давая.

Не все неблагодарны мы, не все

Заслуживаем грозного удара.

Первый сенатор

Не те, кто эти стены воздвигал,

Тебе обиду в прошлом нанесли,

Да и не так уж велика она,

Чтоб эти стены, башни, школы пали.

Второй сенатор

Виновников изгнанья твоего

Уж нет в живых! Позор поступка их

Разбил им сердце. Славный вождь, войди

Под сенью реющих знамен в наш город

И каждого десятого казни,

Коль месть твоя настолько жаждет пищи,

Которою гнушается природа.

Десятой долей удовлетворись:

Того, кто вынет меченую кость,

Вели казнить.

Первый сенатор

Ты оскорблен не всеми.

Невинный за виновных не ответчик.

Ты должен знать, что не передаются

Проступки, словно земли, по наследству.

Итак, наш соотечественник славный,

Введи войска в наш город, но оставь

За стенами его свой лютый гнев.

Щади Афины — колыбель свою,

И тех людей, кого погубишь ты

С твоими оскорбителями вместе!

К своим стадам, как пастырь, подойди

И отбери животных зараженных,

Но всех не убивай.

Второй сенатор

Того, что хочешь,

Скорей достигнуть можешь ты улыбкой,

Чем прорубая путь мечом.

Первый сенатор

Ворот

Ногой коснешься ты, и пред тобою

Они откроются, когда вперед

Пошлешь ты сердце доброе сказать,

Что входишь к нам как друг.

Второй сенатор

Брось нам перчатку

Или любую вещь в залог того,

Что ты использовать оружье хочешь

Затем лишь, чтобы получить возмездье,

А не губить нас. Пусть твои войска

Войдут к нам и стоят у нас, покуда

Мы всех твоих желаний не исполним.

Алкивиад

Да будет так! Вот вам моя перчатка.

Берите. Вниз спуститесь и откройте

Незащищенные ворота ваши.

Из всех врагов Тимона и моих

Падут лишь те, которых сами вы

Прикажете подвергнуть наказанью,

И более никто. Чтоб вас вполне

В моих благих намереньях уверить,

Я объявляю: ни один солдат

Покинуть своего поста не смеет

Или нарушить жизни ход в Афинах;

Клянусь вам, что ослушник будет призван

К строжайшему ответу по закону.

Оба сенатора

Какие благородные слова!

Алкивиад

Спускайтесь и сдержите обещанье.

Входит воин.

Воин

Начальник храбрый мой! Тимон скончался,

На берегу морском он похоронен.

Пусть эта надпись на его надгробье

И этот мягкий слепок восковой

Ответят за невежество мое.

Алкивиад

(читает)

«Здесь жалкое тело лежит, разлученное с жалкой душою,

Не все ли равно, кем я был. Порази всех вас, небо, чумою!

Себя схоронил здесь Тимон, ненавидевший мир и людей,

Пройдя, прокляните его и ступайте дорогой своей».

Мне ясно, что ты чувствовал пред смертью.

Хоть ты на скорбь людей смотрел с презреньем,

Пренебрегал потоком наших мыслей

И каплями скупыми слез людских,

Но мощный ум твой подсказал тебе,

Как вынудить Нептуна самого

Неутомимо на твоей могиле

Оплакивать прощенные проступки.

Ты умер, благороднейший Тимон,

И мы тебя еще не раз помянем.

Ведите же меня в родной ваш город,

И я соединю свой меч с оливой.

Пускай война рождает мир, а мир,

Войну смирив, отныне будет свят.

Мир и война друг друга исцелят.

Бей, барабан!

Уходят.

А.Смирнов. ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ «ТИМОНА АФИНСКОГО»

Когда же выйдет ваша книга в свет? — Да вслед за тем как поднесу ее. Поэт хочет напечатать свою книгу на средства Тимона. В шекспировской Англии поэты обычно получали от меценатов денежный подарок за посвящение им своих произведений.

…вышибить мозги… что невозможно сделать… — по причине отсутствия в голове этого человека мозгов.

Варрон, здорово! и дальше: Исидор? — Шекспир иногда наделяет слуг именами их господ.

«Коринф» — название веселого заведения, которое содержит жена шута.

Хотел бы я иметь во рту прут, чтобы ответить тебе назидательно. — Прут — вместо языка, чтобы стегнуть им хорошенько.

Вот тебе три солидара… — Солидар — вымышленное Шекспиром название афинской монеты,

…и в Византии… — один из анахронизмов Шекспира.

Кушанья сегодня у всех будут одинаковые. — На званых обедах гостям иногда подавались различные кушанья, в зависимости от их ранга.

…Красьте лица гуще, чтоб лошади на ваших щечках вязли — то есть чтобы они вязли, как в жидкой грязи, в румянах, покрывающих щеки.

Гиперион — одно из наименований бога солнца Феба-Аполлона.

Был бы ты единорогом, тебя погубили бы гордость и бешенство… — Ловля сказочного зверя единорога происходила будто бы так: охотник, раздразнив единорога, прятался за деревом, и тогда взбешенный зверь вонзал свой рог в дерево с такой силой, что потом уже не мог его вынуть, и охотники могли взять его без труда.

…пятна этого родства… — пятна на шкуре леопарда.

И океан ворует: растворяя луну в потоке слез своих соленых, он жидкостью питается ее. — Существовало мнение, что действие моря на луну вызывает на ней соленую росу, которая затем падает в море и увеличивает этим его объем.

А.Аникст. «ТИМОН АФИНСКИЙ»

Первопечатный текст «Тимона Афинского», опубликованный в фолио 1623 г., давно обратил на себя внимание исследователей некоторыми странностями. Он напечатан между «Ромео и Джульеттой» и «Юлием Цезарем». Типографские признаки дали возможность установить, что первоначально издатели фолио намеревались поместить здесь «Троила и Крессиду», но затем у них возникли какие-то трудности (вероятно, связанные с выкупом издательских прав на публикацию этой пьесы), и так как другие пьесы уже были набраны и, по-видимому, отпечатаны, то, чтобы не менять пагинацию на пустое место, надо было что-то вставить. Таким образом «Тимон Афинский» и попал на то место, которое он занял в фолио.

Текст трагедии изобилует ошибками в расположении строк, их делении согласно метрической системе пятистопного ямба; в ряде случаев прозаические реплики разбиты на стихотворные строки, а стихи напечатаны как проза. Многие строки неполны, и непонятно — то ли это дефект рукописи, с которой печатался текст, то ли сознательное авторское указание на длительность пауз при произнесении стиха.

В художественном отношении пьеса очень неровна, что гораздо больше заметно при чтении ее в подлиннике. Наряду с эпизодами, полными шекспировской трагической мощи, есть сцены маловыразительные. Некоторые места текста не очень похожи по стилю на Шекспира. Это следующие эпизоды: I, 2; 1, 3; III, 2; III, 3; III, 5; IV, 2; IV, 3; V, 1. В XIX веке исследователи считали, что эти места текста принадлежат не Шекспиру, а кому-то из современников. Среди возможных соавторов Шекспира называли Хейвуда, Тернера, Уилкинса, Чепмена, Мидльтона.

Американский редактор и комментатор Шекспира Уильям Дж. Ролф в своем издании «Тимона Афинского» (1882), для того чтобы отделить от основного текста те части, которые он не считал шекспировскими, даже напечатал их петитом.

Современное шекспироведение, как и в отношении остальных пьес, склоняется к тому, что не следует относить несовершенства текста трагедии за счет других авторов. Все большее число сторонников завоевывает концепция, согласно которой «Тимон Афинский» — произведение, незавершенное самим Шекспиром. Значительную часть текста драматург написал с подлинно творческим вдохновением, тогда как ряд сцен были только набросаны им и недоработаны в поэтическом отношении.

Как бы то ни было, основной корпус текста составляют сцены, написанные с той поэтической силой и трагической глубиной, которые присущи другим великим творениям Шекспира в трагический период. Критики неоднократно указывали на то, что многое роднит «Тимона Афинского» с «Королем Лиром». И здесь и там, центральной является тема неблагодарности. Есть предположение, что Шекспир якобы сначала взялся за обработку сюжета о Тимоне Афинском, но затем обратился к теме короля Лира и, найдя в ней более благодарный материал, будто бы отказался от завершения «Тимона Афинского». Трудно сказать, насколько данное предположение достоверно. Во всяком случае, оно подводит нас к вопросу о датировке трагедии. Если «Тимон Афинский» был написан или набросан до «Короля Лира», то трагедию следует датировать примерно 1605 г. К этому склонялся Э. С. Бредли, и эту дату поддерживает современный американский шекспировед Уилард Фарнхем. Но большинство исследователей хронологии Шекспира относят «Тимона Афинского» к более поздней дате. Традиционное мнение, восходящее к концу XVIII века, заключается в том, что «Тимон Афинский» — последняя из трагедий Шекспира. Однако никаких фактических данных, подтверждающих это, не обнаружено. Правда, английскому исследователю Сайксу удалось найти в пьесе одного из современников Шекспира Джона Дея «Юмор без передышки» (1607–1608) фразу, которая, возможно, намекает на сюжет «Тимона». Об одном из персонажей здесь говорится, что он «безумен, как тот вельможа, который роздал свое состояние прихлебателям, а затем просил милостыню для себя». Однако нельзя быть уверенным в том, что здесь подразумевается трагедия Шекспира. Возможно, что это просто намек на один из многих фактов расточительства вельмож, случавшихся в то время.

Не помогают датировке пьесы и так называемые метрические таблицы, в которых суммированы формальные особенности стихосложения Шекспира. В данном случае они неприменимы из-за версификационных аномалий текста, по-видимому, объясняющихся незавершенностью трагедии. Э.К.Чемберс принимает традиционную датировку трагедии и относит ее написание к 1608 г., ставя ее по времени создания между «Кориоланом» и «Периклом».

Источником сюжета являются «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. О Тимоне Плутарх рассказывает в биографии Марка Антония, а также в биографии Алкивиада. Не исключено, что характеристика Тимона, данная Плутархом, привлекла внимание Шекспира, когда он изучал биографию Антония для трагедии «Антоний и Клеопатра». Но Шекспир мог также познакомиться со своеобразной личностью Тимона по рассказу в другой книге, которой он пользовался в качестве источника сюжетов, а именно — по сборнику новелл и легенд Пойнтера «Дворец наслаждений» (1566). Шекспир, по-видимому, был знаком также с сочинением Лукиана «Мизантроп». Английского перевода «Мизантропа» не было во времена Шекспира, а наш драматург, по некоторым сведениям, «мало знал латынь, а греческий и того меньше», но зато он мог быть знаком с французским переводом Лукиана, сделанным Фильбертом Бретаном (1582). Наконец, обнаружена также рукопись английской анонимной пьесы о Тимоне. Сравнение текстов показывает, однако, что Шекспир не был с ней знаком.

Образ Тимона очень часто встречается в гуманистической литературе эпохи Возрождения. Мы находим его у итальянцев, французов, испанцев и англичан. Он привлекал теоретиков гуманизма, новеллистов, поэтов и драматургов. Комедию о «Тимоне» написал Боярдо (1487). Имя «Тимона» мелькает и на страницах «Опытов» Монтеия (английский перевод-1603).

Уилард Фарнхем, произведя сравнительное исследование всех сочинений о Тимоне, начиная от Плутарха и до ренессансных авторов, пришел к выводу, что шекспировская трактовка образа мизантропа коренным образом отличалась от традиционной. Как для древних авторов, так и для писателей-гуманистов Тимон был образцом человеконенавистничества. Он воплощал в себе как раз то, что отрицалось передовой гуманистической мыслью, утверждавшей веру в человека и в его способность к совершенствованию. В жизненной судьбе Тимона, презиравшего людей и удалившегося, чтобы жить без общения с ними, всегда видели крайнее проявление антисоциальности, что также давало гуманистам повод для осуждения Тимона. Его удаление на лоно природы и одинокая жизнь в диком лесу расценивались как отказ от высших форм человеческого бытия и возврат к животному, скотскому состоянию. Гуманистам с их стремлением к распространению культуры «опрощение» Тимона было не по душе.

Шекспир пошел против этой традиции. Он первый автор, у которого Тимон изображен как трагический персонаж, вызывающий сочувствие, Замысел Шекспира очень ясно обнаруживается при сопоставлении его разработки сюжета о Тимоне с рассказом Плутарха. В жизнеописании Алкивиада Тимон упоминается только мимоходом. Здесь описывается то удовольствие, которое испытал Тимон, встретив Алкивиада, ибо он рассчитывал, что, добившись всей полноты власти, Алкивиад раздавит Афины. В биографии Марка Антония о Тимоне рассказано более подробно. Плутарховский Тимон живет не в лесу, а в Афинах, но, презирая людей, он не желает общаться с ними. Единственный, для кого он делает исключение, это такой же человеконенавистник, как он, — Апемант. Причина мизантропии Тимона лишь мимоходом упоминается Плутархом. Его Тимон не был богатым человеком и не растратил огромного состояния на друзей. Просто случилось так, что однажды, испытывая нужду, он обратился за помощью к друзьям и, не получив ее, возненавидел их, а заодно и весь людской род. Свою ненависть к людям он выразил в эпитафии, которую велел вырезать на своей могиле.

Тимон Плутарха — человек, выделяющийся своей эксцентричностью, в нем нет ничего типичного, и древний историк-моралист изображает его как человека, отклонившегося от норм природы и нравственности.

У Лукиана, с сочинением которого Шекспир каким-то образом познакомился, Тимон изображен богачом, щедрым по отношению к своим друзьям. Его расточительность завершается растратой состояния, и тогда все, кто раньше льстил ему, чтобы получать подачки, отворачиваются от него. Безбожник Лукиан изображает разорившегося Тимона человеком, проклинающим богов за свою злосчастную судьбу. С явным удовольствием автор вложил в его уста всевозможные богохульства. Однако Зевс, услышав жалобы Тимона, пожелал ему помочь. Тимон просил, чтобы громовержец обрушил гром и молнии на неверных друзей, но олимпийский бог не в состоянии этого сделать, так как сломал свой громоносный жезл, размахивая им, чтобы наказать философа Анаксагора, отрицавшего власть богов. Тогда Зевс приказывает Гермесу обогатить Тимона. Тимон, живущий в уединении, копает землю и находит огромное сокровище. Об этом становится известно неверным друзьям, и они снова приходят к нему, опять льстят и пускаются на всевозможные уловки для того, чтобы выманить у него золото, Тимон вдоволь наслаждается их унижением, а затем прогоняет их. не дав ничего. После этого он решает жить отшельником, сохраняя вражду ко всем людям. Но при этом Лукиан, сочувствуя Тимону в его осуждении корыстолюбия людей, явно не одобряет его намерения вести одинокую жизнь.

Мы видим, таким образом, что, как и в подавляющем большинстве других случаев, создавая сюжет пьесы, Шекспир многое брал из различных источников, по заимствования были подчинены идейному замыслу, вполне оригинальному. Концепция трагедии отличается свойственной Шекспиру масштабностью. Его Тимон не просто частное лицо, на долю которого выпало несчастье, заставившее его возненавидеть людей. Шекспировский Тимон — не только богатый, но и знатный вельможа, один из самых первых и влиятельных граждан Афин. Судя по одному намеку, он был даже воином и полководцем. Во всяком случае, вероятно, не без основания ему предлагают возглавить войска для защиты Афин от наступающего на них Алкивиада.

Теснее, чем во всех трактовках сюжета у предшественников, связывает Шекспир судьбу героя с жизнью всего общества и государства. Трагедия Тимона — это трагедия выдающейся личности, чья жизнь и судьба многообразно скрещивается с нравственным состоянием общества в целом. По сравнению с другими трагедиями здесь меньше всего личных мотивов. У Тимона нет жены, возлюбленной или родственников. Он предстает перед нами только в своих общественных связях, как с Афинским государством в целом в лице его сената, так и с отдельными гражданами, ищущими его расположения.

Широта трагического диапазона Шекспира обычно проявляется также и в том, что не только общество, но и вся природа, космос оказываются вовлеченными в тот клубок противоречий, который ранит душу героя меланхолией, муками страсти и безумием. Так обстоит дело и в «Тимоне Афинском». Здесь, правда, не появляются сверхъестественные существа и природа не разражается грозами. Она равнодушно взирает на страдания Тимона, как равнодушно к нему и погрязшее в корыстных стремлениях общество. Но сам Тимон ощущает несправедливость в ее космическом вселенском масштабе. Это очень выразительно проявляется в последних актах трагедии, в монологах Тимона: «О всеблагое солнце! Извлеки сырую гниль из недр земли наружу и зарази весь воздух под луною…» (IV, 3), «О ты, природа, мать всего живого…» (IV, 3), в страстной тираде, с которой он обращается к разбойникам: «Солнце — первейший вор… Луна — нахалка и воровка тоже… Все в мире — вор!» (IV, 3).

Наряду с грандиозностью замысла трагедии, содержащей осуждение всемирной несправедливости, ее драматическая композиция сравнительно с другими произведениями данного периода отличается простотой. Здесь нет той многоплановости действия, которая так характерна для «Гамлета», «Короля Лира» и «Антония и Клеопатры». Б этом отношении «Тимон Афинский» ближе к той концентрированной структуре, которая отличает «Отелло» и «Макбета». Но эти две трагедии изображают сложный и мучительный процесс развития губительной страсти в душе героя. В «Тимоне Афинском» развитие личности героя представлено гораздо проще. Мы видим две его ипостаси. Сначала перед нами щедрый и благожелательный ко всем Тимон, затем в его сознании происходит резкий перелом и он преображается в человеконенавистника, пылающего неукротимым гневом. Этот переход совершается внезапно.

Проще и даже прямолинейнее изображение и других персонажей. Шекспир не стремился здесь к той индивидуализации, которая делала столь живыми создаваемые им типы. Второстепенные персонажи трагедии представляют собой односторонние, по, правда, очень рельефные воплощения определенных качеств. Они являются их обобщенной персонификацией, и недаром несколько персонажей даже не названы именами, а обозначены лишь своей профессией: поэт, живописец, ювелир, купец. Это почти как в моралите. Но, конечно, мы ни в коей мере не хотим сказать этим, что Шекспир возвращается к наивному морализаторству средневековой народной драмы. Широта его взгляда на жизнь, глубокое постижение ее противоречий во всей их сложности сохраняют за «Тимоном Афинским» все качества жизненной наполненности, присущие ренессансной драме.

И все же, больше чем где бы то ни было, Шекспир отходит здесь от драмы характеров, приближаясь к тому, что мы определяем как драматургию идей. Он нигде не погрешает против психологической правды, но она предстает в «Тимоне Афинском» в своих самых обобщенных проявлениях. Шекспира интересуют здесь не тонкие извивы человеческой души, а простейшие и даже грубые в своей простоте проявления человеческой натуры. С неумолимой суровостью подчеркивает Шекспир власть бездушного расчета над людьми, их неприкрытую жажду выгоды.

Многое здесь проще, чем в таких трагедиях, как «Гамлет», «Отелло». «Король Лир», «Макбет», «Антоний и Клеопатра» и даже «Кориолан». Но эта простота отнюдь не приводит к обеднению содержания. Здесь уместно вспомнить суждение Белинского об этой трагедии, до сих пор не привлекавшее внимания наших шекспироведов.

Вот что писал Белинский о «Тимоне Афинском»: «…эта пьеса так проста, так немногосложна, так скудна путаницею происшествий, что, право, невозможно и рассказать ее содержания. Люди обманули человека, который любил людей, надругались над его святыми чувствованиями, лишили его веры в человеческое достоинство, и этот человек возненавидел людей и проклял их: вот вам и все тут, больше ничего нет. И что же? Составили ли вы себе, по моим словам, какое-нибудь понятие об этом великом создании великого гения? О, верно, никакого! ибо эта идея слишком обыкновенна, слишком известна всем, каждому, слишком истерта и истреплена в тысячах сочинений, хороших и дурных, начиная от Софоклова Филоктета, обманутого Улиссом и проклинающего человечество, до „Тихона Михеевича“, обманутого вероломною женою и плутом-родственником. Но форма, в которой выражена эта идея, но содержание пьесы и ее подробности? Последние так мелочны, так пусты и притом так всякому известны, что я наскучил бы вам смертельно, если бы вздумал их пересказывать. И однакож у Шекспира эти подробности так занимательны, что вы не оторветесь от них, и однакож у него мелочность и пустота этих подробностей приготовляет ужасную катастрофу, от которой волосы встают дыбом, — сцену в лесу, где Тимон в бешеных проклятиях, в горьких, язвительных сарказмах, с сосредоточенною, спокойною яростию рассчитывается с человечеством. И потом, как выразить вам то чувство, которое возбуждает в душе известие о смерти добровольного отверженца от людей! И вся эта ужасная, хотя и бескровная трагедии, ужасная даже в своей простоте, в свеем спокойствии, приготовляется глупою комедией, отвратительною картиною, как люди обжирают человека, помогают ему разориться и потом забывают о нем, эти люди, которые

Любви стыдятся, мысли гонят,
Торгуют волею своей,
Главы пред идолами клонят
И просят денег да цепей.

И вот вам жизнь, или, лучше сказать, прототип жизни, созданный величайшим из поэтов! Тут нет эффектов, нет сцен, нет драматических вычур, все просто и обыкновенно, как день мужика, который в будень ест и пашет, спит и пашет, а в праздник ест, пьет и напивается пьян. Но в том-то и состоит задача реальной поэзии, чтобы извлекать поэзию жизни из прозы жизни и потрясать души верным изображением этой жизни».[2]

В чем же состоит та простая и великая жизненная истина, которую Шекспир выразил в своей трагедии?

Мы видели во всех предшествующих произведениях драматурга его постоянное стремление пробиться сквозь поверхность жизни и дойти до самой ее сердцевины, для того чтобы найти корни зла. Мы были бы несправедливы, сказав, что только в «Тимоне Афинском» Шекспир осуществил свое стремление и достиг цели. Его великие творения «Гамлет», «Отелло», «Король Лир», «Макбет» — глубоко раскрывают нам основы тех противоречий действительности, которые извращают природу человека, делают людей врагами друг другу, превращают жизнь в непереносимую муку. Это было сделано Шекспиром с той силой художественного мастерства, благодаря которой трагедии его героев обрели удивительную жизненность, волнуя умы и сердца людей многих поколений. Корень зла Шекспир видел в чудовищном себялюбии, которое возникло как неожиданный спутник высокого развития личности, когда она освободилась от средневековых пут. Мы уже не раз подчеркивали, что Шекспир, конечно, не мыслил теми понятиями, которые служат нам для определения существа социальных процессов. Но чутьем художника-реалиста он постиг смысл того переворота, который происходил в сознании людей его эпохи, и видел социальные основы этого переворота. Шекспир стоял у колыбели буржуазного общества, и, будучи гениальным в понимании общественных отношений, он наглядно изобразил в своих трагедиях первые результаты грандиозной ломки общественного сознания, В его трагедиях пред нами предстает картина распада всех феодально-патриархальных связей между людьми. Показано это было им уже и в прежних произведениях, но в «Тимоне Афинском» это не только показано, но и сказано великим драматургом в полных гнева речах Тимона. Подчеркнутая декларативность трагедии не дает ей художественного превосходства над «Гамлетом» или «Королем Лиром». Но как документ, характеризующий мировоззрение Шекспира, «Тимон Афинский» имеет несомненное значение.

Читая тирады героя, мы не можем не вспомнить гениальную формулировку последствий буржуазного развития для человеческого общества, данную К. Марксом и Ф. Энгельсом: «Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы, привязывавшие человека к его „естественным повелителям“, и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного „чистогана“. В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности. Она превратила личное достоинство человека в меновую стоимость…»[3]

Вся трагедия Тимона сконцентрирована вокруг одного — значения денег в жизни людей. Вначале он предстоит перед нами как человек, видящий в деньгах средство сделать приятной свою жизнь и жизнь других. Богатство имеет для него цепу именно в той мере, в которой оно может доставить людям наслаждение и счастье. В этом отношении он напоминает Антонио из «Венецианского купца», который готов был пожертвовать для своих друзей всем. Однако, как мы помним, и друзья отвечали Антонио взаимной любовью. Когда над ним нависла опасность. они сделали все, чтобы спасти его от жаждавшего крови ростовщика Шейлока. Не только друзья, но и государство в лице дожа и венецианского сената стали тогда на защиту Антонио. В споре между Антонио и Шейлоком немалую роль играл вопрос о законности решения их тяжбы. Читатель помнит, что Шейлок опирался на букву закона, а защитница Антонио, Порция, доказала, что формальное следование закону в конечном счете обращается против человека.

Мы вспомнили раннее произведение Шекспира потому, что сравнение социальных концепций, лежащих в основе этих двух драм (при несомненном художественном превосходстве «Венецианского купца»), наглядно показывает развитие мысли Шекспира, преодоление им прежних иллюзий о соотношении добра и зла в действительности. В «Тимоне Афинском» перед нами зрелый Шекспир, который постиг всю бесчеловечность утвердившихся в обществе отношений. При этом он видит, что бездушие царит повсеместно. Оно проявляется и в поведении людей, и в действии закона. Последнее выразительно представлено в линии сюжета, связанной с Алкивиадом. Афинский полководец обращается к сенату (III, 5) и просьбой помиловать его друга, который в порыве гнева убил своего обидчика, Алкивиад не отрицает вины друга, он просит только, чтобы того судили не за один этот поступок, но приняли во внимание все его человеческие качества. Друг был достойным человеком, совершившим немало подвигов на поле брани, защищая Афины. Алкивиад просит предоставить возможность виновному искупить свой проступок на поле боя. Сенаторы стоят на точке зрения формального закона. Человек, которого они судят, не существует для них как личность, он только некая единица, нарушившая закон. Сенаторы отказывают Алкивиаду в его просьбе. Более того, уже одно то, что он смеет оспаривать судей и подвергать сомнению правильность их решения, вызывает гнев сенаторов, которые изгоняют и самого Алкивиада, несмотря на все его прежние заслуги перед Афинским государством.

Этот выразительный эпизод в концентрированной форме выражает отношения, установившиеся между личностью и государством. В хрониках Шекспира утверждалась идея, что государство существует для людей как сила, объединяющая их и устанавливающая справедливые отношения между ними. Шекспир, достигший полной зрелости политической мысли, понимает, что государство представляет собой нечто враждебною человеку. Оно требует беспрекословного подчинения себе. Не оно служит людям, а люди должны служить ему.

Судьба Тимона также подтверждает это. Он не раз помогал государству, когда оно нуждалось в средствах. Но ни государство, ни мнимые друзья не пришли на помощь Тимону, когда он оказался в нужде.

С предельной наглядностью в трагедии изображено то, что каждый человек оказывается предоставленным самому себе. Мы видим здесь действительно полный распад всех связей, место которых занял голый «интерес», «чистоган».

Как и в «Короле Лире», Шекспир показывает, что место и значение человека в обществе определяется не его человеческими качествами и достоинствами, а богатством, то есть чем-то находящимся, вне самого человека. Происходит извращение человеческой природы, и это было с потрясающей художественной силой выражено Шекспиром в известном модологе Тимона Афинского, привлекшем к себе внимание К. Маркса. В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» К. Маркс писал: «Шекспир превосходно изображает сущность денег».[4]

Комментируя монологи Тимона: «Тут золота достаточно вполне, чтоб черное успешно сделать белым, уродство — красотою, зло — добром…» (IV, 3) и «О ты, приветливый цареубийца, орудье распри меж отцом и сыном…» (IV, 3)], К. Маркс пишет: «…то, что могут купить деньги, это — я сам, владелец денег. Сколь велика сила денег, столь велика и моя сила. Свойства денег суть мои их владельца — свойства и сущностные силы. Поэтому то, что я есмь и что я в состоянии сделать, определяется отнюдь не моей индивидуальностью. Я уродлив, но я могу купить себе красивейшую женщину. Значит, я не уродлив, ибо действие уродства, его отпугивающая сила, сводится на нет деньгами… Деньги являются высшим благом — значит, хорош и их владелец… И разве я, который с помощью денег способен получить все, чего жаждет человеческое сердце, разве я не обладаю всеми человеческими способностями? Итак, разве мои деньги не превращают всякую мою немощь в ее прямую противоположность?»[5]

Золото производит смешение всех ценностей жизни. Оно способно позолотить любой порок, окружить почитанием ничтожество, извратить естественные стремления людей. Как пишет К. Маркс, «Шекспир особенно подчеркивает в деньгах два их свойства:

1) Они — видимое божество, превращение всех человеческих и природных свойств в их противоположность, всеобщее смешение и извращение вещей; они осуществляют братание невозможностей.

2) Они — наложница всесветная, всеобщий сводник людей и народов».[6]

Маркс останавливается также на вопросе о последствиях извращающей роли денег по отношению к человеческой личности и ее общественным связям. Как он пишет, комментируя и развивая мысль Шекспира, «деньги являются, следовательно, всеобщим извращением и_н_д_и_в_и_д_у_а_л_ь_н_о_с_т_е_й, которые они превращают в их противоположность и которым они придают свойства, противоречащие их действительным свойствам.

В качестве этой и_з_в_р_а_щ_а_ю_щ_е_й силы деньги выступают затем и по отношению к индивиду и по отношению к общественным и прочим связям, претендующим на роль и значение самостоятельных с_у_щ_н_о_с_т_е_й. Они превращают верность в измену, любовь в ненависть, ненависть в любовь, добродетель в порок, порок в добродетель, раба в господина, господина в раба, глупость в ум, ум в глупость…

Кто может купить храбрость, тот храбр, хотя бы он был трусом. Так как деньги обмениваются не на какое-нибудь одно определенное качество, не на какую-нибудь одну определенную вещь или определенные сущностные силы человека, а на весь человеческий природный предметный мир, то, с точки зрения их владельца, они обменивают любое свойство и любой предмет на любое другое свойство или предмет, хотя бы и противоречащие обмениваемому. Деньги осуществляют братание невозможности; они принуждают к поцелую то, что противоречит друг другу».[7]

Вместе со своим героем гуманист Шекспир видит крушение идеалов человечности в мире, где царит власть золота. Гнев Тимона, однако, обращается не против самого золота, а против людей, поклоняющихся этому новому «божеству». Шекспир не склонен был оправдывать зло объективными причинами. Он считал, что возможность противостоять всем формам общественного зла заложена в самом человеке. Тимона возмущает то, что люди не хотят бороться против власти золота, и, раз уж они так предались корыстолюбию, он готов содействовать истреблению человечества. Найденное им золото он, в отличие от своего прототипа у Лукиана, не прячет, а, наоборот, готов его раздать для того, чтобы люди, борясь друг с другом за обладание сокровищами, с еще большей яростью занялись взаимным истреблением. В исступлении он кричит разбойникам: «Грабьте же друг друга, ненавидьте самих себя. Вот золото еще: берите, режьте глотки без разбору» (IV, 3).

Ненависть к людям, овладевшая Тимоном, безгранична, и он уже никогда не примирится с человеческим родом. Однако корень ее в той любви, которую Тимон раньше так щедро проявлял по отношению ко всем окружающим.

Шекспир часто прибегал к одному приему для четкого определения характеров своих персонажей: он либо ставил их в сходные ситуации, либо наделял одинаковыми страстями и стремлениями. Так, мы видели, что отношение Гамлета к задаче мести особенно рельефно обнаруживалось при сопоставлении датского принца с Лаэртом и Фортинбрасом, у которых тоже были убиты отцы. В «Тимоне Афинском» параллельно герою Шекспир выводит фигуру другого человеконенавистника — Апеманта. Этот циник никогда не любил людей и был убежден в том, что натуру человека определяют дурные качества. Люди для него не более чем разновидность животных:

«Род человечий выродился, видно,
В породу обезьян» (I, 1).

Исследователями стиля Шекспира было замечено, что образная система трагедии изобилует словами, метафорами, сравнениями, настойчиво утверждающими идею господства в жизни звериных начал. Когда Алкивиад, встретив в лесу Тимона, спрашивает его: «Ты кто такой?», тот отвечает: «Животное, как ты!» (IV, 3). На протяжении пьесы персонажи постоянно называют себя и других животными. Однако человек — самый жестокий из зверей. Уходя в лес, Тимон говорит: «Там лютый зверь добрее человека». В этом ряду стоят и те образные выражения, которые прямо или косвенно утверждают, что люди пожирают людей. Льстецы и прихлебатели не только объедали Тимона, они поедали его самого. Как метко замечает Апемант:

«Какая тьма людей Тимона жрет,
А он не видит их! Орава эта
Не яства поглощает — кровь Тимона…» (I, 2).

Впоследствии Тимой тоже пришел к пониманию того, что люди пожирают друг друга. Когда в лесу на него нападают разбойники, он им советует питаться щедрыми дарами природы, но первый разбойник отвечает за всех, что они не могут питаться травой, плодами и водой, «как птица, звери, рыба». На это Тимон с горькой иронией замечает, что им недостаточно даже есть самих зверей, и птиц, и рыб: «Я знаю — должны вы есть людей» (IV, 3).

Может показаться, что Тимон, пережив разочарование в людях, пришел к тому же взгляду на природу человека, что и Апемант. Этот последний, узнав о том, что Тимон из ненависти к людям удалился в лес, ищет его, думая, что теперь-то они могут встретиться как единомышленники. Но в том-то и дело, что есть огромное различие между человеконенавистничеством Апеманта и Тимона. Апемант презирает людей, ибо убежден, что низменность составляет их природу, поэтому оп не впадает в бурное отчаяние, как это случилось с Тимоном. Он смотрит на людей с циническим спокойствием и безразличием. Апемант никогда не видел в жизни ничего хорошего и не испытал к себе хорошего отношения людей. В отличие от него Тимон начал жизнь в богатстве и довольстве, окруженный всеобщим поклонением. Так он говорит о себе: «Для меня вселенная кондитерской являлась» (IV, 3). Разными они остались и в нищете.

Будучи богатым, Тимон отнюдь не отличался благоразумием или прозорливостью. Он слепо воспринимал лесть окружавших его прихлебателей и наивно верил им. Апемант прав, что он сам накликал на себя свою беду. С точки зрения практического житейского взгляда на вещи Тимон был просто безрассуден. Но его безрассудство в чем-то было родственно безрассудству Лира, когда он был всемогущ. Тимон хотел быть хорошим человеком — не в несчастье, как Лир, а именно тогда, когда у него был «избыток», он готов был поделиться им с людьми, тогда как Лир, как мы помним, пришел к этому, лишь пройдя через нужду и страдания. Когда люди превозносили Тимона, ему и в самом деле казалось, что они ценят его доброту. Но они это делали только для того, чтобы побуждать его к еще большей расточительности.

По-своему Тимон переживает трагедию доверия. Будучи человеком склонным к крайностям (Апемант метко определяет его характер, говоря: «Ты в жизни никогда не знал золотой середины, тебе ведомы лишь крайности»; IV, 3), прозрев, он теперь становится врагом людей. Переворот, происходящий в его сознании, противоположен тому, который пережил Лир. Тот вначале был безразличен к людям и жил только сознанием величия своей личности. Тимон видел свое величие в том, чтобы оказывать благодеяния другим. Прозревший Лир проникается самозабвенной любовью к страждущему человечеству. Прозревший Тимон обуреваем ненавистью по отношению к всеобщей порочности людей. Лир считал, что «нет в мире виноватых». Он понял чудовищные противоречия общества, основанного на неравенстве, где неправедный судит невинного. Тимон не захотел в этом разбираться. Он осудил всех людей без исключения, считая каждого человека морально ответственным за то, что он не сопротивлялся злу.

Тимон ненавидит человечество, ибо оно изменило своей человеческой природе, и в этом его отличие от Апеманта, считающего, что люди верны своей природе, ведя себя как звери и пожирая друг друга.

Мизантропию Тимона критика иногда отождествляет с позицией самого Шекспира. Великий драматург в результате горестных наблюдений над ужасами жизни пришел будто бы к такому же человеконенавистничеству, как и его герой. Действительно, как и тогда, когда мы читаем «Гамлета», трагедия «Тимон Афинский» вызывает у нас ощущение того, что гневные речи Тимона так же близки духу Шекспира, как и раздумья датского принца, но в обеих трагедиях Шекспир никогда не сливается полностью со своим героем. Несомненно, что все сказанное Тимоном о пороках общества, одержимого стремлением к выгоде, выражает взгляд самого Шекспира. Но это не означает, что великий гуманист отказался от своей веры в человека. Шекспира отделяет от Тимона то, что он видит и людей, не поддавшихся всеобщему растлению. В этом смысле полна глубочайшей значительности фигура дворецкого Флавия. В то время как все другие приходили в лес к Тимону в надежде поживиться найденным им сокровищем, Флавий пришел к Тимону из любви к нему. Его привело сюда бескорыстное, чистое, человеческое чувство. Мы не можем не обратить внимания также и на то, что единственный персонаж трагедии, проявивший подлинную человечность, — это простой слуга, человек из народа. Вспомнить об этом не лишне в связи с тем, что «Тимону Афинскому» предшествовала трагедия «Кориолан», давшая повод утверждать, будто Шекспир с презрением и враждебностью относился к народу.

С другой стороны, мы не станем отрицать того, что отношение Флавия к Тимону — последний остаток прежних патриархальных отношений между «естественным повелителем» и слугой. Но реально Флавий также живет в мире, где эти патриархальные отношения вконец разрушены. Он тоже отдельная, обособленная от других личность. И все же он не поддался всеобщей нравственной порче.

Искренность и бескорыстие Флавия глубоко трогают Тимона. Он молит богов простить ему поспешность, с которой он «осудил весь мир без исключения»:

«Есть честный человек, я признаю,
Но лишь один — не ошибитесь, боги,
Единственный! И тот всего — слуга» (IV, 3).

И все же даже Флавий не примиряет Тимона с человечеством. Он гонит его от себя. Почему? Потому что непреклонен в своей ненависти к злу и не хочет, чтобы добрые люди, существующие как исключение, мешали ему видеть, что зло сильнее их и царит над большинством человечества.

Тимон умирает непримиренным, завещая людям лишь проклятие, и этим трагедия не завершается.

В идейном замысле «Тимона Афинского» немалую роль играет вторая линия действия, связанная с Алкивиадом, Он тоже пострадал от несправедливости. Прежние заслуги не спасли его от изгнания. Ненависть к обидчикам овладела им, но она не приняла форму вражды ко всему человечеству.

Тимон сродни философствующим героям Шекспира — Бруту, Гамлету, Лиру. Алкивиад — человек действия. Он в этой пьесе выполняет функцию Фортинбраса («Гамлет»). Его фигура, однако, более выразительна, чем образ норвежского принца, который остается лишь бледной тенью, тогда как характер Алкивиада представлен весьма рельефно.

Он отнюдь не рыцарь без упрека, но, не будучи идеальным, он живой человек, в котором лучшие начала сильнее дурных. Если его конфликт с Афинским государством начался с личной обиды, то, вступив в борьбу из жажды мести, Алкивиад под конец становится тем человеком, который посредством силы восстанавливает хотя бы относительное равновесие добра и зла в обществе. Он воплощает мужественный и воинственный гуманизм, не боящийся прибегнуть к насилию для восстановления справедливости.

Победившему Алкивиаду, заставившему покорно склониться сенаторов, сообщают весть о смерти Тимона и эпитафию, которую тот сам начертал на своей могиле. В ней говорится о ненависти Тимона к миру и людям, но Алкивиад единственный, кто понимает, что мизантропия Тимона имела своим источником высокое представление о том, каким человек должен быть, и вместе с тем мы слышим из уст Алкивиада мысль о том, что война всех против всех, царящая в обществе, должна смениться миром и социальной гармонией. Если это может быть достигнуто только насилием над людьми, изменившими своей природе, пусть хоть это средство поможет благородным целям:

«Пускай война рождает мир, а мир,
Войну смирив, отныне будет свят» (V, 4).

Эти заключительные слова старинной трагедии неожиданным образом протягивают прямую нить от Шекспира к нашему времени, отвечая мыслям и стремлениям большей и лучшей части современного человечества, стремящейся к тому, чтобы изгнать из жизни все то, что делало людей врагами друг Другу, и, уничтожив все звериное, сделать жизнь достойной человека, а человека достойным своего благородного звания.

notes

1

«Лазарями» – именем, заимствованным из евангельской легенды, – в эпоху Шекспира назывались больные проказой.

2

«Здесь и повсюду» (лат.). Согласно поверью, духи могли одновременно появляться во многих местах.

1

Марк Антоний (83–30 гг. до н. э.) — римский полководец, сподвижник Юлия Цезаря. В 44 г. до н. э., после смерти диктатора Юлия Цезаря, пытался захватить власть в Риме, но был вынужден заключить соглашение (так называемый второй триумвират) с двумя другими претендентами на руководящую роль в римском государстве — Октавием Цезарем и Лепидом.

2

Октавий (или Октавиан) Цезарь (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.) — внучатный племянник Юлия Цезаря, усыновленный им по завещанию. После разрыва с Антонием и победы над ним (в битве при Акциуме в 30 г. до н. э.) стал самодержавным правителем римского государства и принял титул императора Августа. Победой Октавия над Антонием завершился длительный период гражданских войн в Риме, явившихся следствием острого кризиса рабовладельческого общества.

3

Лепид (умер в 13 г. до н. э.) — сподвижник Юлия Цезаря, третий член второго триумвирата, вскоре, однако, отстраненный Октавием от власти.

4

Секст Помпей (74–35 гг. до н. э.) — сын Гнея Помпея Великого, союзника (во время первого триумвирата), а затем врага Юлия Цезаря. Воевал с Октавианом и Антонием и заключил с ними почетный мир в Мизене (39 г. до н. э.), но затем, по возобновлении борьбы, бежал в провинцию Азию (на западе современной Турции) и был умерщвлен приближенными Марка Антония.

5

Клеопатра (69–30 гг. до н. э.) — царица Египта, дочь Птоломея (иначе Птолемея) Авлета. Первоначально правила совместно со своим несовершеннолетним братом Птоломеем Дионисом, с которым, по египетскому обычаю, она была помолвлена. (К моменту действия трагедии Шекспира Диониса в живых уже не было.) Придворные круги лишили Клеопатру престола, но в 47 г. до н. э. ее восстановил на троне Юлий Цезарь. После его смерти Клеопатра сблизилась с приехавшим по государственным делам в Александрию (41 г. до н. э.) Антонием и до конца разделила его участь, как это изображено у Шекспира.

6

И ей войной ответил брат мой Люций? — События, о которых рассказывает гонец, заключались в следующем. В то время как Антоний и Октавий вели на окраинах римского государства войну с республиканцами, убившими Юлия Цезаря, жена Антония Фульвия сделалась в Риме почти диктатором. После недолгой борьбы с консулом Люцием Антонием, братом Марка Антония, Фульвия выступила совместно с ним против Октавия, который к этому времени развелся со своей женой Клодией, дочерью Фульвии от первого ее брака. Война эта закончилась в 41 г. до н. э. победой Октавия.

7

Лабиен — римский полководец, выступавший против Антония и Октавия. Бежал к парфянам и в союзе с ними вел войну против Рима. Был разбит Вентидием, полководцем Антония (см. ниже, акт III, сцена I).

8

Сикион — город в Греции. Проиграв войну против Октавия, Фульвия уехала в Грецию для свидания с Антонием. После бурного объяснения между ними и отъезда Антония в Египет Фульвия вскоре умерла, не перенеся его измены.

9

…и страшен преобладаньем на море. — Секст Помпей, изгнанный из Рима триумвирами, овладел хлебными областями — Сицилией, Сардинией и Корсикой — и подверг Рим голодной блокаде с моря.

10

…как конский волос, который может сделаться змеей. — По поверью, конский волос, опущенный в воду, мог превратиться в змею.

11

…этот римский Геркулес. — Антоний был очень похож лицом на статую Геркулеса, потомком которого он считался.

12

Бежал ты из Модены… — Во время войны с республиканцами, убившими Юлия Цезаря, Антоний осадил в 43 г. до н. э. одного из их вождей в Модене (древней Мутине), в Северной Италии. Тогда на выручку осажденным римский сенат послал войско под начальством консулов Пансы и Гирция, которые разбили и обратили в бегство Антония, но сами погибли в сражении.

13

Когда был жив широколобый Цезарь. — Юлий Цезарь, будучи в Египте (в 48–47 гг. до н. в.), также подпал под влияние чар Клеопатры. Что касается Помпея, то здесь Шекспир допускает ошибку: историк Плутарх питает, что Клеопатра пленила не Помпея Великого, а его сына Гнея Помпея, младшего брата Секста Помпея.

14

Я даже не побрил бы бороды. — Презрительный намек на юный возраст (безбородость) Октавия.

15

У Мизен. — Мизенский мыс около Неаполя. Здесь состоялось временное соглашение Секста Помпея с триумвирами в 39 г. до н. э. (см. акт. II, сцены 6 и 7).

16

Его филиппский меч. — При Филиппах (в Македонии) в 42 г. до н. э. Антоний и Октавий в двух сражениях разбили армию республиканцев, возглавляемую убийцами Юлия Цезаря Брутом и Кассием. Потерпев поражение, Брут и Кассий покончили жизнь самоубийством.

17

Я Цезаря Антонию в угоду бесславила. — Клеопатра говорит здесь о Юлии Цезаре.

18

…на суше ты забрал дом моего отца. — Когда продавался дом Помпея, Антоний купил его, но затем отказался заплатить деньги.

19

Царицу носил в потемках Цезарю в мешке. — Согласно Плутарху, Юлий Цезарь, заняв Александрию, вызвал из изгнания свергнутую с престола Клеопатру и в первый раз виделся с Клеопатрой тайно. Приближенный Клеопатры Аполлодор в сумерках повез ее в лодке ко дворцу Цезаря, она легла в мешок для постели, и Аполлодор, стянув его ремнями, в таком виде внес Клеопатру к Цезарю.

20

Марк Красс — римский полководец; возглавлял поход против парфян в 53 г. до н. э., был разбит парфянским царем Ородом и вслед за тем предательски умерщвлен во время переговоров.

21

Цезарион — сын Клеопатры и Юлия Цезаря. Впоследствии был казнен по приказу Октавия.

22

Из сыновей он одного нарек… — Речь идет о двух сыновьях Клеопатры и Антония — Александре и Птоломее.

23

Акциум (Акций) — мыс на западном побережье Греции.

24

Брундизий и Тарент — порты на юге Италии. Торина — в Эпире, на севере Греции.

25

Фетида — богиня моря.

26

…стада Басанского холма перереветь. — Басанский холм со множеством ревущих тельцов на нем — библейский образ, взятый из Псалмов Давида.

27

На мне рубашка Несса. — Здесь намек на следующие эпизоды из мифа о Геркулесе (иначе Алкиде), которого Антоний считал своим предком. Кентавр Несс, насмерть пораженный Геркулесом за попытку оскорбить его жену Деяниру, захотел после смерти отомстить Геркулесу и с этой целью дал Деянире пропитанную ядом рубашку, сказав, что она будто бы обладает чудесным свойством возвращать супружескую верность. Когда впоследствии Геркулес изменил Деянире, она послала ему через своего раба Лихаса эту рубашку. Надев ее, Геркулес сразу же почувствовал тяжкие страдания и, схватив Лихаса, бросил его в море.

28

Теламон — намек на эпизод из мифа о Троянской войне. После смерти Ахилла одним из претендентов на его доспехи выступил Аякс Теламонид (у Шекспира — Теламон). Доспехи, однако, были присуждены Одиссею. Тогда Аякс от ярости сошел с ума и перебил стадо баранов, приняв их за обидевших его греков.

29

Фессалийский (или калидонский) вепрь — чудовищный вепрь из древнегреческого сказания, будто бы посланный богиней Артемидой (Дианой) и долго опустошавший Калидонскую область.

30

Семеричный щит Аякса… — Щит Аякса состоял из семи слоев воловьей кожи.

1

К.Маркс, Капитал, т. 1, 1955, стр. 368.

1

Гнев есть краткое безумие. (Лат.)

2

В. Г. Белинский, Собрание сочинений в трех томах, т. 1, М. 1948, стр. 131

3

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. IV, стр. 426.

4

«К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве», т, 1, М., «Искусство», 1957, стр. 168.

5

Там же.

6

Там же, стр. 164.

7

Там же, стр. 170–171.