Почему нам трудно поверить в Бога?

Александр Мень

Настоящий сборник включает в себя беседы и ответы на вопросы известного православного священника отца Александра Меня. Само название книги говорит о том, что она посвящена одной из трудных тем, волнующих человека в нашем секуляризованном обществе. За основу взят текст беседы с о. Александром за круглым столом, который так и называется «Почему нам трудно поверить в Бога?» Еще при жизни о. Александра эта беседа была оформлена в виде самиздатского машинописного текста, к которому о. Александр написал небольшое предисловие.  Как проповедник и апологет христианства о. Александр придавал большое значение поставленному вопросу и постоянно обращался к психологическим, культурным, социальным и историческим причинам, которые мешают человеку встретить Бога. «Подсознательно верят все, — говорил он. — Подсознательно каждый из нас ощущает, что есть глубочайший смысл бытия. Наше существование и существование мира имеет с этим смыслом прямую связь. Разумно верующий человек — это тот, кто это ощущение выводит на уровень сознания». В своих книгах, лекциях, беседах он стремился максимально убрать все барьеры, чтобы в человеке открылся чистый незамутненный источник, в котором бы отразилось Божественное, и чтобы он смог обрести в своей жизни присутствие «высшей духовной Реальности».  Сборник содержит также беседы о. Александра об основах христианской веры, о причастности человека к духовному миру, о тайне Воплощения Сына Божьего и небольшое интервью о вере в чудеса. Завершает сборник подборка ответов на вопросы о природе зла, о творчестве, о вере и разуме, о различных формах приобщения к духовной жизни, о связи религии и культуры и о многом другом, что волнует нашего современника, ищущего иной план бытия. Книга предназначена для всех, интересующихся вопросами веры и жизни в Церкви.

Источник - http://www.alexandrmen.ru/books/pochemy/pochemu0.html

От редакции

Настоящий сборник включает в себя беседы и ответы на вопросы известного православного священника отца Александра Меня. Само название книги говорит о том, что она посвящена одной из трудных тем, волнующих человека в нашем секуляризованном обществе. За основу взят текст беседы с о. Александром за круглым столом, который так и называется «Почему нам трудно поверить в Бога?» Еще при жизни о. Александра эта беседа была оформлена в виде самиздатского машинописного текста, к которому о. Александр написал небольшое предисловие.  Как проповедник и апологет христианства о. Александр придавал большое значение поставленному вопросу и постоянно обращался к психологическим, культурным, социальным и историческим причинам, которые мешают человеку встретить Бога. «Подсознательно верят все, — говорил он. — Подсознательно каждый из нас ощущает, что есть глубочайший смысл бытия. Наше существование и существование мира имеет с этим смыслом прямую связь. Разумно верующий человек — это тот, кто это ощущение выводит на уровень сознания». В своих книгах, лекциях, беседах он стремился максимально убрать все барьеры, чтобы в человеке открылся чистый незамутненный источник, в котором бы отразилось Божественное, и чтобы он смог обрести в своей жизни присутствие «высшей духовной Реальности».  Сборник содержит также беседы о. Александра об основах христианской веры, о причастности человека к духовному миру, о тайне Воплощения Сына Божьего и небольшое интервью о вере в чудеса. Завершает сборник подборка ответов на вопросы о природе зла, о творчестве, о вере и разуме, о различных формах приобщения к духовной жизни, о связи религии и культуры и о многом другом, что волнует нашего современника, ищущего иной план бытия. Книга предназначена для всех, интересующихся вопросами веры и жизни в Церкви.

Почему нам трудно поверить в Бога?

(Беседа за круглым столом)

* * *

Предлагаемая беседа не претендует на исчерпывающее освещение темы и затрагивает лишь некоторые из проблем подхода к вере. Беседа велась в узком домашнем кругу и была записана его слушателями и участниками. Хотя текст несколько отредактирован и сокращен, он сохранил непосредственность живой речи собеседников.

Прот. Александр Мень

1979–80 г.

ВЕДУЩИЙ: Наша беседа условно, повторяю, условно называется «Почему нам трудно поверить в Бога?». Вопросы, которые мы задаем о. Александру, конечно, для каждого свои и в то же время для многих — общие. Часть их в записках — мы их не подписывали, и вероятно, потом можно будет еще свободно побеседовать. Ну вот и все, предоставляю слово о. Александру.

O. АЛЕКСАНДР: Я почти никого из вас не знаю, но записки показывают, что одни прошли определенный путь, другие же — только у его начала.

ВОПРОС: В моем случае два главных препятствия к вере — слова и люди. Для меня очевидно, что все, что я читаю и слышу о Боге, суть человеческие чувства, слова и мысли. Человеческие, слишком человеческие. И Библия, и Новый Завет тоже. Человеческое происхождение десяти заповедей слишком очевидно. Только «возлюби врага своего», может быть, Оттуда. Но и это мог сказать нравственно гениальный человек, почему бы нет?

Я не могу повторять молитвы, потому что их придумали люди. Я не могу верить чужим домыслам и речам о Боге. Мне кажется, что мне легче было бы поверить, если бы не было Церкви, если бы не было верующих, если бы о Боге никто ничего не знал, а главное, не говорил. Вера должна быть внутренним открытием, откровением. И я хочу верить, очень хочу — слишком уж тяжело, слишком уж скучно без Бога. Как же сделать, чтобы религия не мешала мне верить?

О. АЛЕКСАНДР: Как ни странно, разделение правильное. Действительно, под словом «религия» — не в обычном, разговорном, а в строгом смысле слова — следует понимать те психологические, культурные, социальные формы веры, в которые она отливается, а можно даже сказать, что религия в таком определении есть феномен в значительной степени земной, человеческий. Между тем вера есть встреча двух миров, двух измерений, она является центром, ядром, средоточием духовной жизни человека, которая соприкасается с Высшим.

Религия тесно связана с обрядом, а слово «обряд» происходит от слова «обрядить», «одеть». Религия и обряд облекают внутреннюю  жизнь в определенные формы, создают социальное и культурно-традиционное русло для веры.

Есть тут еще одно правильное замечание, что вера должна быть внутренним открытием. Да, вера никогда не может быть чем-то принятым только извне. Никогда она не может быть просто заимствована; ее нельзя надеть на себя, как мы надеваем чужую одежду. Человек всегда должен находить ее внутри. В нем открывается то духовное зрение, которое созерцает мир по-иному и видит иной мир. Однако и возникшие на этой основе религиозные формы имеют свою ценность. Они помогают установить связь между людьми. Слова, которые кажутся мешающими, оказываются мостами, хотя они иногда не в состоянии точно и адекватно передать духовный опыт. Они всегда символ, икона, миф, и в определенных условиях эти знаки говорят о многом.

Люди, тонко чувствующие, очень близкие между собой, легко понимают друг друга без слов, но в большинстве случаев нам нужна словесная информация. Отбросить ее совсем человек не может. Все дело в том, что% стоит за словом и формой. Когда я читаю любимого поэта, за строками я угадываю невыразимое. Но если между мной и поэтом нет ничего общего, его стихи окажутся для меня мертвым набором слов. Наверно, многие из вас замечали, как по-разному мы воспринимаем одну и ту же книгу в разном возрасте при разных обстоятельствах и настроениях.

Приведу эпизод из биографии русского богослова Сергия Булгакова. В молодости, когда он был еще атеистом, он ездил в Германию на конференцию в Дрезден и в перерывах заходил в галерею. Там он подолгу стоял перед Сикстинской Мадонной, потрясенный духовной силой, исходившей от нее; это стало одним из моментов его духовного переворота, когда он открыл в себе христианина, который в нем жил всегда. Потом, много лет спустя, уже священником и богословом, он вновь оказался в Дрездене. Картина, к его удивлению, уже ничего ему не говорила. Он пошел дальше того первого шага к вере, который он сделал в пору молодости.

Итак, многое зависит от того, каково устроение человека в данный момент. Но это не зачеркивает роль образов, символов и слов. Нет ничего унизительного в том, что весть о духовной тайне часто доходит до нас с помощью человеческих средств. Не надо презирать слово «человеческое». Человек сам есть чудо и тайна, он несет в себе отблеск Бога. Как-то Честертон сказал, что если бы ласточка, сидя в гнезде, пыталась строить философские системы или писать стихи, мы были бы крайне поражены. Но почему мы не поражаемся тому, что какое-то позвоночное, скованное законами биологии, думает о том, чего оно не может пощупать руками, увидеть глазами, мучается проблемами, которых нет в природе?

Сам человек всем своим существованием указывает на реальность какого-то иного плана бытия. Этот факт дан нам непосредственно. Его не надо «вычислять» или «выводить». Каждый из нас несет в себе удивительную загадку духа, того, чего нет ни в одном организме, ни в одном камне, ни в одной звезде, ни в одном атоме, а только в человеке. В нашем теле преломляется весь комплекс мироздания, вся природа, а что отражено в нашем духе? Не высшая ли духовная Реальность? Именно потому, что мы обладаем духом, мы можем быть проводниками этой Божественной Реальности.

Конечно, есть личности, через которых Бог является с особой очевидностью и силой. Это святые, пророки, мудрецы. Их свидетельства о мистическом опыте драгоценны для нас, как драгоценны творения великих гениев, постигших законы красоты, гармонии, сложных структур природы. Но мы, христиане, знаем, что высшее откровение Бога явлено нам через личность Христа. В связи с этим обращусь к следующей записке.

В евангельском повествовании я вижу подлинный исторический факт, преломленный сознанием современников, перешедший в миф, а затем в догмат, я вижу историю, произошедшую с живым человеком, но с человеком, и только.

Я пришла к этому сама, раньше, чем прочла Ренана и Штрауса. Из всего очевидно, что Иисус Христос был гениальной личностью, несравненно опередившей уровень нравственного развития своих современников-соплеменников. Возможно, это был даже мутант, феномен, человек иной породы — какой-то гений с особой психологической силой проникновенности, как встречаются иногда гении памяти или музыкальности, с качественно иным мозгом, нежели у всех прочих. Но очевидно, что это был человек своего времени, с сознанием, присущим своей эпохе.

Неудивительно, что, живо ощущая Свое отличие от окружающих, Он поверил, что Он сын Бога, и Ему поверили Его ученики; в этом нет ничего удивительного, такая вера вполне соответствовала всему контексту тогдашнего мировоззрения, и многовековому ожиданию Мессии (сейчас новых «сыновей божьих» быстренько упрятывают в психдома). Как все (и нынешние) фанатики чистой веры, Он был великим гипнотизером, а в соединении с высоким интеллектом и психологической одаренностью это могло производить ошеломляющее впечатление, стократно преувеличенное в мифологической версии.

О. АЛЕКСАНДР: Прежде всего я должен заметить, что нравственное учение Христа не так уж опередило свое время, как кажется на первый взгляд. Большинство моральных максим Евангелия можно найти у Будды, Конфуция, Сократа, Сенеки, в иудейской письменности, включая Талмуд. Некоторые исследователи даже специально занимались этим и доказали, что в области этики у Христа было мало нового.

Далее. «Многовековое ожидание Мессии»,  о котором сказано в записке, было связано с фольклорными мотивами, сильно отличающимися от Евангелия. Мессия должен был явиться во главе полчищ человеческих и ангельских, он должен был немедленно попрать язычников, изгнать их из Иерусалима, установить всемирную державу и пасти мир «жезлом железным». Были и другие представления, но господствовали эти — популярные. Их разделяли и ученики Иисуса. Если вы внимательно читали Евангелие, то помните, как они все время ждали награды, делили будущие места у трона Мессии, словом, их понятия вначале были грубыми и примитивными.

Штраус, упомянутый здесь, в своей книге воссоздал якобы из текстов традиционный образ Мессии и потом пытался доказать, что все черты Спасителя перенесли на Иисуса. Но дальнейшее исследование показало, какая пропасть разделяет Христа от традиционного мессианизма.

Почему же люди поверили в Иисуса? Потому ли, что Он был гениальным пророком, провидцем, мутантом, гипнотизером? Но почему тогда Он жил и действовал, не заботясь об успехе? Ведь когда Христос пришел, Он не был уважаемым и любимым всеми, прославленным мудрецом вроде Сократа или Будды, который вербовал преданных учеников из высших классов и просвещенных брахманов. Он не опирался на земную власть, как Конфуций, Заратустра, Магомет и Лютер; Он не обращался к силе теоретических аргументов, не делал чудеса орудиями пропаганды. Он исцелял, сострадая, и просил людей, чтобы они не разглашали Его деяний. Гениальность? Но, как я уже сказал, у Него не было новой этической доктрины, зато было множество врагов, которых считали почтенными и уважаемыми людьми. Если бы Он был всепобеждающим гипнотизером, что стоило Ему завоевать расположение этих фарисеев и саддукеев? Почему Он не совершил духовного насилия над учениками? Почему избрал людей, которые потом отреклись, предали, разбежались, которые так плохо понимали Его?

Нет, гениальный гипнотизер никогда бы не стал привлекать к себе этих слабых, темных, неграмотных рыбаков. И вообще он действовал бы совершенно иначе. Он делал бы ставку не на низы общества. Он, конечно, проник бы в высшие богословские школы и силою своего воздействия заставил бы мудрецов Израиля поверить в него. А те, в свою очередь, навербовали бы ему толпы приверженцев. Он был бы рад, когда народ решил провозгласить его царем.

Христос же, узнав об этом намерении, скрылся. Как это мало похоже на действия фокусника-демагога, который хочет путем сенсации создать себе славу и обрести власть над народом.

Ренан говорил, что есть семья «сынов Божиих», куда включил кроме Иисуса Будду, Конфуция, Заратустру, Магомета, Сократа и пророков. Но что удивительно, ни один из них не имел самосознания, подобного самосознанию Христа. Будда пробирался к истине долгим тернистым путем, Магомет писал в Коране, что в сравнении с Богом он подобен трепету комариного крыла. Пророк Исайя считал, что он должен умереть, после того как Господь явился ему. Конфуций утверждал, что тайна Неба превосходит его понимание. Все они, возвышаясь на много голов над человечеством, управляя и сейчас миллионами людей, — все они смотрели на Божество снизу вверх: они сознавали Его безмерность. Кроме того, все они так или иначе чтили древние авторитеты.

Только Христос говорил и мыслил иначе. Мы можем не верить Ему, можем повернуться спиной к Его свидетельству, но именно тут — главная Его загадка. Он создал христианство не как некое отвлеченное учение, а посеял семена Царства Божия на земле. Он открыл небывалую возможность Богообщения — без экстазов, механических приемов, без «бегства от мира». Это общение с Богом осуществляется через Него Самого.

Он не оставил миру ни Коран, ни Тору, ни какие-либо другие скрижали. Он не оставил закона, а оставил Самого Себя. «Я с вами во все дни до скончания века», — сказал Он. Вся суть христианства заключается  в этих словах: Я с вами. Путь к Нему открыт каждому верующему в Него. Он реально присутствует в нашей жизни, а не Его учение. Учение нам дорого именно потому, что оно исходит от Него. Он жив не как гений, дело которого живет, а вполне реально. Только поэтому и существует христианство.

Жизнь со Христом и во Христе есть единственное и уникальное, что дали нам события в Палестине 2000 лет назад. Церковь жива не только людьми, а прежде всего силой Духа Христова.

Не кажется ли Вам, что причиной того всемирно-исторического поражения, которое терпит христианство как нравственно-воспитывающая сила (терпит, правда, с истинно христианским терпением), является изгнание из него творческого, в высшем смысле  революционного духа, того динамизма преобразующей энергии, того духа свободы, который был столь присущ Христу и столь не присущ апостолу Павлу?

Если можно, немного — о точке зрения, согласно которой христианство в действительности не есть христианство, но — павлианство?

О. АЛЕКСАНДР: Я думаю, что этот вопрос построен на недоразумении. Павел был первый, кто сумел в человеческих словах донести до нас тайну видения Христа. Он писал раньше Евангелий. Это тот человек, который говорил: «Уже не я живу, но живет во мне Христос»[1]. Павел узнал тайну Христа и сумел рассказать о ней людям. Миллионы людей после этого приобщились к этой тайне. Он не говорил ни о деле Христовом, ни об институте, Им оставленном, а говорил о встрече — личной встрече человека со своим Спасителем.

Что касается его революционности и свободы, то можно сказать, что из всех апостолов Павел возвышается как непревзойденная величина: он сумел увидеть резкую грань между традициями, человеческими изобретениями, преданиями, обрядами, законами, даже данными некогда Богом, — и свободно развивающейся Христовой истиной. «К свободе призваны вы, братья», — говорил он[2]. «Вы куплены дорогою ценой. Не делайтесь рабами человеков»[3].

Апостола Павла называют апостолом язычников, потому что он один из первых стал проповедовать эллинистическим народам. Но его можно с таким же правом, и даже с большим правом — потому что других апостолов у язычников тоже было немало — назвать апостолом свободы. Я уверен, что мы еще не доросли до апостола Павла, что большинство из нас, христиан, до сих пор еще законники, стоящие одной ногой в язычестве. Апостол Павел — христианский учитель будущего. Поэтому мы не можем сказать, что возникло некое «павлианство», а мы можем говорить о том, что Павел явился наиболее адекватным  и полным выразителем богочеловеческой истины христианства.

Что касается поражения, то Христос нам не предсказывал триумфов. Напротив, Он говорил о великих трудностях, которые будет встречать Церковь на историческом пути. Но как нравственно воспитывающая сила христианство присутствует в мире.

Однако мы не должны отождествлять эмпирическое христианство, массу христиан с подлинным христианством. Древние библейские пророки создали такой термин, очень емкий и многоплановый термин — «шеа%р», остаток. Остается ядро. Остаются те, которые будут продолжателями и носителями духа Божия.

В Церкви происходит то же самое. Не триумфальное шествие, а неуничтожимость. «Свет во тьме светит», — говорится в Евангелии от Иоанна. Заметьте, не свет, который разгоняет тьму, поражает ее, а свет, который светит в окружающей его тьме.

Неуничтожимость истины и известная слабость ее. Это большой соблазн для христиан. Многим хотелось бы видеть триумфально побеждающее христианство. Многие вздыхают о тех временах, когда были крестовые походы и соборы были набиты народом. Но это было чаще всего лжехристианство, это было отступление.

Не вижу иного смысла в религии, кроме нравственного воспитания, то есть кроме очеловечивания животного и одухотворения человеческого в человеке. Но слишком многое свидетельствует об отсутствии достаточно прочной и действенной связи между реальной нравственностью и религиозностью. Вульгарно говоря, на свете сколько угодно верующих сволочей (другое дело, считать ли их истинно верующими), а с другой стороны, среди убежденных атеистов не столь уж редко встречаются люди с нравственностью вполне христианской.

Приходится признать, что религия как средство практического воспитания себя ни индивидуально, ни исторически не оправдывает. Более того, есть основания подозревать ее в историческом торможении нравственного прогресса. Узурпировав эту сферу, она веками не допускала к ней творческий разум, который направил свои усилия в нравственно нейтральные или поливалентные области — науку, искусство, хозяйство и пр.

Уже хрестоматийными стали примеры религиозного оправдания преступлений против нравственности и человечности, да и прямого их провоцирования и совершения именем религии. Можно ответить: религия не виновата, виноват человек. Но зачем такая религия, которая не в состоянии изменить человека?

О. АЛЕКСАНДР: Христианство — богочеловеческая религия. Значит, активность человека здесь должна быть полной. Если мы будем думать, что по щучьему велению, каким-то гипнотическим способом происходит всеобщее изменение — как, помните, у Уэллса было в дни кометы: вот прошла комета, какой-то газ подействовал на людей, и все стали добренькими и хорошими. Чего стоит это добро?

Нет, от нас ждут постоянных и активных усилий. И если человек не входит в этот мир Христов, если он не черпает силу в благодати, он может тысячу раз числиться христианином, православным, католиком, баптистом — и оставаться им только формально. Таких номинальных христиан у нас полно. Так хочется, чтобы какая-то рука простерлась — и повернула все, и изменила.

Если кто из вас читал Стругацких, «Гадкие лебеди», то вы помните, что они, изображая маразм общества, не придумали ничего другого, кроме вторжения неких «мокрецов», которые по волшебству выметают метлой всю эту гадость и создают что-то новое.

Евангелие дает нам иную модель, а именно модель соучастия человека в творческом процессе. Оно говорит о подлинной ответственности человека, подлинной активности человека. Мы творцы, соучастники, соответчики. Если мы полностью поймем всю важность христианской ответственности, мы увидим, что некоторые из нас искали в Церкви совсем иного.

Я вспоминаю слова французского писателя Рода, который в конце прошлого века писал: «Я вошел в церковь (он был позитивистом), и меня убаюкали звуки органа, я вдруг почувствовал — вот это то, что мне надо, это корабль, который стоит неподвижно; мир проходит, а это все остается, небесные звуки органа… И мне показалось, что все мои проблемы и проблемы этого мира — пустяки, и что вообще надо отдаться потоку этих звуков…» Это не христианство, это опиум.

Я очень ценю слова Маркса об опиуме, они всегда являются напоминанием христианам, которые хотят превратить свою веру в теплую лежанку, в убежище, в тихую пристань. Соблазн понятный, распространенный, но тем не менее это только соблазн.

Ничего похожего на лежанку или на тихую пристань Евангелие не содержит. Принимая христианство, мы принимаем риск! Риск кризисов, богооставленности, борьбы. Мы вовсе не получаем гарантированных духовных состояний; «блажен кто верует, тепло ему на свете», как часто повторяют. Нет, вера вовсе не печка. Самые холодные места могут оказаться у нас на пути.

Поэтому истинное христианство — это, если хотите, экспедиция. Экспедиция необычайно трудная и опасная. Именно поэтому так часто происходит подмена, и многие люди остаются у подножия горы, на которую надо взойти; сидят в теплых шалашах, читают путеводители и воображают, что они уже на вершине этой горы.

Некоторые путеводители очень красочно описывают и восхождение, и саму вершину. Так получается иногда и у нас, когда мы читаем писания мистиков или что-нибудь подобное у греческих подвижников и, повторяя их слова, воображаем, что все в общем-то уже достигнуто.

В словах Христа и в Его призывах не было ничего манящего. Он говорил: «Трудно богатому войти в Царство Божие, скорее верблюд войдет в игольное ушко»[4]. А богаты были все, каждый из нас волочит на себе какие-то мешки. И пролезть не может в это отверстие. «Тесны врата, и узок путь»[5], — говорит Он, то есть это, оказывается, трудно.

Куда же ведет этот путь? Что обещал Христос? Нравственное перевоспитание общества? Нет и еще раз нет. Это лишь один из аспектов. Нравственное воспитание занимало в свое время стоиков. Они создали замечательные книги о морали. Но ничего подобного христианство создать не могло. Христос не сказал ученикам: вы будете замечательными нравственными людьми, вы будете вегетарианцами или что-нибудь в этом роде. Он сказал: вы будете наступать на змей и на скорпионов, вы будете пить яд, и он вам не повредит, вы будете повелевать миром. То есть Он хотел, чтобы человек начал путь восхождения на новую стадию своего существования. Почему Христос исцелял? Он действительно был уже в ином измерении. И это не было симптомом или признаком его сверхчеловеческого начала.

Он сказал ученикам: то, что Я творю, вы будете творить, и больше того[6]. Он это говорил не раз. Кто думает Его чудесами доказать или опровергнуть Его сверхчеловеческую тайну, ошибается. Когда он посылал учеников, Он говорил им: идите и исцеляйте! Если мы не исцеляем, то только потому, что оказываемся слабыми, недостойными и неспособными.

На самом деле христианство есть религия отдаленного будущего. Я всегда ощущаю христиан прошлого как наших предтеч и вместе с ними нас, современных христиан, как недохристиан: христианство — это религия абсолютная, а мы идем еще где-то в предрассветных сумерках.

Проповеди Христа были остро современны, были словом живого к живущим. Церковь же сегодня оставляет такое впечатление, что последующих без малого 2000 лет не было. Ложное ли это впечатление?

О. АЛЕКСАНДР: Если говорить о среде, в которой мы живем, то это впечатление не ложное. Бесспорно, люди, которые должны сейчас нести духовную истину, в большинстве своему призванию не отвечают. Так исторически сложилось. И помехи можно убрать только одним способом — самим проникнуть и добраться до этой сути. Когда так спрашивают христиане, члены Церкви, я им всегда отвечаю: Церковь — это не кто-то извне приходящий, не какая-то институция, которая вам что-то предлагает, иногда даже навязывает, а это вы сами. Она не снимает ни с кого ответственности — напротив, каждый из нас должен чувствовать себя частью Церкви, ее носителем, а не ждать, что кто-то нам преподнесет эти истины. Тем более что на протяжении веков было достаточно светлых умов, выдающихся людей, которые умели говорить совершенно актуально.

Например, в Польше Церковь совсем не выглядит так, как написано в этой записке. Почему? Что там, лучший епископат, священники? Нет, эти епископы и священники таковы не случайно, такова основная масса Церкви. Этот процесс развивался в недрах всего церковного общества в целом. Именно оно позволило совершиться такому резкому броску в социальных условиях, в общем, сходных с нашими. Люди не ждали, что им что-то дадут сверху, они сами вынесли на своем гребне достойных священников, епископов, богословов.

Бесспорно, сейчас возникла такая ситуация, что множество людей, молодых и менее молодых, которые ищут веры, и не просто веры субъективной, касающейся только внутреннего, сокровенного, а веры, которая реализуется вовне, которая выплескивается в нашу деятельность, причем повседневную, обыденную деятельность, — не находят ответа у внешних инстанций. Они приходят в храм, и, кроме некоторых эстетов, многие там смущаются, многие не чувствуют, что это тот язык и та форма, которые им соответствуют. Но причина здесь одна.

На протяжении последних десятилетий основную массу людей, которые формировали общецерковное сознание, составляли консерваторы, пожилые люди, люди, которые вовсе не стремились к тому, чего ищет автор этой записки. Не стремились к тому, чего очень многие ищут сейчас — нового языка. Отцы Церкви всегда были «модернистами». Апостол Павел был радикальнейшим модернистом — преобразователем. Почти каждый великий святой христианства был духовным революционером, совершившим определенный переворот.

Сейчас нам это трудно понять, так же, как трудно понять, насколько революционной, скажем, была поэма Пушкина «Руслан и Людмила». Как вы помните, эта вещь произвела скандал, когда ее читали в салонах Петербурга. То же самое происходило и в области духовной. Это было всегда новое, всегда свежее, всегда актуальное. Сейчас у нас просто особые ненормальные условия, и некоторые сваливают вину на атеистов, но я не хотел бы поступать так, потому что сам атеизм в значительной степени есть порождение недостоинства и несовершенства верующих.

«Я не могу верить чужим домыслам и речам о Боге», — говорится в записке. Да, конечно, нельзя этому верить, и никто никогда не верит, потому что вера — это есть твое особенное внутреннее открытие, которое потом уже ты подтверждаешь и которым делишься с другими. У нас слово «вера» часто понимается совершенно неправильно, как слепое доверие к чужим словам. Мне сказали, предположим, что где-то есть красивый дом. Я не проверял, но поверил. Это не имеет ничего общего с верой.

Вера есть промывание нашего существа. Подсознательно верят все. Подсознательно каждый из нас ощущает, что есть глубочайший смысл бытия. Наше существование и существование мира имеет с этим смыслом прямую связь. Разумно верующий человек — это тот, кто это ощущение выводит на уровень сознания. И мы знаем из собственной жизни и из художественной литературы, что когда у людей угасало в подсознании чувство связи со смыслом, они просто приходили к самоубийству. Потому что жизнь теряла для них всякое основание.

Следовательно, здесь должен быть некий скачок, внутренний скачок. Священное Писание Ветхого Завета называет этот скачок эмуна%. Эмуна переводится как «вера». Но смысл этого слова несколько иной, чем в обычном лексиконе. Оно означает полное доверие голосу Божию. Когда вы встречаетесь с человеком лицом к лицу и вдруг ощущаете к нему какое-то доверие, это может частично передать то направление воли, мысли, духа, которое содержится в слове эмуна.

Апостол Павел говорит, что Авраам стал отцом всех верующих[7]. Он поверил Богу, и это вменилось ему в праведность. Я подчеркиваю — он не «поверил в Бога», а «поверил Богу». Он не только понимал, что есть Высшее Бытие, но ощутил, что Ему можно довериться, довериться по-настоящему, как Благому. Надо сказать, что есть ведь иные варианты: человек может считать бытие враждебным обитанием, может считать, что он заброшен в этот мир, мир черный и пустой. А вера переворачивает наше зрение, и вдруг мы видим, что бытию можно довериться, как мы доверяемся течению волны.

Можно ли это доказать? Едва ли. Едва ли, потому что это очень глубоко скрытый процесс. Только большие поэты, только большие мастера слова умудрялись в какой-то весьма отдаленной степени этот скачок изобразить. Тем не менее даже у них это получалось слабо. Если мы возьмем величайших поэтов мира, мы увидим, что когда они писали о священном косвенно, как бы намеками — присутствие тайны ощущалось. Когда пытались писать «в лоб», называли, как мы говорим, вещи своими именами — талант покидал их, и даже у Пушкина получалось слабо.

Уже это одно показывает, насколько невыразимо, неизреченно и безмерно то, к чему мы приближаемся на своей лодке, когда мы ищем веры. Веры, то есть состояния безусловной открытости Высшему. Открытости, готовности, воли следовать в необходимом направлении. Все остальное становится уже вторичным. Тут есть вопрос об обрядах — это все второстепенно. Их не следует отбрасывать, но тем не менее мы обязательно должны отличать главное от второстепенного. В связи с этим возникает вот такой вопрос: а что, если этого чувства нет?

Свою главную проблему в духовном поиске я могу определить как отсутствие или исчезновение того, что можно назвать религиозной «гипнабельностью»[8].

Я не расстаюсь с Библией. Евангелия знаю почти наизусть. Прочла немало апокрифической, богословской, духовно-просветительской литературы. Крещена, хожу в церковь, соблюдаю не все, но некоторые обряды.Общаюсь постоянно со многими верующими и с некоторыми духовными лицами. Но с болью душевной должна признаться, что все это не приближает меня к вере, скорее наоборот.

Первоначальный религиозный порыв, толкнувший меня в Церковь, постепенно гаснет, сменяясь холодным, анализирующим сознанием. Чем дальше, тем больше «в чужом пиру похмелье». Вместе с оскудением (или запрятыванием куда-то вглубь?) религиозного чувства все яснее проступает для меня, так сказать, «анатомия» религии — ее исторические, психологические, социальные корни…

Теперь Евангелие для меня прекраснейшая музыка, величайшая поэзия духа. Но чтобы быть верующей, этого мало — необходимо принять поэзию за реальность, метафору — за бытие, музыку — за естество. Необходимо поверить буквально. Но чтобы поверить буквально, приходится подавлять в себе всякую логику, всякую чувствительность к противоречиям; приходится запрещать себе задавать вопросы, отказываясь тем самым от величайшей из человеческих свобод — свободы мысли. Свобода же дана человеку, как учит религия, самим Богом. «Верую, ибо абсурдно»? Но не слишком ли многим абсурдам люди верят и без того? Мы каждый день видим и слышим, к чему это ведет.

О. АЛЕКСАНДР: Вопрос серьезный. Надо сказать, что слова «верую, ибо абсурдно» всегда приписывают одному из учителей Церкви Тертуллиану. Он этих слов не говорил. Мы совсем иначе себе все представляем.

Вот скоро будет Рождество, и рождественский тропарь включает в себя такие слова: «Воссиял миру свет разума». Приход Христов в мир сравнивается с солнцем разума, а вовсе не с бездной иррационализма. Иррационализм, мистика и вера часто смешиваются. На самом деле наиболее активные иррационалисты были воинствующими атеистами. Достаточно вспомнить Ницше, Хайдеггера, Сартра, Камю…

В их атеистических книгах слышатся грозные, мрачные пессимистические завывания и проклятия в адрес разума, которые раздавались на протяжении всего двадцатого века. Между тем уважение к разуму очень прочно утвердилось в недрах Церкви. Достаточно указать на философию томизма Фомы Аквината и вообще на всю традицию патристики, то есть отцов Церкви.

Нужно ли себя заставлять гасить все вопросы? Не только не нужно, а напротив, человек должен исследовать свою веру. То, что происходит с автором этой записки, — совсем иное, но едва ли она виновата в этом целиком. Почему получилось «в чужом пиру похмелье»? Опять-таки в силу того обстоятельства, что те люди, с которыми она встречалась, те формы христианской жизни, в которых она оказалась, не отвечают потребностям современного человека и, в частности, вот этого человека. Поэтому она включилась просто в некий внешний механизм, думая, что он сам будет продолжать порождать нечто. Но он ничего не дал.

Толстой описывает балет — если кто из вас помнит, он выглядит нелепо. Если любую вещь описать внешне, то получается абсурд. Когда исчезает главное, то все пропадает. Так вот, это главное должно углубляться, развиваться и расти. Внешняя церковность способна поддерживать преимущественно людей с вялой, неактивной психикой, склонной к каким-то повторяющимся вещам; ритуал для них — это то, за что они цепляются, без чего они чувствуют себя неуютно на свете… Они-то и породили, между прочим, всякие буквализмы, формализмы и прочее.

Теперь, если говорить о символах веры, о прекрасной музыке, которой надо верить буквально, то здесь вопрос поставлен слишком общо. Те люди, которые пытались создать именно такую модель — стремились верить буквально, они все время заходили в тупики. Они опять-таки путали внешнее с внутренним. Если в Библии мир изображается в виде плоскости или круга и твердь небесная — в виде колпака над ним, то человек формалистический говорил: значит, такова истина, он переносил это в свою космологию. Возникали трудные коллизии. Смешивалось Откровение, подлинное, глубокое — с преходящими вещами.

Само Священное Писание является произведением богочеловеческим, то есть великой встречей человеческого творчества и высшего божественного вдохновения. Причем человеческое творчество здесь нисколько не подавлялось. Достаточно указать, что каждый автор каждой книги в Библии имеет свое лицо. Они выглядят совершенно по-разному, за каждым сохраняется эта индивидуальность.

И все-таки Библия — это единая книга, и ее пронизывает единый дух. Поскольку она богочеловеческая, для ее понимания необходимо видеть в ней человеческую форму. В середине нашего века была опубликована энциклика папы Пия XII Divino afflante spiritu (1943), где четко говорилось, что в Библии прослеживается целый ряд литературных жанров, у каждого из которых есть собственные закономерности: у поэмы — свои, у гимна — свои, у притчи — свои. Нам важно знать, что% хотел сказать священный писатель, какую мысль хотел выразить. Для этого надо знать фактуру, надо знать язык, надо знать тот метод, при помощи которого библейский автор доносит до нас озарившее его внутреннее прозрение.

При таком подходе нам не придется выяснять, пролез ли Иона в горло киту или большой рыбе. Совсем не это важно. Быть может, существовала такая легенда, и автор ее использовал, чтобы рассказать нам совсем о другом. Одна из величайших книг Библии становится предметом для юмора. Сознание Ионы живет в нас и теперь. Таких Ион я видал много — которые радовались концу света: скорей бы все это провалилось, скорей бы! Они ходят, с таким мстительным удовольствием поглядывая на дома: вот скоро нас всех накроют. Это же новый Иона!

И что ответил ему Бог? Он сказал: ты пожалел растение, которое выросло за одну ночь, а мне ли не пожалеть великого города? Языческого города, нечестивого! Бог жалеет город, в который погнал этого пророка, чтобы он там проповедовал. Это же великая притча, и разве тут важно рассуждать о том, кто кого проглотил?

Вспомним притчи Христа.

Разве нам важно знать, был ли милосердный самарянин на самом деле? Был ли блудный сын, и как его звали, и действительно ли он однажды ушел от своего отца? Это не имеет значения. Нам важна суть того, что до нас донесено. Разумеется, есть в Священном Писании некоторые вещи, которые действительно соответствуют реальности, не только глубинно-духовной, но и прямо исторической. Это касается прежде всего личности Христа.

Простите, ради Бога, за неуместные комплименты, но нам кажется, что Вы в наше время, быть может, единственный человек, видящий мировую историю насквозь и глубже, воистину стереоскопически. Вам ведомы пути развития Духа. Так вот вопрос почти как к оракулу: конец мира и Страшный Суд действительно близки? Ядерная война, третья мировая, — это ли имелось в виду в Апокалипсисе? Попустит ли Бог?

О. АЛЕКСАНДР: Я, конечно, решительно отклоняю роль оракула, я просто не знаю, что будет дальше. Но я глубоко убежден, что Церковь как духовное единство людей, соединяющих себя с Христом, только начала свое существование. То семя, которое посеял Христос, только начинает расти, и мне трудно предполагать, что все это внезапно оборвется. Разумеется, никто не может знать замыслов Божиих, но у меня есть ощущение, что впереди еще по крайней мере столь же огромная история, сколько простирается позади.

Для некоторых новообращенных христиан Церковь есть явление дорогого и красивого прошлого. Некоторым даже хочется, чтобы это прошлое — византийское, древнерусское, первохристианское — любое, чтобы оно вернулось. Между тем христианство есть стрела, нацеленная в будущее, а в прошлом были лишь его первые шаги.

Однажды я просматривал одну «Всемирную историю». Книга о средних веках — это «эра веры». Дальше шли тома: эра разума, эра революции и т. д. Получается, что христианство — какой-то средневековый феномен, бывший некогда, а сейчас исчезающий и обреченный.

Нет и тысячу раз нет.

Что общего у христианства с тем, что мы видим в средневековье? Узость, нетерпимость, гонение инакомыслящих, статическое восприятие мира, вполне языческое: то есть мир существует как иерархия — наверху Творец, потом ангелы, ниже папа или король, потом феодалы, потом крестьяне и т. д., затем животный мир, растительный, как в готическом соборе. И все это стоит, а потом Бог явится, и — конец. Будет Страшный Суд, чтобы разобрать все это здание.

Такая статическая точка зрения противоречит Библии. Библейское откровение изначально предлагает нам нестационарную модель мировой истории. Мировая история — это динамика, движение, и весь космос — движение, и все — движение. Царство Божие, по понятиям Ветхого и Нового Завета — это грядущее торжество света и замыслов Божиих среди тьмы и несовершенства мира. Вот что такое Царство Божие. Едва ли оно может осуществиться за такой короткий срок.

Конечно, можно спросить: а почему Бог не ускорит его, почему, скажем, Он не вмешается, не изменит отрицательных процессов?

На это можно сказать только одно: все эти улучшения, извне идущие, навязанные, по-видимому, противоречат космическому замыслу. Они бы не имели никакой нравственной цены, они бы лишили нас человеческого достоинства. Мы просто превратились бы в запрограммированные существа, лишенные всякой свободы. Достаточно того, что мы связаны природой, наследственностью, своей психикой, соматикой, даже, может быть, астрологией — когда мы родились, под каким знаком Зодиака. Всего этого нам хватает. Мы хотим, чтобы еще Господь Бог запрограммировал наконец нашу душу, чтобы мы окончательно стали автоматами. Чтобы нас можно было показывать в музее мадам Тюссо.

Но на самом деле христианство есть задание, задача. Вникните в евангельские притчи: закваска, постепенно действуя, начинает сквашивать все тесто. Из одного семени растет дерево. Подумайте, сколько процессов в мире, это удивляло человека всегда, и не только древнего!

Я живу близ дубовой рощи и часто гляжу на маленькие желуди на земле, из них поднимаются огромные исполины… Сколько всего должно совершиться в природе, прежде чем дуб вымахает наверх…

То же самое — в истории. Христос сравнивает Царство Божие с деревом и с закваской. Это не современные аналогии. Даже марксистские историки говорили о «революционном яде Евангелия». Он постоянно давал себя знать в виде различных оппозиционных движений.

Путь, который начертывает нам Евангелие, нелегкий. Для некоторых он выглядит неуютно, подобно движению вверх по скалам. Но нам предложен именно этот путь. И на нем придется пройти через сомнения, искания, душевные кризисы, и только воля, устремленная, как стрела в цель, поведет нас вверх.

И наконец, вы скажете: а если воля ослабеет? Да, она не только слабеет, она в общем-то доказывает свое банкротство. Тут был один вопрос: как понимать толстовское толкование Евангелия? Толстой любил слово «самосовершенствование». Слово хорошее, но бессмысленное. Никто никогда сам себя усовершенствовать не мог. Каждый из нас хорошо знает по себе, что мы поднимаемся и опять падаем. За волосы мог вытащить себя только барон Мюнхгаузен.

Одна из предпосылок начала подлинно христианского пути — это нравственная внутренняя честность. Апостол Павел показал это блестяще. Он сказал: «То, что ненавижу, то люблю. Горе мне, два человека живут во мне». И мы все это знаем. И к этому он добавил другое: если мы не можем самосовершенствоваться, то мы можем быть открыты тому движению, которое к нам идет сверху; сила благодати может действовать так, что человек, неспособный к победе, побеждает, человек, от которого нельзя было ожидать чуда, вдруг совершает чудо.

«Сила Божия в немощи совершается» — вот что говорит нам Писание[9]. В немощи. И порой чем более слабым кажется человек, тем более удивительные вещи он может совершить с помощью высшей силы. Значит, здесь так же, как в истоках, — богочеловеческий принцип. Человек идет вверх, и ему протянута рука.

Вера предполагает возможность чуда, то есть  нарушения естественного порядка вещей в любое время и в любом месте. Но как поверить в возможность явления Богородицы на Калининском проспекте (то есть в чудо столь прямое и безусловное, каковы, например, евангельские чудеса)?

О. АЛЕКСАНДР: Чудо не сверхъестественное явление в прямом смысле слова. Сверхъестествен только Тот, Кто стоит над естеством, то есть над природой. А все остальное естественно, только по-разному. Уверен, что воскрешение мертвых — это соответствует какому-то таинственному, нам неведомому естеству.

Я, например, никогда не нуждался ни в каких чудесах, хотя очень много видел в жизни всяких необыкновенных вещей, но они меня не очень интересовали. Может, это просто личное, субъективное. Со мной случались разные — я называю это словом «феномены»; так эти феномены не более интересены, чем устройство какой-нибудь голотурии[10].

Насчет Калининского проспекта? Вообразим, что некий архангел явился перед Госпланом. Все работники его падают ниц перед этим огненным чудом — что им еще остается делать? Это будет вера, ничего не стоящая, вера, порожденная страхом неумолимого факта, который сваливается на человека, как камень на голову. Это противоречит всему, что мы знаем о замыслах Творца по отношению к человеку.

Свобода и еще раз свобода. Более того, даже если бы бытие Божие было доказано с математической точностью — это противоречило бы замыслам Божиим, потому что человеку некуда было бы деться.

Я всегда вспоминаю рассказ Сартра про себя; когда он был маленьким, он прожег коврик и вдруг почувствовал, что Бог смотрит на него; и ему некуда деться, потому что он совершил это безобразие, и тогда мальчик стал ругать Бога. С тех пор он больше не чувствовал Бога. Он просто от Него сбежал, сбежал эдаким эмоциональным образом. Такой Бог, как кувалда, которая висит над нами, — это проекция наших представлений о Нем.

Требует ли вера буквального понимания того, о чем говорится в Евангелии, или события, описанные в Евангелии (особенно чудеса) должны быть истолкованы иносказательно? Допустимо ли для верующего такое отношение к тексту Евангелия, какое было у позднего Толстого (то есть такое, как ко всякому тексту)?

О. АЛЕКСАНДР: В Ветхом Завете многие описания чудес являются лишь поэтическими метафорами. Потому что Ветхий Завет, как я вам уже говорил, — это сложная система жанров, и когда там говорится, что горы скачут и прочее, не надо понимать это буквально. Это язык поэзии, саги, сказания, легенды.

Но Евангелие по своему жанру представляет совсем иное. Это текст, дошедший до нас непосредственно из круга людей, живших во времена Христа. Слова Его донесены почти с буквальной точностью. Почему мы должны сомневаться, что Он исцелил слепорожденного, когда история знает многих чудотворцев и целителей всех рангов. В Евангелии чудо не столько в том, что Христос поднял паралитика, а в том, что Христос Сам был чудом.

Я, во всяком случае, понимаю все рассказы об исцелениях вполне буквально. Может быть, какие-то отдельные моменты мы не совсем точно понимаем, скажем, чудо с гадаринскими бесноватыми, когда свиньи бросились с обрыва. Но это совсем не главное и не существенное.

Допустимо ли для веры такое отношение к текстам Евангелия, какое было у Толстого? Да, Евангелие есть книга, как я уже говорил вам, написанная людьми. Богословы изучают сейчас, как ее писали, при каких обстоятельствах, как редактировали. Существует целая наука, библеистика, которая это исследует; но она исследует оболочку, средства, при помощи которых Дух Божий и боговдохновенный автор доносят до нас самую суть. Мы должны стремиться уловить, найти этот смысл.

А Толстой ничего подобного не делал. Он брал Евангелие, Коран, Авесту и переписывал их на такой лад, будто все их авторы  — толстовцы. Я очень ценю Толстого и уважаю его поиски, но его интересовало только одно: выразить свое мироощущение, свое мировоззрение с помощью повестей, романов, трактатов, с помощью интерпретации и переделки всех священных и несвященных книг мира. Но это совсем другое. Толстой говорил о себе, о своем — он меньше всего интересовался Евангелием. Горький вспоминает, что когда он беседовал с Толстым на эти темы, он чувствовал, что Толстой уважает Будду, а о Христе говорит холодно, он не любит Его. Он был ему глубоко чужд.

Обряд кажется игрой (пусть красивой), выдумкой, чем-то внешним и необязательным по отношению к тому, что связано с мыслями о Боге, с поисками веры. Зачем вере обряд, и можно ли глубоко верить вне обрядовости? Этот вопрос возникает еще и потому, что сейчас, похоже, есть много людей, для которых не по традиции, а по собственному выбору обрядовая сторона доминирует над другими сторонами отношения к Богу («церковный формализм»).

О. АЛЕКСАНДР: Обряд, конечно, это не выдумка. Обряд, как я уже сказал, есть внешнее выражение внутренней жизни человека. Мы иначе не можем ее выразить, мы ведь душевно-телесные существа. Представьте себе, что вам очень смешно, но вам запрещают смеяться; или вы хотите выразить свое негодование, но вы не можете никак внешне его проявить.

Вы встретили человека, которого вы любите, а вам разрешают беседовать с ним только через стекло, вы не можете даже прикоснуться к нему. Сразу чувствуется изъян, ущербность.

Мы всегда выражаем все свои чувства, и глубокие, и поверхностные. И все это рождает установившиеся бытовые обряды: поцелуи, рукопожатия, рукоплескания, все что угодно. Более того, обряд служит для поэтизации, украшения наших эмоций.

Скажем, человека, который стоит над гробом, может охватить ужас, он может прийти в состояние, близкое к помешательству. Но вот начинается обряд оплакивания. Сейчас уже, правда, редко бывает, но в деревнях в Сибири я встречал такие вещи. Женщина стоит и причитает, так, как причитала ее мать, ее бабка… Я наблюдал, как этот речитатив, это пение не гасили ее эмоции, а просветляли, делали совсем иными. Если кто из вас бывал на церковном отпевании — хотя это у нас и не всегда красиво совершается — но все равно это совсем иное, чем когда человека просто несут, а потом куда-то засовывают и все. Во время отпевания вдруг что-то снимается, эмоции поднимаются ввысь. Вот что такое обряд.

Кроме того, обряд объединяет людей. Люди пришли в церковь помолиться, они вместе встали на колени… Это состояние души охватывает всех. Конечно, есть люди, которым это как бы не нужно. Но я таких не встречал. На самом деле, если вера пронизывает их жизнь целиком, по-настоящему, то для них это необходимо. Другое дело, что обряд менялся, что с течением веков он неоднократно трансформировался. Скажем, сейчас в Африке литургию совершают при звуках тамтамов, чуть не танцуя, а где-нибудь в протестантских странах крайне упрощенное богослужение. Причина — другая психология.

Я рассказывал, по-моему, как один мой знакомый писал мне из Парижа, что, вернувшись после долгого отсутствия  во Францию, решил пройтись по соборам. И когда он осматривал их, он вдруг понял, что они брошены, как будто здесь живет уже другое племя, исповедующее другую религию. Гигантские готические алтари пустуют. И где-то в углу собравшиеся группы верующих на маленьких столиках совершают по-французски литургию. А вся эта средневековая помпа никого уже больше не интересует. Она не нужна. Туда собираются на похороны президента или что-нибудь в этом роде. Наступила иная фаза в религиозном сознании. И тем не менее обряд из жизни не ушел. Наиболее упростили его баптисты, но если вы пойдете к ним на собрание, вы увидите, что элементы обряда все равно у них остались.

Только не надо, я еще раз повторяю, путать главное, существенное с второстепенным. Вот из-за этой путаницы возникает церковный формализм. Он очень много принес бедствий вообще Церкви и в частности Русской Церкви. Вы знаете, что в XVII веке от нее откололась наиболее активная, наиболее  энергичная масса людей, может, даже ядро церковной массы, только на том основании, что люди крестились не так. Этим самым Русская Церковь была надолго расшатана, обескровлена. Раскол старообрядчества сказался даже в XX веке. Потому что наиболее сильные люди ушли из Церкви. Почему? Они решили, что основа христианства заключается в этих вещах и за них нужно умереть.

Вероисповедание, в отличие от философских взглядов, чаще всего зависит от внешних обстоятельств,  от того, где человек родился и вырос. Вероятно, большинство ревностных христиан были бы в Турции мусульманами, итальянец, выросший в русской семье, — православным, а не католиком, и так далее. Не заблуждение ли тогда считать единственно истинной свою веру, другие же — ложными? Но и усредненная «вера вообще» кажется чем-то совсем искусственным и мертвым, вроде эсперанто. Как разрешить это противоречие?

О. АЛЕКСАНДР: Во-первых, это не совсем точно, что вера человека исключительно зависит от обстоятельств. Разумеется, мы все связаны с воспитанием, окружением, страной, культурой. Но в языческом мире были христиане. И они не только жили в иноверческом окружении, но они терпели еще гонения за это в течение ряда веков.

Когда появился ислам, он тоже появился в языческой среде и распространялся вовсе не потому, что кругом люди верили в единого Бога. Мусульманам приходилось пробивать дорогу исламу. Поэтому нельзя ставить в обязательную, прямую и жесткую позицию веру и обстоятельства. Более того, буддизм возник в той среде, где в конце концов не был принят и был отторгнут. Как вы знаете, буддизма в Индии фактически нет. Христианство родилось в недрах иудаизма, который в своей значительной части остался на позициях Ветхого Завета. Религия Авесты, зороастрийская религия, возникла в Персии, где она теперь не существует, она перекочевала в Индию. В общем, такой жесткой связи нет.

Во-вторых, можно ли считать свою веру единственно истинной? Этот вопрос опять продиктован статическим пониманием веры. Богопознание — это процесс. Человек смутно чувствует реальность Бога — это уже вера, какая-то начальная ее ступень. Если люди чувствуют величие духа до такой степени, что почитают «майей», иллюзией, бредом окружающий мир, — это только один из аспектов веры. Если мусульманин верит в единого Бога как властителя истории и человека, он тоже исповедует по-своему истинную веру.

Святитель Иннокентий Херсонский, русский проповедник XIX века, сравнивал Бога с солнцем, а людей различных вероисповеданий с жителями различных поясов Земли. Если где-то у полярных льдов не видят солнца по полгода и оно доходит до них в слабом отблеске, то на экваторе оно палит с полной силой. Точно так же в историческом развитии религий все больше и больше наращивалось приближение к Богу.

Итак, мы можем сказать, что ни одна из религий не является абсолютно  ложной. Все они несут в себе какой-то элемент, являются фазой или ступенью к истине. Разумеется, в различных религиях есть понятия и представления, которые христианское сознание отметает. Например, понятие о том, что земная жизнь не имеет никакой ценности, развившееся в недрах индийских религий. Мы не принимаем такой концепции, но мы не считаем, что мистический опыт Индии и вообще вся ее религиозная традиция ложны. Более того, в недрах самого христианства могут возникать ложные аспекты, например обрядоверие, начетничество. Скажем, какой-нибудь инквизитор, который считает, что, сжигая еретиков, он совершает дело Божие, — он же тоже ослеплен роковым заблуждением, но не потому, что ложно христианство, а потому, что человек сбился с пути.

Мы, будучи христианами, верим и знаем, что все аспекты различных религий христианство в себя вобрало и в себе содержит. Таким образом, оно уже является не религией, а сверхрелигией. В виде образа можно себе представить так, что все религии — это руки человеческие, простертые к Небу, это сердца, устремленные куда-то ввысь. Это поиск Бога и догадки, и прозрения. В христианстве есть ответ, который люди должны уже усвоить, реализовать и дать в свою очередь ответ. Ответом будет вся наша жизнь, все наше служение, все наше бытие.

Совпадает ли нравственность с социальными институтами?

О. АЛЕКСАНДР: А это в общем-то одно и то же. Человек может быть глубоко нравственным, имея пять жен, если порядок социального строя, в котором он живет, это морально освящает, то есть допускает полигамию. Кстати, в Библии патриархи были полигамами, но это был тогдашний порядок. Нравственность лежит глубже социальных институтов, которые с ней очень сильно пересекаются, но тем не менее ее не покрывают.

Есть некая единая модель человеческого бытия, человеческого существа, которая определяет одинаковое развитие религиозных, культурных фаз в разных концах земли, не связанных между собой; в общем, сходство этики, например, в исламе и христианстве. Социальное поведение может быть разным, на периферии этико-социального целого могут быть большие отличия, но в центре все-таки находится что-то такое, что позволяет, в конце концов, идти на очень большое сближение и тождество. Поэтому христианство, которое принесено какому-нибудь племени, может сохранить на его периферии социальные институты и какие-то морально-этические нормы, которые в нем всегда существовали, постепенно преображая его изнутри. Но надо, конечно, об этом говорить конкретнее.

Интересно было бы узнать хотя бы об одном позитивном опыте такого рода. О перенесении христианства в другую культуру…

О. АЛЕКСАНДР: Есть в Индии монахи-католики. Они там устроили монастырь, который назвали, согласно местной традиции, «ашрамом». Они проводят такие же медитации, как брахманы, и говорят: мы идем к христианской монашеской жизни из недр национальной культуры.  Правда, один монах хотя и перевоплотился в индуса, но со временем ощутил ностальгию по Западу. Он не вырос в Индии с детства, он просто ассимилировал всю ее культуру. Но все же такие вещи возможны.

Есть книга Леманна, называется «Афро-азиатское христианское искусство». В ней приводится масса фотографий современного христианского искусства афро-азиатских стран: Христос в виде индейца, черные негритянские Мадонны, храмы, похожие на полинезийские капища, с ангелами, которые в глазах европейцев похожи на чертей… Для туземцев это все полностью как бы трансформировалось, хотя суть остается все та же, но весь эстетический и культурный декор иной.

У нас в академии в Загорске есть  икона «Омовение ног». Христос в виде китайца, ученики все китайцы. …Есть у Кронина замечательный роман «Ключи царства» о миссионере, жившем в Китае. Он не хотел быть представителем религии белых, он стремился подойти изнутри и находил какие-то пути. Сейчас это  стало уже общим местом. Христианство не религия белых и не должна быть таковой. Поэтому оно может находить свой язык в совершенно других традициях.

На Втором Ватиканском соборе был разработан специальный документ о нехристианских религиях, и там, в частности, говорится о том, что Церковь чтит все великое и прекрасное, что есть в языческих религиях; она верит в того же Бога, в которого верят иудеи и мусульмане. Это общецерковная точка зрения, имеющая соборное выражение. Поэтому уже отброшена старая модель, в которой говорилось: «Мы приносим истинную религию, уничтожая старое». Теперь при более глубоком изучении всех религий эта установка уходит в прошлое.

Монахи в Индии не просто от себя это изобрели, а пытаются реализовать то, что было принято на Соборе. Они пионеры, они изучают опыт ведантийских аскетов[11], читают мантры, занимаются медитациями. Они усваивают всю религиозную культуру Востока изнутри и, будучи христианами, входят в нее таким образом, чтобы не нарушить структуру, чтобы христианство органически вписывалось в местную духовную традицию, не просто во внешнюю, а именно в духовную, чтобы оно стало дополнением к тому, что уже существует в этой религии.

Сейчас, несмотря на события в Иране[12], идет христианско-мусульманский диалог, собираются конгрессы. Я читал очень интересные доклады на эти темы, в частности, один епископ делал доклад «Иисус в Коране», «Дева Мария в Коране». В общем, есть точка опоры для диалога. Иудео-христианский диалог продолжается все время и ведется сейчас активно. Это не есть нивелировка, слияние, смешение всех религий, это глубокая вера в то, что каждая религия является ступенью, фазой, элементом того целого, во что христианство способно проникнуть, что может объять, включить, впитать в себя.

А какова в этом диалоге заинтересованность мусульман?

О. АЛЕКСАНДР: Они выступали, довольно интересно говорили, но это были в основном богословы, массы — другое дело… Но сейчас все-таки такой век, когда, несмотря на ненависть и разделение, центростремительные тенденции не меньше, чем центробежные. Мусульмане живут рядом с христианами во многих странах. И не все же у них аятоллы.

В чем заключается конкретно диалог?

О. АЛЕКСАНДР: Во-первых, изучают вопросы, которые стоят перед богословами той или иной религии. Например, частные вопросы, вопросы экологии, обязательства человека перед природой. Некоторые считают, что раньше человек благоговел перед природой, язычник ее любил, ценил и поэтому не разрушал, а вот все монотеистические религии, которые исходят из Библии, — ислам, иудаизм и христианство — они разрушают природу. Это активно обсуждается. Так ли это на самом деле? Тем хватает. Ну, конечно, есть и такие актуальные темы, как расовые конфликты.

Но все-таки это в основном христианская тенденция, да?

О. АЛЕКСАНДР: Инициаторами выступают, как правило, всегда христиане. И индусы. Они организуют собеседования, съезды, собрания и общие молитвы… Вы слышали, что президент Садат заложил на Синае храм для трех религий, где будут молиться христиане, иудеи и мусульмане, но это акция скорее политическая. Задававший мне вопрос совершенно правильно отметил, что если смешать эти религии в некоторое эсперанто, ничего не выйдет. Такая религия существует: это бахаитская религия. У нее есть свои храмы, их несколько: огромный храм стоит в Америке, другой — в Хайфе в Израиле, но надо сказать, туда мало ходят, эти храмы пустуют. Бахаисты — ответвление мусульманства, которое стало такой панрелигией, которое смешало все. В Индии есть миссия Рамакришны, храм всех религий. Но это тоже своего рода эсперанто.

Здесь вот возникает этот самый вопрос о какой-то естественной границе. С одной стороны, вы говорили много о свободе форм изъявления христианского самоощущения. С другой стороны — поскольку эта свобода от  каких-то канонических, обрядовых форм, приверженности просто к тексту, его культивированию, будучи достаточно далеко продленная и проведенная, в конце концов может освободить от некоторой необходимости в самом Христе. Во всяком случае я разговаривал с некоторыми людьми, которые утверждают, что вся нравственная позиция прекрасна, но при этом не требуется гипотеза явления Христа.

О. АЛЕКСАНДР: У Толстого, например.

— Да, толстовство… у технократов это очень развито. Здесь другой полюс по отношению к боярыне Морозовой, «многообразие религиозного опыта». Но где здесь граница, чтобы оставаться на почве конкретного религиозного опыта и не впадать в универсализм, уничтожающий источник реальной веры?

О. АЛЕКСАНДР: Статья Померанца «Традиции и непосредственность в буддизме чань (дзен)»[13] рассматривает всю эту модель. Не только для религии, но и для всех форм человеческой деятельности очень важно сбалансировать традиции и новаторство. Для меня тут есть биологическая аналогия. Как развивается организм? Он развивается на основании баланса между жесткой запрограммированностью генотипа и взрывами мутаций и приспособлений к окружающей среде. Если бы не было этой жесткой генотипной основы, то мир рождал бы, как в мифах Гесиода, монстров, то есть вообще не было бы никакого развития. Напротив, если бы этот жесткий генотип был несокрушим, развития тоже не было бы: все время рождалась бы дурная бесконечность одних и тех же существ. И только на основании того, что два полюса все время дополняют друг друга, создавая баланс, существует развитие.

То же самое и в религии. Если дать простор бесконтрольному модернизму, который будет ломать все старые формы, он разрушит свою форму вообще и вытечет на пол. Если сделать формы абсолютными и заставить их служить непробиваемой броней, то остановятся движение и духовная жизнь. Между традицией и новаторством должна существовать обратная связь. Вы спрашиваете, где тут линия и критерий?

С точки зрения неформальной или структурной это понятно, а с точки зрения того внутреннего опыта, без которого любая религиозность остается чистой формой?

О. АЛЕКСАНДР: Примерно так: в практической жизни для этого существуют догматические формулы. Они как генотипы. Это формула, которая может трактоваться, расширяться, но все-таки она остается базисом. Например, есть много типов литургий, от самых простых до самых сложных. В древней Церкви Евхаристия совершалась почти в каждой общине по-разному. Слова читались разные, а суть там была одна и та же: присутствие Христа за трапезой верных. Это было генотипом, основой, а обряд был элементом развития. Потом произошли другие изменения, евхаристические чины канонизировались; потом это стало уже мешать развитию, и, скажем, в ХХ веке уже возникли новые движения, новые формы…

Возьмем опять пример из биологии: когда животное покрывает себя панцирем, то спасается от опасности, но в какой-то момент панцирь мешает ему двигаться. Точно так же наша вера имеет панцирь каких-то обрядов, правил и так далее, но когда мы чувствуем, что этот панцирь мешает, давит (он вообще имеет тенденцию давить на ядро), — надо искать путей преобразования. И напротив, если снять совсем панцирь, мы становимся как бы моллюсками без всего, нас легко раздавить.

В эволюции организмов есть третий путь, по которому пошли хордовые. Они создали твердый стержень внутри, позвоночник. Вот позвоночник, как основа веры, видения, воли, нас ограждает гораздо лучше, чем всякий панцирь, и в то же время не мешает двигаться свободно. Я прошу извинения за столь зоологические примеры.

Были ли в истории времена, когда присутствие Бога ощущалось сильнее, чем сейчас, или наиболее сильно?

О. АЛЕКСАНДР: Да. В древности мы знаем только две такие эпохи. Это время явления Христа и время явления учителей человечества, когда независимо в разных концах мира появились пророки, учителя, философы — в Китае, в Индии, в Греции, в Персии, в Палестине. Это не было подготовлено, эволюционно запланировано, это был взрыв. Что касается нового времени, то не исключено, что оно связано с эпохой Реформации. Но, в общем, это сейчас довольно трудно определить.

Для христианства IV век был особенно важен — время отцов Церкви, соцветие великих мужей. Я просто не думал в этом направлении, но полагаю, что какая-то ритмичность здесь есть. С чем она связана? Это все равно что задавать Творцу вопросы, но мы можем догадываться, что, вероятно, требуется какая-то подготовка человечества, чтобы оно могло дать ответ. Если оно не готово, то его нечего и спрашивать.

Скажем, темные века, Х век нашей эры, когда по всему Западу был полный упадок просвещения, культуры, религии. В это время было бесполезно вести этот диалог. А потом темнота сгущается — и взрыв: ХII век — люди доходят до какого-то момента, и появляется Франциск Ассизский, который начинает заново проповедовать Евангелие, и все перерождается. После этого рождаются Данте, Джотто, мистики, схоластики, Фома Аквинат. Начинается развитие христианского гуманизма, которое не прекращается до наших дней. Внешне он был заслонен языческим гуманизмом, ренессансным. Но как ручей он начался с XII века. И продолжает течь.

Когда Вы употребляете образ взрыва, то в этом есть что-то внутреннее, имманентное. Я же в своем вопросе имел в виду ощущение богоприсутствия извне.

О. АЛЕКСАНДР: Я нарочно употребил этот образ, потому что божественное воздействие на нас извне мы описать не можем… Когда стреляют вдалеке, то вы видите облачко, потом звук. Мы видим этот взрыв, но не видим того, что% этот взрыв произвело.

В наше время многие люди (включая и присутствующих здесь) пребывают в поиске каких-то форм приобщения к духовной жизни. Эти люди внутренне не готовы к принятию церковности, обрядовых форм вероисповедания, да и с внешней стороны к этому много препятствий. И в то же время их не может удовлетворить та псевдодуховность, которая идет по различным официальным каналам.

Конкретные проявления этого поиска духовной приобщенности и духовной общности достаточно разнообразны: это и всевозможные стихийные сборища по домам, и группы, собирающиеся с целью взаимной психотерапии, как, например, группа доктора Л-ва, состоящая из людей, совершивших ранее попытки самоубийства. Психотерапия в этой группе проводится на христианской основе, но не в открытую, а вынужденно завуалированно. Можно ли, и как именно вести духовную работу с такими «промежуточными» людьми? Можно ли и нужно ли создавать, условно говоря, «предхристианские» ячейки?

О. АЛЕКСАНДР: Я думаю, что эта проблема технически разрешима… А разрешима она таким образом… Ну, опять-таки я вас не знаю, но для христиан, которые достигли первых ступеней, общение, совместное изучение Библии, совместные молитвы дома, общение свободное, нерегламентированное, является очень важной вещью, потому что здесь присутствует элемент Церкви, но и элемент психодрамы, психотерапии. И потом, дух общения с христианской точки зрения необходим, потому что слово «Церковь» не случайно переводится как «собрание».

Когда в Афинах собиралась вся публика на голосование, это называлось эккле%сия. То есть Церковь есть собрание, совместный путь, путь общины, несмотря на трудности, которые возникают при общении людей. Это сейчас распространилось по всему миру. Например, со времен войны вся Италия стала покрываться маленькими христианскими группами. Называются они «фоколары», это значит очаги. Это не храм, не приход, не клуб. Просто небольшие группки людей, которые встречаются, молятся вместе, помогают друг другу. Они возродили подлинное общение, потерянное сегодня в массовой цивилизации. Человек, который находится в метро или в переполненном храме, всегда одинок. А здесь люди встречают друг друга…

Очень интересно, что когда несколько лет тому назад был съезд христианской молодежи под Парижем, туда приехали тысячи и тысячи молодых людей и девушек с разных концов света, и мне писал один представитель из России (единственный, который туда попал), что они собрались в церкви на службу, слушали проповеди, выступали, а после общего богослужения некоторые ребята просто жили там, даже спали. Правда, «левиты» — так называли поддерживающих порядок — следили, чтобы там все было как надо… а потом расходились по палаткам, и работали секции, группы, посвященные диалогу, медитациям.

Они сидели вместе, медитировали над каким-нибудь текстом. Были дискуссионные клубы, туда приехало немало неверующих ребят, которые интересовались, чем живут христиане. Некоторые собирались, просто шли вместе. Брали — знаете, как теперь, — какую-нибудь одну фразу из молитвы и повторяли на всех языках хором с одной мелодией, плясали вокруг и пели.

А потом мой знакомый заявил, что он из России, и предложил им петь по-русски, и они быстро выучили и тоже стали петь по-русски. Из массового это переходит в интимное общение. Рассказывали мне, что такие встречи происходят и в Латинской Америке. Об этом много написано, движение широко распространяется.

У нас нечто подобное вполне возможно, это реальная вещь. В этом нет ничего противозаконного, политического… Люди все равно же общаются, сидят вместе, говорят о чем угодно, пьют или не пьют — все равно общаются. Могут общаться и люди, ищущие вместе свой духовный путь.

Эти маленькие общины в Италии возникли после войны?

О. АЛЕКСАНДР: Во время войны. Сейчас они очень активно действуют.

Можно ли считать, что первична в этом уже появившаяся у человека вера и чисто христианское убеждение, что путь к Богу лежит именно через общение между людьми?

О. АЛЕКСАНДР: Это, конечно, христианское движение, которое стремится повсюду вернуть Церковь на путь общности живых людей.  Чтобы не было анонимных христиан, которые приходят в храм и расходятся, чтобы дополнять храмовое христианство общинной жизнью. Что касается нашей страны, то здесь я могу указать на пример баптистов и пятидесятников, которые хотя, к сожалению, отпадают от единства Церкви — они могли бы прекрасно дополнить ее, — нередко общаются таким же образом. Я немножко изучал эти опыты и понял, что там много прекрасного, интересного. Правда, у них больше опыт совместной молитвы.

По смыслу это протестантизм?

О. АЛЕКСАНДР: Да, конечно, причем утрированный… Фундаментализм… Они всё понимают буквально, для них не существует научного, критического, важного для церковного сознания подхода к Писанию, поэтому у них все как есть… Но они дают образец очень большой сплоченности, дружественности. Есть элементы, конечно, деградационные — из-за их изолированности возникает провинциализм, они ничего не читают, кроме Библии, не ходят в кино, запрещают смотреть телевизор… Я считаю, что разумный человек может извлечь из нашего кино и телевидения очень много.

Но сначала к нему надо приобрести хороший иммунитет.

О. АЛЕКСАНДР: Мы его с детства приобретаем.

Разве? По-моему, наоборот. С детства этот яд в тебя проникает и очень тонко действует, чтобы ты об этом не думал. Вы можете себе позволить смотреть телевизор, а мы… Мы не так защищены.

О. АЛЕКСАНДР: Я смотрю его с большой пользой для себя, я иногда даже в проповеди что-нибудь привожу, я ведь знаю, что у меня все прихожане смотрят телевизор, даже старушки… Был, например, фильм «Бегство мистера Мак-Кинли» — я считаю его глубоко христианским. Его смысл — ответственность, призвание человека, грех эскапизма — бегства… Лучше не скажешь.

Вы можете привести еще примеры таких фильмов?

О. АЛЕКСАНДР: Сразу я не могу вспомнить, но многие на меня произвели впечатление хороших, человечных… «Жизнь на грешной земле», «Белорусский вокзал» — во всех есть что-то вполне подлинное.  Я уж не говорю про фильмы Тарковского. Это классика.

Вам нравится «Андрей Рублев»?

О. АЛЕКСАНДР: Бесспорно. Я считаю, что он выразил гораздо больше, чем задумал. Он изобразил это кошмарное время, изобразил правдиво. Изобразил человека, который несет в себе заряд духовности и в страшном окружении создает свои иконы. Мир духа оказался незатоптанным. А сцена распятия, которая там дана, — она, конечно, выше, чем у Пазолини. Сделана с тактом, с пониманием.

Конечно, Вы говорите правильно, что надо иметь ключ… Здесь тоже должен быть некоторый баланс между огульным отрицанием, нигилизмом и конформизмом стопроцентным. Глупо есть конформистские лепешки, но столь же глупо выбрасывать вместе с водой ребенка. Мы живем в этой цивилизации, мы являемся ее частью.

Вы рассказывали о съезде молодых христиан, о том, что идет на грани масскульта и культа. Не вызвало ли это у Вас внутреннего протеста или какого-то дискомфорта?

О. АЛЕКСАНДР: Я человек без предрассудков. Думаю, что из этого нечто может получиться.

Но бывает же и разрушение популяризацией?

О. АЛЕКСАНДР: Мне кажется, что в данном случае этого не было. Сначала идет процесс брожения, который потом обретает формы, как например, Jesus revolution. Сначала хиппи бушевали, а потом выросли и стали на свои места. Это же процесс. Христианство — открытая система, ему всегда есть куда двигаться. Для чего нужна структура, епископат, богословы?.. Чтобы как-то приглядывать за этим. Чтобы это не превратилось в полную аморфность.

Скажем, известная опера «Иисус Христос — Суперзвезда» — она же у многих вызывала отрицательную реакцию. Я читал в западной прессе негодующие статьи, а некоторые молодые люди в Европе, когда эта опера шла, выходили с транспарантами «Прости им, они не ведают, что творят». А некоторые, наоборот, стали христианами под влиянием этой, в общем, неплохой оперы.

Так что мы никогда не можем все унифицировать. То, что для одних казалось разрушением и новаторством, для других стало уже традицией и жизнью. Эти звуки, эта структура являются для них тем, чем они дышат, в чем они себя выражают. Они иначе не могут.

Мы забываем о старом поколении. А разве не старушки спасли Русскую Церковь, они пронесли ее в самые тяжелые годы…

О. АЛЕКСАНДР: Это миф, и весьма распространенный, но это все-таки миф. Господь Бог, а не старушки, спас Церковь. А когда церкви закрывали — их и закрывали, и никакие старушки не помогли. Что они пронесли? Я просто не знаю вашего пути, но скажите: много ли дали лично вам старушки? Кому из вас старушки передали горящую эстафету из тьмы веков? Я очень уважаю старушек, и все мы с вами рано или поздно в них превратимся, но не следует преувеличивать их роль. Они сделали столько же пользы, сколько и вреда. Они сохранили много суеверий, вынашивали старообрядческую психологию и отравляли молодых людей, которые выглядят сегодня как осколки далекого прошлого, стилизуясь под этих старушек. А спроси старушку об основах ее веры, ради чего она здесь в храме, кроме того, что здесь тепло, приятно и уютно, — они ничего не ответят.

Конечно, есть разные люди. И конечно, винить их нельзя. Матери, пережившие три-четыре войны, потерявшие близких на фронте, издерганные, измотанные, жизнь их была нелегка… Толкаются в храме, как в очереди и в транспорте — ну что с них взять? Это поколение по-своему героическое. Мало ему досталось хорошего. Вот поэтому надо снять шапки перед ними. Но едва ли они до нас донесли эстафету духа. Донесли религиозные мыслители начала века. По их книгам большинство людей ищущих стало находить путь веры. Лишь отдельные люди сохранили настоящие традиции, но это были буквально единицы.

Существует ли дьявол?

О. АЛЕКСАНДР: Увы! [Общий смех]

Значит, дан утвердительный ответ? Но как это понимать? И как Господь это допускает?

О. АЛЕКСАНДР: Конечно, проблема «как Господь допускает?» связана с несколько упрощенной, привычной для нас моделью представлять себе Творца в виде некоего завхоза или полицейского, который следит за порядком в доме, а если видит где-то нарушения, то железной рукой наводит порядок. Думаю, что эта модель, мягко говоря, упрощенная.

Теперь, если мы подойдем к вопросу о дьяволе… Я не только уверен, что он существует, но думаю, что в жизни это можно всегда увидеть. Есть зло от несовершенства, от страдания, от плохой печени, от невежества, от голода и от многих других причин. Но есть и зло, которое не имеет природного происхождения, сатанизм, сидящий в человеке, который пытался описать Достоевский.

Воля к злу, абсурдная, противоестественная. Конечно, где тут грань между психиатрией и демонизмом, трудно сказать. Может быть, вообще вся психиатрическая область — это царство дьявола. Когда Христос исцелил женщину, которая была скрючена, Он сказал: «вот, эту дочь Авраамову сковал сатана». Как знать, какие воздействия иных измерений сказываются на нашем мире? Демонология как наука, пожалуй, не существует, хотя многие и считают, что она есть.

Я думаю, что мы сейчас не подготовлены к тому, чтобы изучать темный мир. Я знаю много случаев, когда люди пытались это делать, но с ними происходило, как с тем субъектом, который выпустил джинна из бутылки, — они падали жертвой собственных опытов. Воля, противящаяся гармонии, противящаяся бытию, — самоубийственная воля. Одна из причин, почему нельзя объяснить происхождение зла: потому что оно совершенно вне категорий объяснения, потому что оно есть темное до конца, иррациональное до последней глубины. У нас часто связывают иррациональное с мистикой, с верой и так далее. Между тем иррациональны все грехи. Разум еще кое-как пытается нас обуздать. Разум — категория ближе к этической. В иррациональном — хаос шевелится. В этом хаосе человек соприкасается с духовными измерениями столь же больными, как и он сам.

Наверное, и в природе есть что-то демоническое. Но там его, возможно, меньше. Когда видишь мертвую природу, лишенную человека, особенно где-нибудь в скалах, в горах, — вдруг чувствуешь что-то сатанинское, противящееся.

По-видимому, злая воля присуща не только человеку,  но и природным измерениям. И тут происходит обратная связь, какое-то воздействие. Едва ли это можно понимать натуралистически,  как в известном фильме «Экзорцист», про который вы, наверное, слышали. Я предполагаю, что такого рода толкования — это натурализация, магическое упрощение проблемы. Здесь получается, что зло — какая-то инфекция, имеющая почти безличный характер. Мне показалось, что осатанение человека происходит не путем непосредственного заражения — по крайней мере я этого никогда не видел, — а путем открытия собственной воли навстречу этим темным силам. Всякий грех сначала человеком допускается, он открывает ему ворота, а когда сатана в нем поселяется и правит бал — тогда и рождается одержимость.

Один христианский писатель говорил, что разные патологические симптомы есть не что иное, как гипертрофия наших грехов. В какой степени это верно, я не знаю, но, во всяком случае, что-то в этом есть.

Если больной человек чувствует себя центром мироздания, то у него мания величия, но в нормальном состоянии он вас не уверяет, что он пуп земли, хотя в своей гордыне он что-то подобное чувствует. Когда у него неправильная нравственная ориентация, он ходит маленьким пупом земли, а когда у него произошло болезненное смещение, он уже просто заявляет, что он центр мироздания. От зацикленности на себе — греха обычного — до солипсизма больных, которых вы знаете достаточно хорошо, один миг. А почему вас заинтересовала такая зловещая тема?

Да по многим причинам…

О. АЛЕКСАНДР: Я, конечно, здесь не специалист, но уверен, что есть такая гадость.

Одна из причин, почему это меня заинтересовало, это как раз моя профессиональная область. Правда, здесь я позволю себе выразить некоторое несогласие, вернее, не несогласие, а другую сторону дела. Вы сказали, что, может быть, область психопатологии есть удел дьявола. Я не могу с этим согласиться, потому что  знаю очень много форм психопатологии, в которых, по-моему, представлена  вся жизнь и все измерения; есть формы, которые, наоборот, связаны с верой.

О. АЛЕКСАНДР: Я хотел сказать, что, может быть, самые отвратительные из разрушений, которые творятся антибожественной силой, — это искажения и нарушения души.  Наиболее преступные. Потому что когда разрушается организм, или гора, или микроб, это одно. А когда разрушается дух, душа — это самый страшный из всех видов разрушения, который мы знаем. Но это все на уровне импрессий.

Почему еще это кажется актуальным — во-первых, век такой… В психической болезни иногда явственно присутствует Дух Святой или что-то похожее. Вы знаете, есть типы шизофреников, во всяком случае тех, которых называют шизофрениками, которые как раз являются носителями явного духовного начала, добра… Даже у психиатров есть такое понятие, очень странное, — шизофреническое благородство.

Когда я работал в Н., меня поразило, как один психиатр говорил другому: «Ты посмотри какой он честный, это же шизофреническая честность, не может быть нормальный человек таким». То есть душевнобольные, во всяком случае те, кого сегодня называют душевнобольными, очень часто как раз ближе к Богу, чем так называемые нормальные люди. Вот так кажется во всяком случае.

О. АЛЕКСАНДР: Это разные вещи. Может быть, в этом человеке была подлинная воля к добру, а болезнь эту волю манифестировала таким ярким своеобразным образом, а если бы он был здоровым, он просто был бы прекрасным человеком. Трудно сказать …

Дело, может быть, в относительности понятий здоровья и болезни и в том, что общество сегодня само, может быть, несколько больно, не замечая того, что более здоровые нравственно люди могут казаться ему больными. И так можно это представить. Во всяком случае такие случаи точно есть. Отдельные.

Ну почему же проблема дьявола интересна? В том скромном чтении, которое я имел по этим делам, очень заметна тенденция людей, святых отцов, искать в себе дьявола, изгонять дьявола — в общем, идет такая значительная борьба: это от дьявола, это искус, это прельщение. Вот такие есть категории, и невольно начинаешь на себя тоже глядеть с этой точки зрения, и что-то оказывается действительно удобным, как-то работает. Определяю в себе нечто как «дьявольское» — и от этого проще отчуждаться. То есть это практически ценная категория …

О. АЛЕКСАНДР: Тем более что такие разделения не всегда обоснованны. Когда я вижу, что человек говорит или действует под влиянием своей болезни, я говорю, что это у тебя от состояния желудка; если человек действует под впечатлением несчастья или каких-то обстоятельств своей жизни, я говорю, что тебя травмировало то-то, и так далее… Чтобы он отчуждал, отдалял от себя этот процесс. Но вдруг выясняется, что что-то в нем есть такое, что не объясняется ни тем, ни тем, — тогда я говорю, что это от лукавого. Это единственный критерий, и он неточный.

Если этим увлекаться, получится страшная, для меня неприемлемая картина. Недавно вышел по-русски том Жоржа Бернаноса. В романе «Под солнцем сатаны» изображена борьба с дьяволом — это не вызывает у меня никакого сочувствия. Не вызывает, тут уж ничего не поделаешь. Мне кажется, бороться с сатаной нужно совершенно другим способом.

Каким?

О. АЛЕКСАНДР: Больше соответствовать образу и подобию Божию. Понимаете, надо вытеснить это темное начало в себе. Не изгонять — никогда не изгонишь, — а вытеснить позитивным. Чтобы ему не оставалось места, или как можно меньше места. А проклинать — это, по-моему, скорее относится к оккультизму.

Когда мировая арена борьбы добра и зла очень прямолинейно проецируется на какие-то простейшие житейские обстоятельства, то происходит теологическая профанация… Насколько я понимаю, Вам не близок такой подход, когда очень явно в чем-то усматриваются козни дьявола…

О. АЛЕКСАНДР: Я не знаю, имеем ли мы право на распределение ролей в мире… и потом человек здесь сразу зарывается… Стоит только один раз решить, что вот это белое, а это черное, — потом он начинает судить, уже забывая, что его критерии весьма слабы.

И притом по любому частному поводу —  бытовому, житейскому, мелкому — тут же оказывается, что вся космическая иерархия здесь, в этой точке …

О. АЛЕКСАНДР: Я боюсь, что, как бы я ни верил в темные силы, злоупотреблять этим не следует. Есть басня Крылова: однажды один брамин решил постом поесть яиц. Зажег он свечку, поскольку в его келье не было очага, и на этой свечке стал варить яйцо. И вдруг входит надзиратель: «О ужас! Нарушаешь пост!» «Прости, — сказал тот, — бес меня попутал». Вдруг из-за печки выскакивает бес и кричит: «Ничего подобного, я сам только что учился у него, как яйца печь на свечке!» Так что рискованно злоупотреблять этим. Или, говоря по-другому, нечего на дьявола пенять, коли рожа крива.

Одни ли мы у Бога? Один ли Бог на все миры? Если сведения о неопознанных летающих объектах и внеземных пришельцах хоть в некоторой степени достоверны, то встает вопрос о множественности цивилизаций, о неуникальности жизни и человечества.

Возможно, мы  лишь жалкая отсталая провинция в обитаемом космосе, сравнимые с какими-нибудь австралийскими аборигенами, застрявшими в каменном веке нравственности. Если все это так, если множественность космических цивилизаций подтвердится наконец реальным, постоянным общением с ними — выживет ли религия? Будут ли пришельцы мессиями? Или вершителями Страшного Суда?

Если можно, давайте хоть чуть-чуть помечтаем…

О. АЛЕКСАНДР: Тут сразу несколько вопросов, я начну с конца. Теоретически вполне возможно, что Вселенная населена. С точки зрения понятия творения легко себе представить, что раз мир столь велик, значит, он создан для большего количества обитателей, чем население Земли. Хотя Вселенная тоже имеет границы, как теперь установлено, но все-таки она очень велика. Уникальность человека от этого нисколько не страдает.

Жизнь уникальна. Степень ее вероятности ничтожна во Вселенной. Один знаменитый астроном говорил: если три пчелы летают над Европой, то расстояние между ними подобно расстоянию между галактиками, в соответствующих масштабах. Нам неизвестна ни одна планета, где были бы признаки жизни. Значит, предсказание о пришельцах исключительно умозрительно. Быть может, семья человечества гораздо больше, чем мы думаем. Быть может, она очень рассеянно населяет нашу галактику и выходит за ее пределы. Но пока судить об этом мы не можем.

Что касается высокого уровня инопланетян, то это очень спорная гипотеза. Если бы технический уровень у них был намного выше, они бы нас отыскали. Но нас пока никто не отыскал. Все те сведения, которые мы черпаем из популярной литературы, пока не содержат в себе ничего неопровержимого. Я беседовал со многими людьми, которые защищают теорию пришельцев, неопознанных объектов, — они показывали массу фотографий. Но эти фотографии легко сделать, ничего не подделывая, кинув в воздух тарелочку для стрельбы в цель и сфотографировав ее.

В 1910 году в Африке нашли окапи, животное, родственное жирафам, — и никаких проблем не было; привезли шкуру, привезли череп. Пусть никто в Европе не видел окапи, но конечно, он есть, раз есть шкура, есть череп. Потом их уже ловили, снимали в кино, делали чучела и прочее. Когда отдыхающие уходят из леса после пикника, всегда можно узнать, что тут были «цивилизованные» люди. Об этом говорят консервные банки, бутылки… Ни один инопланетянин из прилетавших не оставил тут хотя бы маленького пузырька, обломка. А ведь это техническая цивилизация, по описаниям и фотографиям. Ну, когда-нибудь из машины должен выпасть хоть один винтик внеземного происхождения.

Один мой знакомый, который обследовал феномен в Петрозаводске, показывал мне фотографии, рассказывал о воздействии на людей. Яркая вспышка, имеющая овальную форму, плазменного характера. Ничего похожего на аппарат нет. Это подобно шаровой молнии или какому-нибудь очень редкому атмосферному явлению. Мы же еще многих явлений не знаем. Этот феномен действовал на людей — многие падали в обморок. Но мы знаем, что солнечное затмение действует на людей тяжело, животные пугаются. Может быть, эта шаровая молния или что-то испускает такие лучи, которые воздействуют на психику… Никаких определенных сведений нет. Жалко, конечно, хочется, чтобы там кто-то был, кто-то пролетал.

Над Кунцевом, говорят, висел какой-то аппарат… Я расспрашивал, когда прочел доклад Зигеля, многих жителей Кунцева — никто ничего об этом не знал. Того же Зигеля я спросил, есть ли какая-нибудь концепция; что же это — летают, болтаются тут десятилетиями, чуть ли не веками, не вступают в контакт?.. Он говорит: но они выше нас. Но ведь мы-то выше обезьяны, однако люди считают за честь проникнуть в среду обезьян, жить среди них, изучать их и с восторгом пишут об этом книги, защищают диссертации, снимают фильмы… Что же, мы ниже шимпанзе, что эти тараканы в ящиках на небе не интересуются нашей жизнью?

Очень интересно, что% обезьяны думают про нас.

О. АЛЕКСАНДР: Ну, по крайней мере они не думают, что мы ходим, наблюдаем и не вмешиваемся в их жизнь. Хорошо это или плохо, но люди вмешиваются, так же, как если бы были какие-то пришельцы, они, очевидно, не могли бы не вмешаться в нашу жизнь.

Но есть еще одна теория. Если эти предметы действительно видят люди, можно считать, что эти люди из будущего. На минуточку пофантазируем, что через тысячу лет будет открыт способ передвижения во времени. И ученые или туристы прилетают в наше время, чтобы посмотреть на нас. Но вступать в контакт не могут по понятным вам причинам. Они только смотрят и качают головами.

Иногда, кстати, как рассказывал Зигель, были какие-то эффекты с временем. Эта машина забрала латиноамериканского офицера, потом выкинула, а он весь за эти несколько минут оброс бородой. А Бермудский треугольник — как дырка, куда уходят во времени и не возвращаются.

Это все заманчиво и прекрасно, но пока как-то не совсем ясно. Может, действительно есть другие измерения. Может, это соседняя Вселенная, которая существует параллельно с нами. Но все, что мы знаем о мироздании, говорит о единстве и гомологичности законов и единстве творческого принципа, заложенного и в звезды, и в планеты, и в растения, и в животных… Та же периодическая система Менделеева, которая властвует всюду…

Через спектральный анализ мы можем видеть, из чего состоят далекие звезды… И я предполагаю, что проблема, которую ставит Лем, — что будут открыты мыслящие пауки или мухи — в научном смысле поставлена некорректно. Полагаю, что человек любой планеты должен быть гомологичен или аналогичен человеку Земли, подобно тому как элементы планет, звезд гомологичны элементам нашей Земли.

Значит, одни ли мы у Бога? Наверняка нет.  Думаю, что, кроме видимого мира, существуют какие-то иные измерения, иные существа. Если даже мир животных и растений столь сложен иерархически — от гориллы до вируса такая лестница существ… Мы знаем, что есть опыты, оккультные и прочие, говорящие о каких-то иных планах. Там, вероятно, существует целое царство. И, в общем, мироздание сложнее, чем мы думаем. А насчет того, жалкая ли мы провинция? Для нас, христиан, даже если Земля — самая последняя из цивилизованных планет космоса, явление на ней Христа делает ее значительной. Хотя можно представить себе иначе, как у Ибсена один из героев представляет себе Христа, идущего через миры и воплощающегося на каждой из обитаемых планет. Но все это находится в пределах поэзии, фантазии и мечты.

Есть еще последний вариант. Может быть, Творец создал такую огромную Вселенную, чтобы населить ее людьми. Подобно тому как однажды жизнь зародилась в океане и заселяла всю нашу планету, так разум, однажды появившись на одной из планет Cолнечной системы, когда-нибудь должен будет захватить весь мир, одухотворить Вселенную, свернуть пространство, как пишет советский ученый Ю. Г. Антонов в книге «Размышления об эволюции материи» (М. 1976). Дух воцарится и ликвидирует материю.

Я не утверждаю, что так будет. Но это не исключенный вариант. Склонен думать, что здесь должна быть большая эволюция, и если говорить, что мы жалкая провинция, австралийские аборигены, то это не по отношению к Вселенной, а по отношению к будущему. К будущему, которое нам предсказано в Евангелии, когда мы будем наступать на змей и на скорпионов и пить яд, и он не будет нам вредить. Власть над материей. Вот примерно, что можно ответить на эту тему.

Может быть, если мы аборигены, то не по отношению к будущему или по отношению к миру, а по отношению к Богу? Мир создан не для людей, если думать о глубинах океана, Ново-Афонских пещерах, — значит, для Себя Он его создавал?

О. АЛЕКСАНДР: С научной точки зрения вопрос этот некорректен. Он не соответствует предмету. Мы часто не можем разобраться в элементарных вещах видимого мира. Если  мы будем моделировать Божественное мышление, то… Но я могу вам сказать следующее: не исключено, что все многообразие видимой Вселенной с огромными вакуумами, где человеку пока нет места, было необходимо в общем замысле эволюции, чтобы из всей этой мешанины наконец вылупился человек. Может быть, потребовалась печка целой Вселенной, чтобы выплавить одно человечество. С точки зрения научной  это вполне корректное предположение. Статистически. Не исключено, что нужна была вся эта необъятная лаборатория, чтобы родился человек.

Это такая телеологическая точка зрения…

О. АЛЕКСАНДР: Да. Это просто гипотеза, и вполне приемлемая, которая объясняет пустоту Вселенной и прочее. Вот вам модель. Допустим, надо получить какой-то химический фермент, какое-то вещество, и оно настолько сложно, что для этого надо громоздить целую систему аппаратов. Громоздят, громоздят, потом гора рождает мышь — но эта мышь золотая. И если вся Вселенная тужилась и пыжилась — и родила человека, то это все-таки человек.

В то, что Вы говорите, входит понятие о цели эволюции? Об эволюции целенаправленной. Об эволюции, которая невозможна без поставленной цели.

О. АЛЕКСАНДР: Да.

Вы знакомы с работами Любищева по этим вопросам?

О. АЛЕКСАНДР: Да. Не со всеми, но, в общем, знаком с его точкой зрения.

И как Вы относитесь к ней?

О. АЛЕКСАНДР: Мне это нравится, хотя я и не исключаю, что эволюцию можно рассматривать и под классически дарвинистским углом зрения… Дело в том, что Дарвин не убрал телеологию, он просто вскрыл механизм развития, но сам принцип глобальный… Любищев его подсекает на конкретном материале, в самой гуще этого процесса, а на самом деле надо смотреть вообще. Зачем миру развиваться? Кто его тянет за уши? Чего ради развиваться живым организмам? Ради приспособления? Так самые приспособленные — это низшие существа. Они выносят все, включая даже радиацию. Сине-зеленые водоросли, наиболее элементарные... Вирусы почти неистребимы, размножаются быстро и живут в любой среде.

Кто же и зачем тянул этот мир, чтобы он усложнялся и шел дальше, пока не вылупится человек? Так что тайна эволюции вся телеологична. Об этом еще до Любищева очень много писал академик Берг. Сейчас его переиздали…  Он называл свою теорию «номогенез» — развитие по закону[14]. Называли это «холизм», «финализм» — движение к целому. Такое впечатление возникает у всех биологов, кто серьезно размышляет над философскими проблемами естествознания.

Я как-то Ю. А. Шрейдеру задал вопрос о Любищеве: как соотносятся занятия биологией и вера, религиозность. Он подумал и сказал, что биологи-физиологи и эволюционисты дарвинского типа чаще бывают атеистами, но этологи и эволюционисты недарвинского толка, скорее всего, верующие.

О. АЛЕКСАНДР: В общем, он, конечно, прав, так и получается. Хотя этот вопрос надо изучить более внимательно. Перед эволюционистами и этологами встают большие философские проблемы. А физиолог, он ведь в значительной степени описатель, экспериментатор. Он не верит ничему, чего нельзя воспроизвести. А как воспроизведешь эволюцию? Тут уж невольно приходится шевелить мозгами.

А как, по-вашему, в принципе существуют профессии, которые более способствуют возникновению религиозности, и менее?

О. АЛЕКСАНДР: Я никогда не задумывался об этом, но среди моих прихожан много математиков и физиков.

Математиков-то понятно, а физиков?

О. АЛЕКСАНДР: Много физиков. Почему — не знаю. Может быть, потому, что все-таки физики сталкиваются с какими-то гранями реальности, уже выходящими за рамки науки. Но я не думаю, что это жестко определялось. Надо это проверить, статистически изучить… Но, в общем, мы видим людей религиозно мыслящих среди самых разных профессий, так что, по-видимому, абсолютного значения это не имеет. Я думаю, что от генетиков до уголовников, воров — они тоже часто и верующие, и суеверные — большая градация всяческих вариантов. Пожалуй, всегда наиболее материалистично были настроены медики и физиологи: Фохт, Сеченов, Бехтерев.

У них и так все получалось.

О. АЛЕКСАНДР: Что ж поделать. Это была традиция, довольно известная, у таких врачей, которые разрезали, а души там не находили…

Еще один вопрос — насчет практической стороны всего этого дела… Все, что я слышал, это скорее область духовных сфер, философствование, видение и прочее, а жизнь состоит из практических истин, зачастую малоинтересных, невысокого порядка. И каждый раз, когда от этих воспарений возвращаешься к практической стороне жизни, то видишь, что нитей-то связующих, как правило, и нет и что, берясь за какой-нибудь практический вопрос, я нахожусь все на том же нуле.

И создается впечатление, что это такая область некоего духовного прибежища, в которой хорошо побывать, передохнуть, а потом снова — в эту грязь, в эту кашу,  бултыхаться в ней без каких- либо новых навыков, без какого-либо хоть минимального плюса.

Зачастую кажется, что вся церковная жизнь, как, впрочем, и духовная, оборачивается сугубо этой стороной, и мне как ищущему практических зацепок, реальной почвы делается поэтому как-то отчаянно пусто…

О. АЛЕКСАНДР: Вопрос очень правильный и правильно поставленный. Связан он, конечно, с нашей общей ошибкой, что вера есть некая «область», что-то вроде хобби или некоего отдельного уголка жизни. Между тем нет таких уголков, в которые она бы не проецировалась. Я всегда себе представляю Христа в Назарете. Он жил не так, как на картинах итальянских художников или в наших представлениях. Вот Он идет по двору, и Его зовут починить ограду, которую сломал бык. Он идет, месит глину и Своими руками кладет камни на эту ограду. Святой Юстин-мученик писал во II веке, что Христос делал плуги, делал ярмо для волов… Можем ли мы представить, что Он их делал плохо? Можем ли представить, что люди приходили и жаловались, что Иешуа сделал им плохую вещь? А ведь Он прожил так бо%льшую часть Своей жизни! И вот этот факт, о котором мы забываем, он трансформирует, преображает нашу повседневную жизнь.

У художника Поленова есть картины с изображением жизни Христа — он пытался представить ее такой, как она была «во время оно» в Палестине. Маленькие домики, висит белье. Он идет усталый, с посохом. Да, Он жил обычной жизнью! Он освятил повседневность. Он и главное таинство взял из священной трапезы, но все-таки трапезы. Он никогда не звал людей бросать все, бежать в пустыню, сидеть и размышлять о своем третьем глазе и о чем-то в этом роде. Он хотел, чтобы люди жили по-божьи среди самых обычных вещей, в самых обычных обстоятельствах. Заметьте, что все Его притчи — а ведь они донесены до нас почти в магнитофонной записи, потому что память народов Востока была столь велика, что они столетиями хранили наизусть гигантские тексты, не то что крошечные Евангелия. «Махабхарату» знали наизусть, все Писание знали наизусть. Такова была традиция.

И вот эти притчи — о чем они?  Они совсем не похожи на индийские джетеки, в которых фигурируют раджи и какие-то фантастические персонажи. Они об обычной жизни: о пахаре, о женщине, которая замешивает тесто, об играющих детях… Он внес духовное в самое простое. И христианин — это тот, кто всегда видит во всем священное, для которого нет отдельно сакрального и профанного, как любят выражаться снобы. Да все сакральное! Если вам кажется, что есть что-то профанное, то это мы профаны. Что может быть профанным? Ничего. Горсть земли, глоток воды — все по-своему священно.

В одном апокрифическом Евангелии есть такие слова: Христос говорит: подними камень — Я там, разломи дерево — Я там.  Эти слова, конечно, навеяны пантеизмом, но смысл их очень близок к тому, что мы знаем. Во всем проявляется святое: в пище, в физической работе, в работе ума, в наших поступках…

Есть притча, в которой Судья спрашивает: что ты сделал для Него? Разве он спрашивает, вознесся ли ты до седьмого неба, что ты созерцал, глядя на свой пуп или уходя в астрал, и прочее. Он говорит: то, что вы сделали Моим братьям меньшим, вы сделали Мне. Вот что самое главное. Накормил ли ты голодного, посетил ли ты того, кто был болен, кто находился в тюрьме, — вот весь набор. Он даже не спросил, какие у тебя доктрины в голове.

Значит, нет ничего более практического, чем Евангелие. И по Евангелию можно жить, имея любую профессию. Среди святых есть князья, нищие, цари, епископы — люди всех сословий. Быть христианином на своем профессиональном уровне, на своей кухне — везде! Вот вы подметаете пол — женщины или мужчины, теперь мы все уравнялись — всегда надо помнить, что Дева Мария мела пол так же, как и мы. И это было священнодействие, это было нечто необычайное. Конечно, она мела пол — у нее же не было слуг, которые бы этим занимались. Нет ничего унизительного, кроме предательства и вражды.

Поэтому глубоко заблуждаются те, кто является «воскресными христианами», которые час-полтора где-то там помлеют в храме, а потом приходят и живут как обыкновенные язычники.

А почему мы не можем жить иначе? Это, собственно, единственное, что от нас ожидается, единственный ответ, который мы должны дать. Вовсе не какие-то воспарения, прозрения, а жизнь… Но это трудно. Легче говорить о мистике, чем просто жить по-христиански. Если у нас это не получается — значит, мы не делаем главного. Тогда все остальное идет прахом, потому что «не всякий говорящий Мне: Господи, Господи, войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего»[15]. Есть род христианского снобизма. Гордая мысль: эти глупцы ничего не знают, а вот я читал Бердяева, я чувствую себя корифеем. А на деле он просто приобрел еще один престижный ярлычок. Вот здесь — профанация.

Есть этому помехи. Они заключаются в том, что наш общий социальный жаргон усвоил, скопировал, если хотите, массу хороших понятий, терминов и всего прочего. И когда я говорю одному молодому человеку: зачем ты бросил свою настоящую работу, что-то сторожишь и вообще стал деклассированным, он говорит: «Ну вот, мне это всюду говорят, мои сверстники, друзья, и вы мне говорите». Но если они тебе говорят правду, что же я могу сделать, чтобы не совпадать с ними во мнении? Эта привычка отталкиваться от всего, что идет извне, создает массу ложных внутренних предпосылок. Это касается вашего существования в обществе и профессионального окружения.

Я знаю одну женщину[16] — она доктор наук, занимается астрономией. Она нигде не декларировала и не объявляла о своей церковности, о своем христианстве, но была в институте всем для всех, образцом увлеченности работой и высокой нравственной принципиальности — все к ней обращались. И когда люди потом узнавали, что она христианка, то понимали: вот это действительно христианка. А что за радость, если какой-нибудь бездельник будет говорить: а я вот верующий… Да лучше бы уж молчал, чтобы не срамиться. Это простые все вещи, но плохо усваиваемые.

Вот почему еще я и спросил о дьяволе — почему так трудно усваиваются простые вещи.

О. АЛЕКСАНДР: Но тем не менее лучше пенять на… себя.

Как христианство относится к изображению Бога на иконах?

О. АЛЕКСАНДР: Отрицательно. Не надо этого делать. То, что Христа изображают, — это, конечно, естественно, прекрасно, а когда изображают Бога в виде старика — это нарушение заповеди.

В церквах есть сейчас такие изображения?

О. АЛЕКСАНДР: К сожалению, есть.

А «Троица»?

О. АЛЕКСАНДР: Это другое. Во-первых, это иллюстрация к рассказу из Библии о трех странниках и это, в общем, опосредованный символ. Это библейская история, из Книги Бытия: три странника пришли проверить города Содом и Гоморру, не пора ли их уже покарать. Этих трех странников принял Авраам, угощал… А Рублев убрал фигуры Авраама и Сарры, оставил трех странников, а дом Авраама, дуб Авраама там есть, так что это как иллюстрация к Ветхому Завету, трижды опосредованный символ и потому допустимый.

Человек,  Вселенная,  Творец. Основы  христианской веры

Я, конечно, исключительно кратко могу осветить такую необъятную тему. Сейчас об этом вышла книга одного замечательного фламандского писателя, который не страдает болтливостью, однако она занимает 800 страниц, и я уверен, что он охватил только часть данного вопроса.

Возможно, тот из вас, кто смотрел вчера передачу «Очевидное — невероятное», слышал, как собравшиеся там академики, рассказывая о космосе, вспомнили слова Паскаля: «Меня пугает молчание этих бездн», то есть бездн космоса. Академик Шкловский сказал, что, в общем, это не совсем так, потому что у космоса есть свой голос; и они стали говорить о разных звуках, шумах и космических излучениях. Слова Паскаля они привели кстати, потому что то, что они рассказывали, действительно говорило о безмерности Вселенной и поразительности ее устройства. И они без конца потом возвращались к мысли о том, насколько  мало человек еще знает.

Но Паскаль, конечно, имел в виду совсем другое. Сколько бы мы ни знали о космосе, если он не имеет в себе населенных планет, мы никогда не перестанем испытывать чувство, что есть безмерная масса материи, холодные, раскаленные просторы пространства — и все это лишено  разума, лишено жизни. На фоне этого огромного целого человек предстает как непостижимая загадка, как что-то сверхредкое, почти невозможное. И говоря о пугающем безмолвии этих бездн, Паскаль приходит к мысли, что человек, эта ничтожная тростинка, ничтожное существо, превышает все эти бездны, превышает всю огромность материального мира, потому что он мыслит, потому что он вмещает в себя этот мир, отражает и познает.

Не только познает, но делает первые слабые попытки управлять им и  творить. И когда человек познает самого себя в творческом процессе и в процессе познания, он приходит к мысли о своем  родстве с тем безмерным, бесконечным, непостижимым, что воплощается в космосе, чья сила и бесконечность реализуются  в  материальной Вселенной, в ее законах.

Но, конечно, человек  далеко не всегда приходил к этой мысли, лишь думая о Вселенной. До того как люди узнали, насколько она велика, они уже поняли, насколько чудесна загадка самого человека. Даже если Земля — это плоский блин, который лежит на черепахе, люди, которые по этому блину ходят, остаются поразительнейшим чудом! Один человек более чудесен, чем целая Галактика, если в ней нет ни жизни, ни разума.

Иными словами, мы приходим к мысли о том, что дух (как мы это называем), мысль, разум, сознание являются чем-то, стоящим на вершине пирамиды мироздания, его средоточием. Причем это неважно, имеются ли аналогичные существа на других планетах или нет. От того, что такие существа есть, просто количественно увеличивается разумное население Вселенной. Даже если они являются мыслящими грибами, что едва ли возможно, все равно мы должны их  рассматривать как людей, потому что общая формула человека — это материя, наделенная духом, сознанием.

Впрочем, нужно сказать,  что крайне сомнительно, чтобы существовали, как это вы читаете у Станислава Лема или у Шекли, разные мыслящие грибы. Исследуя Вселенную, человек все более убеждается в том, что всюду действуют сходные законы, иногда вполне идентичные. И поэтому развитие жизни на других планетах, вероятней всего, должно идти по сходным направлениям, то есть  должна действовать одна программа и она должна давать аналогичные результаты. Однако, еще раз повторяю, — это вопрос непринципиальный.

Итак, исходя из Вселенной, исходя из самого себя, человек размышляет о смысле, и надо сказать, что все поиски человека всегда сориентированы на что-то реальное. Человек хочет есть, пить, отдыхать, что-то еще ему нужно — все это соответствует каким-то объективным вещам. И наши поиски духовного, наши поиски добра и зла — это не просто каприз какого-то существа; они тоже отражают нечто объективное, реальное.

Навсегда остаются для нас глубокой истиной слова евангелиста Иоанна, что «Бога не видел никто»[17]. И это принципиальный вопрос. Потому что человек еще не познал, как я уже говорил, и сотой доли творения, и то Бесконечное, что стоит за этим творением, для нас поистине недоступно.

Как говорили большинство древних  философов и ученых, и за ними повторяли богословы и мыслители всех веков, первое, что может сказать человек о Боге, — что Он есть, что Он является реальностью. Но сказать о том, чем является Бог, он не может. Почему? Потому что каждое наше слово и каждое наше определение — это всегда земное слово и земное определение, оно всегда соизмеримо с нами. Когда мы говорим: разум, дух, любовь, сознание, Отец, Создатель — это всегда слова соизмеримые. Потому что человек тоже может обладать любовью отца, разумом, подобным разуму творца, и так далее. Значит, слова евангелиста приводят нас к той обязательной предпосылке мысли о Творце, которая нам категорически запрещает утверждать познание этой тайны.

Но фраза евангелиста должна быть продолжена. Когда он говорит, что Бога не видел никто никогда, он прибавляет: «Единородный Сын, Который пребывал в лоне Отца, — Тот видел»[18]. Фактически до явления Христа мы имели о Боге только предчувствие, интуицию, догадки, выводы, доводы, аргументы, размышления. И фактически все религии, философии были похожи на некоторый поток, устремленный вверх, или, выражаясь образно, — на руки человека, обращенные к небу, небу духовному. Поэтому, если говорить строго, то христианство не является религией. В этом смысле слова оно не есть  поиск Бога, устремленность к Нему. Оно есть ответ, принесенный нам. Он отвечает. Молчание бездны, молчание бытия, молчание космоса вдруг нарушается Словом. Недаром символом Христа в Евангелии становится Слово.

Христос — это откровение Бога, данное человеку самым интимным образом, потому что мы с вами люди и можем познать Вечное только тогда, когда Оно преломляется в конечном, и прежде всего в человеческой личности. Вот почему мы христиане, вот почему центром у нас является личность Христа, все остальное нарастает вокруг Него.

Сейчас, когда люди часто делят себя на верующих и неверующих (грубое, не совсем правильное деление), это понятие как-то затмевается, и человек, переходя от бессознательной веры, которой является неверие (неверие — это есть бессознательная вера), переходя от бессознательной веры к вере сознательной, приходит сначала к первому этапу — к пониманию тайны бытия, тайны жизни. В нем рождается нечто вроде молитвы.

Многие из вас могли пережить это. Могли пережить такой момент своей жизни, когда вдруг все, что тебя окружает, ты воспринимаешь как нечто целое, обращенное к тебе, когда ты можешь обратиться к этому бытию на «ты». Ты — это моя жизнь, Ты — это мое дыхание, Ты — это голубое небо, это все Ты. Это перестает быть множеством вещей, но вдруг становится знаком того, что над всем этим присутствует Некто — не нечто, а Некто.

И тогда все меняется. Картина жизни как бы обретает свои цвета — до сих пор она была черно-белой. И вдруг мы понимаем, что мы не просто какие-то случайные существа, возникшие на маленьком, крошечном шарике, которые сегодня есть, а завтра умрут, сгниют, и все это бесполезно; вдруг оказывается, что Вселенная — это симфония, что жизнь человека имеет какое-то бесконечное продолжение, что во всем этом есть некий замысел и цель, и наши поиски и метания — это не  аномалия природы, а ее восхождение к самым вершинам бытия, приближающего нас туда, куда Господь зовет человека.

Когда мы говорим о Христе, это не значит, что здесь происходит только встреча Бога с человеком. Христос мог явиться людям в виде какого-то видения, явиться так, как Он явился апостолу Павлу по пути в Дамаск. Но произошло совсем не это. Произошло поразительное! Произошло то, что Он родился и как каждый человек жил, трудился, нес на Себе бремя всех человеческих тягот — Он разделил с нами все! Фактически нет ничего в этом мире (кроме зла и греха), что бы Христос на Себя не принял. Тем самым Он освятил и преобразил нашу жизнь.

В ней уже нет мелкого, ничтожного. Когда люди начинают пренебрегать, например, своим повседневным трудом,  своими повседневными обязанностями, когда некоторые молодые христиане даже бравируют тем, что они плохо работают или вообще что-то, что им полагается делать, делают плохо, — тогда я представляю себе Христа, никому не ведомого, Который жил  в Своей хижине, был плотником в Назарете, представляю, как  тяжелым трудом Он зарабатывал на хлеб, как Он трудился. Вот на Туринской плащанице  ясно видно, что у Него правая рука больше развита, чем левая, — так бывает у людей физического труда, которым приходится применять большое напряжение. Он трудился, и едва ли когда-нибудь делал плохо ту работу, которую Он должен был делать.

Сейчас в течение уже нескольких десятилетий на Западе существует движение, которое называется «Opus Dei» — «Дело Божие»; движение, которое распространяется повсюду, основал испанец Эскрива. Он написал маленькую книжку под названием «Путь». Это просто серия афоризмов (я надеюсь, мы когда-нибудь переведем ее на русский и вы сможете ее прочитать[19]). Он хотел показать, что быть христианином — это значит не просто  жить как обыватель, как мещанин, как язычник и по воскресеньям пару часов где-то возноситься духом, а это значит быть им всегда, повседневно, каждодневно, в самых обычных вещах.

Конечно, большинство из вас бывали в Эрмитаже и видели картины на евангельские сюжеты. Свое благоговение, восхищение, понимание величия совершавшихся событий художники Италии, Испании выражали на своих полотнах торжественно, помпезно: вот брак в Кане — изображены сотни людей, огромные колонны, необычайные залы, а наверху трепещут ангелы!

И вот однажды в юности, вернувшись из Ленинграда, я пошел в Третьяковку, и мне встретилось несколько работ Поленова, художника, который написал серию эскизных картин из жизни Христа. И среди них была одна — «Благословение детей». Я вспомнил виденную мною в детстве картину «Благословение детей» в Николо-Кузнецкой церкви, она изображена, по-моему, на  стене; там такие сияющие херувимчики-дети и Христос в хламиде,  в общем, что-то такое сказочное, необычайно фантастичное, украшенное. А на картине Поленова — хижина с плоской крышей, висит белье, Христос усталый, согнувшись, сидит на завалинке, и женщины робкие жмутся, ведут к Нему за ручки детей. Я вдруг подумал, что  именно так это происходило: без зримой помпы, без величия.

Православные богословы даже употребляют специальный термин для  определения характера явления Христа — они называют это греческим словом кено%зис, по-русски это слово можно перевести как «умаление», «уничижение». Кенозис — это закопченное стекло, которое стоит между нашим глазом и солнцем: чтобы видеть солнце, надо смотреть в закопченное стекло. То же самое происходит, когда является нам Тайна Божия: Она должна настолько пригасить Свой свет, чтоб мы могли Eе увидеть.

Один человек говорил мне: «Я люблю Христа как человека, Он мне близок и дорог, я читаю Евангелия, но не могу понять большего: ну как можно любить или даже просто уважать человека, если ты считаешь безумным и вздором самое сокровенное, что Он говорил людям?!»  А между тем Он никогда не говорил о Себе, что Он такой же, как другие учители, что он такой же, как другие философы или пророки. Вы знаете, что есть несколько великих людей, имена которых дороги и священны для миллионов жителей земли. Сейчас пробуждается мусульманский мир, правда, в болезненных формах, но пробуждается. Это люди, для которых дороги учение и имя Магомета. Но что говорил Магомет, который повел за собой тысячи арабов из глубины пустыни? Он говорил, что «я и моя жизнь перед вечностью Божией подобны жужжанию комариного крыла». Между  тем Христос говорит: «Я и Отец — одно»[20].

Самый великий из греческих мудрецов, Платон, говорил, что постичь Отца всяческих трудно, — потому что он шел к Его постижению только через интеллект и интуицию. Христос говорит: «Тот, кто видел Меня, — видел Отца»[21].

Пророки Ветхого Завета, пророки Израиля призывают: «Слушайте Закон Божий — он открывает вам истину. Внимайте этим словам». Христос говорит: «Вот Закон Божий, а Я говорю вам», — и добавляет к нему что-то[22]. Иными словами, Он ставит Себя на уровень слова Божьего, на уровень Писания и даже выше его. Таким образом, в ряду всех учителей человечества, древних и новых, Он единственный с такими притязаниями. Он единственный говорит о Себе, что через Него открывается людям Божество.

Ни Будда, имя которого священно для миллионов буддистов, ни Конфуций, ни последующие учители никогда не говорили, что они есть истина. Ни социальные мыслители позднего времени, которые искали освобождения человека при помощи перемены внешней структуры общества, никогда не говорили, что  они есть истина. Они всегда указывали на «светлое будущее» впереди как некий идеал, куда они  тоже идут вместе с другими.

Таким образом, если мы будем внимать единственному достоверному документу, которым мы располагаем, документу, который называется «Евангелие», то мы поймем, что, останавливаясь перед Христом, мы можем либо  верить этому свидетельству, либо просто полностью отойти от него, поступить так, как поступил Лев Толстой, который не верил, не понимал, не любил. Горький как-то писал, что про Конфуция и Будду Толстой всегда говорил с любовью, а о Христе холодно, — это заметил даже Горький…

Толстой был великий человек, великий  правдолюбец, и я думаю, что христианскому сознанию он был, если хотите, послан, чтобы  пробудить застывший в нас дух. Тем не менее остается правдой, что он  не ощутил Христа и решил просто вычленить из Евангелия те максимы и афоризмы житейской и религиозной мудрости, которые ему казалась подходящими. Что из этого вышло? Если кто-нибудь из вас открывал «Евангелие» Толстого, то мог увидеть, насколько это погасшая книга, насколько она стала серой, бесцветной, потому что в ней нет самого главного. И скажу вам больше! Некоторые специалисты  специально исследовали Евангелие и нашли, что там почти нет моральных или доктринальных изречений, которых нельзя было бы найти в каких-либо других  великих, знаменитых  в то время книгах человечества — у мудреца Сенеки, у того же Будды или Сократа.

Значит, вовсе не доктрина является для нас в христианстве самым ценным. Что оставил нам Магомет? Он оставил веру в единого Бога и Коран. Что оставил Будда? Призыв к освобождению от мира, практику сосредоточенности и пути к просветлению, и еще орден свой. Что оставили Платон, Паскаль, Маркс? Оставили книги, доктрины, учения. Что оставил Христос? Он оставил не дело Свое, не книгу Свою, не доктрины, не учение — Он прежде всего оставил нам Самого Себя. Прощаясь с учениками, Он сказал: «Я с вами во все дни до скончания века»[23]. Вы понимаете? «Я с вами».

Суть и смысл христианства заключаются в том, что каждый из нас может внутренне выйти на путь общения с Ним, с самим Христом, реально существующим, живым. Он живой не в идеях, наследии и деле, а Он реально живой для каждого из нас. Это возможно в самых различных моментах жизни: в молитве, в чтении, просто в сосредоточенном размышлении. И любой христианин, который прошел хотя бы небольшой отрезок по этому пути, знает, что Христос для него не был когда-то, а есть сейчас. В этом весь секрет. В этом тайная сила христианства. Вовсе не в его учителях, не в его организациях, не в его наследии. В этом оно, может быть, не отличается от других и несет на себе печать слабости и исторических грехов — как и все, что делает и создает человек. Христианство — это во-первых, и во-вторых, и в-третьих, — Христос, без Которого ничто не существует в Церкви.

Теперь спросим себя: а почему произошла эта встреча? Почему Божественный мир, в целом для нас непостижимый, стал постижимым через явление Христа Спасителя? Ответ на это дается в самом Евангелии: «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, чтобы каждый верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную»[24]. Это есть свидетельство Божественной любви.

Конечно, «любовь» — человеческое слово, но это самое сильное слово, хотя и затоптанное людьми. Это самое сильное слово. Оно показывает, что в недрах Божественного горит то, что нас касается лишь слабым лучом, иногда, изредка, в самой малой степени.

В мире бушует зло. И я не буду сегодня говорить о том, что такое зло, откуда оно возникло, почему оно существует. Это особая тема следующего внимательного рассмотрения. Но так или иначе, ни для кого из вас, как бы молоды вы ни были, это не секрет. Писание право, когда говорит: «Мир во зле лежит»[25]. Достаточно войти в любую больницу, достаточно раскрыть любую газету, достаточно просто заглянуть в свою совесть, чтобы легко убедиться, что «мир лежит во зле». И нам так часто хочется злом же истребить это зло, остановить его насилием, но это бесполезно. Только рост добра в каждом человеке будет вытеснять зло. Значит, проблема эта тесно связана с каждым из нас. И по существу Христос призывал каждого из нас ответственно войти в Его служение.

Любовь Божия дана нам, и мы должны ее взращивать, хотя это трудно. Трудно, потому что в человеке борется очень много противоречивых сил… И любой из вас знает, насколько наивным является слово «самосовершенствование», которое так любил Толстой. «Не делай зла» — потому что в нас заложено стремление к совершенству. Но самосовершенствование — это иллюзия. Вытащить себя из болота никто не может. Это получалось только у барона Мюнхгаузена. Человек должен иметь какой-то рычаг, на что-то опереться. И чем дальше будете жить, тем яснее это станет для вас. В этом вторая тайна христианства. Она заключается в том, что мы можем совершенствоваться, входя в общение со Христом; Его сила поднимает нас и заставляет нас делать то, чего мы сами не смогли бы делать.

Вот одно из замечательных слов Писания: «Сила Божия совершается в немощи»[26], то есть в несостоятельности человека. И первыми проповедниками Евангелия были, в общем, люди слабые, люди некрасноречивые, люди, которые в античное общество того времени проникали как изгои! Как это все произошло, до сих пор остается чудом — как смогли они распространить слово Христово по тогдашним городам и селениям. И тем не менее, как говорится в «Деяниях апостольских», «Дух все время их вел» — сила Духа, которая дается и нам. Мы можем ее получить. Это нам обещано! Христос говорит, что Он пошлет Духа каждому. Это не есть какой-то экстаз, какое-то витание в облаках. Дух — это сила, которая делает возможным человеку осуществлять свое призвание на земле.

Кстати, о слове «дух». Часто в быту говорят: «Человек питается святым духом», — это что-то такое бесплотное, что-то полуреальное. Между тем в Библии слово  «дух» (по-гречески пне%вма или по-древнееврейски руах) обозначало  совсем не бесплотное витание, а бурю, грозу и ветер. Оно обозначало то, что сокрушает землю. Вот что такое «дух». Дух — это мощь, это динамика, это сила! Побеждающая сила! Вот почему Христос говорит самарянке, беседуя с ней у колодца, что Бог есть Дух. И некоторые это слово понимают неправильно.

Но, поскольку у каждого человека, который вступает на христианский путь, есть призвание, то здесь открывается третья тайна Евангелия: люди не могут осуществлять его врозь. Замысел Христа — это многоединство. Много в единстве. Я думаю, что этот принцип — многоединство — он универсален для всей природы, для всей Вселенной. Вы посмотрите: что бы нам ни встречалось, будь то молекула, атом, клетка, популяция животных, группа, организм, — это всегда многоединство. Это возводит нас в тайну Божества, Которое  тоже, по свидетельству Христа, есть некое многоединство. Тайна Троицы.

Христос не однажды когда-то, а постоянно создает многоединство, которое Он назвал «Церковью». «Церковь» (по-гречески экклесия) значит «собрание», «общество» людей, община, которая идет вместе с Ним, перед Его лицом. И дальше Он говорит о том, что эта Церковь будет победительницей, победительницей до такой степени, что будет покорять природу.

Христос говорит: будете исцелять болезни, будете пить ядовитую воду и она вам не повредит, будете наступать на змей и на скорпионов и они не причинят вам зла. То есть сила Духа в грядущем должна все время расцветать. Между тем этого мы не видим. Потому что мы идем слишком медленно. Христос ставит Свою Церковь на фундамент свободы — мы никогда не видим с Его стороны насилия. Даже то, что Он явился в уничиженном, умаленном  виде, было условием  Его свободного принятия. Он зовет каждого, оставляя за нами свободу. В Нем нет ничего от человеческой тоталитарности, диктаторства, навязчивости — всегда свобода.

И именно поэтому Он сохраняет нетронутой человеческую природу до тех пор, пока человек  сам к нему не потянется. Поэтому история Церкви есть постоянная борьба между человеческой косностью и светом, который идет от Христа. Это происходит и сейчас.

В силу этого обстоятельства нужно заключить следующее: Евангелие, Церковь — это не  бегство от действительности, это не тихая заводь или гавань. Напротив, это есть восхождение по крутым ступеням. Один из замечательных современных американских писателей Томас Мертон, умерший недавно, писал в своей автобиографии «Семиярусная гора» о том, каким трудным было его  восхождение: став христианином (он стал им взрослым, когда был гораздо старше, чем почти все здесь присутствующие, а потом стал монахом), он думал, что все в порядке, что теперь достигнуто то, чего он желал и о чем мечтал. Он думал, что пришел в тихую гавань, а попал на поле битвы, прежде всего битвы с собой.

Иногда бывает так: у моря отвесный обрыв, и любители лазания начинают лезть вверх, а когда доползают до верха и им кажется, что восхождение закончилось, вдруг оказывается, что там еще виднеется... Так часто бывает в жизни людей, которые хотят идти по христианскому пути.

Это трудный и ответственный путь, хотя и радостный. Вот наш знак — крест. Часто говорят, что это знак скорби, печали, некоторые люди даже боятся креста, некоторым он напоминает  чуть ли не кладбище. А между тем это  радостный знак. Потому что, отдавая Свою жизнь за людей, Христос испытывал радость. И мы об этом можем догадываться, несмотря на все Его бесконечные муки. Например, мать, которая умирает, зная, что своей смертью она спасает жизнь своего ребенка, она ведь не только страдает, она еще и радуется. Крест — это знак самоотверженной любви.

Христос сказал: «Заповедь новую даю вам (хотя о любви говорили и раньше, многие века): “Любите друг друга, как Я возлюбил вас”»[27]. Как Я, то есть самоотверженно. Опять-таки слова «самоотверженность, самоотверженный» затасканы. А что они означают? Они означают перестройку внутреннего нашего существа. Что у нас стоит на первом месте? Самость! Я! Эгоцентризм! В самом глубоком смысле этого слова. Вспомните, как вы беседуете со своими друзьями. Большинство из них, разговаривая о чем угодно — о спорте, книге,  кино, личных делах, — почему-то автоматически переводят разговор на свои дела и только тогда как-то расцветают. Здесь не надо винить людей, просто у нас такой ствол — собственное «я»! И христианство учит его преодолевать, чтобы открылся настоящий источник личности, потому что наше «я» — это псевдоличность. Эгоцентризм — это карикатура на личность. Когда люди приходят к вере или находятся на первых ее ступенях, часто эгоцентризм мешает в отношениях с Богом. Человек стоит перед Богом и думает: что Он мне даст? что я от Него жду? И все время «Я», это огромное «Я», а Бог как некое прилагательное, как второе «я». Конечно, никто так сознательно не говорит, но смысл, интонация, тональность этой мысли таковы.

Между тем если не Он, нас фактически не существует. Нас нет. Мы как бабочки-однодневки. Что такое наша жизнь на фоне всего мира? Ничто. Но если в нас отражается свет Божий, мы в себя все вмещаем... Тут есть хороший образ: когда лежит битое стекло — это просто куча мусора; когда на него падает свет — это и радуга, и блеск алмазов, и красота. Поэтому, когда на нас падает свет Вечности, мы становимся действительно ей причастны и обретаем  смысл своего существования. Мы — часть Его замысла.

Вы спросите: если часть — значит, получается, что мы в какой-то огромной фабрике, где гайки, винтики, какие-то детали, подшипники; мы тоже вроде этого? Это не так. Здесь есть одна удивительная особенность христианского Откровения. Оно  собирает людей в Церковь — это мы все вместе, и в то же время оно придает абсолютную ценность каждой душе. Вспомните, кто читал Евангелие, притчу Христа о пастухе, который бросает девяносто девять овец и идет искать одну пропавшую. Значит, Ему важна одна, то есть каждая, овца. Так что это совершенно иная арифметика. Личность имеет абсолютную ценность! Каждая! Я бы так сказал: Бог любит  каждого человека больше всех.  И если бы мы эту любовь, которая на нас изливается, хотя бы на мгновение почувствовали, то приблизились бы к самому главному в христианстве...

Вот первый абрис того, что я хотел вам сказать. Дело в том, что эту тайну христианства, тайну той внутренней силы, которая в нем есть, — можно разъяснять при помощи философии, даже космологии, можно говорить о месте мировой эволюции в ней, но это все отвлеченно, хотя и очень интересно как имеющее значение для нашей жизни.

Но важно самое главное. Самое главное — что есть смысл. И смысл — это Он! И Он нас видит, и Он на нас смотрит, и Он имеет прямое отношение к каждому из нас. И в этом — разрешение всех загадок, всех вопросов. Не просто разрешение, так, как мы разрешаем какую-нибудь задачу, а внутреннее разрешение, когда все это снимается.

«Блажен, кто верует, тепло ему на свете», — мы все повторяем эти слова Грибоедова. Но повторяем, не понимая. Потому что, хотя слово Христово нас согревает, любовь Христова нас согревает, но согревает нас только тогда, когда мы себя  подставляем ветру. Ибо вера — это не теплая лежанка, это путешествие по горному хребту, когда ветры дуют и с той, и с другой стороны. И вы прекрасно можете ощутить в своей жизни, как с двух сторон дуют ветры. Я не буду описывать, какие это две стороны, но вы сами догадаетесь, подумав. С двух сторон. Одна и другая.

Вот какая это дорога. Она вносит смысл в наше творческое призвание, нашу любовь, наши личные отношения, наше отношение к семье, труду, познанию мира, которое нам открывается теперь как познание тайны замыслов Божиих... Я помню, когда я учился,  мне приходилось вскрывать животных; для меня это было всегда священнодействием, более удивительным, чем все торжественные обряды, которые я видел. Потому что в этом организме закодирована Божия мысль...

И это, конечно, имеет отношение к нашему общественному существованию. Потому что христианин живет среди людей. Это страшно трудно — многим христианам хочется  закапсулироваться, спрятаться в некий кокон. Иногда надо иметь такое психологическое забрало, но, в общем, мы должны свидетельствовать, и не словами, а делом. Должны быть такими, чтобы люди посмотрели и увидели в нас какую-то другую породу людей, что в нас есть что-то такое твердое и прекрасное, что достижимо для каждого. Это лучшая проповедь.

Я сказал о самом главном в христианстве. Все остальное является информацией, которую можно почерпнуть из книг и из разговоров. Но я хотел вам дать не просто информацию, а коснуться того, что является для всех нас центральным, стержневым.

Весна 1980 года

От Ветхого Завета к Новому

(из беседы)

…Я недавно познакомился с тезисами доктора Давида Флуссера[28], специалиста по рукописям Мертвого моря (кумранским материалам), раннему христианству и вообще по эпохе Второго храма. В этих тезисах он говорил о генетической связи между иудаизмом и христианством. Эта позиция профессора Иерусалимского университета здравая, спокойная, объективная, и под его тезисами я мог бы подписаться во всех пунктах, кроме тех, где речь идет о вещах мистических. Тут можно не спорить, а просто стараться поделиться друг с другом какими-то внутренними убеждениями.

Прав ли был Давид Флуссер, утверждая, что иудейство и христианство есть единая вера? One faith — так он и говорил. …Я могу ответить на это неоднозначно: Флуссер и прав, и не прав. Безусловно, Христос принял все то, что содержалось и в Библии, и в раввинистической духовной традиции, — завещанное Ветхим Заветом наследие — как нечто органичное, освящаемое Им. Но выразиться, как Давид Флуссер, что Христос был иудеем, жил в иудейской вере и умер за нее — не означает ли сказать нечто парадоксальное, потому что тогда непонятно: что же нового внесло христианство? Тогда христианства не существует!

Итак, я сейчас попытаюсь проследить, где в глубине есть точки соприкосновения и где начинаются расхождения.

Прежде всего, как эпиграф, я должен поставить слова Христа: «Не думайте, что Я пришел нарушить Закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить»[29]. Далеко не все понимают эти слова правильно.

Под словом «Закон» (евр. — Тора) Христос не имел в виду весь конгломерат обрядовых предписаний. Он исходил из той концепции, которую выдвинул до Него знаменитый раввин Гиллель, который говорил, что весь Закон и пророки заключаются в нравственном служении Богу, а все остальное — комментарии. Для Христа Закон заключался именно в этом. Главными заповедями Он считал Шма, Исраэль[30], — и вторую — «люби ближнего твоего, как самого себя»[31]. В этом для Него был Закон. Кроме того, Христос никогда не отвергал внешних обрядовых постановлений. Только толстовцы, либеральные богословы, рационалистические критики полагали, что Он хотел основать некую религию без обрядов. Напротив, Иисус и Сам совершал обряды. Скажем, исцелив человека, Он говорил: иди, покажись священнику — так, как требовало того предписание Торы. Но Христос даже увеличивал количество обрядов: Он создал священнодействие Евхаристии на основании пасхального еврейского праздника. Он создал таинство крещения на основании иудейского обряда принятия прозелитов.

Иисус исполнял и устанавливал обряды, потому что обращался к живым людям из плоти и крови, которые нуждаются во внешних проявлениях своей веры. Но когда Он говорил, что Он пришел «исполнить Закон», это вовсе не значит, что Он хотел выполнять все заповеди. Очень многие хотели выполнять все заповеди. Рабби Шаммай — антипод Гиллеля — который тоже жил в I в. до нашей эры, старался исполнить все заповеди, которые только можно было изобрести, даже те, которых не было и в устной Торе. Он изобретал новые запреты, выводя их логическим путем из старых. Разве это имел в виду Христос? Нет.

Слово, которое стоит в подлиннике этой евангельской фразы, обозначает не «исполнить» в смысле «выполнить». Там стоит плеро'сай — «восполнить», от слова пле'рома — «полнота». Христос хотел подчеркнуть, что ветхозаветное учение — это открытая система, которая нуждается в восполнении. Его учение, вернее, Его явление, было восполнением Ветхого Завета.

И для Нового Завета, и для Ветхого исходной теологической точкой является непостижимость Бога. Израильское сознание с большим недоверием относится к спекулятивной метафизике. Поэтому Бог был признан непостижимым, Священным — Кадо'ш, совершенно Иным, Которого созерцать человек не в состоянии. Об этом свидетельствовал запрет изображения Бога. Только символически Он мог присутствовать, только через теофанию, через Славу Свою — через Каво'д, через облако, огненный язык, светлый дым. Но к мысли о полной инаковости Бога по отношению к миру приходили все мыслители. Это, в конце концов, высший и заключительный аккорд мышления человека о Боге.

В самом деле, когда человек порывает с грубыми мифологическими представлениями, поднимаясь все выше и выше, он, наконец, приходит к идее универсального, чистого, Мирового Разума, или Действия, Энергии, Силы — Божества, о Котором нельзя ничего сказать. Возникает апофатическое богословие — богословие, которое исходит из того, что о Боге нельзя высказать ни одного позитивного утверждения, потому что Он превосходит все, даже бытие. Это апофатическое богословие было развито в индийской философии, было развито в греческой философии, особенно в неоплатоновской, у христианских отцов Церкви. В Израиле это было выражено в понятии Кадош — понятии Святости Божией. Но такой, безмерно превосходящий всю тварную реальность Бог оказывался Отцом мира, любящим Отцом. В этом и заключалось необычайное, удивительное, потрясающее Откровение пророков: Бог заинтересован в мире, Он хочет сблизиться с миром, от которого Он далек, заключить с ним союз, бери'т — договор, присоединить его к Себе, искупить, то есть взять в Свой удел, приблизить. Это необычайное чудо ведет от Ветхого Завета к Новому. Как же оно совершилось?

Рационально описать этот процесс невозможно. Перед нами люди, действовавшие в Палестине и диаспоре в течение нескольких столетий, которые говорили от лица Божия и чувствовали в самих себе действие Бога настолько реально, что говорили прямо от первого лица. Они не передавали слова Божии, а как бы становились Богом: «Выйди, народ Мой...»[32] и т. д. Кто это говорит: Бог или пророк? Это говорит Бог через пророка.

Было множество попыток смоделировать это мышление, аналитически проникнуть в тайну двуединого сознания. Кое-что здесь сделано, кое-что достигнуто, но чудо остается чудом. В других религиях известно мистическое, экстатическое слияние с Богом, когда Божественное входит в человеческое. Но во всех тех случаях человеческое подавляется, оно растворяется, и это выражено в известной притче о статуе из соли, которая хотела познать вкус моря и растворилась в море.

Пифии, прорицатели, вещуны, вакханки, дионисисты, менады — все они говорили в состоянии безумия, одержимости, мании (отсюда слово «менада»). А пророки не только оставались теми, кем они были, сохраняли сознание личности, но они даже спорили с Богом. Иеремия не хотел проповедовать того, что Бог ему велел. Ему было жалко и Иерусалим, и свой народ, и однако он говорил: «Тако глаголет Господь... будет город разрушен и ковчега никто не вспомнит, потому что не будет его»[33]. Он плакал и жаловался, и говорил Богу, что ему не хочется идти с такой проповедью, но Слово Божие было в нем. Вот этот феномен (если это можно назвать феноменом — я употребляю это слово неточно) удивительной близости двух «я»: «Сверх-я» Божественного и тварного «я» человеческого — этот феномен выявляет самое глубокое в израильской религии.

Когда же является Христос — Сын Человеческий, в нем этот феномен достигает абсолютного уровня, в котором Божественное и человеческое почти неразличимы. Перед нами единая Личность, а не просто посланник — хотя Христос часто говорит о Себе как о Посланнике. Пророков жгло Слово Божие — Христос говорит: «Я и Отец — одно»[34]. Пророки так никогда не говорили: пророк Исайя, обнаружив перед собой Видение Божие, говорил: «Горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами ... и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа»[35].

У Христа никогда не было сознания греха: «Аз есмь свет» — говорит Он[36]. Совершенно иное сознание: это Пророк, который полностью отождествился с Богом, Пророк, в Котором человеское сознание и Божественное слились в одну феноменальную личность — только такая Личность могла создать мировую религию для миллиардов людей на многие-многие века. И, как правильно говорит большинство христиан, главное, что приносит нам Евангелие — это не новая доктрина, а высочайшее, величайшее соединение Бога с человеком. Христос говорит: «Я есть Путь»[37]... «Все предано Мне Отцом Моим»[38]. Он открывает Бога через Себя, потому что Он Сам в себе Его носит в абсолютном смысле.

И здесь уже может говорить только вера. Когда люди увидели Его, почему они пошли за Ним? Потому что Он сказал им: «Любите Бога»? Но так говорил и Закон, и пророки, и Гиллель. Потому что Он сказал им о Божественном Милосердии? Так ведь об этом писал и пророк Осия. Потому что Он сказал им о Царствии Небесном? Но о Царстве Божием говорили пророк Даниил, апокрифы, все апокалиптики. Все ждали этого Царства. Что же привлекло — что Он творил чудеса? Но и чудотворцы были в Израиле. Были и предсказатели: ессей Менахем предсказал Ироду, что он будет царем, когда Ирод был еще мальчиком. Ессей Иуда около 100 года привлекал всех тем, что он прекрасно предсказывал. Был такой дар в Израиле, и сейчас он, наверное, не вымер. Но все это не то. Ни один из них не создал ничего подобного христианству.

Уникальная, феноменальная сила присутствия Бога в этом Человеке и создала христианство. Когда критики Евангелия говорят, что там нет учения о Божественном начале Христа, что это не Богочеловек, а просто пророк, они лишают Евангелия правдоподобия. Христос, который проповедовал бы толстовство, никогда бы не смог сделать того, что было сделано. Такую личность, как Христос, не смог бы изобразить даже гений, а Евангелие написано четырьмя обыкновенными людьми. Но тем не менее, как свидетельствуют все объективно читавшие Евангелие, даже в плохих переводах, в устаревших переводах все равно чувствуется сила Христа. Откуда? Все четыре евангелиста — гении? Нет. Их свет — это лунный свет, отражающий солнечный. Была такая Личность.

Больше того, как говорил один из современных богословов, для нас Иисус не просто был, а Он есть. И есть не только в памяти. Совершив Свое дело на земле, Он включается в Богочеловеческое действо.  Он осуществляет тот самый Завет, который предсказывал Иеремия — Завет между Богом и людьми…

Так мы снова возвращаемся к центральному пункту. Христианство есть Откровение Бога через личность Христа. Мы познаем это откровение во внутреннем опыте, который основывается на Евангелии. Является ли это уходом от иудейского монотеизма, изменой ему, «паганизацией» иудейства? Нисколько. Дело в том, что задолго до христианской эры в иудейском богословии возникла мысль об ипостасях в Божестве. Руах Элохи'м (Дух Божий) и Хохма' (Премудрость), и Мемра' (арамейское понятие о Слове) — все эти ипостаси Бога действовали как Сам Бог. Если вы возьмете наиболее ранние пласты Библии, вы найдете там выражение Мале'ах Элохим — «Ангел Бога», который был одновременно Богом. Есть некоторое саморазличение внутри Божества, есть некие лики внутри — это не значит, что это боги. Это не значит, что Премудрость Божия, Слово Божие и Дух Божий — это отдельные боги. Но это только атрибуты Бога. Если вы внимательно почитаете Притчи Соломоновы, вы увидите, что Премудрость говорит о Себе, что Она присутствовала при самом сотворении мира, что Она была художницей и т. д. Божественным Теофаниям, Богоявлениям свойственен некий личностный аспект — они ипостазируются.

Когда мы говорим о действии Слова Божия во Христе, мы продолжаем, углубляем, развиваем веру Ветхого Завета в могущественное действие Слова Божия. Когда мы говорим о Духе, который горит в огненных языках над апостолами, витает над Иисусом на Иордане, когда мы говорим о Духе, Которого Иисус обещает послать Своим ученикам и посылает, чтобы они потом шли в мир проповедовать, мы по-прежнему говорим о Боге, о том самомРуах, который созидает мир, подымает мертвые кости[39], созидает народ. Мы углубляем веру Ветхого Завета в Премудрость, когда вместе с апостолом Павлом исповедуем Христа, Божию Премудрость[40]. «Премудрость» — это перевод еврейского слова Хохма. «Логос» — слово, которое употреблено Евангелием от Иоанна — это перевод на греческий (и, конечно, углубление) чисто ветхозаветных понятий. Таким образом, Троичное богословие, бесспорно сложное, и сейчас нам неуместно говорить об этом подробно, коренится в ветхозаветном богословии и никакого отношения к многобожию, язычеству не имеет.

Феномен человека

О духовном и нравственном

Дорогие друзья!

Когда-то в древности в Дельфах был храм, на фронтоне которого было написано: «Познай самого себя». Великий мудрец Сократ сказал, что с этого начинается человеческая мудрость. И сегодня для нас с вами познание самих себя — это не роскошь, не чьи-то праздные мысли, а острая жизненная необходимость, потому что если человек сегодня не познает самого себя, то, может быть, этот век или век грядущий будут последними в многотысячелетней истории людей. Самое удивительное — что человек забывает о своей уникальности. «Феномен человека» — так называется знаменитая книга отца Тейяра де Шардена, и так сегодня мы условно назвали наш вечер, нашу встречу.

Феномен человека — это несомненная загадка природы, потому что человек в этом материальном мире гость, великий незнакомец! Человек как биологическое существо, как член огромного тела природы, огромного древа природы, является чем-то для нас совершенно понятным и знакомым, не более удивительным, чем любое высокоразвитое млекопитающее существо. Однажды Гилберт Честертон сказал, что если бы ласточки, вместо того чтобы строить себе гнезда и таскать мух для птенцов, стали создавать философские системы и размышлять над смыслом жизни, это показалось бы нам необычайным чудом.

Так вот подобным чудом является человек. Потому что в природе нашего биологического и психофизического существа все целесообразно. Все процессы в нашем организме являются отражением общебиологических, физических, химических и просто мировых процессов, и все имеет совершенно определенные, конкретные цели: дыхание, питание, адаптация к окружающей среде, размножение и так далее.

Но какой цели для нашего биологического вида служит бескорыстная жажда познания, такого познания, которое вовсе не дает конкретных осязаемых результатов? Откуда возникает в человеке благоговение перед Высшим, стремление постичь последнюю тайну мира? Откуда в нем то, что мы называем духовностью?! Сейчас этим словом часто злоупотребляют, но я должен вам сказать, что духовность — это главное свойство человека, которое отличает его от всех живых существ.

Мы отлично знаем, каким образом из природы мы получили то, что называем своим организмом, ибо в нас живут и животные, и растения, и минералы; но обшарьте всю известную нам Вселенную (материальную), и вы не найдете такой тайны, такого феномена, как  сознание, как  самосознание, как личность с ее этическими принципами. В этом отношении человек как бы врывается в мир, для него иноприродный.

Мы сегодня знаем, что такое экологическая среда; мы знаем, что малейшее нарушение этой сложной системы ведет к болезням и гибели всего биоценоза в целом. И наше тело является исключительно сложной частью этого единого целого — биологического и физического. Более того, если мы хотя бы на мгновение оторвем наше существо от этого целого, которому принадлежим, мы погибнем в ту же долю секунды: так тесно, так прочно мы вписаны в видимую природу; мы не только происходим от нее телесно, но являемся неотделимой ее частью.

Но при этом наша человеческая специфика, наша духовность является частью совсем не этой материальной, видимой системы. Потому что все видимые системы могут быть взвешены, измерены, увидены, осязаемы. И только  то, что в нас невидимо, неосязаемо, не имеет ни формы, ни цвета, — только это и делает человека мыслящим существом. Существом, которое, по слову Вернадского, способно преобразовывать мир и в то же время, как мы знаем сейчас, может портить мир и вести его к гибели.

Мы существа ответственные, единственные из всех живых существ, кто несет ответственность за свои поступки, потому что мы единственные, кто может выбирать!.. Ни слон, ни осьминог, ни удав, ни любое другое существо, в сущности, не выбирает. Оно жестко запрограммировано. В конце концов, почти все его поведение является едва ли не точным отражением всех тех процессов, которые происходят у него в организме.

Но посмотрите на человеческую жизнь — очень часто многое и важное в ней не только идет против этого, но как бы бросает вызов потребностям организма. Человек способен отказываться от материальных потребностей, подниматься над ними. Во имя каких-то идей он способен терпеть лишения, неудобства, и иногда даже идти на крайние испытания вплоть до смерти. Таким образом, в феномене человека присутствует не жизненный инстинкт, а нечто иное.

И нам сегодня очень важно понять происхождение этой тайны. Как люди, как homo sapiens, как члены огромной семьи приматов, мы есть образ и подобие природы. Но мы — образ и подобие и чего-то иного. Иного, начало которого находится в мире, над миром и что создает его. Человек осознает это в течение тысячелетий, это стало результатом его внутреннего опыта  и  размышлений, ибо тайна мира всегда влекла человека и приковывала его. Он очень давно понял то, что впоследствии выразил Тютчев в известных словах: «Не то, что мните вы, природа, — не слепок, не бездушный лик». Он понял и чувства Ломоносова, который, созерцая таинственное северное сияние, говорил о том, что человеку  так же непостижимо творение, сколь непостижим Творец, Который все это создал!

Карл Линней, создатель современной биологической номенклатуры растений и животных, когда кончил описывать мир живых существ (а ведь тогда, в XVIII веке, он был гораздо меньше известен, чем сегодня) и закрыл свою последнюю тетрадь, произнес: «Бог прошел мимо меня. Я увидел Его вот в этом шествии существ». И поэтому тайна эта не какая-то запредельная для нас — она присутствует очень близко.

Мы можем не видеть, если мы слепы, и не слышать, если мы глухи, но пока мы живы, мы можем всегда непосредственно воспринимать свой дух.

Духовный опыт, то есть духовность, — это то, что человеку дано  в  самой первичной реальности; мы с ней рождаемся, она раскрывается в нас, как цветок. И как организм должен находиться  в  гармонии  с природой, иначе он вянет, гибнет, болеет, точно так же и  дух человека может быть гармоничным, если находится в гармонии с Вечным Духом, отображение Которого он несет в себе, часто этого не сознавая! Это то, что является врожденным в человеке с самого начала.

Откуда всевозможные культы, политическая мифология? Вы думаете, это только происки политических фальшивомонетчиков? Нисколько. Они играли на том извечном, что заключено в человеке. Ибо человек подсознательно всегда ощущает, что мир имеет смысл, история имеет смысл, мое личное бытие имеет смысл! Человек есть существо религиозное, стоящее перед Божественной тайной. И когда эта тайна извлекается из его интеллекта различными способами, иногда искусственными и очень жесткими, оперативными, в подсознании это продолжает жить. Подобно тому как человек, лишенный пищи, вынужден жевать опилки, только чтобы утолить свой голод, — так человек, лишенный понятия о Божественном, будет поклоняться артистам, диктаторам, чему угодно!

Таким образом, наша духовность не может быть безнаказанно унижаема. Она не может быть безнаказанно поставлена в условия уродства! Вы знаете, что совершали в средние века в восточных странах — например, в Японии, Китае, — когда делали маленьких уродцев, не давая им расти: уродовали деревья, уродовали женские ноги и так далее.

Так и наша душа: когда ее стискивают идеологическими тисками, она становится подобна такому маленькому уродливому дереву, уродливой ножке! И это тоже не остается безнаказанным, потому что изуродованный дух уродливым образом воздействует на другие души, на социальную жизнь, на все! Все теснейшим образом взаимосвязано! И когда мы с вами видим сегодня всевозможные кризисы — это все не случайно. Все закономерно, все правильно! Все так и должно было быть! Потому что духовность была попрана, и не просто попрана, а под это подводилась база, фундамент — правда, смешной и нелепый, но все равно подводился. И в конце концов люди вырастали уродливыми, как эти японские деревца. И плоды этого уродства сегодня налицо. Я говорю об этом без всякого злорадства, просто констатируя факт, и считаю, что дело еще далеко не погибшее. Но если мы сегодня не проснемся, если не поймем, что дух человеческий надо оберегать и взращивать, то последствия будут  непредсказуемы.

Однако человечество непобедимо. Я глубоко верю в то, что мир имеет смысл и будет развиваться. Но цивилизация наша может погибнуть, все может быть отброшено в новый каменный век. Как говорил Гумилев, «огромные гвоздики красные, и на гвоздиках спит дикарь», — так он себе представлял будущее. Да, конечно, это возможно. И тяжкий, мучительный труд восхождения цивилизации начнется снова.

Вы скажете: зачем Провидению бросать человека в такую мясорубку?! Потому что человек есть образ и подобие Творца. Когда мы говорим о том, как допускает Провидение зло, Оно отвечает нам: Я вас послал, чтобы вы его искореняли; Я вас послал, чтобы вы этому противостояли! Я дал вам свободу и волю! Почему вы не слышите  Моего голоса?! В Библии говорится ясно и четко: перед вами два пути, — говорит пророк Моисей народу, — выбирайте жизнь или смерть[41]. И когда человек выбирает смерть, путь смерти, он не должен уже жаловаться. Но есть путь жизни, и никогда не поздно его избрать.

В эти глубочайшие духовные корни уходит вся жизненная система любого общества. Потому что мы люди. Альберт Швейцер говорил, что основы этики заключаются в благоговении перед жизнью. Конечно, верно! И мне жалко тех безусловно ущербных людей, которые не чувствуют благоговения перед цветком, перед птицей, перед любым живым существом.

Жизнь — это великая, величайшая тайна! Но, друзья мои, а разве человек не бо'льшая тайна?! Разве благоговения перед человеческой духовностью не должно быть больше?! Мы все это попрали! Я говорю «мы», потому что в той или иной степени мы все участники этих процессов. Мы попрали и подменили человека понятием «массы». Это современное понятие мерзкое и отвратительное, потому что оно лишает человека самого драгоценного дара Божия — личности. И, таким образом, мы превращаемся в стадо и даже хуже, чем в стадо.

Я помню, в одном журнале, кажется, в «Курьере ЮНЕСКО», были статьи демографического содержания, которые были иллюстрированы карикатурами с изображениями людей: все они были сделаны в виде такого яйца, только с платьями, и все были одинаковые. Хотя это была смешная карикатура, но на самом деле она была ужасной, потому что в ней мне почудилась психология современного восприятия человека: когда вместо  человека идет «масса», которой можно как угодно манипулировать. В ней духовное начало человека  снижается на несколько порядков...

Тело человека нуждается в культивации. Вот у нас есть такое банальное слово «физкультура». Есть культура тела. Существует культура выращивания растений. Существует множество всевозможных культур. То, что нам дано в природе, не может просто так падать с неба, как какая-то манна небесная. Все требует нашего участия, потому что мы — люди...

Но дух, который дан нам свыше как редчайший дар, тоже требует культивации, он тоже требует взращивания! И именно это мы и прозевали. Впрочем, это слишком мягко сказано. Мы это почти потеряли. Это почти было у нас отнято. В конце концов оказалось, что и  цена жизни ничтожна. Чего стала стоить жизнь на протяжении двух-трех поколений нашего столетия?.. Поэтому можно было уже истреблять людей так, как люди истребляют рыбу на нересте, когда идут на рыбалку. И взгляд на человека стал подобным взгляду рыбака, у которого в сетях тысячи трепещущих рыбешек. Вот результат, итог разрушения духовности, непонимания самого главного.

Священный опыт мировых религий, духовные традиции, которые столетиями и тысячелетиями взращивали лучшие представители человечества, служили культивации в человеке его духовного начала. Если мы это отбросим, то процессы, которые начались уже у нас на глазах, будут стремительно развиваться, со зловещим ускорением.

Человек познал добро и зло (вы все помните библейское сказание). А это означает, что человек решил  сам мерить добро и зло, по своим меркам. Не так, как это следует из высшего, священного, Божественного закона, а как ему вздумается: добро то, что выгодно лично мне или моей семье (моему клану, классу, партии, группировке). Конец! Это начало конца.

Проблема духовности — это не праздная проблема культурного досуга, а это жизненно важная проблема. Если мы не почувствуем это, не попытаемся подойти к этому с полной ответственностью, с полной серьезностью, то мы окажемся банкротами перед лицом высочайшего призыва. Великий английский историк Арнольд Тойнби говорил, что каждая цивилизация получает Божественный призыв в виде географической среды, исторических условий, наследственности и так далее. Если она в среднем дает правильный ответ, она развивается и расцветает; если она дает неправильный ответ, она начинает разлагаться или рушиться. Это может произойти в любой части света. И это зависит от духовного климата всего социума. Вот о чем сегодня мы тревожимся, что сегодня хотим поставить во главу угла.

Это вовсе не значит, что духовность есть какой-то маленький огонек, который надо зажигать, как лампадку, где-то в темном углу. Ничего подобного! Именно духовность является корнем всей культуры. Люди создавали свою музыку, свою архитектуру, свою живопись, свои социальные институты именно в соответствии с тем, как они воспринимали Божественное: Творца, космос, человека. Взгляд на эти три измерения и определяет любую культуру. Любая культура, из которой это выкорчевано, вырвано, переживает ситуацию крайней нестабильности. Этому учат нас факты истории. А нам не нужно истории — мы в этом с вами живем, в это погружены. И не только у нас, а во многих странах. Потому что наша сегодняшняя цивилизация есть цивилизация кризиса.

Эти вопросы исследовал замечательный русский мыслитель и социолог Питирим Сорокин. В этом году будет 100 лет со дня его рождения. В силу исторических причин в 1922 году ему пришлось покинуть свою родину. Он был участником работы Временного правительства, впоследствии стал профессором Гарвардского университета (умер в 1968 году). Один из аспектов его концепции заключается в том, что в мире существуют два важнейших элемента — это дух и материя. (Он был позитивист, поэтому дальше не шел.) Когда человечество ставит духовные ценности на первый план, оно творит и мощно развивается (конечно, с ошибками, с трагедиями, но развивается).

Потом наступает момент перелома —  возникает, по его терминологии, «сенситивная», чувственная цивилизация, когда материальные ценности уже кажутся более важными. Начинается развитие техники, практической науки; духовные ценности отступают на второй план, и это ведет к полному нравственному и духовному вакууму.

Тогда наступает третья фаза — Питирим Сорокин называл ее фазой «идеалистической», но это условный термин; это фаза, когда материальные ценности продолжают быть притягательными, но человек уже понимает, что одним  этим не обойдешься. Мыслитель считал, что наш век, наша сегодняшняя ситуация, середина XX века, как раз и переживает эту стадию. И каждый из нас должен задуматься над тем, каково его участие в этом.

Действительно, когда человек ищет только материальное, как мы привыкли, он, конечно, себя обворовывает. И когда историю рассматривают как историю столкновения интересов — классовых и прочих, — борьбы за место под солнцем, тогда история превращается почти в зоологическую, потому что в ней нет ничего настоящего человеческого. Ибо и животные нуждаются в месте под солнцем, и у них тоже идет борьба за существование.

Что же человек? Человек — это духовное существо, это свободное существо. В прошлом году было сорокалетие со дня смерти великого русского мыслителя Николая Бердяева. Это имя, к счастью, вновь возвращается к нам.Человек, вокруг которого шли шумные споры, по поводу которого собирались и собираются симпозиумы, конгрессы, труды которого переведены на двадцать языков, в течение полувека был совершенно у нас неизвестен, за исключением очень узких кругов. Бердяев говорил (в этом году его сочинения будут издаваться и у нас), что человек — это прежде всего личность, а личность немыслима без свободы. Но за это необходимо бороться, потому что духовность не дается даром.

В те годы, когда Бердяева высылали, в Петрограде вышла в переводе книга Герберта Уэллса, фантаста, которая называлась «Неумирающий огонь». В ней учитель, больной раком (современный Иов), пострадавший во всех отношениях, в бреду своем спрашивает у Бога: «Что же мне делать? Как Ты поставил нас в такие трудные обстоятельства?» И Творец отвечает ему: «Я вложил в тебя Мой неугасимый огонь! И то, что ты протестуешь, и то, что ты видишь, что мир устроен не так, и зло господствует, а ты не можешь этого принять, —  это и есть Мой голос в тебе! Это и есть тот неугасимый огонь, который Я в тебя вложил».

Когда мы начинаем учиться отличать добро от зла, когда мы учимся находить в себе это «поле битвы», о котором говорил Достоевский, — начинается работа по взращиванию нашей духовности. Это дело каждого человека. Это величайшее творчество! Для того чтобы творить, не обязательно создавать картины, симфонии или скульптуры. Каждый человек творит свою душу! Каждый человек созидает свою личность. Но созидает ее не в пустом пространстве, а в соотношении с другими «я» и с вечным «Я» Божественным.

И, наконец, последнее. Природа, как бы мы ее глубоко ни познавали, всегда будет оставаться для нас тайной. Само бытие останется для нас тайной, потому что закон причинности, действующий в ней, реализуется только до того момента, когда мы подходим к Первопричине, к тому Началу, которое Циолковский называл причиной космоса —  Абсолютной Любовью и Высшим Разумом.

Но, подходя к этой Причине, мы сознаем, что не в состоянии проникнуть в ее тайны. Мы только чувствуем ее. И в переживании природы, музыки, прекрасного, в переживании любви, в переживании творчества нас касается Божественная рука, но только касается. Мы можем чувствовать эту тайну подобно путнику, который идет по пустыне: он чувствует близость леса или моря, прохладный ветерок, который доходит до него через раскаленные слои воздуха. Но это только приближение. Тайна все равно остается тайной, пока сама не заговорит с нами: в благовестии Евангелия нам открываются величие человека и человечность Бога, Который говорит нам через Христа, умершего на кресте и победившего смерть. Его благовестие — это благовестие о человеке. Он говорит о том, что люди — это чада Божии! Они рождаются для этого и должны ими стать.

Оказывается, у человека может быть идеал и эталон, у него может быть мост, который связывает его с Вечностью. Но путь через этот мост требует от нас мужества: на том берегу стоит Он. Великий Паскаль говорил о некоем внутреннем рывке, который должен совершить человек, чтобы пойти навстречу этому призыву.

Евангелие есть благовестие будущего. В прошлые времена его с трудом смогли усвоить на десять процентов. И сегодняшнее человечество еще во многом не доросло до него. Но если мы хотим культивировать, развивать, оберегать нашу духовность, давать ей рост, мы всегда будем обращаться и должны обращаться к этому вечному источнику. Там, где величайшее молчание бездны, с нами начинают говорить — мы слышим голос Того, Кто сказал: «Видевший Меня — видел Отца»; «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас. Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем. И найдете покой душам вашим»[42].

9 марта 1989 г.

Беседа в Доме композиторов.

Вера и чудеса

(интервью)

Дорогие друзья! Беседа о чуде затронула очень важные вопросы. Они волнуют всех нас. Не только нас, сегодняшних людей. Во дни земной жизни Господа Иисуса  толпы народа  жаждали чудес. Жаждали увидеть нечто необычайное, поражающее воображение. Хорошо ли это?

С одной стороны, это естественно и даже прекрасно, потому что в человеческих сердцах всегда живет чувство, что за этой обычной, видимой жизнью скрывается великая тайна, что сила Божия, сокрытая от нас до времени, порой прорывается в наш мир и, вспыхнув как молния, раздвигает мрак. И в этом отношении каждый христианин имеет право  искренне  верить в чудо,  надеяться на него. Ведь чудо есть победа Божия, победа Царства Божия над веком сим, претворение грядущего торжества света истины.

Бог создал человека, чтобы он владычествовал над миром, повелевал природе — не просто силой одного своего разума, но силой духа! В Евангелии от Марка[43] прямо сказано, что служение верных будут сопровождать знамения. Иными словами, привычные сейчас для нас законы природы перестанут быть для людей духа препятствием. Можно даже сказать, что эта победа духа есть одна из целей мироздания, и эта цель уже сегодня может «достигнуть» нас, как бы протягивая нам руку из грядущего. Когда Господь Иисус исцелял людей, Он говорил, что «Царство Божие достигло их».

Но заметим, что Его чудеса никогда не были просто демонстрацией Его силы — силы Бога и совершенного Человека. Он называл их  знамениями, то есть  знаками действия Бога в мире. А знаки эти говорят о  любви.  Его чудеса спасают, исцеляют, утешают! Они — видимые проявления не просто силы, но любящего сердца Христа Спасителя.

И тем не менее Его иногда печалила жажда людей видеть чудеса. Почему не сотворил Он в маловерном Назарете никакого чуда?[44] Почему упрекал людей, которые искали Его после насыщения хлебами, и говорил, что они не поняли знамения? Почему Он отказался продемонстрировать Свое могущество перед Иродом Антипой, который с любопытством ждал, что Иисус, удивительный узник, поразит его каким-нибудь необычайным феноменом? Книжники даже требовали, чтобы Христос чудом подтвердил Свое небесное посланничество. И что же Он ответил им? «Род лукавый и прелюбодейный ищет знамения»[45]. Он хорошо знал, что они полны тайного неверия и ищут явных доказательств. Он также знал, что никакие чудеса не убедят упорствующих! «Если и мертвый воскреснет — не поверят»[46].

Я сам был очевидцем подобного, когда явные проявления таинственного и сверхъестественного заставляли неверующих только пожимать плечами: мол, наука этого еще не объяснила, а потом объяснит. Если нет веры, чудо оказывается бесплодным, подобно семени, которое упало на камень.

И еще один вопрос. Как вы думаете, почему воскресший Господь не явился Своим врагам — Пилату, членам Синедриона? Несомненно, потому, что Он не хотел заставить их верить. Вынужденная вера есть рабство. «Но там, где Дух Господень, там свобода»[47]. Он ждет веры, которая рождается в доброй воле и в свободном, открытом Богу сердце. Если я доверяю Ему — я пойду за Ним, не требуя чудес. Я не жду их как приманки, как неопровержимого доказательства! Смелость и сила веры заключаются в том, что она ведет человека по трудному пути, часто в неизвестность. Он должен полагаться на Спасителя так, как полагался некогда на Бога Авраам. Только тогда чудо будет для меня не просто удивительным явлением или доказательством, а знаком любящей руки моего Господа.

Подумайте еще о том, что было бы, если бы в мире верующим всегда чудесным образом везло во всем, а неверующие были бы в постоянном бедствии? Каждый захотел бы встать в наши ряды. Но ради чего? Ради корысти, ради выгоды, ради манящего чуда! Вспомним, что сам Христос отверг это искушение, когда в пустыне сатана пытался соблазнить Его и толкнуть на путь кричащих и эффектных чудес. Конечно, если бы Он при стечении сотен людей бросился с кровли храма и остался цел — это многих обратило бы. Но Он предпочел быть умаленным среди людей, предпочел быть гонимым и убитым, хотя мог призвать на помощь легионы ангелов. И нам Он сказал: «В мире будете иметь скорбь»[48].

Дорога христианина подобна дороге древних израильтян в пустыне. Нужно сохранять верность Богу и среди испытаний, благодарить Его за чудесную помощь, но оставаться твердым даже тогда, когда эта помощь, казалось бы, медлит. Именно такой безответной верности ждет от нас Спаситель. В ней наша сила. Если мы не хотим быть «родом лукавым и прелюбодейным», мы не должны требовать чудес, требовать знамений. Молясь, мы должны всегда, как Христос, прибавлять: «Но не Моя да будет воля, а Твоя»[49].

Тем, кто чрезмерно увлекается чудесами, я бы напомнил, что языческие летописи пестрят описаниями небывалых чудес, что исцеления происходят и вне христианства. В Апокалипсисе мы читаем, что сподвижники зверя, антихриста, сводят огонь с неба и производят всевозможные чудеса. О них и сейчас часто пишут газеты мира: о разных телепатах, современных магах, ведьмах, целителях! Многое из сообщаемого не выдумки. Я сам был очевидцем подобных вещей. Но какое это имеет отношение к подлинной вере?

Когда старого итальянского поэта Данте спросили, какое самое удивительное чудо христианства, он ответил: «То, что оно завоевало многие народы и сердца без чудес».

Подлинное чудо есть знак милости Божией, откровение Ее любви. Но любви, друзья мои, не требуют. Ее смиренно ждут, ее принимают. И на нее отвечают.

Но прежде мы должны научиться всецело доверять Богу, а не искать доказательств и чудес. И тогда вся жизнь нам откроется как чудо. И мы с вами увидим его повсюду вокруг нас: в каждом листе дерева, в каждом цветке, в каждом живом существе, в тайне зарождения жизни, в дивных законах Вселенной; в золотых песчинках добра, разбросанных среди камней грубой и жестокой жизни; в красоте, в любви, в познании. Во всем этом глазами веры открывается чудо, неисчислимый рой таких привычных для нас чудес. И тогда мы можем славить Господа в  свободном служении Его воле, а не в порабощенном и привязанном знамениями состоянии.

Дата неизвестна.

Ответы на вопросы

Я хочу уверовать в Истину. Подскажите, как прийти к вере в Творца.

O. АЛЕКСАНДР: Во-первых, человек никогда этой веры не чужд. Потому что нет человека, который вообще не имеет веры. В душе каждого Бог закодировал ощущение Вечности, ощущение Высшего Начала. И поэтому, чтобы прийти к вере, надо прийти к самому себе. Мы живем как бы  вдали от себя. Мы  работаем, ходим, бегаем, трудимся, но мы совершенно не помним себя... А надо вернуться к себе, почувствовать внутри себя тишину, осознать важность своего духа.

Здесь мне всегда вспоминаются слова Мейстера Экхарта: «В молчании Бог произносит Свое слово». В молчании. Где наше молчание? У нас все время все тарахтит! Поэтому для того, чтобы прийти к духовным ценностям, надо создавать островки тишины, островки духовной сосредоточенности! Остановиться на минуту. А мы все время бежим, как будто у нас впереди очень большая дистанция. А дистанция короткая — пробежать ее ничего не стоит. Так вот, для того чтобы осознать и углубить живущую в нас веру в Творца, надо вернуться к самим себе потерянным и найти то, что мы потеряли. Это первый шаг. А потом уже пойти дальше.

В Евангелии от Иоанна Христос говорит: «Никто не может прийти ко Мне, если не будет ему дано от Отца Моего». Выходит, что человек не виноват и не может быть наказан Судом.

O. АЛЕКСАНДР: Мы должны вникнуть в прямой смысл этих слов. Христос говорит о том, что любое обращение к Высшему, любое открытие в себе веры (человек ведь не принимает веру и не теряет ее, она в нем живет — он ее в себе находит) происходит не автономно, а при участии высшей силы, благодати Божией. Нам кажется, что мы сами открыли в себе веру, но благодать нам помогает —  вот что означают эти слова. А когда человек ее не чувствует, когда он отказывается принять ее, то и получается, что благодать проходит через него, как через решето.

Мне хотелось бы спросить, как Вы относитесь к возможности прямого или косвенного доказательства бытия Божия наукой. Ведь доказательство не означало бы, что свобода выбора между добром и злом исчезла?

о. Александр: Ни в коем случае. Я думаю, что то, что мы называем доказательствами бытия Божия, есть, во-первых, разрушение некоторых предрассудков, которые связывались с  отрицанием бытия Божия; во-вторых, связано с неким логическим рядом, который нас приводит к  идее  Бога. Но идея  — это не есть доказательство: можно умозрительно прийти к чему угодно. Но когда человек открывает в себе тот орган, который будит в нем веру, он открывает веру в себе — человек не берет ее ни от кого — для этого источник надо очистить. И в данном случае так называемые доказательства бытия Божия — они работают как очистительные механизмы.

Например, я видел людей, которые, прочтя изложение элементарного текста классических доказательств, совершенно изменились — у них все сдвинулось, и этот орган открылся. Потом, когда они духовно выросли, они стали понимать, что эти доказательства не являются обязательными, жестко навязанными; они все равно оставляют свободу выбора. Но что-то для них в этом было, эти доказательства послужили каким-то толчком.

Как видно, именно зло и страдание обычно толкают людей к поискам добра и веры в Бога. И создается такое впечатление, что, в общем, страдание играет в этом свою определяющую роль. Ведь и страдания Христа имеют искупительный смысл. Означает ли это, Александр Владимирович, что в основе мира лежит страдание?

O. АЛЕКСАНДР: Я думаю, что на этот вопрос следовало бы ответить в другой раз, когда мы будем говорить о  самом зле. Это особая тема. Но я вам скажу, что люди-то разные. Многие от страдания  теряют веру — я с такими сталкивался, а другие приходят к вере.

Но вообще опыт  каких-то тяжелых переживаний делает человека духовно все-таки более зрелым. Это очевидно. Но я думаю, что человек обретает веру не потому, что страдает, а просто потому, что его душа становится более возмужавшей. Что касается страдания Христа, то Он не мог не страдать в этом мире. Он не мог не пострадать там, где страдали все прекрасные и благородные люди.

В отношении страдания можно сказать только одно: зло человеческое Бог поворачивает к добру, как это видно из Книги Бытия. Рассказанная в ней история Иосифа заканчивается словами, что Бог даже зло поворачивает к добру[50]. Но это не значит, что зло есть добро. Зло есть зло. Болезнь есть зло, хотя она и может послужить человеку, привести к покаянию или вообще к серьезному размышлению над своей жизнью; очень многие люди начинали свой путь к Богу именно во время болезни. Но это не значит, что не нужно лечить людей.

Считаете ли Вы допустимым насаждение веры в единого Бога силовым путем? Не противоречит ли это христианским доктринам?

O. АЛЕКСАНДР: Безусловно, это противоречит и христианским, и буддийским, и в принципе и мусульманским доктринам, если брать мусульманство в его идеальном измерении. Вообще духовное несовместимо с насилием, потому что здесь область личности, область драгоценного, неприкосновенного, хрупкого! Человек, который лишается свободы, — он лишается и творчества, и своего достоинства.

Бог — это абстракция или конкретность?

O. АЛЕКСАНДР: Это  полная конкретность. Я бы сказал, что только Он один и конкретен, а мы получаем от Него свет, как Луна от Солнца и Земля от Солнца.

Не кажется ли Вам, что Бог превратился в некий символ?

O. АЛЕКСАНДР: В какой-то степени это верно. Когда мы говорим о Нем, то неизбежно употребляем символы. Когда мы говорим о любви, мы неизбежно употребляем метафорические слова. Когда мы говорим, что у нас в груди огонь, пламя, — это же не огонь там горит, а что-то, что мы не можем описать, но это очень сильная реальность. Причем не только по поводу любви или ненависти, но и по поводу любых других чувств мы часто прибегаем к символам. Потому что у человека не хватает слов для того чтобы передать самое последнее, самое важное, самое глубинное. И ничего страшного. Скажем, в физике и в химии употребляют бесконечное количество символов.

Некоторые считают, что Бог только в душе.

O. АЛЕКСАНДР: Он не только в душе, Он и в мироздании. Что говорил Иммануил Кант? Он говорил: «Две вещи меня поражают: звездное небо надо мной и нравственный закон во мне». И то, и другое есть отражение Божие...

Вы человек культурный, образованный и, конечно, понимаете, что никакого Бога на самом деле нет.

O. АЛЕКСАНДР: Я совершенно не обвиняю человека, который это писал, — он в данном случае является продуктом односторонней системы взглядов. Понимаете, если гнуть все время в одну сторону, то все становится кривым. Это кривой взгляд. Если говорить об образованных людях, то огромное количество образованных людей во всех странах являются верующими, причем их подавляющее большинство в мире.

А в прошлом история науки знает бесчисленные примеры верующих, и я даже приводить их не буду, потому что это уже стало тривиальным. Во всяком случае те, кто смотрел передачу на эту тему по телевидению, видели, как показывали Чарльза Таунса, одного из создателей лазеров, который является религиозным человеком; Тейяра де Шардена, знаменитого палеонтолога, геолога (у нас издан его труд «Феномен человека»), он был ученым, путешественником, писателем, монахом, философом. Таких тысячи. Так что здесь я просто на заднем плане стою.

Я глубоко убежден, что  все люди имеют веру, а считающие себя неверующими все равно смутно чувствуют Бога. А может быть, не только люди, но и звери. Но религиозный человек отличается тем, что он это осознает, об этом размышляет. И разница здесь проста. Скажем, человек изучает Солнце с помощью спектрального анализа и других способов; он узнает, из каких элементов таблицы Менделеева состоит наше светило. А кот — он греется на солнце. Оба пользуются солнцем в равной степени. И коту все равно, гелий там или что, — он просто греется.

Насколько часто в Вашей практике Вы видели, чтобы человек благодаря литературному произведению или произведению искусства приходил к Богу?

O. АЛЕКСАНДР: Вы знаете, здесь  кроется величайшая тайна. Приведу один пример. Я уже упоминал о. Сергия Булгакова — многие из вас, вероятно, знают, что он одно время был экономистом, до революции — легальным марксистом, и потом, в начале нашего столетия пришел к христианству и умер во время Второй мировой войны в Париже. Он сам описывает переворот, который в нем произошел, когда ему открылись совершенно другие горизонты жизни.

Что же стало стимулом? Это происходило в начале века. Он приехал на конференцию социал-демократов в Дрезден и в перерывах между заседаниями ходил в Дрезденскую галерею, где выставлена Сикстинская Мадонна. Он часами стоял перед ней, и в это время что-то ему открывалось. Это был первый толчок в его повороте к христианству. Потом, много лет спустя в эмиграции, будучи уже известным богословом и глубоким мистиком и философом, он захотел прийти и вновь посмотреть на эту картину, но когда пришел, она его совершенно не взволновала. Тогда через нее он получил какой-то импульс, а потом — нет.

Художественные произведения, живописные или скульптурные, — это элемент диалога Вечного с человеком; они не существуют сами по себе, здесь есть какая-то связь с судьбой человека. Я даже знаю людей, которых потрясали и глубоко меняли их внутреннее состояние произведения, художественно не очень высокие. Все прекрасное божественно. И известный рассказ «Выпрямила»[51], в котором человек духовно воспрял, посмотрев в Лувре на Венеру Милосскую, хотя, может быть, далеко не все восхищаются ею, тоже говорит об этом.

Красота — она причастна божественности, и если вы выносите эту красоту из своего сердца, не думайте, что вы ее творцы. Те, кто занимается искусством, являются проводниками некоего духовного поля, которое Бог вкладывает в них. Поэты, художники называют это вдохновением. Вдохновение позволяет мастеру создать произведение, порой превосходящее его уровень, уровень его сознания, его возможностей! Многие писатели сами удивлялись тому, что смогли написать то, что вышло из-под их пера. Отсюда пафос известного стихотворения Алексея Константиновича Толстого: «Тщетно, художник, ты мнишь, что твоих ты творений создатель». Это очень глубокое стихотворение.

Поэтому не важно, что изображено на картине, но важно, какой  дух проходит через вас. Дух Божий может проходить, но не всегда. Это подобно прохождению солнечного света через стекло. Дух Божий — это солнце, стекло — это наша душа.  Но если стекло закопченное, запачканное, много ли света пройдет? Очевидно, надо, чтобы это стекло было подходящим. Но шанс всегда есть.

Как Вы понимаете страх перед Богом?

O. АЛЕКСАНДР: Тут есть два аспекта. Один аспект — это высочайшее благоговение человека перед Вечностью, трепет, который может вызвать, например, огромное море, звездное небо,  мысль о космосе, высокая гора со сверкающей вершиной. Человек в эти минуты переживает трепет и даже страх! Кто из вас бывал в горах, тому, может быть, знакомо такое чувство: когда смотришь вверх — и вот это молчание, безлюдное, безжизненное, и бывает, что мурашки по коже… Такое же чувство испытываешь иногда, когда слушаешь музыку. Вот это и есть трепет, трепет перед великим, перед величайшим!

Это первый аспект. А второй — это страх потерять… потерять любовь к Богу; она может быть потеряна так же, как любовь к человеку. Она как цветок, как растение: вот вы любите человека (я имею в виду мужчину или женщину), а потом вдруг это прошло — вы испортили, засушили растение, его нельзя восстановить, произошел необратимый процесс. Это страшно.

То же самое с отношением человека к Богу: надо его беречь, надо его культивировать, для этого вся религия существует — чтобы культивировать и оберегать видение Вечности, любовь к Вечности. «Привлечь к себе любовь пространства, услышать будущего зов»[52]. Нельзя бросаться этим, нельзя думать, что это все человеку дается легко! Это как высшее познание, как дар, как талант. Вот почему должны быть бережность и боязнь потерять, нарушить... Знаменитый американский психолог и философ Вильям Джеймс признавался, что в юности, в студенческие годы в нем было чувство реальности какого-то Высшего Начала, его присутствия рядом, хотя он и не был ортодоксальным христианином; но потом он это чувство потерял. И он пишет о том, какую испытывал горечь, какая была пустота в его жизни, когда это пропало.

Перед любым объектом может стоять вопрос о жизни и смерти или о смысле жизни, в частности, и перед Богом. И как Он может ответить на такой вопрос?

O. АЛЕКСАНДР: Видите ли, я вам сразу скажу, что в науке есть такая серия вопросов, которые называют некорректными, то есть они не соответствуют природе предмета, который мы изучаем. Почему? Потому что у нас нет оснований полагать, что мы можем даже вообразить себе этот объект. Когда говорят об искривлении пространства или об относительности времени — мы даже этого до конца не понимаем. А ведь это, в конце концов, творение Божие; но когда речь идет о Боге, мы знаем только то, что нам  открыто; а такие вещи нам не открыты.

Бог есть любовь. Неужели Господь оставит Свое любимое творение, человека, навечно? Ведь однажды, после потопа, Он раскаялся, что уничтожил род человеческий. Чем больше возрастает во мне любовь к людям, тем больше возрастает сомнение, что муки в аду вечные.

O. АЛЕКСАНДР: Все правильно. Не надо путать вечность во времени и вечность как понятие духовное. «Мука вечная» означает «мука потусторонняя», а не миллиард лет. «Жизнь вечная» и «мука вечная» — то есть не здешняя, а иная.

Бог сотворил Вселенную. Кто создал Бога, или Он существовал вечно?

...Если кто-то Его создал, то Богом был Тот, Кто Его создал...

O. АЛЕКСАНДР: Существовал вечно? Человек, который меня спросил, имеет в виду бесконечность времени. Но мы должны помнить, что даже из физики известно, что время возникло вместе с пространством. Я думаю, что многим из вас этот тезис знаком. Значит, до того как мир был создан, времени не было, и поэтому вообще нельзя ничего сказать.

Как объяснить существование Бога в трех Лицах?

O. АЛЕКСАНДР: Меня всегда об этом спрашивают. Мы сразу слишком высоко пытаемся взлететь. Но все-таки я не хочу отказываться хотя бы от самого краткого ответа. Эту тайну можно воспринимать с самых разных сторон. Бог, Который открывается через природу, через Иисуса Назарянина и через действие Церкви — вот три аспекта Бога. Бог, Который открывается в Ветхом Завете, в Новом Завете и в грядущем. Бог, Который является Абсолютом, — это первый аспект Бога. Бог, Который выходит из молчания Абсолюта, — это уже Его второй аспект, действующий, Логос. И Бог, Который связывает эти два аспекта, — это Дух Святой.

Само по себе это не только не удивительно, а естественно, потому что тайна природы, тайна материи уже включает в себя парадоксы и антиномии. Если кто-нибудь из присутствующих знаком с физикой или с математикой, он знает, что простая логика, которая утверждает, что «А равняется А и больше ничего» и что параллельные линии никогда не соединяются, — это лишь частные случаи. На самом деле для описания многих явлений природы требуется так называемый принцип  дополнительности, который, если говорить упрощенно, означает, что некоторые явления невозможно свести к одной формуле, их надо описывать с двух точек зрения. Поэтому и Источник мировой реальности должен также иметь парадоксальную и многоликую природу.

И до Иисуса Христа было много пророков. Как Иисус стал Богом перед людьми?

O. АЛЕКСАНДР: Я вам скажу, как я к этому подхожу. Я верю любому пророку, мысли которого до сих пор управляют миром. Если Магомет говорил о том, что Бог един и что его жизнь, как и жизнь любого человека, это как жужжание мухи, — я верю, что это ему открылось.

Когда Гаутама Будда, имя которого чтят миллионы буддистов, говорит о том, что особыми упражнениями на особом пути он достиг просветления и стал совершенным, — я тоже ему верю. Я верю Сократу и Платону, которые познали Высшее Начало как абсолютное благо. Короче, я верю любой истине, потому что ощущаю ее как истину. Какие же основания у меня делать исключение для Христа, Который говорил о Себе: «Видевший Меня видел Отца»[53]? Вот вам краткий ответ.

Вы сказали, что Христос реальный человек, Церковь учит нас видеть в Нем Богочеловека. Как это понять?

O. АЛЕКСАНДР: С точки зрения христианской Бог открывается во всем: в сложной красоте мироздания, в законах природы и в первую очередь в душе человека. И есть люди особенные, в которых Он открывается с какой-то необычайной силой, — это мудрецы, пророки, святые. Среди них Иисус Назарянин занимает совершенно уникальное, особенное место. И мы, христиане, верим, что через Него Вечность открылась с той абсолютной полнотой, которая доступна для человеческого существа. Вы все смотрели фильм Тарковского «Солярис» — это некоторого рода модель, или же притча. Мышление этого огромного океана не могло войти в контакт с мышлением человека, и только превращаясь в человека, он нащупывал к нему пути. То же самое можно сказать и о космическом Разуме: как Он может до нас дойти иначе чем через человека? Поэтому Он открывается через Иисуса Христа, Который для нас, христиан, не просто жил когда-то, но живет сегодня; и отнюдь не в памяти, а совсем другим образом.

Христос сказал, что люди созданы по образу и подобию Бога. Считаете ли Вы, что Бог и человек имеют одинаковый внешний вид?

O. АЛЕКСАНДР: Это не Христос сказал. В первой Книге Библии, Книге Бытия, сказано, что человек создан по образу и подобию Творца. Но речь идет вовсе не о внешнем виде. Ибо внешний вид человека — это образ и подобие  мира, природы. Я не буду ваше внимание отвлекать на объяснение того, каким образом наши уши возникли из жаберных щелей, каким образом возник наш нос, наш лоб, — есть специальная книга Брега «Эволюция лица от рыбы до человека». Никакого отношения к тайне человека, к человеческой специфике это не имеет. На человеке печать эволюции, его кровной связи с природой. Он проходит всю эволюцию в эмбриональном состоянии, в утробе матери у него образуются и хвостик, и жабры. «Образ и подобие» Творца — это способность человека к творчеству, его свободная воля, разум, личностное начало, самосознание — то, что  дано человеку как дар, а не является результатом природной эволюции.

На жизнь Иисуса Христа покушались неоднократно — Его хотели столкнуть с горы, побить камнями. Почему Он жертвовал Собой и принял такие страшные муки на кресте? Страдания Христа — это не только распятие. Человеческий род нуждался в приобщении к высшей жизни. Для этого высшее, священное, божественное начало должно было максимально приблизиться к человеку.

Теперь подумайте: если начало, свободное от зла, соединяется со стихией, насыщенной злом, то какое страдание это ему причиняет! Вхождение Иисуса в мир было страданием само по себе, а не только крест, не только Голгофа.

А ради чего же все это было? —  спрашиваете вы. Только для того, чтобы стать одним из нас, только для того, чтобы приблизиться к нам, только для того, чтобы поднять человека из этого ада, вместе с нами выйти на один уровень — человеческий. Как говорит один из древних учителей Церкви, «Бог стал человеком, чтобы мы стали богами». Поэтому речь шла вовсе не о том, чтобы Он Своими страданиями, мужеством что-то доказал, как это было у Яна Гуса, Джордано Бруно, погибших на костре, у многочисленных мучеников веры. Нет, здесь совсем другое.

Христос сознавал роковые условия Своего соединения с человеческим бытием. «Мир лежит во зле», — говорит евангелист[54]. И в такой мир Он приходит. И когда человек, познавая истину, взывает: «Где Ты, создавший этот тяжкий мир?» — Он отвечает: «Ведь этот мир таким создал ты, человек. Это ты поселил здесь ненависть, убийства, злобу, нетерпимость. Это ты топчешь свой собственный образ».

И для того чтобы человек понял свою задачу, Бог приближается к нам и входит в плоть и кровь истории. И вся история становится диалогом между Христом и человечеством, между Его призывом и нашим ответом. Надо оставить раз и навсегда модель Бога, который за ниточку дергает человеческий род и управляет нами как марионетками. Надо понять, что перед нами лежит самая высочайшая ответственность, что человек должен быть и руками, и глазами, и сердцем Бога и сеять добро.

Существует мнение, что крещение не обязательно, главное, чтобы человек в течение своей жизни пришел к познанию Бога и жил, соблюдая заповеди, данные Господом. Отрицая крещение, обычно ссылаются на то, что в других религиях (буддизм, ислам) обряда крещения нет.

O. АЛЕКСАНДР: Если человек считает себя учеником Иисусовым, то он прежде всего должен прислушаться к Его словам, а не к моим или чьим-то еще. Христос говорит нам: кто хочет идти за Мной, тот должен веровать и креститься. Крещение — это внешний акт, означающий, что мы пошли за Ним! Нужны ли нам внешние акты, внешние символы? Конечно, нужны. У нас все построено на внешних символах. Возьмите любое рукопожатие, аплодисменты. И когда военные отдают честь — это тоже символ. И мы не можем без них, потому что это знаки нашей жизни. Мы телесные существа, и нам необходимо проявлять то, что внутри нас.

Имеет ли смысл деление на материализм и идеализм? Разделимы ли дух и материя?

O. АЛЕКСАНДР: Конечно, существуют и материализм, и идеализм. Но мы, христиане, считаем, что правы и те, и другие. Вот вам хрестоматийный пример: если я скажу, что Пушкин — это позвоночное существо, правильно будет? Правильно. Что он млекопитающее?  Правильно. Что он был аристократ, помещик — тоже правильно. Но разве это все? Вот это материалистический аспект видения. Теперь скажем, что Пушкин был великий поэт и так далее, — это уже другое.

Материализм говорит о реальности и силе материи, вещества — мы это признаем; идеализм говорит о важности духа — мы это тоже признаем. Для нас и дух, и материя вторичны по отношению к Творцу (они есть Его создания), Который не есть ни дух, ни материя, а нечто, бесконечно превышающее и то, и другое.

O. АЛЕКСАНДР: Разделимы ли дух и материя? Трудно сказать. Во всяком случае дух — весьма самостоятельная штука, не надо думать, что он слишком зависит от материи. Иначе каждый человек зависел бы  от того, какое у него состояние организма.

А мы знаем — вот сейчас открыли Оптинский монастырь (вы, наверно, слышали по радио, по телевизору показывали), там жил старец Амвросий; к нему приходили Достоевский, Толстой и многие другие; на Соборе летом этого года он был признан святым. Он был абсолютно больным человеком, он лежал неподвижно на кровати; не знаю, какая у него была болезнь, но это был старый, больной, неподвижный человек. К нему шли вереницы людей, и каждый получал духовное подкрепление. Вот вам и дух, и материя. А бывает человек — у него все благополучно с материей, а с духом — слабо.

Различаете ли Вы религию человеческого могущества и высшую религию?

O. АЛЕКСАНДР: Да. Вот как раз магизм — это и есть религия человеческого могущества. Впоследствии он превратился в сайентизм, то есть в обоготворение науки, которое претендует на полное господство над природой, и вы знаете, во что это часто может вылиться.

До XIII века нашей эры люди видели ангелов, после XIII века перестали видеть.

Почему?

O. АЛЕКСАНДР: Это утверждение меня поражает хотя бы потому, что есть значительно более поздние сказания о явлениях ангелов. Такая дата истории не известна. Я могу сказать, что я сам до 23 лет думал, что ангелы — это метафора, но в 23 года узнал, что это не так.

Есть пять мировых религий. Каждая утверждает, что только она истинная, высшая. Как отвечает на это христианство?

O. АЛЕКСАНДР: Вот так, как я вам говорил: мы признаем истинность каждой религии,  но подобно цветам, которые входят в единый белый цвет. Даниил Андреев выдвинул такой символ — «Роза Мира» как некое единство. Но он это толковал в виде некой современной теософской доктрины. Для нас же Роза Мира —  это и есть Евангелие: оно включает в себя и учение буддизма о спасении, и единобожие ислама, и личностное благочестие кришнаизма, и мистицизм даосизма.

Находите ли Вы религиозные черты у современных идеологий (коммунизм, нацизм)? Если да, то какие?

O. АЛЕКСАНДР: Безусловно нахожу. Это элементарная истина. Вопрос другой: как это получилось, что у этих  отрицавших христианство идеологий появились религиоморфные черты? Дело в том, что и та, и другая идеологии пытались вытеснить христианское и вообще религиозное мировоззрение из общественной, умственной и вообще культурной жизни людей. Но поскольку человек есть существо, стоящее перед Богом, и куда бы он ни бежал, он все равно оказывается перед Ним, то вместо подлинной веры возникает ее суррогат, имитация. А перечислять, какие черты, я не буду, вы и сами догадаетесь.

В СССР активно пропагандируется атеизм. Как отвечает на это Православная Церковь?

O. АЛЕКСАНДР: Мне бы хотелось сказать, что мы активно проповедуем противоположное, но не скажу этого. Потому что, во-первых, мы не любим слово «пропаганда», оно всегда пахнет чем-то лживым. Мы можем только свидетельствовать о своей вере. Но свидетельство это в какой-то степени зависит от внешних условий. Мы всегда это делали так, как нам позволяли условия.

Какова, на Ваш взгляд, связь между религиозным чувством как таковым и отправлением конкретных обрядов? Что должно быть первичным во времени?

O. АЛЕКСАНДР: Конечно, вера! Конечно, восприятие! Понимаете, ведь вся суть в том, что вера врожденна человеку, она является  ядром его существа. Вера растет, углубляется. Она динамичная величина, а не статичная. Но воплощается вера в обрядах. Это естественное воплощение, и как любое человеческое чувство, имеет свои внешние формы. Так и должно быть, поскольку мы не бесплотные духи, а люди из плоти и крови, и для нас это естественно и органично.

Зло агрессивней и динамичней, чем добро. Поэтому оно может победить. В нашей стране раскрылась небывалая картина зла, совершаемого на протяжении почти 70 лет, именуемая общим понятием «сталинизм». Знает ли об этом Бог, если Он всеведущ? Как терпит это?

Если мы знаем, то уж Бог наверняка.

O. АЛЕКСАНДР: Если ставить вопрос таким образом, то мы прежде всего должны спросить себя: имеем ли мы право переносить на Творца свойства  надзирателя? Мы были бы тогда не людьми, не образом и подобием Божиим, а детским садом, марионетками! Нам очень хочется, чтобы наверху сидел большой господин или «большой брат», как у Оруэлла, который бы и правил нами и все время за нами наблюдал. А при малейшем нарушении тут же карал виноватых и поощрял невинных. Этого нет. И этого не должно быть.

Человек, по замыслу вечному, является соучастником Божественного творения. Библия называет это словом «Завет»! «Завет» — это церковно-славянское слово, которое по-русски означает «союз», на древнееврейском —бери%т. Союз может быть с каким-то мало-мальски равноправным существом. Но если это существо — заводная кукла, то какой же может быть с ним союз? Если его жестко запрограммировали на добро, если ему не дали возможности выбирать между добром и злом, тогда что же это за выбор? Это вроде выборов, которые у нас были во времена застоя. Когда не будет возможности совершать зло, когда все будет запрограммировано в одну сторону, то у человека не будет ни завоеваний, ни подвигов, ни свободы — ничего! Это будет просто театр Образцова, где невидимые руки дергают персонажей за ниточки. Вы скажете: а так было бы удобней; как чудесно, если б нас дергали за ниточки, а мы бы себе дремали.

Но Бог не хочет этого! Поэтому мы и ответственны. Создание человека —  это особый акт природы. Потому что человек является, по словам знаменитого немецкого мистика и писателя Новалиса, мессией природы. Человек — это спаситель природы, но вместо этого он ее загаживает. Но он может поступать и иначе, и это будет обязательно, потому что мы только начинаем, мы троглодиты эволюции.

Один французский теолог сказал мне: «Самое страшное, что было в наши дни, — это лагеря, но, хотя человек там пал страшно низко, хуже животного (и это может привить нам мизантропию, ненависть к человеку, презрение), надо помнить, что те, кто мужественно шел на смерть, боролся, шел даже в газовые камеры, повторяя “Pater nostеr”, — ведь это тоже были люди». Это были люди! Значит, человек способен побеждать  и  это, значит, есть в нем дух. «Неумирающий огонь», о котором говорит Герберт Уэллс, — это наш дух. Только так мы можем жить. Только так! Пусть это немножко выше нашего потолка, но ведь идеал и не может быть приравнен к нашим средним меркам — на то он и идеал, чтобы устремлять нас вверх.

Какой смысл нам проникать в метафизические тайны зла?! Христос нам вовсе не объясняет, почему и отчего произошло зло, потому что мы этого не поймем, потому что  объяснение иррациональной стихии зла и несовершенства в космосе — это абсурд!

Иррациональное не может быть рационально объяснимо. Объяснить зло, дать логически ясную теодицею — значит, сделать зло обоснованным. А оно необоснованно, как слепая стихия бунта, как темное стремление против света. Это то, что пытались описать Достоевский, Шарль Бодлер, это то, что мы находим иногда в темных метаниях современного искусства, искусства конца века, в нынешней живописи. Темная стихия. И ей надо противостоять.

Христос учит нас не тому, как произошло зло в мире, — это философия, а учит тому, как жить в мире, где есть зло. Он сказал: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир»[55]. Да, у нас были ужасные годы, ужасные события, но не надо особенно гордиться своими ранами: очень трудной была судьба и германского народа, и многих других народов, страдавших под пятой тирании.

Носясь со своими болячками, мы забываем, что наш век есть век диктаторов, что при Франко удавливали людей ни за что ни про что, что был Муссолини (пусть это, конечно, был не Сталин, но все-таки...). Мир бушевал. Мир, потерявший Бога, поклонившийся политическим идолам, пожал полной мерой плоды своего идолопоклонства. Вот в чем драма. Человек отвернулся от Бога и поклонился идолу, и когда этот идол на него упал, мы хотим, чтобы Господь в это время занимался сортировкой: кто прав, кто виноват.

Мы все связаны между собой. Если бы не Гутенберг, мы не получили бы типографии; если бы не Шаляпин, мы бы не услышали этого прекрасного пения; если бы не Бах, мы не знали бы его божественной музыки! Если бы не моя мать, не ваша мать — мы бы не получили по наследству то, что мы получили. Все —  дети, внуки, родственники, весь человеческий род — это одна семья. Мы соединены великой солидарностью. Передается все благое, все святое, все священное, все прекрасное!

Но мы должны помнить, что передается и злое. Если человек разлагает свое тело наркотиками и потом у него рождается ребенок-урод, то ребенок, конечно, не виноват. Здесь же не уголовный суд, это нравственный миропорядок, это закон, и у него действительно может родиться такой ребенок, потому что мы все тесно связаны! Мы единая система, и когда страдает один орган, это отдается во всем организме. И это еще больше подчеркивает ответственность  матерей, отцов, ответственность целых групп, ответственность учителей — всех нас! Как говорил Достоевский: все друг за друга в ответе. Это очень правильные слова. Только мы их понимаем вроде какого-то утопического лозунга, непонятно что значащего. Нет, мы действительно в ответе. И это составная и необходимая часть возрождения этических принципов в нашем, да и в любом обществе.

Под чисто эмоциональным впечатлением передачи «Пятое колесо», которую я смотрел три дня назад, где говорилось о чудовищных преступлениях сталинизма — там говорили все репрессированные, — я еще раз задаю вопрос о происхождении зла, хотя вы на него уже ответили.

O. АЛЕКСАНДР: В одной из религиозных книг в главе о происхождении зла есть такие слова: «В этом мире, который был предназначен для самого высокого, который Творец призвал для того, чтобы он стал сосудом откровения Его Славы, появилась трещина; созвучная гармония сфер нарушилась резким диссонансом. Никто не в состоянии сказать, как это могло случиться и почему Бог допустил все это. Происхождение зла навеки останется для нас тайной». Об этом же, только по-другому, говорит в своей статье «Почему я не христианин» Бертран Рассел.

Почему, видя страдания людей, особенно невинных детей, Он не пресечет зло, дав нам пример справедливости?

O. АЛЕКСАНДР: У Альбера Камю, в его романе «Чума», есть такая сцена: ребенок болеет, и герой говорит, что Бог страдает в нем. Ведь Он присутствует в мире и страдает в каждом из нас. Страдания в мире — это и Его страдания. Бог распят в человеческом роде. Это Его ответ на наши страдания. Он страдает вместе с нами с тем, чтобы и нас всех вывести на свет из тьмы. А малые дети, которые страдают, —  это призыв! Это вопрос Божий: как мы поступим здесь? И в этом будет настоящий наш ответ.

Милосердие — это то, к чему мы призваны. Когда самарянин из Христовой притчи проехал по дороге и увидел лежавшего иудея, он не стал философствовать над ним: откуда зло? Не стал спрашивать: «Какого ты рода-племени? Какого ты вероисповедания? Какой у тебя пятый-шестой пункт?» — он просто помог ему. И когда фарисей, спрашивавший Его, согласился с Ним, Господь Иисус сказал ему: иди, и ты поступай так же. Вот нам ответ.

Существуют ли, по Вашему мнению, неверующие люди, являющиеся полноценными личностями? В чем Вы видите принципиальное различие верующего и неверующего?

O. АЛЕКСАНДР: Во-первых, неверующих вообще нет. Никого! Каждый человек рождается с врожденным ощущением веры. Разница только в том, что один осознает и формулирует свою веру как некое мировоззрение, а другой инстинктивно верит. И только когда его прижмет очень, тут-то он и «выдает искру». Но неверующих нет. Поэтому человек, не имеющий религиозного миросозерцания, может быть полноценной личностью. Потому что в нем эти токи религиозные все равно живут.

Более того, он впитывает их с традицией, впитывает с литературой. Даже в нашем обществе, которое было формально атеистическим, все равно «диффузно» все это проникало: через Достоевского, через Толстого, Гоголя, через поэзию, через музыку. Все наследие культуры, русской и зарубежной, подпитывало и слегка формировало это полурелигиозное смутное миросозерцание. Все равно человек, не осознавая, верит в то, что жизнь имеет смысл. Он чувствует это. Он может это как бы инстинктом ощущать. Если бы этого не было, он вообще не смог бы жить.

Другое дело — размышлять над этим, создавать человеческие разумные определения, воплотить и отразить всю эту тайну. Это совсем другое. Впрочем, я приведу вам смешную аналогию. Ребенок греется на солнышке, ему приятно и тепло. А физик не только греется, но выясняет, из каких элементов состоит Солнце, как далеко оно от Земли и так далее. Но оба получают от солнца свет.

Мы все дети Божии. Только одни знают это, а другие остаются как бы сиротами. Но это сиротство мнимое. У нас есть Отец. Мы все братья и сестры только потому, что у нас есть Отец, а не потому, что мы произошли от обезьяны или другого какого-нибудь почтенного животного. Этого недостаточно, этого совершенно недостаточно.

Инквизиторы пытали, убивали людей. Крестоносцы шли поклоняться Гробу Господню и по дороге огнем и мечом уничтожали людей иной веры. Все они прекрасно знали первую заповедь Христа «не убий». Как это можно объяснить?

O. АЛЕКСАНДР: Во-первых, это не первая Его заповедь; во-вторых, это заповедь не Христа, а Моисеева; Христос ее, конечно, освятил и поддержал. А в-третьих, таков уж наш изощренный человеческий ум. В кавычках «изощренный». Потому что люди, которые тащили своих сограждан на гильотину, прекрасно знали, что такое «свобода, равенство и братство». Люди, которые говорили, что «человек проходит как хозяин необъятной родины своей», тоже все прекрасно понимали. Слова и дела у людей очень часто расходятся.

Это, конечно, трагедия, и ничего хорошего в этом нет. Но тем не менее факт разрыва остается в любом случае.

Почему Христос умирал такой страшной, мучительной смертью, да еще с подлым предательством?

O. АЛЕКСАНДР: Вот в этом и заключается искупление. Для того чтобы Высшее могло приблизиться к нам и стать рядом с нами, Оно должно было страдать! Потому что в нашем мире, где царствует зло, все светлое обязательно страдает! И Он идет на это и потому вместе с нами переживает все: одиночество, непонимание, боль, страдание, смерть. Когда мы говорим о Боге, что Он бесстрастен, что это космическое Начало, Которое не знает, что такое человеческая мука, — Крест напоминает нам о том, что Он знает, что Он вместе с человеком, что Он входит в поток нашей боли, для того чтобы придать нам мужества, твердости, чтобы мы могли выпрямиться и встать — как бы тяжело нам ни было.

Поэтому Его страдания являются  предельными, максимальными страданиями. Вам должно быть это понятно: чем тоньше человек, тем он чувствительней, тем более он раним, тем болезненней для него встреча со злом, грубостью и жестокостью. А Тот, Кто является чистым абсолютно, — безмерно страдает! И не думайте, что Его страдание — это только Голгофа, что это только Крест; страдание — это вся жизнь среди нас. Жизнь в человечестве, жизнь с людьми — это Крест Христа...

Уважаемый отец Александр, какие Вы видите возможности для восстановления истинной духовности наших людей? Я бы прибавил: и нашей молодежи.

O. АЛЕКСАНДР: Для христианина здесь только один ответ: мы должны вернуться к традиционным духовным ценностям, на которых вырастала культура в нашей стране и культура всех передовых стран мира. Без этих основ мы будем строить на песке. Я не говорю, что нужно пропагандировать религию. Само слово «пропаганда» мне противно. Оно наполовину замешено на лжи. Мы можем только свидетельствовать о своей вере, а каждый человек может добровольно что-то принимать и что-то отвергать. Никакого навязывания! Потому что Бог — это свобода. Дух — это свобода. Духовность — это свобода. Любовь — это свобода.

Можете себе представить принудительную любовь, как в романе Беляева, который называется «Властелин мира»? О человеке, разработавшем аппарат, которым можно было вызвать любые чувства. И вот, желая влюбить в себя девушку, он нацеливал на нее этот аппарат, и она бежала к нему стремительно, сломя голову. Но любви-то не было, а это была работа машины. Вы такой любви не захотите. И веры такой нам не надо. Все прекрасное должно быть свободным.

Христианский догмат гласит: вне Церкви нет спасения. А в Талмуде сказано: праведники всех народов имеют место в Царстве Небесном. Разве в этой фразе не заключается большее приближение к истине?

O. АЛЕКСАНДР: В христианской традиции есть такие же слова, как и в Талмуде. Но тут дело вот в чем. Что означает тезис, что вне Церкви нет спасения?

Надо уточнить термины. Церковь есть община верующих. Спасение —  приближение человека к высшей, божественной жизни. И поэтому Евангелие не является просто чем-то личным, индивидуальным, а силой, которая связывает людей воедино.

Любая традиция, в частности талмудическая, имеет в виду  тоже общину, которая по-арамейски называлась кеништа%, что мы, по существу, переводим на греческий как экклесия — что значит «церковь». Спасение Бог дал в Ветхом Завете тоже не отдельно Аврааму как персональной личности, а дал общине. Община всегда была субъектом и объектом спасения. И Христос основал общину. Почему говорится, что вне Церкви нет спасения? Потому что духовное развитие человечества должно существовать не как частное дело только отдельных индивидуумов, а как нечто, соединяющее людей, — вот тогда все идет гармонично. Это соответствует нашей человеческой природе.

Как Вы относитесь к атеизму и атеистам?

O. АЛЕКСАНДР: К атеистам я отношусь хорошо, как и ко всем людям. А к  атеизму? Вы знаете, я не очень верю в него; я считаю, что в душе каждый человек так или иначе во что-то идеальное верит.

Как случилось, что в России, где были так сильны традиции христианства, в XIX веке так стремительно развился атеизм? Ведь Россия буквально катилась к революции, и вера не удержала людей от гражданской войны, от чудовищного кровопролития.

O. АЛЕКСАНДР: Что можно на это сказать? Я уже вам ответил, что положение Русской Православной Церкви в петербургский период, в период царизма  было сложное. Церковь была ослаблена, обескровлена, влияние ее было подорвано. Кому любопытно знать об этом, возьмите роман Лескова «Соборяне», главным героем которого является священник в соборе провинциального города. И вы увидите, каково им жилось в тех условиях. И естественно, такая Церковь все менее и менее оказывала влияние на общество. В этом была определенная доля трагедии.

Считаете ли Вы, что духовность мусульманская, иудейская, индуистская одинакова с христианской, или христианская духовность выше всех? Признаете ли Вы, что может быть духовность внерелигиозная, как духовность Чернышевского, например?

O. АЛЕКСАНДР: Сравнивать здесь невозможно, потому что я верю в величайшую ценность всех религиозных порывов человечества. Искания тех, кто сознает бытие Божие, и тех, кто, как Чернышевский, его не сознает, прекрасны — они все ищут Вечность. В христианстве человек не ищет Вечность, а Бог Сам ему отвечает. Здесь два совершенно разных вектора. И поэтому мы не сравниваем. Некоторые богословы говорят, что христианство — это вообще не религия, это Откровение, это голос Самого Бога! Но оно принимает религиозные формы, потому что мы живые люди и нам нужны эти формы.

Существует ли духовность в других религиях? Конечно, существует, и высокая! Ведь Бог един, только люди познают Его по-разному, и они должны понимать, что есть и другие формы духовного опыта. Только Христа нет ни в одной из религий. Нерелигиозная духовность может быть. У Достоевского есть персонажи — например, Кириллов в «Бесах», — которые считают себя атеистами, но в них живет скрытая религиозность.

Объясните Ваше понимание разницы между Высшей волей и объективными законами, выявляемыми наукой.

O. АЛЕКСАНДР: Когда мы говорим о  воле, то мы говорим о чем-то  сознательном, и если мы говорим о Божественной воле, мы говорим о Божественной  мысли. А законы — это как бы мысль, закодированная в реальных соотношениях вещей. Законы — это результат мысли, но не сама мысль.

В какой степени эволюционная теория соответствует Священному писанию?

O. АЛЕКСАНДР: Я думаю, что представление о Боге, Который творит отдельно каждый вид, не соответствует понятию Библии о Творце. Давайте возьмем простой житейский пример. Мы знаем, что в Москве есть здание, которое построил Корбюзье. Значит ли это, что французский архитектор своими руками все это возводил? Естественно, нет. И многие произведения искусства и архитектуры, а тем более достижения в области инженерии, были только замыслены  их творцами, а осуществлялись уже другими инстанциями. Это элементарная притча, поясняющая нам, что Творец мироздания должен был действовать через многие ступени. Потому и сказано: да произведет  земля душу живую, да произведет  вода душу живую. А  дальше уже, если мы воспринимаем этот процесс, Откровение  умолкает.

Откровение — это не научные факты, а тайна, которую Бог открывает  душам. Если бы Бог открывал людям законы природы, зачем тогда человеку разум? Зачем вообще нужно было бы познание? Человек пришел бы на все готовое, и закон Ома и законы Ньютона Бог спустил бы в виде откровения сверху. Это немыслимо, абсурдно и кощунственно. Человеку для того дан разум, чтобы он постигал, как совершается развитие мира. Есть много теорий, но среди них господствующей остается эволюционная теория. Мне кажется, что нет никаких оснований противопоставлять ее библейской.

Как Вы относитесь к часто повторяемой фразе: «Религия — опиум для народа»? Под опиумом имеется в виду обезболивающее? Или в этой фразе есть что-то другое?

O. АЛЕКСАНДР: Фраза, которую эксплуатировали безжалостно и недостойно, начиналась так: религия есть  «вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, религия есть опиум народа». Значит, Маркс считал, что мир устроен ужасно и отвратительно. Констатация этого факта говорит о том, что он исходил не из материалистического мировоззрения, а из какой-то другой шкалы ценностей. Для материализма, для механицизма ничего ужасного нет: то ли акула тебя съела, то ли ты акулу съел — все одинаково хороши. А у Маркса от его христианского воспитания сохранилось понятие о том, что такое добро и что такое зло, поэтому он говорил, что тварь угнетена и мир находится в состоянии отчуждения. Он думал, что все это решается на социальном уровне. Поэтому все, что с его точки зрения мешало радикально встряхнуть, изменить действительность и потом совершить прыжок в царство свободы, представлялось ему враждебным.

В то время церковные организации большинства стран в силу исторических причин часто поддерживали наиболее застойные режимы, например монархию. Всевозможные революционные брожения, которые часто вызывали тяжелые эксцессы, не встречали поддержки у большинства руководителей Церквей, хотя были и такие, которые это приветствовали. Поэтому для Маркса  это отрицание было отрицанием политическим. Он говорил: угнетенная тварь стонет, и поэтому мир должен себя утешить какой-то грезой, чтобы обезболить свое состояние, — в результате рождается религия. (Вы правильно сказали, что это анестетический момент.) И когда теперь говорят «опиум для народа» — значит, кто-то сидит и раздает этот опиум; на самом деле по смыслу этой фразы народ сам себе дает его. Как мы, христиане, относимся к этому знаменитому пассажу? Мы относимся к нему вполне серьезно, но, правда, совершенно с других позиций. Мы рассматриваем эти слова как грозное предостережение для нас самих, указывающее, что человек может превратить свою веру в источник силы, действия, источник динамизма — может превратить в некую тихую заводь. «Блажен, кто верует, — говорит герой Грибоедова, — тепло ему на свете». Значит, блаженство веры — это находиться в такой теплоте, вроде как на печке лежать. Свойственно это людям? Да, конечно, свойственно!

Я знаю одного человека, который находился в каких-то исканиях, борениях, занимался какими-то философскими изысканиями, а потом, когда стал православным, сказал: у меня теперь нет проблем, я уже определился, все; и пошел он в Данилов монастырь, таскает там кирпичи вместе с работягами, и ему «тепло на свете». Конечно, это опиум. Это типичный опиум!

Я не осуждаю этих людей, я просто понимаю, что им тяжело жить, они плохо адаптируются и используют все, что только возможно, чтобы как-то себе помочь и приспособиться к этой жизни. Это люди с затрудненными социальными связями, и пусть они греются там где-то на задворках, но это никогда не может быть профилирующим в христианстве. Это всегда как бы «богадельня» Церкви, подобно монастырям.

В монастыри шли люди, которые действительно искали подвига, духовного видения, возрастания духа; они от многого отказывались, принося в жертву все: семью, собственность, — это действительно были герои. Но сколько до революции попадало в монастырь людей, просто уставших от жизни; туда часто отправляли людей несостоявшихся. Это тоже было неплохо. Кстати, об этом пишет один из современных публицистов: монастыри всегда были как бы прибежищем для женщин с неустроенной судьбой, для мужчин, которых преследовали враги.

Нужны были такие «богадельни»? Да, нужны. Другого не было места; они там вышивали, молились, писали иконы, кто мог, занимался благотворительностью, помогал людям в тяжелые годы. И это было хорошо. Но это не значит, что вся Церковь — это монастырь для таких вот людей, которые  сидят там себе тихо и прячутся от житейских невзгод.

Ленин не только возвел беззаконие, насилие, произвол в принцип государственной политики, но объявил тотальную войну религии, и его утверждения, которые Вы цитируете в статье «Религия и культ личности», были лишь обманом масс.

O. АЛЕКСАНДР: Вы знаете, Ленин был прав! Прав был! Я хочу посмотреть в корень. Ему принадлежит фраза: в мире нет ничего, кроме материи и энергии, и она движется во времени и пространстве. Я не ручаюсь за полную точность цитаты, но суть ее такова. Если это так, если нет ничего, кроме пространства и материи, то, друзья мои, о какой справедливости, о какой этике можно говорить?! Делай что хочешь. Ты все равно движешься во времени и пространстве. Вы понимаете, в чем корень? Он был прав! Был прав, но не потому, что он выдающийся государственный деятель — в истории он останется навсегда, — но потому, что исходил из материалистической доктрины, которая лишала его мысль этических оснований. Что значит «беззаконие»? Для этого надо понимать, что закон есть что-то высшее. Если этого высшего нет, «если, — как говорит герой Достоевского, — Бога нет, то все позволено».

Поэтому я обвиняю вовсе не его, а ту доктрину, которую он получил в наследие от шестидесятников, материалистов, этих Базаровых! Понимаете? Преемственность была. Почитайте стихи Алексея Константиновича Толстого! Возьмите стихи «Пантелей-целитель» или стихотворение «Баллада с тенденцией» — там уже все есть. Значит, он не придумывал все это.

Бердяев утверждал, что царство культуры есть царство объективации, ее ждет Страшный суд. Бубер, напротив, доказал возможность Божественного Откровения в культуре, например у Гете, не только у пророков. Ваше отношение к проблеме «религия и культура»? Возможно ли Откровение в культуре? Не противоречит ли это христианской точке зрения?

O. АЛЕКСАНДР: Здесь сразу сто вопросов в одном. Я должен сказать, что всякая культура рождается из веры, из понимания, вернее, из чувства, из  ви%дения человеком мира высшего — Бога. И если вы посмотрите на произведения культуры, то вы заметите, что они точно отражают верования…

Возьмите египетские пирамиды: как прекрасно там передана вера в незыблемость, в вечность. Возьмите пышные дворцы Версаля, представление о которых вы можете иметь по нашим усадьбам, например Кусково, — это уже совершенно другое мировоззрение. Мировоззрение человека, его чувство реальности — оно порождает всю культуру в целом. Поэтому здесь есть глубокая связь.

Что касается Бердяева (вопрос немножко сложный), он считал, что в культуре этот живой корень понемножку как бы коснеет. И это так и есть. Но потом, если корень живой, он порождает новые формы. И поэтому здесь взгляды Бердяева и Мартина Бубера[56] на самом деле значительно ближе, чем мы думаем. Действительно, когда подорваны корни веры, начинает разрушаться и культура. Мы это прекрасно знаем на примере цивилизации XX века. В нашем веке, когда создается так много ложной мифологии, она рушится, и образуется вакуум, культура (в том числе искусство и поэзия) терпит жестокий урон и переживает кризис. Так что культура есть язык веры, форма, в которой вера выражается.

Почему по христианскому обычаю хоронят на 3-й день, поминают на 9-й и 40-й?

O. АЛЕКСАНДР: У нас существует убеждение, что когда человек умирает, тело его возвращается в круговорот природы, а с душой его происходит целый ряд трансформаций, изменений, которые определяются состоянием человека  при жизни. Его мысли, его личность продолжают развиваться. И, как во всяком развитии, здесь имеется несколько этапов. Эти этапы — мы точно не знаем, как они совпадают с нашей хронологией, посюсторонней, — эти этапы мы празднуем или отмечаем молитвой и поминовением на 9-й день, на 40-й день. 3-й день похорон к этому не относится, это просто старинное правило, которое предусматривало охрану человека на случай, если он не мертв. Когда не было способов точно установить, умер человек или нет, — ведь бывали случаи клинической смерти, и многие люди панически боялись, что их похоронят живыми, а  такие печальные случаи были (Гоголь страдал такой навязчивой идеей), — поэтому считалось, что три дня — это уже гарантия того, что человек действительно умер.

Так вот для христианства смерть является итогом лишь одной фазы развития человека. Подобно тому как в утробе матери человек развивается девять месяцев и там закладываются его нервная система, различные органы, так и на протяжении своей взрослой жизни мы уже не спим, как младенец в утробе матери, круглые сутки — мы спим и бодрствуем, и в это время наше тело начинает постепенно разрушаться, но развивается дух.

Когда младенец рождается, он, вероятно, психологически переживает агонию, потому что он задыхается, до первого вздоха он агонизирует. Ему «кажется», если так можно сказать о младенце, что он в тупике, что выхода нет; на самом деле он выходит в большой мир. Так и человек, когда умирает: умирает его тело, а дальше это уже не тупик, а движение вперед. Дух неразрушим, как неразрушима в основе своей материя. Материя неразрушима вообще, а дух сохраняет индивидуальность, потому что в духе не может быть  безличного чего-то, дух — это личное.

В заключение я скажу об этом еще два слова. Когда мы говорим о Творце, мы имеем в виду сверхличность. Безличный Бог — это абсурд, потому что именно в личности все самое прекрасное и совершенное. Именно личности создавали философские системы, великие симфонии, делали научные открытия; именно личность является носителем нравственных основ. Человек — это личность, потому что он есть образ и подобие сверхличности, Творца.  Именно на этом основании мы говорим, что человек неприкосновенен, что он является не средством, а целью, не  массой однообразной, а чем-то бесконечно неповторимым, индивидуальным…

Вас, здесь сидящих, два художника могли бы изобразить по-разному. Один бы изобразил одинаковые, ровные шарики голов и точки глаз — и все для него было бы массой, похожей на кучу рассыпанной картошки. Но на самом деле это совсем не так. На самом деле здесь огромное количество личностей, судеб, переживаний, неповторимых взглядов на мир. И тогда вы поймете, почему Христос говорит, что если пропала одна овца, Он пойдет ее искать; Он, Пастух Божий, оставит девяносто девять и пойдет искать одну. Он не говорит: ну, девяносто девять  — это хороший процент сохранившихся. Нет, Он  ищет потерянную овцу — каждая драгоценна для Него, каждая!

На этом, как на объективном фундаменте, прочно стоит христианский гуманизм. И с этой позиции он способен протянуть руку любой другой форме гуманизма, обоснован он или нет. Бездуховный гуманизм необоснован, потому что для него человек ничем не отличается от шимпанзе, разве что более развит. И жизнь его ничего не стоит. И вот в те трагические моменты истории, когда идут войны, террор, угнетение, когда жизнь перестает цениться, когда люди уничтожают друг друга, человечество деградирует, возвращается в звериное состояние и даже  падает ниже, потому что зверь — он безответствен, а мы несем ответственность!

У нас есть свободная воля, и мы связаны друг с другом. Мы несем ответственность за своих близких и дальних и за своих потомков! Наши ошибки сегодня — они могут сказаться и на наших потомках. Поэтому Достоевский говорил, что все перед всеми виноваты. Существует глубочайшая связь между людьми. Вот это мы и называем христианским персонализмом — то, о чем так ярко и незабываемо писал Николай Бердяев.

Едва ли кто из писателей XX века сумел так сказать о величии человека именно как свободной личности и о страшной потере для него, если он теряет свою свободу, свою личность, становится только винтиком какой-то машины. Это ужасная болезнь, которая потом приносит самые горькие плоды, причем в самых неожиданных сферах. Это катастрофа — она может сказаться во всем, включая экономику, промышленность и технику, потому что и экономика, и промышленность, и техника — это сфера применения  человеческих сил. Не роботы там работают, а люди! И если человек разложен внутренне, то он не может стать ни настоящим работником, ни настоящим творцом, ни настоящим человеком.

Александр Мень

Почему нам трудно поверить в Бога?

Сдано в набор 4.04.05

Подписано к печати 25.08.05

Формат 70х100/32. Бумага офсетная

Печать офсетная. Усл. печ. л. 2

Тираж 10000

(Первый завод 3000)

Заказ № 625

ХРАМ св. бесср. КОСМЫ И ДАМИАНА

103009 г. Москва, Столешников пер., д. 2

ФАМ ЛР №064222 от 25.08.95

Тел./Факс.: (095)229–52–62

Отпечатано с готовых диапозитивов

Типография Центра

«Путь, Истина и Жизнь»

тел. (095) 742-78-07

Издание осуществлено по заказу

храма свв. бесср. Космы и Дамиана

в Шубине по адресу:

Столешников пер., д. 2.

Книгу можно заказать и получить

наложенным платежом по адресу:

103104 Москва, а/я 24,

«Книжное агенство» (книга-почтой)

Тел.: 977-08-70

e-mail: biblio@cityline.ru

Примечания

1

Гал 2:20

(<< back)

2

Гал 5:13

(<< back)

3

1 Кор 7:23

(<< back)

4

Ср. Мф 19:23

(<< back)

5

Мф 7:14

(<< back)

6

Ср. Ин 14:12

(<< back)

7

См. Рим 4:11

(<< back)

8

Гипнабельность - индивидуальная быстрота и стадия достигаемой глубины внешнего воздействия.

(<< back)

9

2 Кор 12:9

(<< back)

10

Голотурии - класс морских беспозвоночных животных типа иглокожих

(<< back)

11

Веданта - наиболее распространенное индийское религиозно-философское учение.

(<< back)

12

Речь идет о революции исламских фундаменталистов в 1979 г., возглавляемой аятоллой Хомейни.

(<< back)

13

Статья Г.С. Померанца опубликована в книге "Роль традиции в истории и культуре Китая". М., 1972

(<< back)

14

Согласно теории номогенеза, эволюция осуществляется не в результате естественного отбора, а на основе неких внутренних закономерностей, присущих живым организмам. Эти закономерности целенаправленно ведут к усложнению в живой природе.

(<< back)

15

Мф 7:21

(<< back)

16

Речь идет о монахинне Елене (Казимирчик-Полонской), авторе книги "О действии благодати Божией в современном мире".

(<< back)

17

См. Ин 1:18

(<< back)

18

Ср. Ин 1:18

(<< back)

19

См. в рус. переводе: Хосемария Эскрива. Путь. М., 1995.

(<< back)

20

Ин 10:30

(<< back)

21

Ср. Ин 14:9

(<< back)

22

Ср. Мф 5:21 сл.

(<< back)

23

Мф 28:20

(<< back)

24

См. Ин 3:16

(<< back)

25

См. 1 Ин 5:19

(<< back)

26

Ср. 2 Кор 12:9

(<< back)

27

См. Ин 13:34

(<< back)

28

Давид Флуссер (1917 - 1999), профессор Иерусалимского университета, автор книги "Иисус".

(<< back)

29

Мф 5:17

(<< back)

30

"Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть; и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоими" (Втор 6:4)

(<< back)

31

Лев 19:18

(<< back)

32

Ср. Иер 51:45

(<< back)

33

Ср. Иер 3:16

(<< back)

34

Ин 10:30

(<< back)

35

Ис 6:5

(<< back)

36

Ио 8:12

(<< back)

37

Ин 14:6

(<< back)

38

Мф 11:27

(<< back)

39

Иез 37:7

(<< back)

40

См. 1 Кор 1:24

(<< back)

41

См. Втор. 30:15-20

(<< back)

42

Ин 14:7; Мф 11:28

(<< back)

43

См. Мк 16:17

(<< back)

44

См. Мк 6:5

(<< back)

45

Мф 12:29

(<< back)

46

Ср. Лк 16:31

(<< back)

47

2 Кор 3:17

(<< back)

48

Ин 16:33

(<< back)

49

Ср. Лк 22:42

(<< back)

50

Быт 50:20

(<< back)

51

Имеется в виду рассказ Г.И.Успенского (1843-1902)

(<< back)

52

Имеется в виду стихотворение Б.Пастернака "Быть знаменитым некрасиво".

(<< back)

53

Ин 14:9

(<< back)

54

1 Ин 5:19

(<< back)

55

См. Ин 16:33

(<< back)

56

Мартин Бубер (1878-1965), еврейский религиозный философ и писатель

(<< back)

FB2 document info

Document ID: ooofbtools-2013-9-20-12-11-42-823

Document version: 1

Document creation date: 20.09.2013

Created using: OOoFBTools-2.9 (ExportToFB21), FictionBook Editor Release 2.6 software

Document authors :

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.1.3.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.1.3.0 написанного Lord KiRon.

http://www.fb2epub.net

https://code.google.com/p/fb2epub/

Table of Contents

От редакции

Почему нам трудно поверить в Бога?

Человек,  Вселенная,  Творец. Основы  христианской веры

От Ветхого Завета к Новому

Феномен человека

Вера и чудеса

Ответы на вопросы