Категории

        
Скачать fb2   mobi   epub  

Творения

Литературное наследие Лактанция - классический образец латинской христианской патристики, и шире - всей позднеантичной литаратуры. Как пишет Майоров задачей Лактанция было «оправдать христианство в глазах еще привязанной к античным ценностям римской интеллигенции», что обусловило «интеллектуально привлекательную и литературно совершенную» форму его сочинений.

В наше собрание творения Лактанция вошли: "Божественные установления" (самое известное сочинение Лактанция, последняя по времени апология хрисианства), "Книга к исповеднику Донату о смертях гонителей" (одно их самых известных творений Лактанция, несколько тенденциозное, ярко и живо описывающие историю гонений на христиан от Нерона до Константина и защищающее идею Божественного возмездия; по жанру - нечто среднее между памфлетом и апологией), "Легенда о Фениксе"  (стихотворение, возможно приписываемая Лактанцию ложно, пересказывающее древнеегипетскую легенду о чудесной птице, умирающей и возрождающейся, кстати "Легенда о Фениксе" оказала большое влияние на К. С. Льюиса и Толкина) , "О Страстях Господних" (очень небольшое сочинение, тема которого ясна по названию - интересна его форма - это прямая речь ХристаЮ рассказывающего о Себе: "Кто бы ни был ты, входящий в храм – приближаясь к алтарю, остановись ненадолго и взгляни на меня – невиновного, но пострадавшего за твои преступления; впусти меня в свой разум, сокрой в своем сердце. Я – тот, кто не мог взирать со спокойной душой на тщетные страдания рода человеческого и пришел на землю – посланник мира и искупитель грехов человеческих. Я – живительный свет, когда-то озарявший землю с небес и теперь снова сошедший к людям, покой и мир, верный путь, ведущий к дому, истинное спасение, знамя Всевышнего Бога и предвестник добрых перемен").

Божественные установления

Лактанций и его «Божественные установления»

Лупий Целий Фирмиан Лактанций[1] (ок.250 — ок. 325 гг.) — один из самых интересных и «светлых» авторов раннего христианства. Его творчество, пришедшееся на сложный период истории христианства, связанней с Великим гонением и «торжеством Константина», подводит определенный итог христианской латинской апологетике и готовит новый этап развития западной христианской мысли, связанный с именем блаж. Августина. Несмотря на явное снижение остроты полемики с противниками христианской религии после прихода к власти Константина Великого, апологетические труды Лактанция не переставали читать не только его современники, но и потомки, находя в них ответы на злободневные вопросы. Идеи, высказанные им в полемических сочинениях, неоднократно воспроизводились авторами раннего Средневековья, особенно Сальвианом Массилийским и Исидором Севильским. Творчество Лактанция стало достоянием не только христианской культуры IV‑VII вв., но и, пережив Средневековье, оказалось подлинной находкой и важным открытием для гуманистов итальянского Ренессанса. Прекрасный латинский язык и изысканный стиль Лактаниия превратили его в глазах итальянских гуманистов в «христианского Цицерона».[2] В 1416 г. Поджо Браччолини и Франческо Барбаро, независимо другот друга, обнаружили трактат Лактанция «О творении Божием», своим содержанием более чем отвечавший задачам апологии человека в XV в., а также сочинение «О гневе Божием».[3] В 1425/ 1426 гг. гуманистами был открыт наиболее полный и древний кодекс сочинений Лактанция VI‑VII вв., включавший четыре произведения— «О творении Божием», «О гневе Божием», «Божественные установления» и «Извлечения из Божественных установлений». Благодаря находкам гуманистов и антикваров, в Италии, а затем и в заальпийской Европе появились первые печатные издания трудов Лактанция. Так, в XV в. сочинения этого раннехристианского автора вышли в 13 изданиях, в XVI в. — не менее чем в З6.[4] В том же XVI столетии сочинения Лактанция стали переводиться на национальные языки, в том числе и на русский,[5] став достоянием не только католической, но и православной культуры.

Как и о большинстве писателей раннего христианства, о Лактанции и его жизни известно немного. Он родился в языческой семье в сер. III в. (предположительно ок. 250 г.), вероятнее всего — в Северной Африке,[6] где он получил риторическое образование, обучаясь в Сикке у Арнобия, когда будущий автор «Семи книг против язычников» еще не исповедовал христианство. Судя по всему, жизненные пути Лактанция и Арнобия после этого более не пересекались.

Приблизительно в 290 г., возможно даже по рекомендации своего учителя Арнобия, Лактанций был приглашен в Никомидию. В этой малоазий–ской резиденции Диоклетиана, в городе, где преобладало грекоязычное население, при дворе необходим был преподаватель латинской риторики. Выбор пал на Лактанция. Считается, что здесь он и стал ревнителем христианской религии.[7] Существуют различные точки зрения относительно причин, побудивших Лактанция принятьхристианство: противоречия в самой языческой философии,[8] высоконравственность учения христиан и стойкость мучеников;[9] так или иначе, но придворный ритор обратился в новую Явру, и это произошло еще до начала гонений Диоклетиана на христиан.[10]

В феврале 303 г. в Никомидии был обнародован императорский указ, направленный на ограничение прав христиан при дворе и в армии, положивший начало Великому, как назовут его впоследствии, гонению. Лактанций оказался свидетелем разрушения Никомидийского храма {tact. Div. inst. V.2.2) и мученичеств христиан в Вифинии (Ibid. V. l 1.15). Ряд исследователей предполагает, что как минимум еще два года после начала гонений апологет оставался в Никомидии, после чего он удалился в Галлию.[11] В Трире, служившем в то время резиденцией Констанция Хлора, а затем, с 306 г., резиденцией его сына Константина, Лактанций продолжил свою преподавательскую деятельность, он вновь при дворе в должности ритора. На этот раз его ученик — старший сын Константина Крисп, рожденный Минервиной.

В последние годы предпринимались активные попытки реконструировать дальнейший жизненный путь Лактанция, основываясь на содержании его сочинения «О смерти гонителей». На основе особой осведомленности Лактанция о событиях 311—313 гг. в Малой Азии в науке возникло предположение, что этот христианский автор был очевидцем описываемых им событий и пребывал, следовательно, в это время в Вифинии.[12]

Также неизвестно точно, стал ли Лактанций свидетелем несчастной участи своего воспитанника Криспа в 326 г.[13] Будучи скромным преподавателем латинской риторики, Лактанций умер как простой человек, и история не сохранила точной даты его кончины. Традиционно считается, что он скончался ок. 325 г.

Из‑под пера Лактанция вышли сочинения самого разного толка. К сожалению, приходится констатировать, что большинство написанных им произведений до нас не дошли, и мы вынуждены судить об этом авторе лишь по осколкам его литературной деятельности, что, безусловно, искажает его интеллектуальный портрет. О том, насколько плодовит был Лактанций как писатель, нам сообщает блаж. Иероним в сочинении «О знаменитых людях». По его словам, творческое наследие Лактанция составили такие произведения, как De Medicinalibus, написанное в стихах; Symposium; Hodoeporicum Africa usque Nicome‑diam\ Grammaticus; De ira Dei;' Divinae institutiones в семи книгах; Epitome Divinarum institutionum; сочинение в одной книге Akejalon; Ad Asclepiadem, сочинение в двух книгах; De persecutione; Ad Probum epistularum, собранные в четырех книгах; Ad Severum epistularum\ Ad Demetrianum — тоже письма, как и предыдущее собрание, представленное двумя книгами; наконец, обращенное к тому же Деметриа–ну сочинение в одной книге De opificio Dei[14] (Hieron. De vir. ill. 80). Современная наука располагает лишь пятью сочинениями Лактанция из названных Иеронимом — это «О творении Божием», «О гневе Божием», «Божественные установления», «О смерти гонителей» и «Извлечение из Божественных установлений». Также Лактанцию приписывается ряд произведений, не названных блаж. Иеронимом. Одним из самых известных является стихотворная поэма «Феникс», или «О птице Фениксе» (De ave Phoenice).[15]

Главный литературный труд Лактанция — «Божественные установления» (Divinae institutiones), апологетическое сочинение в семи книгах. Работа над этим произведением заняла без малого десять лет.[16]О значимости данного трактата для самого автора говорит уже тот факт, что несколько лет спустя Лактанций сам написал «Извлечение» (Epitome,) из «Божественных установлений».

В «Божественных установлениях» Лактанций ставил перед собой самые широкие задачи. Как апологет, он стремился не только низвергнуть основы языческой религии, но и объяснить смысл и доказать истинность христианской религии. Он старался не просто вскрыть заблуждения греческих и римских философов, но и объяснить причину этих заблуждений. Доказывая несостоятельность язычества как религиозной системы и языческой философии как системы мировоззрения и этики, он хотел утвердить в сознании образованных язычников христианский взгляд на мир и человека, а также предложить им систему нравственных принципов своей религии.

Полемика с языческой религией. Свою апологию христианства Лактанций начинает с опровержения языческой религии. В этом направлении как греческими, так и латинскими христианскими апологетами уже был накоплен значительный опыт; к тому же защитникам христианства можно было обратиться и к критике образованными язычниками официальных религий. Сочинение Цицерона «О природе богов», сатиры Лукиана давали богатую пищу апологетам. Однако в своей критике язычества предшественники Лактанция не ограничивались аргументами, рожденными в среде образованных греков и римлян. Уже Иустин Философ (Мученик) ставит вопрос об исторических корнях язычества, но решает его не в духе известного его оппонентам евгемеризма. Для Иустина языческие заблуждения являются результатом происков демонов, которые, зная пророчества о Христе, создали пародию на христианство. Так, зная, что Христос — Сын Божий, что Он привяжет к виноградной лозе осленка, они внушили людям, что речь идет о Дионисе, который рожден богом Зевсом, к тому же Дионис изобрел виноград, а осла приносят ему в жертву (Jus. 1Ар. 54). Узнав о том, что Христос будет исцелять больных и воскрешать мертвых, демоны стали говорить об Эскулапе (Ibid.).[17] Греческий апологет конца II в. Феофил Антиохийский, проанализировав сочинения Гесиода и Гомера, также говорит, что сказания о богах сочинили поэты и философы под влиянием демонов (Theoph. Ad Aut. II.5–8).

Латинская апологетика, столь же усердно искавшая ответ о природе язычества, не отказываясь, в сущности, от демонологии, ориентировалась главным образом на традицию, идущую от Евгемера. Так, Тер–туллиан, внимательно изучив Варрона и римскую историю, пишет: «Что касается ваших богов, то я вижу лишь имена неких древних мертвецов, слышу сказки и узнаю из них о священнодействиях» (Tertull. Apol. 12.1).[18] Минуций Феликс, также основываясь на данных античных историков, пишет, что древние люди стремились сохранить память о своих умерших предках в статуях, которые впоследствии стали считаться священными (Minut. Octav. 20–21). При этом Минуций прямо ссылается на Евгемера.[19] Эти же и новые идеи относительно природы язычества мы находим и у Лактанция.

Уже в первой книге «Божественных установлений» Лактанций стремится доказать своему читателю несостоятельность язычества как религиозной системы. Он пытается объяснить читателю, что, во–первых, боги, в которых верят язычники, не являются богами, а вера в них появилась сравнительно поздно; во–вторых, эти боги недостойны религиозного почитания, а вера в них, противоречащая природе человека, не способна сделать людей лучше (в отличие от христианской). Для опровержения языческой религии и доказательства своей позиции Лактанций использует самые разные подходы — от апелляции к здравому смыслу и логики до обращения к античным «атеистическим» концепциям и христианской демонологии.

Свои рассуждения относительно природы языческих богов Лактанций, в традиции латинской апологетики, строит во многом на положениях Евгемера, прочитывая мифы как историю древних людей. Со ссылкой на латинский перевод «Священной истории» Евгемера, выполненный Эннием, он называет Сатурна италийским правителем и в духе римских поэтов и писателей связывает со временем его царствования «золотой век». Демифологизируя языческих богов, причисляя их к человеческому роду, Лактанций показывает, что люди еще в древности обоготворили своих царей и героев за их благодеяния и улучшение жизни: «…они были великими и могущественнейшими царями; в благодарность за их добродетели или благодеяния, или за изобретения ими искусств, и поскольку они были дороги тем, над кем они правили, в память [об этом] они были причислены к богам» (1.8.8).[20] Также в духе Евгемера Лактанций признает изобретение медицины за Эскулапом, кузнечного ремесла — за Вулканом, всех прочих ремесел — за Минервой: «…безусловно, есть Минерва, которая изобрела все, потому‑то мастера ей и поклоняются. И вот благодаря тем низким людям Минерва и поднялась на небо» (1.18.23).

Этому обожествлению царей и героев способствовали и поэты. Многие мифы являются плодом поэтического вымысла. Прометей вовсе не создавал людей, но он первым начал лепить из глины статуи, изображавшие людей (II. 10.12). Юпитер не превращался в золотой дождь, а просто обесчестил Данаю, расплатившись золотыми монетами, поэты же придали этой грязной истории красоту. При этом «золотой дождь» такая же метафора, как и «железный дождь», который изображают летящими дротиками и стрелами (1.11.18). Также и при похищении Гани–меда Юпитер не превращался в орла, это такой же поэтический вымысел: «Он либо захватил его с помощью легиона, чьим символом является орел, либо имел выполненный в виде орла оплот корабля, на который он посадил того Ганимеда, подобно тому как [имел оплот в виде] быка, когда он захватил и переправил [через море] Европу» (1.11.19).

Подобное реально–историческое истолкование мифов, принижение богов до людей помогало решить одну из важнейших полемических задач, традиционную для христианской апологетики, а именно доказать историческое превосходство монотеизма (равно христианства) над политеизмом. Вопрос о том, является ли христианство новой религией или оно освящено древностью еще большей, чем государственные религии, был одним из главных вопросов, поднимаемых христианской апологетикой. Обращение к этой проблеме было, с одной стороны, ответом на обвинения христиан такими языческими писателями, как Цельс и Порфирий, и, с другой, апелляцией к греко–римской системе ценностей, для которой прошлое было лучшим временем, в то время как настоящее — временем упадка.

Рассуждая далее о Сатурне и его судьбе, Лактанций показывает, что вера в богов появилась относительно поздно. Сам век Сатурна для него — время всеобщего, абсолютного единобожия: «В самом деле, когда царствовал Сатурн, когда еще не были установлены культы богов, когда еще ни один народ не обращался к фантазиям о богах, Бог, как бы то ни было, почитался» (V.5.3). Многобожие появилось во времена Юпитера, который, свергнув своего отца, установил собственный культ и культ богов (V.5.9), а также заставил других царей воздвигать в его честь храмы (1.22.21–22).

В другом месте «Божественных установлений» Лактанций, обращаясь к ближневосточной интеллектуальной традиции, несколько иначе объясняет обстоятельства возникновения веры во множество богов. Он говорит о появлении политеизма во времена после Великого потопа и называет потомков Хама первыми, кто принял многобожие (II. 13.7). Первый шаг к многобожию был сделан, когда род человеческий оказался настолько велик, что не смог прокормиться на прежде обитаемой земле и начал свое расселение, теряя связь с корнями «истинного благочестия» (II. 13.8–10). Отход от истинной религии знаменовался возникновением почитания природных стихий. Люди, не имея крыши над головой, всматривались в небо, которое вызывало у них удивление. Поэтому‑то они стали почитать звезды, светила и стихии. Первыми отошли от истинного благочестия египтяне. Они же вскоре начали обожествлять животных (И. 13.11). Обе версии появления языческих верований, сколь бы отличны друг от друга они не были, доказывают тем не менее одно — временной приоритет единобожия.

Однако доказательством древности монотеизма полемика с язычниками у Лактанция не заканчивается. Латинский апологет старается показать, что люди, считающиеся у язычников богами, принесли немало бед, а потому недостойны почитания. Лактанций анализирует историю языческих богов, не только показывая, что Геркулес, Эскулап, Аполлон, Марс и другие были людьми и рождены от людей, но и убеждая читателя в их скверных нравах. Марс — человекоубийца, Меркурий — вор и мошенник, Кастор и Поллукс — похитители чужих невест, Аполлон — совратитель (1.9.1–10.14).

Лактанций не ограничивается уничижающими характеристиками нравственного облика богов. Совершенно в духе стоической философии Лактанций рассуждает о нравственной стороне гибели «золотого века», показывая, что языческая эпоха связана с упадком нравственности, утратой справедливости, войнами и конфликтами. В результате переворота Юпитера не только исчезла истинная вера, но и место справедливости заняли войны, насилие и грабежи. Люди, забыв, что они являются детьми единого Бога, перестали ценить друг друга, начали ограждать от ближнего свою собственность и защищать ее, появились алчность, жадность, корыстолюбие (V.5–6). История римской государственности превращается в результат и неизбежное следствие религиозного отступления и нравственного падения. Консулат был введен для поддержания несправедливости: «…с тех пор, как они [богатые] поработили остальных, они стали отнимать и собирать самое необходимое для жизни и создали консулов зорко следить [за всем]» (V.6.2). Законы, выдуманные Юпитером, были «несносны и несправедливы»; высокомерие заставило сильных окружить себя «свитой телохранителей, украсить себя оружием и особым одеянием» (V.6.3).

Искусства, подаренные людям богами, лишь способствовали упрочению многобожия. Вместе с искусством ваяния появляются идолы, которым люди начинают поклоняться, забывая о Боге (1.15.4). После же скульпторов «появились также поэты и, слагая для наслаждения поэмы, подняли тех [людей] на небо» (1.15.13). Ораторское искусство также не дало ничего положительного, а лишь покрыло истину «пеленой лжи».

В уничижении язычества и связанных с ним успехов цивилизации Лактанций не ограничивается использованием античных «атеистических» концепций и достижений стоической философии. Обращаясь к христианским концепциям, он утверждает, что верой людей в своих царей и героев как в богов воспользовались демоны. Они присвоили себе имена тех самых царей и великих людей древности и стали требовать в отношении себя исполнения религиозных обрядов (II. 16.3). Все языческое богопочитание является изобретением демонов, они придумали астрологию, магию, некромантию, а также искусство ваяния, это они заставили людей воздвигать умершим царям храмы и сохранять их портреты (II. 16.1–3). Демоны до известной степени посвящены в замыслы Бога, поэтому отчасти знают будущее и используют это знание для своей выгоды (II. 14.6). Используя это знание, демоны под личиной богов делают предзнаменования грядущих успехов или предостерегают от неудач, тем самым завоевывая уважение со стороны своих почитателей (II. 16.19). Таким образом, всякий, кто отворачивается от Бога, неизбежно поклоняется силам зла, над которыми стоит сам враг человечества — диавол, стремящийся отвратить людей от спасения и вечной жизни.

Диавол намеренно вводит людей в заблуждение, чтобы лишить всякого человека спасения. Языческая религия, строящаяся на почитании безжизненных статуй, выполненных из земных материалов, отвращает человека от небес, обращая его к земле и почитанию земного (II. 1.14). А потому языческие верования, с точки зрения Лактанция, противоречат самой сущности человека. Бог изначально задумал человека для того, чтобы тот поклонялся Ему. Он дал человеку, единственному из всех тварей, прямую фигуру, обращенное к небу лицо, а также разум для того, чтобы человек был в состоянии познать своего истинного Отца и Господа (II. 1.15).

Язычество, извращающее природу «божественного животного», как Лактанций именует человека, не только является ложью, но и тщетно и бессмысленно. В то время как религия должна давать человеку путь к лучшему состоянию, в язычестве, как указывает автор «Божественных установлений», нет ничего, что «помогло бы улучшить нравы и устроить жизнь; и нет там стремления к какой‑либо истине, но только — исполнение ритуалов, которое основывается на служении не сердца, а тела» (IV.3.1). Стремление к истине необходимо человеку, чтобы открыть ему высшие истины: что есть Бог, для чего Он сотворил мир, поселив в него человека, и каков смысл человеческого бытия. Причина пороков, подчеркивает Лактанций, кроется в незнании самих себя, ибо «если кто познает истину, тот разрушит эту причину, узнав, куда следует направляться и каким образом следует проводить свою жизнь» (1.1.25). А потому одним из важнейших постулатов для Лактанция становится мысль о значении философии. Никакую религию, пишет он, нельзя принять без философии (1.1.25).

Отношение к греко–римской философии. Так же как и в полемике с языческой религией, в вопросе о достоинствах и недостатках языческой философии у Лактанция были предшественники. Отношение греческих апологетов к языческой мудрости, как правило, строилось на так называемой восточной теории происхождения культуры. Христианские апологеты, продолжая идеи иудейских писателей, утверждали, что все науки греки, а через них и римляне, заимствовали с Востока. Особенно настойчив в проведении этой точки зрения был Татиан, который свою «Речь к эллинам» открывает каталогом изобретений и изобретателей, с помощью которого доказывалось, что все культурные достижения греков — не что иное, как изобретения вавилонян, персов, египтян и других «варваров» (Tat. Or. 1). Подобное понимание истории культуры превращало греко–римскую философию в нечто вторичное и потому несовершенное относительно восточной мудрости.

Несмотря на страстное желание доказать приоритеты ближневосточной культуры, апологеты довольно высоко ценили достижения эллинской философии, во многом ценя именно заимствованные ими идеи. Начиная с Иустина Философа, греческие апологеты стремились доказать, что греческие языческие мудрецы причастны истине, именно потому что многое заимствовали с Востока. Иустин в «Первой апологии», проведя литературное сопоставление платоновского «Тимея» с Пятикнижием, утверждает, что учение Платона о судьбе, о свободе воли, о добре и зле прямо заимствовано у Моисея:[21] «Все, что философы и поэты говорили о бессмертии души, о наказаниях по смерти, о созерцании небесного и о подобных предметах, узнали они от пророков» (Jus. 1 Ар. 44). Поэтому, заключает Иустин, у всех у них есть «семена истины». Так же, как и Иустин Философ, некоторую долю истины в каждой философской школе видел и Климент Александрийский, писавший, что эллинам «не чужд был некий дух премудрости» (Clem. Strom. 1.87.1–2).

В то же время апологеты не могли оставить без внимания факт расхождения античной философии с идеями христианства, а потому вполне естественным выглядит вердикт, вынесенный Феофилом Антиохий–ским всем языческим мудрецам: «То, что по–видимости сказано ими справедливо, смешано с заблуждениями. Как смертоносный яд, смешанный с медом или вином, делает всю смесь вредной и негодной, так и красноречие их оказывается напрасным трудом» (Theoph. Ad Aut. П.12). Ему вторит Климент Александрийский: «И все‑таки эллинские философы были ворами и разбойниками, потому что, позаимствовав до пришествия Спасителя у еврейских пророков некоторые части истины, они не только не вполне поняли ее, но и преподнесли ее как свое изобретение, местами извратив, местами в неумеренном энтузиазме перепутав вещи местами» {Clem. Strom. 1.87.2; пер. Е. В. Афонасина).

Главные обвинения, которые высказывали христианские апологеты в адрес греческих и римских философов, сводились к тому, что философия так и не нашла истины; появление множества школ свидетельствует о том, что истина так и осталась для философов тайной, а философия окончательно погрязла в противоречиях. Не удивительно, что безрезультатный поиск истины привел к появлению скептицизма и школы академиков. Именно подход академиков стал для апологетов настоящей находкой, — они, так же как и их языческие предшественники–скептики, сравнивали и сталкивали между собой учения различных философских школ, позиции которых, как правило, не совпадали друг с другом.

Не только греческие апологеты, но и их латинские коллеги выразили свое отношение к языческой философии. Так же как и для греческих апологетов, для латиноязычных защитников христианства в античной философии были свои авторитеты, к чьим взглядам следует иногда прислушиваться и чьи подходы гораздо предпочтительнее идей, рожденных в других философских школах. Этим авторитетом, как и для греческих апологетов, являлся, конечно же, Платон. Тертуллиан, выделяя в языческой философии два противоположных направления, первое, утверждавшее, что есть Создатель и Устроитель мира, связывал как раз с именем Платона. Это направление, которое Тертуллиан называет humanitas, он противопоставляет второму—duritia (грубость, бездушие), которое связывает с именем Эпикура, утверждавшего, что мир никем не создан, а состоит из особых элементов, соединенных законом природы (Tertull. Ad nat. II.3).[22] Платон и его последователи, в отличие от Эпикура и приверженцев его идей, изучали не мир вещей, а искали главное — первопричину. Однако даже «божественный Платон», по мнению апологетов, не нашел истины. Сложность вопросов, стоявших перед античными философами, в том числе и перед Платоном, толкала не только античных мыслителей, но и многих теоретиков христианства к агностицизму, который теперь основывался на признании непостижимости Божиего замысла. Учитель Лактанция Арнобий прямо признавал, что мы «не знаем того, чего нельзя знать, и не стараемся исследовать и искать то, что не может быть постигнуто» {Am. Adv. nat. И.56–60).[23]

Так же как и в случае с критикой язычества, Лактанций лишь отчасти повторяет идеи своих предшественников. Он далек от подходов греческих апологетов, с одной стороны, обвинявших языческих философов «в воровстве идей», а с другой — одновременно радовавшихся этому интеллектуальному заимствованию с Востока. Никакой идеи интеллектуального заимствования у Востока у Лактанция мы не найдем. Напротив, он удивляется, «как Пифагор, а позже Платон, воспламененные стремлением обнаружить истину, достигли египтян, магов, персов<•••>и лишь до иудеев не дошли, в земле которых в то время находилась мудрость и куда они могли без труда дойти» (IV.2.4).

Если «крупицы истины» не заимствованы греческими и римскими философами напрямую у иудеев, то откуда эти философы узнали многое из того, что близко христианскому взгляду? В самом деле, Лактанций высоко ценит вклад в постижение истины и в наставление человека в добродетелях, сделанный античными философами. Он не только называет Цицерона «великим мастером римского слога» (Ш.13.10), но и указывает, что вслед за Платоном он признавал единого Бога, которого называл Всевышним (1.5.24). В другом месте христианский апологет пишет, что Цицерон, хотя он и не причастен небесных писаний, все же видит божественное происхождение человека, ибо в первой книге «О законах» передает то же, что и пророки: «Цицерон, хотя далек от знания истины, все же, поскольку обладал признаком мудрости, знал, что человек мог быть рожден только Богом» (II. 11.15–17). В трактате «О государстве» Цицерон воспел божественный закон «чуть ли не божественным голосом» (VI.8.6). «Кто, знающий таинство Бо–жие, — восклицает Лактанций, — мог бы столь ясно объяснить закон Божий, как выразил его этот человек, весьма далекий от представления об истине?!» (VI.8.10). Это позволяет христианскому писателю еще раз сопоставить Цицерона с пророками (VI.8.11). Похвалы адресуются не единственно Цицерону, наиболее уважаемому Лактанцием римскому мыслителю и оратору. Поскольку христианские представления тесно связаны с рядом положений стоической философии, одним из авторитетов в эллинской мудрости становится для Лактанция Луций Анней Сенека. Лактанций не только приводит в подтверждение христианской позиции слова Сенеки, но и с восторгом говорит в его адрес: «Что вернее может сказать человек, ведающий Бога, чем было сказано тем, кто не знал истинной религии?» (VI.24.13).

Отвечая на вопрос о том, каким образом языческие мыслители оказались причастны истине, Лактанций обращается к проблеме человеческого разума, возможности которого он оценивает гораздо выше, чем, к примеру, Тертуллиан.[24] Лактанций считает разум исключительным Божиим даром человеку, даром, который выделяет человека из всех прочих творений Божиих. «Знание в нас, — пишет апологет IV в., — от души, которая рождена на небесах, незнание — от тела, которое рождено из земли. Поэтому у нас есть некоторая общность и с Богом, и с животными. Итак, поскольку мы состоим из этих двух элементов, один из которых проникнут светом, а другой мраком, нам дана часть знания и часть незнания» (III.6.3–4). Именно благодаря разуму, размышлению античные мыслители и смогли отчасти приподнять завесу истины.

Тем не менее, как и апологеты II‑III вв., Лактанций считает, что языческие мудрецы истины не обнаружили.[25] И тут же объясняет причину этих неудач: «Философия, по–видимому, основывается на двух предметах: на знании и предположении, и ни на каких более. Знание не в состоянии ни прийти от ума, ни открыться размышлением, поскольку заключать знание в себе самом способен не человек, но Бог. Смертная же природа обретает знание не иначе как только извне» (III.3.1–3). Поэтому философы, будучи далеки от источника истины, т. е. от Бога, могли на основе размышлений только догадываться и предполагать. Поэтому прав Пифагор, когда‑то назвавший себя не мудрецом, а лишь ревнителем мудрости (III.2.6).

Рассуждая о философских школах (сектах), Лактанций ставит вопрос о возможности познания вообще и решает его положительно. Он считает, что академики, отрицавшие возможность познания, не правы, «ибо невозможно, чтобы ничего нельзя было познать» (III.4.14). Ведь даже «чтобы утверждать, что ничего нельзя познать, надо кое‑что знать» (III.6.11). И действительно, пишет Лактанций, есть много того, что постигается опытом. Так, было обнаружено движение Солнца и Луны, перемещение звезд, счет времен, врачами были открыты природа тел и свойства растений, земледельцами обнаружены свойства земли, а также признаки приближающегося дождя и непогоды (III.5.2). Абсолютное знание принадлежит только Богу, в то время как полное отсутствие знания — это удел животного (III.6.2). Следовательно, заключает Лактанций, существует некоторая середина, которая принадлежит человеку, т. е. знание, соединенное с незнанием и умеренное им (Ibid.). Это свойство помещает человека между Богом и животными. Философы–физики, утверждавшие, что можно познать все, как и философы–скептики, отрицавшие саму возможность познания, не заметив этого срединного пути, оказались далеки от истины (III.6.6).

Античные философы, по мнению Лактанция, не достигли истины не только в вопросах о сущности мира и о возможности его постижения, но и в вопросах этики. Моральную философию Лактанций, вслед за христианскими писателями II—1П вв., ценит наиболее высоко, поскольку этика непосредственно связана с жизнью. Это дает апологету право обойти молчанием третью часть философии —логику: «Божественное учение не нуждается в ней, поскольку мудрость—не в языке, а в сердце. Не имеет значения, какую речь использовать. Ибо речь идет о сути, а не о словах. И мы рассуждаем не о грамматике и не об ораторе, знание которых сводится к тому, как следует говорить, а о философе, учение которого о том, как нужно жить» (III. 13.5).

Обращаясь к этической проблеме высшего блага, Лактанций вновь подчеркивает то обстоятельство, что мнения античных философов на этот счет весьма противоречивы. Вслед за Цицероном он приводит определения высшего блага, которые были предложены в разные годы философами: «Эпикур полагает, что высшее благо — в наслаждении души, Аристипп — в наслаждении тела. Каллифонт и Диномах соединили с наслаждением добродетель. Диодор увидел высшее благо в избавлении от страданий, Иероним — в отсутствии страдания, перипатетики же—в благе души, тела и фортуны. Высшее благо у Герилла — знание, у Зенона — жить в согласии с природой, у некоторых стоиков —следовать добродетели. Аристотель видел высшее благо в достоинстве и добродетели» (III.7.7–8). Но все предложенные определения, по мнению Лактанция, либо недостаточны, либо могут быть отнесены к жизни скота, а не человека. Аристипп своим пониманием высшего блага низводил человека до уровня бессловесного животного; в то же заблуждение впал и Зенон, призывавший человека жить в согласии с природой. Чуть ближе к истине подошел Герилл, полагавший высшим благом знание. Но знание без действия, по мнению Лактанция, лишено смысла. Знания, пишет христианский апологет, недостаточно, чтобы совершать добро и избегать зла, к знанию необходимо присоединять добродетель: «В самом деле, многие философы, хотя рассуждали о добре и зле, жили, следуя природе, т. е. иначе, нежели говорили, ибо лишены были добродетели. Добродетель же, соединенная со знанием, является мудростью» (III.8.31). В результате Лактанций сформулировал один из важнейших принципов христианской философии: мудрость заключена в единстве теоретической и деятельно–практической сторон; она не только правильное знание, но и правильная жизнь.[26]

Но и добродетель сама по себе не является высшим благом человека. В данном случае Лактанций вступает в спор с самим Цицероном и доказывает, что добродетель является «виновницей и матерью высшего блага, ибо нельзя достичь его без добродетели» (Ш.8.32). Само же высшее благо заключено в религии, через которую человек способен достичь бессмертия. Из всех тварей земных только человеку дана религия, благодаря которой он познает, что душа его бессмертна, «что она ищет и познает Бога» (III. 12.27). Знание же служит тому, чтобы человек узнал, «каким образом и куда мы должны вдти», а добродетель служит тому, чтобы идти «тернистым, но правильным путем» (III. 12.29).

Таким образом, для Лактанция несомненной является связь философии (знания) и религии, откуда проистекает вывод, превращенный апологетом в исходный тезис своих рассуждений: «никакую религию нельзя принять без философии, и никакая философия не может быть понята без религии» (1.1.25). Все философы, пишет он, всю свою жизнь искали ответы на важнейшие вопросы бытия и все же не могли их найти, «так как либо держались ложной религии, либо совершенно отвергали всякую» (III.30.4).

Лактанций не только стремится подчеркнуть силу человеческого разума, а, стало быть, оправдать знание как таковое, но также хочет защитить античное красноречие, ставшее в ранней христианской апологетике одним из объектов беспощадной критики. Для ранней апологетики, особенно латинской, предпочтение простой речи перед изысками риторики было почти аксиомой.[27] Атакуя риторику, апологеты, по сути, защищали пророческие книги, написанные, по мнению языческих критиков христианства, грубым и примитивным языком. В отличие от своих предшественников, Лактанций, также признававший, что «чистая и неприкрытая истина более ясна, так как сама по себе она достаточно прекрасна, и потому от внешних прикрас она только искажалась» (III. 1.3), считает не только допустимым, но и необходимым поставить красноречие на службу христианской мудрости. Он критикует Тертуллиана именно за то, что африканский защитник христианства, в отличие от Минуция Феликса, не обладал красноречием (V.1.13). Считая философию более ценной для защиты веры, чем ораторское искусство, Лактанций тем не менее прямо говорит в начале «Божественных установлений» о пользе красивого слога. «Нам весьма полезен, — пишет он, — и тот опыт выдуманных споров, чтобы теперь, используя ораторское богатство и умение, мы раскрыли основание истины. И пусть истина могла быть утверждена без помощи красноречия, поскольку защищена она многими средствами, однако ее следует дополнительно осветить блеском и изяществом слога, и, в известной мере, нужно говорить велеречиво, чтобы она увереннее проникала в души как собственной силой вооруженная, так и в изящные фразы облаченная» (1.1.10). Отсюда особое уважение Лактанция к Цицерону, отсюда и закрепленное за Лактанцием прозвище «христианского Цицерона».

Исходя из идеи просвещенной религии, Лактанций в качестве образца единства теоретической и практической сторон мудрости выдвигает образ Иисуса Христа. Христос единственный за всю историю человечества «в слове передавал мудрость и учение Свое подтверждал добродетельным поведением» (IV.23.10). Только Христос был совершенным Учителем, которым не мог стать ни один человек, поскольку ум человека отягчен плотью. Из‑за этого человек не может самостоятельно открыть истину, а способен лишь принять ее извне (IV. 24.3). Но в то же время для наставления людей в добродетели Сын Божий должен был принять человеческую плоть, чтобы примером Своим засвидетельствовать, как следует переносить страдания ради справедливости (IV.24.7).

Учение о человеке. Учение о добродетели, которая проявляется в религиозном поведении, теснейшим образом смыкается у Лактанция с его антропологией. Один из важнейших вопросов для всей раннехристианской мысли, вопрос о природе и назначении человека,[28]Лактанций затрагивает в ходе своей полемики с эпикурейцами. Подлинный гимн человеку Лактанций пропел в своем более раннем сочинении «О творении Божием», но и в «Божественных установлениях» он еще раз обращается к апологии высшего творения Господа.

Христианство сформировало новое отношение к человеку, отношение, которое, в действительности, уже долгое время вызревало в культуре эллинизма и в этике стоиков. Христианские предшественники Лактанция в подавляющем большинстве своем утверждали мысль о высоком назначении человека, видели в нем наиболее совершенное из божественных творений. Чуть ли не единственным исключением в данном случае оказался учитель Лактанция Арнобий, обрушившийся с критикой не только на человеческое тело, но и, что совершенно неожиданно для христианской мысли, на душу человека. По мнению Арнобия, человек не имеет ничего общего с небесными существами и мало отличается от других животных (Am. Adv. nat. II.16–17, 25; VII.34). Человек является существом незначительным, бесполезным для мира, смертным, по характеру изменчивым, обманчивым, слабым, склонным к порокам. Поэтому к спасению человека может привести только познание Бога. Не только тела, но и все души от природы несовершенны и порочны (Ibid. 11.50). Арнобий дает неприглядный анатомический образ человека, подчеркивая в нем все неприятное и некрасивое (Ibid. III.13).[29]

Тем более разительны на фоне его идей взгляды Лактанция на человека. Автор «Божественных установлений» апологию человека ведет сразу в двух направлениях. Он защищает не только человеческую душу, но и тело. В данном случае Лактанций мог бы опереться на авторитет Тертуллиана, который в трактате «О воскресении плоти» дает необычайно высокую оценку человеческого тела: Бог из праха извлек «золото плоти (aurum carnis)» (Tertull. De cam. resur. 6), создавая человеческую плоть, Господь думал о Христе, Который однажды должен будет принять плоть (Ibid.). Именно плоть, соединенная с душой, является для Тертуллиана «якорем спасения (cardo salutis)» человека: «плоть омывается, чтобы душа очистилась, плоть помазывается, чтобы душа освятилась, плоть принимает Тело и Кровь Христову, чтобы и душа вскармливалась Богом» (Ibid. 8).

Лактанций говорит уже о самом вертикальном положении человеческого тела с лицом, обращенным к небу, как об отличительной особенности человека, которая выделяет его из всех живых тварей. Прямохождение человека — это знак его высокого назначения. Человек должен смотреть вверх, на небо, где обитель Господа. Бог «для того сотворил человека прямоходящим, чтобы мы знали, что предназначены стремиться к высокому и небесному» (И. 17.9); «нам специально было дано взирать на небеса, стоя прямо, чтобы мы искали там религию и созерцали душой» (II. 1.17). По словам Лактанция, Бог как бы протянул руку человеку, заставив его «подняться от земли для того, чтобы тот созерцал Его» (VII.5.6). Таким образом, уже рассмотрение внешней особенности человека, его прямого тела способно привести к выводу о главном назначении человека, которое заключено в познании Бога.

Однако Бог выделил человека из всех Своих творений не только вертикальным положением тела. Полемизируя с эпикурейцами, Лактанций пытается доказать, что, несмотря на то, что человек получил слабое тело, несмотря на то, что человек подвержен болезням, он отличается от других животных еще одним особым даром. Бог дал человеку гораздо большее, чем крепость тела животных, чем острые зубы или легкие крылья, — Бог дал ему разум. С помощью разума человек компенсирует все свои физические недостатки, он способен себя согреть, уберечь от диких зверей: «Бог сотворил человека голым и беззащитным, чтобы его и укрывала, и защищала разумность. Оплот и облачение Бог поместил у него не снаружи, но внутри, не на теле, но в сердце» (VII.4.14).

Однако разум дан человеку не только для того, чтобы он улучшал и защищал собственную жизнь. Главное назначение разума состоит в познании человеком добра и зла. Для того, пишет Лактанций, человек был наделен разумностью, «чтобы, познав природу добра и зла, он использовал силу своего разума в стяжании добра и в уклонении от зла» (VII.4.13). Итак, знание добра и зла само по себе ничего не дает, и человек способен обрести вечность, лишь выбирая с помощью разума добродетель. «Стало быть, — пишет Лактанций, — добродетель является совершением добра и не совершением зла. И все же знание так связано с добродетелью, что знание идет впереди добродетели, добродетель же следует за знанием, так как нет никакой пользы от знания, если за ним не будет действия» (VI.5.11).

Свою добродетель человек должен проявлять в общении с другими людьми, она заключена в недопущении вреда и оказании необходимой и бескорыстной помощи. Человек, повторяет Лактанций положение Аристотеля, является социальным животным (VI. 10.10). Но самое главное, люди имеют общего предка, того самого первого человека, созданного Богом, а потому являются братьями в буквальном, а не в переносном смысле: «…если мы все происходим от одного человека, которого сотворил Бог, то, конечно, мы все — единокровны» (VI. 10.4). А потому высшей ценностью оказывается человечность, а высшим злодеянием — ненависть к человеку, даже если он преступник (VI. 10.4). Исходя из этого, Лактанций вслед за ранними апологетами обрушивается с беспощадной критикой на нравы римлян, на их кровавые зрелища.[30] Нельзя не только убивать человека, но и лицезреть убийство, получая от этого наслаждение (VI.20.10). А потому гладиаторские бои противоречат самой природе человека и добродетели. Нельзя убивать детей и даже выбрасывать их на улицу в надежде на то, что они попадут в добрые руки. Даже бедность родителей не оправдывает отказа от ребенка (VI.20.19–25). Напротив, каждый человек должен помогать другому человеку, проявлять милосердие. Подавая милостыню голодному, нищему, человек совершает такой же благовидный поступок, как и спасение другого из огня или из лап зверя (VI. 11.5–6). Бескорыстное милосердие, осуждаемое многими философами, в том числе Цицероном, вызывает острую неприязнь у христианского писателя. Помогать нужно не только достойным людям, отвечает Лактанций римскому ритору, но и недостойным, поскольку, как Цицерон признает и сам, «купленная добродетель не является добродетелью» (VI. 11.14). «Окажи помощь слепым, — призывает Лактанций, — слабым, увечным и брошенным, тем, кто умрет, если им не помочь. Они бесполезны людям, но полезны Богу, Который сохраняет их живыми, дарует им дыхание, одаривает их светом» (VI.11.18).

Проявление добродетели связано с трудностями, которые каждому следует преодолевать, поэтому дорога добродетели с первого шага Кажется крутой и тернистой, в то время как дорога пороков выглядит «Прекрасной и достаточно торной» (VI.3.2–3). Препятствиями на пути добродетели оказываются человеческие страсти. Человек, отмечает Лактанций, наделен не только разумом, с помощью которого он оказался способен выбирать между добром и злом, между смертью и бессмертием, но и страстями, которые влекут человека ко греху. При этом Лактанций, в отличие от стоиков, которые призывали искоренять страсти, говорит о полезности страстей для человека, в том числе для достижения высшего блага. Страсти естественным образом сопровождают человеческую жизнь. Важно, как человек сможет распорядиться той или иной страстью. Не следует сдерживать радость по поводу успехов государства и избавления от тирании, но грешно радоваться чужому горю (VI. 16.3–5); влечение в отношении к законному супругу вполне допустимо, в отношении другого человека — прегрешение IVI.16.9). Мудрость, подводит итог своему рассуждению Лактанций,

заключается в обуздании не самих страстей, а их причин. Страсти же «должны проявляться в соответствующее время, ситуации и месте, чтобы страсти, которыми можно пользоваться правильно, не стали пороками» (VI. 16.7). Силу страстей невозможно сдержать и не нужно сдерживать, ибо они от рождения даны для исполнения жизненных функций, поэтому «нужно стремиться на правильную дорогу, чей путь лишен ошибок и рисков» (VI. 16.11).

Бог намеренно наделил каждого человека страстями, чтобы он сопротивлялся им: «Бог, когда сотворил первого человека, с удивительной прозорливостью наделил его прежде этими порывами души, чтобы тот мог использовать добродетель… и поселил материю пороков в страстях, а материю добродетели — в пороках» (VI. 15.9). «В самом деле, — подчеркивает апологет, — никакой добродетели не было бы или она была бы бесполезна, если бы не было того, через что проявлялась бы и явствовала ее сила» (VI. 15.9).

Весь мир создан Богом из противоположностей. Небу, обители Бога, источнику света и жизни, противопоставлена земля, являющаяся местом тьмы, смерти и всего низменного. Сама земля разделена Богом на две противоположные части — запад и восток. Восток связан с Богом, с источником света; запад, напротив, отдан во власть «мятежного и превратного духа» (II.9.5). Две другие части — север и юг — примыкают, соответственно, к западу и востоку. Согласно сторонам света, Бог создал и времена года: весна отдана востоку, лето — югу, осень — западу, а зима — северу. Столь же противоположны друг другу день, близкий Богу, и ночь, время власти тьмы: «День, рождение которому дает восток, принадлежит Богу, как и все лучшее. Ночь же, которую напускает запад, принадлежит, разумеется, тому, кого мы называем завистником Бога» (11.9.11). Обращаясь к традиционному для христианской мысли поиску прообразов, Лактанций трактует противоположность дня и ночи как прообразы будущего противоборства истинной религии и ложных заблуждений (Ibid.). Из таких же противоположностей создан и сам человек, как некий микрокосм, в котором объединились небесное начало (душа) и земное (плоть). Такие же противоположности (добро и зло, жизнь и смерть) поставлены перед человеком с тем, чтобы тот совершал выбор.

Итак, весь мир сотворен ради человека (VII.3.15) и определен ему в качестве обители. Смысл же человеческой жизни состоит в обретении бессмертия, которое достигается через познание добра и зла, через предпочтение доброго злому и через исполнение добра с помощью добродетели и справедливости. Познать добро и зло можно, лишь познав Бога. Совершение же добра является служением Богу. Таким образом, именно религия становится у Лактанция важнейшей составляющей человеческой жизни и выделяет человека из всех прочих тварей: «…единственная и подлинно великая разница между людьми и безмолвными тварями состоит в религии» (И.3.14). Поэтому для Лактанция язычники, искренне верящие в богов, несмотря на всю их вздорность, предпочтительнее безбожников–эпикурейцев, отвергавших религию; язычники даже «несут в себе что‑то от истины и могут быть прощены, ибо исполняют высший долг человека, хотя и не на деле, а в замысле» (Ibid.). Религия в итоге призвана сохранять общественное устройство, сдерживая насилие, жестокость и человеческое безрассудство.

С утверждением истинной религии Христа, защищенной от тиранов богоизбранным Константином, по убеждению Лактанция, в мир пришла истина и возвращается справедливость. Используя идею возвращения «золотого века», ставшую популярной в римской литературе со времен Октавиана Августа, Лактанций связывает с земным служением Христа возвращение образа (species) «золотых времен» (V.7.2).[31] Если Христос принес с Собой истину, то в период правления Константина Великого, по словам Лактанция, возвращается вторая важная составляющая «золотого века» —справедливость (1.1.13). В отличие от предшественников, Лактанцию удалось почувствовать и выразить в своем произведении те позитивные изменения в истории христианства, которые впоследствии стали связывать с правлением Константина Великого.

События второго десятилетия IV в. — прекращение Галерием гонений, установление Константином и Лицинием веротерпимости и уравнение христианства с другими разрешенными государством культами — принесли новое содержание и в христианскую литературу. В активной защите от сторонников языческой традиции христианство перестало нуждаться, а мысль христианских теоретиков постепенно обращалась к выработке и уточнению догматики. Лактанций оказался последним ярким защитником христианской веры, но это не значит, что его идеи не оказали влияния на развитие патристики. В начале V в., когда вдруг из‑за событий 410 г. в Риме обострилась полемика христиан с язычниками, блаж. Августин станет активно развивать мысли апологетов вообще и Лактанция в частности. Он продолжит критический анализ языческой философии, заложит, во многом продолжая идеи Лактанция, основы христианской средневековой гносеологии и разовьет его учение о человеке.

В «Божественных установлениях» Лактанций активно цитирует античных классиков и книги Священного Писания, что заставляет нас сделать несколько оговорок. Несмотря на то, что способы работы Лактанция с текстом Священного Писания пока остаются предметом научного анализа, мы предлагаем читателю прочтение основных цитат из книг Ветхого Завета по Синодальному переводу. В тех же случаях, где Лактанций вольно или невольно искажает смысл текста Библии, мы предлагаем свой перевод с необходимыми пояснениями в примечаниях.

Стихотворные цитаты из классических сочинений греческой и римской античности, а также из «Книг Сивилл», кроме особых случаев, оговоренных в примечаниях, даются в существующих авторитетных переводах по следующим изданиям:

Вергилий. Буколики/Пер. С. В. Шервинского//Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М., 1971

Вергилий. Георгики/Пер. С. В. Шервинского//Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М„ 1971.

Вергилий. Энеида/Пер. С. А. Ошерова//Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М., 1971.

Гомер. Илиада/Пер. Н. И. Гнедича. М., 1985.

Гораций. Оды / Пер. Н. С. Гинцбурга, 3. Н. Морозкиной / / Гораций. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М., 1970.

Гораций. Послания/Пер. Н. С. Гинцбурга//Гораций. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М., 1970.

Гораций. Сатиры/Пер. М. Дмитриева//Римская сатира. М., 1989.

Книги Сивилл/Пер. М. Г. и В. Е. Витковских. М., 1996.

Луцилий. Сатиры/Пер. Е. Г. Рабинович, Ф. А. Петровского, М. Е. Грабарь–Пассек//Римская сатира. М., 1989.

Овидий. Метаморфозы/Пер. С. В. Шервинского. М., 1977.

Овидий. Фасты/Пер. Ф. А. Петровского//Овидий. Сочинения. М., 1992.

Персий. Сатиры/Пер. Ф. А. Петровского//Римская сатира. М., 1989.

Проперций. Элегии/Пер. Jl. Е. Остроумова/ /Катулл. Тибулл. Про–перций. М., 1963.

Теренций. Комедии/Пер. А. В. Артюшкова. М., 1988.

ТитЛукреций Кар. О природе вещей/Пер. Ф. А. Петровского. М., 1983.

Ювенал. Сатиры / Пер. Д. С. Недовича и Ф. А. Петровского / / Римская сатира. М., 1989.

Прозаические цитаты из сочинений античных писателей даются в нашем переводе и сверены с существующими изданиями этих произведений в русских переводах по изданиям:

Диоген Лаэртский. Жизнеописания и изречения знаменитых философов/Пер. М. Л. Гаспарова. М„ 1986.

Платон. Государство/Пер. А. Н. Егунова//Платон. Собрание сочинений. В 4 т. М., 1994. Т. 3.

Платон. Федон/Пер. С. П. Маркиша//Платон. Собрание сочинений. В 4т. М„ 1993. Т. 2.

Саллюстий. О заговоре Катилины/Пер. В. О. Горенштейна/ /Гай Саллюстий Крисп. Сочинения. М„ 1981.

Цицерон. Катон Старший, или О старости/Пер. В. О. Горенштей–на//Цицерон. Избранные сочинения. М., 2000.

Цицерон. Об обязанностях/Пер. В. О. Горенштейна//Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях. М., 1974.

Цицерон. О природе богов/Пер. М. И. Рижского//Цицерон. Философские трактаты. М„ 1985.

Цицерон. О дивинации/Пер. М. И. Рижского/ /Цицерон. Философские трактаты. М„ 1985.

Цицерон. О государстве / Пер. В. О. Горенштейна / /Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. М„ 1972.

Цицерон. Тускуланские беседы/Пер. М. Л. Гаспарова/ / Цицерон. Избранные сочинения. М., 2000.

Книга I. О ЛОЖНОЙ РЕЛИГИИ

1. 1. Во все времена великие и выдающиеся умом мужи, отличающиеся усердием и всецело предающие себя познанию, отстраняя от себя всякую частную и общественную деятельность, обращались к обнаружению истины, полагая, что лучше исследовать славные человеческие и божественные деяния, нежели заниматься накоплением богатств или приумножением славы. 2. От занятий этих, поскольку они тленные и земные и служат только попечению о теле, никто не может стать ни лучше, ни справедливее. 3. Были же те мужи достойны познания истины, которую настолько стремились открыть, что отдавали этому предпочтение среди всех прочих занятий. 4. И ведь известно, что некоторые из них оставляли свои семейные дела и отрекались от всех удовольствий, чтобы открыто и свободно следовать одной лишь чистой истине, и настолько среди них почитались славное имя и авторитет добродетели, что в ней видели они высшую из величайших наград. 5. Но не достигли они того, чего желали, и старание и усердие их были тщетны, поскольку истину, то есть тайну Всевышнего Бога, сотворившего все, они не могли открыть проницательностью и собственным умом. К тому же между Богом и человеком не виделось бы никакой разницы, когда бы замыслы и установления Его незыблемой святости постигались человеческим разумением. 6. Поскольку не могло случиться так, чтобы божественный порядок был открыт человеку через размышление его о самом себе, Бог не допустил, чтобы человек, нуждающийся в свете божественной премудрости, постоянно скитался и безрезультатно блуждал среди непроглядного мрака. Открыл, наконец, Он глаза его, и оказал милость Свою, представив истину, показав, что знание человеческое ничтожно, и открыв блуждающим и скитающимся путь к обретению бессмертия. 7. Однако немногие воспользовались этой милостью и [этим] даром небес, и оттого истина, сокрытая во мраке, оставалась неизвестной; она либо небрежно передавалась, оттого что была лишена верных ревнителей, либо не воспринималась [людьми] из‑за присущей ей строгости, каковую природа человеческая, склонная к пороку, не в состоянии переносить. В самом деле, у добродетели горький вкус, в то время как пороки таят в себе сладость наслаждений; отвергая первое, увлекаясь вторым, люди ведены были к пропасти, и в благостном образе лжи лелеяли они зло вместо добра. Я решил, что следует проникнуть внутрь этих заблуждений, чтобы люди образованные обратились к истинному разумению, а необразованные — к истинной религии. 8. Это занятие следует считать во много раз лучше, полезнее и более славным, нежели ту риторику, которой я долгое время занимался и которая направляла нас, молодых, не к добродетели, но прямиком к сладкозвучному пороку. Теперь же мы совершенно искренне рассуждаем о небесных предписаниях, благодаря чему мы можем обратить умы человеческие к почитанию истинной святости. 9. Ведь больше пользы для дел человеческих содержится не в том искусстве, которое развивает способности речи, сколько в том, что учит жить благочестиво и честно. Поэтому‑то у греков в большем почете всегда были философы, а не ораторы. Ведь они справедливо считались учителями жизни, и их занятие гораздо полезнее, ибо [искусство] хорошо говорить касается немногих, а [умение] хорошо жить нужно всем. 10. Однако нам весьма полезен и тот опыт выдуманных споров, чтобы теперь, используя ораторское богатство и умение, мы раскрыли основание истины. И пусть истина могла быть утверждена без помощи красноречия, поскольку защищена она многими средствами, однако ее следует дополнительно осветить блеском и изяществом слога, и, в известной мере, нужно говорить велеречиво, чтобы она увереннее проникала в души как собственной силой вооруженная, так и в изящные фразы облаченная. Итак, мы приступаем к рассуждению о религии и делах божественных. 11. Однако если некоторые из великих ораторов, преуспевших, так сказать, в своем ремесле, оставляли когда‑то занятия свои, обращаясь в конце концов к философии, надеясь найти в ней совершеннейший покой от трудов, если обращали они души свои к исследованию тех вопросов, ответить на которые были не в состоянии, находили при этом для себя не столько успокоение, сколько беспокойство и оказывались обремененными гораздо больше, нежели прежде, то насколько я верно обратил себя к этому благочестивому, истинному и божественному знанию, словно к спасительной гавани, в которую влечет всякое слово, приятное на слух, легкое для понимания и поразительной красоты? 12. И если образованные люди и ревнители справедливости создали установления гражданского права, с помощью которых устраняются разногласия и тяжбы спорящих между собой граждан, то не будет ли лучше и правильнее, если мы изложим в сочинении своем божественные установления, в которых мы будем говорить не об охране кровельного желоба или воды, или о повреждении, нанесенном рукой, но об уповании, о жизни, о спасении, о бессмертии, о Боге, чтобы устранить тлетворные суеверия и постыднейшие заблуждения?

13. Приступаем мы ныне к труду этому по власти имени твоего, император великий Константин,[32] ты первый из римских императоров, кто, отвергнув заблуждения, узнал и восславил величие единственного и истинного Бога. Ибо когда тот день счастливейший озарил круг земной, когда Бог Всевышний поднял тебя, спаситель мира, на вершину блаженной власти, ты освятил желанное правление славным начинанием, когда, вернув изгнанную и поруганную справедливость, ты очистил землю от злодеяний других. 14. За это деяние Бог даровал тебе счастье, добродетель, долголетие, чтобы ты, опираясь на ту самую справедливость, с которой ты начал править будучи молодым, удерживал кормило государства в старости и чтобы передал заботу об имени римском детям своим, как сам получил власть от отца. 15. На тех же нечестивцев, которые и поныне свирепствуют вопреки закону в разных частях земли, Всемогущий ниспошлет возмездие тем большее, чем позднее оно произойдет, поскольку Он в той же степени является милостивейшим Отцом в отношении людей добродетельных, в какой оказывается справедливейшим судьей для злодеев. 16. Я, пожелавший опровергнуть верования их и культ богов, могу ли найти кого лучше для адресата, чем того, благодаря которому делам человеческим были возвращены справедливость и мудрость?

17. Итак, отбросив авторитеты той земной философии, ничего правдивого не сообщившие, мы вступаем на прямую дорогу, несмотря на то, что считали тех философов достойными проводниками к лучшей жизни, когда и сам я держался того пути, и других напутствовал в том, чтоб они ему следовали. 18. Однако легко заметить, что поскольку философы между собой много спорят и сами с собой постоянно не соглашаются, то путь их далеко не верен: каждый из них, прокладывая для себя по своему усмотрению собственную дорогу, создавал великую путаницу, отчего истина оставалась в стороне. 19. Мы же, открыв для себя таинство истинной религии — ведь истина сокрыта в Боге — и идя вослед Учителю мудрости и Проводнику истины, призываем всех, без всякого различия пола и возраста, обратиться к пище небесной. 20. Ведь ни одна пища не приятна так, как познание истины, для изложения и защиты которой мы решили написать сочинение в семи книгах. Столь бесконечен и огромен ее предмет, что если бы кто захотел более обстоятельно и полно изложить его, он переполнил бы труд таким множеством фактов, что не было бы предела ни книге, ни разговору. 21. Поэтому‑то мы все изложим кратко, ибо та истина, о которой мы намереваемся рассуждать, настолько понятна и очевидна, что кажется удивительным, как она, столь ясная, не была видна людям, особенно тем из них, которые повсюду считались мудрецами. И пусть наставлением нашим люди будут выведены из заблуждения, в котором они оказались, на верную дорогу. 22. Если мы, как я надеюсь, достигнем этого, то обратим людей к самой сердцевине учения, к богатейшему источнику, черпая и насыщаясь из которого, они утолят жажду и погасят огонь внутри себя. Все они уже готовы, расположены и склонны к этому постижению, только бы не боялись проявлять терпение в открытии для себя мудрого учения, внимательно читая или слушая. 23. Многие же люди, особенно преданные пустым суевериям, настойчиво противящиеся очевидной истине, не столько блага несли своим верованиям, которых держались, сколько себе делали дурного. Они, считая, что держатся верного пути, следовали проискам богов: сворачивали с равнины, чтобы сгинуть в пропасти, оставляли свет, чтобы слепыми и слабыми скитаться в потемках. 24.0 них следует заботиться, чтобы не боролись они против самих себя и освободились, наконец, от прежних заблуждений: по крайней мере, они достигли бы этого, если бы когда‑нибудь поняли, каким образом сами были созданы. 25. Ведь причина пороков кроется в незнании самих себя: если кто познает истину, тот разрушит эту причину, узнав, куда следует направляться и каким образом следует проводить свою жизнь. Я кратко изложу суть этих знаний, ибо никакую религию нельзя принять без философии и никакая философия не может быть понята без религии.

2.1. Итак, взяв на себя обязанность пролить свет на истину, я полагал необходимым начать с исследования того, что кажется первостепенным: есть ли Провидение, управляющее всем, или все происходит и совершается случайно? 2. Автор подобного суждения Демокрит,[33]упрочительже—Эпикур.[34] Но и прежде них кчему иному могли прийти Протагор,[35] который подвергал сомнению [само существование] богов, а затем Диагор,[36] который их [просто] отрицал, и некоторые другие [мыслители], которые полагали, что богов нет, как не к заключению, что нет и никакого Провидения? Однако другие философы, а в особенности стоики, решительно отвергали это, утверждая, что мир не мог ни родиться без божественного плана, ни существовать, если бы не управлялся высшим смыслом. 3. В то же время и Марк Туллий,[37] хотя он и был сторонником учения академиков, много и часто рассуждал о Провидении, руководителе мира. Подтверждая положения стоиков, он добавил много новых аргументов, что делал во всех книгах своей философии, но особенно в тех, что были О природе богов. 4. И конечно, не составляло труда изобличить неверность взглядов немногих людей с помощью свидетельств племен и народов, единых в решении этого вопроса. 5. Ибо никто столь же не невежествен, столь же не груб нравами, как тот, кто, глаза свои воздев к небесам, пусть и не знает, Провидение какого Бога правит всем этим [космосом], не увидит этого [управления]; кто не обнаружит некое Провидение в самом многообразии вещей, движении, расположении, постоянстве, пользе, красоте, соразмерности; [кто не поймет], что ничего не могло родиться из того, что существует столь удивительным образом, если бы не было создано по великому замыслу. 6. Во всяком случае, нам не составит труда с помощью красноречия следовать той части [мыслителей, которые признают Провидение]. Но так как среди философов уже многократно обсуждался этот вопрос, и поскольку, как кажется, философам, отрицающим Провидение, словоохотливыми и красноречивыми людьми дан исчерпывающий ответ, и также поскольку нам предстоит на протяжении всего труда, который мы начинаем, постоянно говорить о великом искусстве божественного Провидения, мы оставим сейчас этот вопрос, который настолько связан с другими, что, кажется, мы ничего не можем обсуждать, не говоря при этом о Провидении.

3. 1. Так пусть началом нашего труда послужит вопрос, который должен бы стать вторым: могуществом одного Бога управляется мир или нескольких? Никто из тех, кто в состоянии понимать и кто считает себя разумным, не может не увидеть, что только один Бог и сотворил все и управляет всем с помощью той самой добродетели, которая творила. 2. Ведь зачем нужно множество [богов] для управления миром? Разве только мы будем считать, что, если бы их было множество, каждый из них слаб и немощен; так, по крайней мере, оказывается у тех, кто хотел бы, чтобы богов было много: тогда необходимо, чтобы они были слабыми. 3. Ведь ни один из них без помощи остальных не мог бы управлять такой громадой. А вот Бог, Который есть вечный Ум, безусловно обладает совершенной и достаточной добродетелью. 4. Если это так, необходимо, чтобы Бог был один. Ибо абсолютное могущество и абсолютная добродетель обеспечивают свою собственную незыблемость. А ведь то, надо думать, является цельным, от чего нечего убавить, и то является совершенным, к чему нечего прибавить. 5. Кто усомнится, что могущественнейшим государем является тот, кто имеет власть над всей землей? И это справедливо, так как ему принадлежит все, и он один сосредоточил у себя все силы. 6. Если же многие бы государи делили землю, то каждый, конечно, имел бы и меньше войск, и меньше средств, так как пребывал бы только внутри одной определенной части мира. 7. Так же и боги, если бы их было много, они были бы менее сильными, ибо каждый бы из них имел у себя свое. Совершенная же природа добродетели только у того может быть, кому принадлежит все, а не у того, кто обладает лишь малой частью от целого. Бог же, если Он совершенен, как должно быть, не может существовать иначе, как только один, чтобы в Нем пребывало все. 8. Следовательно, у богов должна быть менее совершенная добродетель и более слабое могущество, ибо каждый в отдельности лишен того, что пребывает в других. Итак, чем больше бы их было, тем более слабыми они были бы. 9. Почему же это высшее могущество и божественная сила не могут сами себя поделить? Потому что, что бы ни претерпевало разделения, с необходимостью претерпевает гибель. Если же гибель чужда Богу, так как Он нетленен и вечен, надлежит, чтобы и божественное могущество не могло быть разделено. 10. Следовательно, Бог один, если не может быть никого другого, кто имел бы столько же мощи. Но те, кто считают, что богов много, говорят, что они поделили между собой функции. Обо всем этом мы поговорим в своем месте.[38]11. Между тем я продолжу рассуждать о том, что подходит для настоящего места. Если бы они поделили между собой функции, то вопрос возвращается к тому же: каждому из них недоставало бы остального. Следовательно, не может быть совершенен тот, кто, будучи лишен других функций, не может управлять всем. Так получается, что мир управляем совершенной добродетелью одного, а не немощью многих. 12. Кто же считает, что эта громада мира не может управляться одним, тот заблуждается и не понимает, какова может быть сила и каково могущество божественного величия, если будет полагать, что единственный Бог, Который смог сотворить мир, не в состоянии управлять тем, что Он сотворил. 13. Но если бы он представил себе, какова неизмеримость этого божественного творения, когда прежде ничего не было, но добродетелью и замыслом Бога все было создано из ничего, каковой труд не мог быть начат и завершен иначе, как только одним Богом, тогда бы он понял, что гораздо легче управлять одному тем, что и создано одним.

14. Возможно, кто‑нибудь скажет, что столь необыкновенное сотворение мира не могло быть произведено иначе, как только многими богами. Пусть он выдумает сколь угодно много и сколь угодно великих богов, сколько бы ни придал он им величия, могущества, добродетели, все это я объединяю в одно и говорю, что все это — в одном Боге. Ибо столько в Нем свойств, сколько нельзя ни вообразить, ни высказать. 15. Ведь не хватит нам для этого ни разумения, ни слов, ибо и разум человеческий слаб для такого постижения, и язык смертный бессилен истолковать такие вещи: уже это самое нам нужно постичь и выразить. 16. Я опять вижу то, чем можно мне возразить: мол, те многие боги таковы, каким мы хотим видеть одного. Но этого никоим образом не может быть, потому что могущество каждого из них не могло бы быть совершенным, когда бы мощь остальных противодействовала ему. Ибо неизбежно случилось бы так, что либо никто не был бы в состоянии выйти за пределы свои, либо, если бы вышел, попрал бы тем самым другого. 17. Не видят те, кто верят, будто богов много, что могло бы случиться, если бы те боги захотели чего‑то противоположного, из чего между ними возникли бы спор и ссора: подобно тому как Гомер изобразил сражающихся между собой богов, когда одни хотели захватить Трою, а другие противились этому.

18. Итак, необходимо, чтобы мир подчинялся воле одного Бога. Ведь если возможности отдельных частей не опираются на единую заботу, не может быть общего успеха, когда каждый в отдельности ни о чем больше не заботится, как только о своем личном. Так же и в военном деле, если нет одного вождя или руководителя. 19. Ведь если в одном войске было бы столько же полководцев, сколько легионов, когорт, клиньев, фланговых отрядов, прежде всего не могла бы построиться боевая линия, когда бы каждый действовал на свое усмотрение. И нелегко было бы [таким войском] править или руководить, ибо все следовали бы своим решениям, чья несогласованность вредила бы больше, чем это возможно. Так и в управлении вселенной, если бы Бог был не один, Которому принадлежит забота обо всем сущем, все бы рухнуло и погибло. 20. Говорить же, что мир управляется волей многих богов, все равно что утверждать, будто в одном теле множество душ. Поскольку существуют многие и различные функции членов, то считалось бы, что отельными чувствами управляют отдельные души. Равно считалось бы, что многими порывами, которые обычно приводят нас в гнев или в страсть, или в веселье, или в переживание, — всеми ими управляют столько же душ. Если кто‑то и в самом деле скажет подобное, то получится, что нет даже той души, которая у человека одна. 21. Но уж если в одном теле одна душа управляет столькими функциями и организует все, то почему кто‑то полагает, что мир не может управляться одним Богом, а многими может? Поскольку защитники богов понимают это, то говорят, что боги руководят отдельными вопросами и частями, но при этом есть один исключительный руководитель. 22. Стало быть, остальные уже не боги, а прислуга и члены свиты, которых Тот один великий и могущественный Бог поставил во главе тех сфер, и сами они повинуются Его власти и повелениям. Если они не все равны, то не все они, стало быть, являются богами. Ибо не могут быть равными и тот, кто служит, и тот, кто владычествует. 23. Ведь если Бог есть имя высшего могущества, Он должен быть непреходящим, совершенным, бесстрастным, ничему неподвластным. Следовательно, не являются богами те, кого необходимость заставляет повиноваться одному великому Богу. 24. Но так как те, кто верят в существование многих богов, заблуждаются не без причин, несколько позже мы откроем причину этого заблуждения.[39] Теперь же с помощью свидетельств мы докажем единство божественного могущества.

4.1. Пророки, которых было весьма много, предвещали одного Бога и одного Бога славили: конечно, исполненные духом одного Бога, они предвещали грядущее одинаково и единогласно. 2. Однако люди, не знающие истины, считают, что им не следует верить. Ибо говорят, что слова их были не божественными, но человеческими. Поэтому, предвещая об одном Боге, они считались либо безумцами, либо лжецами. 3. Но мы видим, как изо дня в день исполнялись и исполняются их пророчества, и единогласное пророчество их приводит к одному выводу — что они не были безумны. Ведь какой безумец может не только возвещать будущее, но и говорить сообразно с другими? 4. Неужели же лживы те, кто говорил такое? Неужели они могли говорить что‑то превратное, когда удерживали других от общего обмана? Ведь затем они и были посланы Богом, чтобы, с одной стороны, выступали провозвестниками Его величия, а с другой — исправителями человеческой порочности. 5. Кроме того, желание выдумывать и лгать есть у тех, кто ищет власти, кто жаждет выгоды, что далеко от тех святых мужей. 6. Ведь они таким образом выполняли возложенные на них обязанности, что, отринув все необходимое для поддержания жизни, не только не трудились для своего будущего, но и не думали о дне сегодняшнем, довольствуясь случайной пищей, которую давал Бог. И они не только не обретали никакой выгоды, но и терпели муки и смерть. 7. Ибо испорченные и дурно живущие люди сурово наказывают справедливость. И вот те, чьи грехи они обличали и предупреждали, жестоко лишали истерзанных муками пророков [и самой] жизни. Стало быть, у кого было стремление к выгоде, у того возникали желание и причина обманывать. 8. Что же еще? Ведь некоторые из пророков были людьми высокопоставленными и даже царями, на которых не может пасть подозрение в жадности и коварстве, и все же они прославляли единственного Бога с тем же вдохновением, что и другие пророки.

5. 1. Но мы оставим, конечно, в стороне свидетельства пророков, чтобы не показалось, будто подходящие доказательства только у тех, к кому нет особого доверия. 2. Обратимся к тем авторам и призовем в свидетели для доказательства истины тех, кого обычно используют против нас. Я говорю о поэтах и философах. У них мы обнаружим, что Бог только один. В самом деле, не то чтобы им была известна истина, но такова сила самой истины, что никто не может быть настолько слепым, чтобы не увидеть бросающуюся ему в глаза Божию славу. 3. И вот поэты, сколько бы они не прославляли в песнях богов и сколько бы не возвеличивали высшими похвалами их подвиги, все же весьма часто признавали, что все пронизано и управляется одним духом или одной душой. 4. Орфей,[40] который является старейшим из поэтов и [считается] равным самим богам (ибо передается, что он плавал среди аргонавтов вместе с Тиндаридами[41] и Геркулесом), называет истинного и великого Бога первородным, ибо прежде Него ничего не было рождено, но все было создано Им самим. Также он называет Его явленным первым, ибо до тех пор ничего не существовало, и Тот первым появился и возник из бесконечности. 5. Поскольку поэт не представлял себе Его происхождение и природу, то говорил, что Он рожден из воздуха и бесконечности: «Сын первородный, явленный первым, всевышний, эфирный». Ибо чего‑то другого больше он не мог сказать. 6. Орфей утверждал, что тот Бог является родителем всех богов, ради которых Он сотворил небо, и Который позаботился, чтобы дети Его имели местопребывания и совместное жилище: «Создал он нетленную ради бессмертных обитель». Итак, следуя природе и разуму, Орфей понял, что основателем неба и земли является выдающееся могущество. 7. Ведь не мог он сказать, что творцом вещей был Юпитер, который был рожден Сатурном, или Сатурн, который, как сообщается, был рожден Небом. И Небо он не решается определить в качестве некоего первого бога, ибо видел, что оно является элементом мира, который сам нуждается в Творце. Это размышление привело его к признанию того первородного Бога, Которому он вручил и Которому приписал первенство.

8. Гомер ничего не мог нам дать из того, что имело бы отношение к истине, ибо он скорее писал о вещах человеческих, нежели о божественных. Мог дать Гесиод,[42] который изложил происхождение богов в сочинении из одной книги. Но все же и он ничего не дал, утверждая, что все началось не от Бога–Творца, а из хаоса, который является беспорядочной массой бесформенной и грубой материи, хотя должен был прежде растолковать, откуда, когда и каким образом появился и стал существовать хаос. 9. Разумеется, если неким мастером все было устроено, организовано и исполнено, необходимо также, чтобы и сама материя была кем‑то сотворена. Кто же это сделал, если не Бог, могуществу Которого все подчинено? 10. Но поэт уклонился от этого вопроса, страшась неизвестной истины. Ведь он не по внушению Муз, как бы ему хотелось, чтобы выглядело, произнес ту песнь на Геликоне,[43] но поднялся туда [мысленно], размышляя об этом и раздумывая. 11. Первый из наших поэтов, Марон,[44] был недалек от истины, чьи слова о высшем Боге, Которого он называет душой и духом, таковы:

Землю, небесную твердь и просторы водной равнины, Лунный блистающий шар, и Титана светоч, и звезды, — Все питает душа, и дух, по членам разлитый, Движет весь мир, пронизав его необъятное тело,[45]

12. Но чтобы кто‑нибудь случайно не остался в неведении по поводу того, что есть тот дух, который имеет такое могущество, он произнес в другом месте:

…потому что бог наполняет Земли все, и моря, и эфирную высь, — от него‑то И табуны, и стада, и люди, и всякие звери, Все, что родится, берет тончайшие жизни частицы.[46]

13. Овидий[47] также в начале [своего] знаменитого труда без всякого сокрытия имени признает, что мир создан Богом, Которого он называет творцом вещей. 14. Если и Орфей, и эти наши поэты, которые размышляли, следуя природе, навсегда закрепили это, то они, постигнув истину, приняли то же самое учение, которому следуем мы.

15. Но достаточно о поэтах. Перейдем к философам, мнение которых имеет больший вес и суждение которых более точное, так как они занимались не вымыслами, а поиском истины.[48] 16. Фалес Милетский,[49] который был одним из числа «семи мудрецов» и который первым, как сообщается, стремился открыть природные начала, говорил, что все было рождено из воды. Бог же есть душа, которая все сформировала из воды. Итак, он обнаружил первоматерию всех вещей в жидкости, а начало и причину их рождения увидел в Боге. 17. Пифагор[50] определил так, что Бог есть душа, проникающая во все части мира и во всю природу и разлитая по ним, и от нее берет жизнь все живое, что рождается. 18. Анаксагор[51] говорил, что Бог есть бесконечный ум, который [всё] организует через самого себя. Антисфен[52]говорил, что хотя народных богов много, все же подлинный только один, а именно — Творец всего. 19. Клеанф[53] и Анаксимен[54] говорили, что высшим Богом является эфир. С этим мнением согласен и наш поэт:

Тут всемогущий Отец Эфир, изобильный дождями, Недро супруги своей осчастливив любовью, великий, С телом великим ее сопряжен, все живое питает.'

20. Хрисипп[55] Бога именует природной силой, наделенной божественным разумом, а порой и божественной необходимостью. Также и Зенон[56] называет Бога природным и божественным законом. 21. Мысль всех этих философов, хотя и высказана туманно, все же клонится к тому, чтобы согласиться, что существует единое Провидение. Ведь природа ли, эфир ли, разум ли, ум, фатальная ли необходимость, или как‑то по–другому ты назовешь, — это все то же самое, что у нас зовется Богом. И разница наименований не мешает, когда по самому смыслу все сходится к одному.

22. Аристотель,[57] хотя [зачастую] и не соглашался сам с собой и говорил и думал противоположное себе, в целом все же утверждал, что миром руководит единый разум. 23. Платон, который считается мудрейшим из всех, прямо и открыто защищал монархию и называл Бога не эфиром, не разумом, не природой, а, как есть, Богом, Которым был сотворен и чудесным образом устроен мир. 24. Цицерон, во многом следуя и подражая ему, неоднократно признавал Бога, и называл Его Всевышним в тех книгах, которые он написал о законах. Он доказывал, что мир управляется Им, когда спорил о природе богов, говоря следующее: «Ничего нет превосходнее Бога, следовательно, необходимо, чтобы Он правил миром. Итак, Бог не подчиняется и не подвластен никакой природе, Он сам правит всей природой».[58] 25. Что же представляет собой Бог, он уточняет в Увещевании-. «Ибо сам Бог, который сознается нами, не может быть понят иначе, как некий неограниченный и свободный дух, отделенный от всякой смертной материи, все чувствующий и все приводящий в движение».[59]26. А сколь часто Анней Сенека,[60] который был самым последовательным стоиком среди римлян, удостаивал Всевышнего Бога заслуженной похвалы! Ведь когда он рассуждал о преждевременной смерти, то говорил: «Ты не понимаешь власти и величия судьи твоего, правителя и круга земного, и неба, и всех богов — Бога, от которого зависят те божества, которых единственно мы почитаем и молим». 27. То же и в Увещеваниях: «Когда он решил заложить первые основания прекраснейшего сооружения, он начал с того, сильнее чего и лучше не знала природа: чтобы все происходило под руководством вождей его; хотя он сам лично правил вселенной, все же породил помощников царствования своего». 28. И очень много другого, согласного с нами, он говорил о Боге, что теперь я оставлю в стороне, ибо это подходит больше для другого места. Теперь достаточно было показать, что [ученые] мужи благодаря своему выдающемуся уму приблизились к истине и постигли бы ее, если бы извращенная привычка не повернула их вспять. Из‑за этого они полагали, что существуют и другие боги, и в те силы, которые Бог сотворил на благо людей, будто бы те [силы] обладали способностью чувствовать, верили в них как в богов, храня их и почитая.

6.1. Теперь перейдем к божественным доказательствам, но прежде я упомяну одно [свидетельство], которое подобно божественному и из‑за своей глубокой древности, и потому, что тот, о ком я скажу, из людей был причислен к богам. 2. У Цицерона жрец Гай Котта,[61] споря со стоиками о религии и о многообразии представлений, которые существуют о богах, чтобы, как это и свойственно академикам, все сделать понятным, говорил, что было пять Меркуриев, и, перечислив по порядку четырех, сказал, что пятый был тот, который убил Аргуса, и по той причине он бежал в Египет и сообщил египтянам законы и письменность.[62] 3. Египтяне называют его Тотом, в честь которого получил имя первый месяц их года, т. е. сентябрь. Он же воздвиг город, который по–гречески называется теперь Гермополис; и фенеты[63] благоговейно почитают этого [Меркурия].[64] Хотя он был человеком, он все‑таки жил очень давно и был настолько сведущ в учениях всякого рода, что знание многих вещей и искусств дало ему эпитет Трисмегиста.[65] 4. Он написал книги, ктому же много, относящиеся к истолкованию божественных вопросов, в которых признавал величие высшего и единственного Бога, называя Его теми же именами, что и мы, Богом и Отцом. Но чтобы никто не нашел Его подлинного имени, он сказал, что Бог безымянен-, а поэтому нет нужды в обладании конкретным именем, конечно, из‑за самой его всеобщности. Слова его таковы: «Бог же один, а поскольку то, что одно, не нуждается в имени, Бог безымянен». 5. Следовательно, у Бога нет имени, так как Он один: ибо не нужно собственное имя, кроме тех случаев, когда множество требует различения, чтобы каждую личность ты мог определить своим знаком и наименованием. У Бога же, так как Он всегда один, собственное имя есть Бог.[66]

6. Остается упомянуть свидетельства из священных изречений и песен, которые более достоверны. Ведь действительно, те, против кого мы выступаем, считают, что не следует верить ни поэтам, как измышляющим пустое, ни философам, ибо они могут заблуждаться, так как сами являются людьми. 7. Марк Варрон,[67] образованнее которого не жило никого и никогда, даже среди греков, в книгах о божественных делах, которые он написал для великого понтифика Гая Цезаря,[68] когда он говорил о коллегии пятнадцати,[69] сказал, что Сивилловы книги не принадлежат одной Сивилле. Однако Сивилл называют одним именем, поскольку все женщины–прорицательницы издавна назывались Сивиллами или по имени одной, Дельфийской, или потому, что они сообщали волю богов. Ведь на эолийском наречии богами называли oiouq, а не Geouq, а воля звучит не PouX, f)v, a puX, r|v. Итак, Сивилла обозначает Божья воля. 8. Впрочем, Сивилл было десять, и всех он перечислил, полагаясь на писателей, которые обычно писали о какой‑либо одной из них. Первая была из Персии, о ней упоминает Никанор,[70] который записал деяния Александра Македонского. Вторая была Ливийская, которую упоминает Еврипид[71] в прологе к Ламии. 9. Третья Дельфийская, о которой говорит Хрисипп в той книге, которую он написал о дивинациях. Четвертая Киммерийская в Италии, которую упоминает Невий в книгах о Пунической войне,[72] а Пизон[73] — в Анналах. Пятая Эритрейская, которую АполлодорЭритрейский[74] называет своей согражданкой и которая, как он утверждал, пророчествовала грекам, направившимся к Илиону, о том, что погибнет Троя и что Гомер напишет поэму, полную вымыслов. Шестая Самосская, о которой писал Эрато–сфен,[75] почерпнув сведения в древних анналах самосцев. 10. Седьмая Куманская по имени Амалфея, которая другими именуется Герофилой или Демофилой. Она доставила девять книг [пророчеств] царю Таркви–нию Приску[76] и потребовала за них триста [золотых] Филиппов,[77] царь же, отказавшись выплачивать столь высокую цену, посмеялся над безумием женщины. Тогда та на глазах у царя сожгла три книги, а за остальные попросила ту же цену. Тарквиний посчитал, что она еще более безумна. 11. Когда она снова сожгла три книги и упорствовала на той же плате, царь был ошеломлен и выплатил за остальные триста золотых [монет]. Число их потом увеличилось, когда был восстановлен Капитолий, ибо из всех городов, как италийских, так и греческих, особенно из Эритреи были собраны и доставлены в Рим книги, носившие имя какой‑либо из Сивилл. 12. Восьмая Геллеспонтская, рожденная на Троянском поле в деревушке Мармесс близ города Гергиций. Гераклид Понтийский[78] писал, что она жила во времена Солона[79] и Кира.[80] Девятая из Фригии, которая пророчествовала в Анкире. Десятая Тибурская по имени Альбунея, которая почитается как богиня в Тибуре близ берегов реки Аниен, в водах которой, как рассказывают, была обнаружена ее статуя, держащая в руке книгу. Сенат перенес ее в Капитолий для почитания.

13. Песни всех этих Сивилл передаются и сохраняются, кроме Ку–манской, чьи книги сокрыты римлянами: в них никто не имеет права заглядывать, кроме членов коллегии пятнадцати. Существуют отдельные книги отдельных Сивилл, которые, так как они подписаны именем Сивиллы, считаются принадлежащими одной; они объединены и не разделяются, и нельзя отнести конкретную книгу к конкретной Сивилле, кроме Эритрейской. Она помещала в книги свое подлинное имя и называла себя Эритрейской [по городу], в котором пророчествовала, хотя рождена была в Вавилоне. 14. Однако мы также будем называть нераздельно «Сивилла», если где‑то будем пользоваться их свидетельствами.

Итак, Сивиллы пророчествовали об одном Боге, особенно Эритрей–ская, которая является среди других более известной и более прославленной. В самом деле, Фенестелла,[81] писатель усерднейший, рассказывая о коллегии пятнадцати, сообщил, что во времена отстройки Капитолия к сенату обратился консул Г. Курион, чтобы в Эритрею были отправлены послы, которые бы, собрав песни Сивиллы, доставили их в Рим. И вот были посланы П. Габиний, М. Октацилий и Л. Валерий, которые привезли в Рим около тысячи переписанных частными лицами стихов Сивиллы.[82] Об этом рассказал тот самый Варрон, о котором мы упоминали выше. 15. В этих стихах, которые послы привезли в Рим, есть такие свидетельства о едином Боге:

Бог единый владыка, безмерный и нерожденный.[83]

Он — единый высший Бог, Который сотворил небо и отделил свет.

Только один есть Бог, Высочайший и все сотворивший: Небо, яркое Солнце, Луну и горящие звезды, И плодородную землю, и воды глубокого моря[84]

й

16. Так как Он единый Зодчий мира и Творец вещей, через которые Он существует и которые пребывают в Нем, следовательно, Он должен был сотворить и землю.

Чтите только Его, единого мира Владыку,

Он лишь Сущий от века и впредь и вовеки пребудет.[85]

То же засвидетельствовала и другая Сивилла, не известно какая, когда говорила, что она передавала людям слово Божие:

Я — единственный Бог, иного не узрите Бога.[86]

17. Мы передали бы теперь свидетельства остальных Сивилл, если не достаточно этой, но оставим их для более подходящих мест. Поскольку же мы защищаем истину от тех, кто, отклонившись от истины, порабощены ложными верованиями, какой род доказательств мы в большей степени должны применять против них, если не свидетельства, оставленные их же богами?

7. 1. Ведь Аполлон, которого среди прочего считают прорицателем и предсказателем, отвечая в Колофоне, куда он, как я полагаю, переселился из Дельф, привлеченный красотой Азии, некоему вопрошающему о том, что есть Бог или что вообще является Богом, ответил двадцать одним словом, из которых главные следующие:

Бог самородный, взращенный без материнской опеки и рода,

Словом никоим не может Он названным быть, обитает в огне.

Это Бог, а малая часть сего Бога — ангелы наши.

2. Неужели ты можешь предположить, что это сказано о Юпитере, который имел и мать, и имя? Ведь Меркурий, тот Трижды Великий, которого я упоминал выше,[87] не только называет Бога не имеющим матери, как и Аполлон говорит, но и не имеющим отца, ибо он не рожден ни от кого. Ведь нельзя, чтобы был кем‑то рожден тот, кто сам все породил. 3. Достаточно, полагаю, я показал с помощью доводов и подтвердил свидетельствами, что и само по себе достаточно ясно, что есть один правитель мира, один отец, один Бог. 4. Но, возможно, кто‑то спросит у нас то же самое, что спросил у Цицерона Гортензий: «Если Бог один, то какое может быть блаженство в одиночестве?»[88] Будто бы мы, утверждая, что Он один, сказали, что Он одинок и не имеет никого. В действительности у Него есть помощники, которых мы называем вестниками [nuntii]. 5. И это, истинно, то же самое, что, как я говорил выше,[89] сказал Сенека в Увещеваниях: «Родил Бог помощников царствования своего». Истинно, что они не были богами и не хотели, чтобы их звали богами или чтили как богов, ибо они ничего не исполняли, кроме приказов и пожеланий Бога. Но они не являются теми, которые повсюду почитаются, число которых и невелико, и известно. 6. Ибо если почитатели богов считают, что они почитают тех, кого мы называем помощниками Высшего Бога, в этом нет ничего, что соответствовало бы нам, ибо мы утверждаем, что есть один Бог, и отрицаем многих. 7. Если их радует множество, мы скажем, что помощников Бога не двенадцать или триста шестьдесят пять, как говорил Орфей, а бесчисленное множество. Мы, напротив, показали заблуждения тех, кто считает богов столь немногими. Пусть же знают, каким именем должны называться те боги, чтобы не осквернять истинного Бога, имя Которого они используют, наделяя им многих богов. 8. Пусть поверят своему Аполлону, который в том же ответе, с одной стороны, лишил первенства Юпитера, а с другой — отказал богам в имени [богов]. Ведь третья строчка показывает, что помощников Бога следует называть не богами, а ангелами. 9. О себе же Аполлон лгал, ибо в то время как принадлежал к числу демонов, присоединил себя к ангелам Бога. Но в других ответах он признавал себя демоном. Ведь когда его спросили, как хотел бы он, чтобы ему молились, он ответил следующим образом:

О премудрый, проникающий в тайное демон, услышь нас.

И вновь когда вопрошающий обратился с просьбой к Аполлону Сминтею, то начал такими словами:

О демон премудрый, гармония космоса, о светоносный!

10. Стало быть, выходит, что он тот, кто, по его собственному признанию, испытал на себе плети истинного Бога и претерпел вечное наказание. Ведь в другом ответе он так сказал:

Демоны, что по земле и по небу блуждают, скитаясь, Бичом укрощаются неутомимого Бога.

О том и другом роде духов мы будем подробно говорить во второй книге.[90] 11. Между тем нам достаточно того, что Аполлон, пока хотел, чтобы его почитали и помещали на небо, указал на то, что имеет отношение к делу: каким образом следует называть тех, кто вечно находится при Боге. 12. Пусть же выйдут люди из заблуждений и, оставив ложные верования, познают родителя и Господа своего, чью добродетель нельзя оценить, могущество нельзя постичь, власть нельзя выразить. Когда рвение человеческого ума, его тонкость и память попытаются достичь этого, они будут остановлены, оцепенеют и лишатся сил, словно бы перед ними закроются все пути. И ничего другого не может случиться.

13. Но поскольку не может быть так, чтобы то, что существует, не получило когда‑то начала, то необходимо, чтобы, когда до Него не существовало ничего, Он родился из Самого Себя. И потому Аполлон называет его самородным, Сивилла — произошедшим из самого себя, не имеющим начала и не сотворенным. Что в Увещеваниях видит Сенека, человек проницательный. «Мы, — говорит он, — находимся в нерешительности, к кому же нам обращаться, кому мы обязаны хорошим в нас, один нас произвел, другой — укрепил, Бог же сам себя родил».

8. 1. Итак, этими столь многочисленными и столь превосходными свидетельствами было доказано, что мир управляется могуществом и Провидением одного Бога, чья сила и величие таково, что, как говорит Платон в Тимее, их никто не может ни постичь разумом, ни выразить словами из‑за чрезмерно большого и чрезвычайного могущества.[91]2. Усомнится ли кто‑нибудь в том, что нет ничего трудного или невозможного для Бога, Который с помощью Провидения придумал столь много весьма чудесных творений, создал их с помощью добродетели, довел с помощью разума до совершенства, а теперь поддерживает их с помощью Духа, управляет с помощью могущества, для Бога, Который невыразим, непостижим и никому другому, кроме Себя Самого, до конца не известен?

3. Мне, постоянно размышляющему о таком величии [Бога], удивительно, насколько слепы, насколько безрассудны, насколько неразумны, насколько уподоблены безмолвным животным те, кто почитают богов, те, кто верят, что рожденные от соития мужа и жены могут иметь нечто от божественного величия и добродетели, как говорит Эритрейская Сивилла:

…разве

Могут богов создавать мужские и женские чресла?'

4. Если же это действительно так, то ясно, что Геркулес, Аполлон, Либер, Меркурий и сам Юпитер и прочие являются людьми, поскольку они рождены от [соития] двух полов. 5. Что же столь чуждо Богу, как не потребность, которую Он сам даровал смертным для создания потомства и которая не может существовать без телесной субстанции? Если же боги бессмертны и вечны, то зачем им нужен противоположный пол, если тот, кто будет существовать вечно, не нуждается в потомстве? 6. А ведь действительно, различие полов, соитие и способность к деторождению для людей и других живых существ не имеют никакой иной цели, как только возможность через потомство сохранить весь род живущих, поскольку он подвержен смерти. Богу же, Который вечен, не нужны ни противоположный пол, ни потомство. 7. Кто‑нибудь скажет, что [Богу это необходимо], чтобы Он имел либо слуг, либо тех, в отношении кого мог бы повелевать. Зачем же Ему необходим женский пол, когда Бог, Который всемогущ, может производить на свет детей без близости и участия женщины? 8. Ведь если Он даровал каким‑то ничтожнейшим животным то, чтобы они принимали себе детенышей со сладких злаков и листьев,[92] отчего же кто‑то считает, что сам Бог не может рождать иначе, как не из смешения полов? Так вот, никто столь не безрассуден, как тот, кто не понимает, что те, кого несведущие и неразумные люди именуют богами и кого почитают словно богов, смертны. Отчего же, скажет кто‑нибудь, они считаются богами? Без сомнения, потому что они были великими и могущественнейшими царями, и в благодарность за их добродетели или благодеяния, или за изобретения ими искусств, и поскольку они были дороги тем, над кем они правили, в память [об этом] они были причислены к богам. Если же кто‑то сомневается, пусть рассмотрит их подвиги и деяния, о которых сообщали не только все поэты, но и древние историки.

9.1. Геркулес, считающийся за доблесть свою самым славным среди богов и подобным Африкану,[93] разве землю всю, которую, как рассказывают, он обошел кругом и очистил [от чудовищ], не осквернил бесчестьями, сладострастием и прелюбодеянием? И это неудивительно, поскольку сам он был рожден от прелюбодеяния Алкмены.[94] Что же могло быть божественного в нем, который, охваченный своими пороками, и мужчин, и женщин покрыл, вопреки всем законам, позором, срамом и бесчестьем? 2. Но то, что совершил он великого и удивительного, не следует считать тем, что обычно приписывается божественным добродетелям. Что же славного в том, что он одолел льва и вепря, что поразил стрелами птиц, что вычистил царский хлев, что победил женщину–воительницу и отнял у нее пояс, что убил необузданных коней вместе с хозяином? То были деяния могучего мужа, т. е. человека. 3. Те, над кем он одержал победу, были слабыми, смертными существами. Нет же, как говорит оратор, такой силы, которую нельзя сокрушить и одолеть железом или большей силой.[95] 4. Самое же славное — укротить душу, сдержать ярость, чего тот [герой] никогда не делал и не мог [сделать]. Того, кто совершает такое, я не ставлю в один ряд с выдающимися мужами, но считаю уподобившимся Богу. Я предпочел бы, чтобы Геркулес обратился от сладострастия, разнузданности, алчности и высокомерия, достиг той доблести, которая уподобляет Богу. 5. Ведь более славным следует считать того, кто одолел необузданную, заключенную в самом себе дикую ярость, нежели того, кто победил льва; того, кто сдержал алчущие страсти, нежели того, кто убил кровожад–нейших птиц; того, кто победил сладострастие — победителя стыда и совести, нежели того, кто взял верх над воительницей–амазонкой; не того, кто выгреб нечистоты из хлева, а того, кто избавился от пороков своей души, которые для многих губительны, поскольку являются собственным и личным злом, а не тем, от чего можно убежать или спрятаться. 6. Поэтому получается, что славным должен считаться лишь тот муж, кто сдержан, благоразумен и справедлив. Если бы кто‑либо понимал, каковы деяния Бога, тот все бы, чем восхищаются наиглупейшие люди, посчитал бы смехотворным. Ибо те [глупцы] измеряют все не божественными добродетелями, о которых ничего не ведают, но слабостью своих сил.

7. Ведь никто не станет отрицать того, что Геркулес не только был рабом Эврисфея, что может хоть как‑то показаться пристойным, но и [рабом] развратной женщины Омфалы, которая приказала, чтобы тот, облаченный в ее одежды, сидел у ее ног и прял пряжу.[96] Позор ужасный! 8. Но таково было сладострастие. «Ты полагаешь, — скажет кто‑нибудь, — что здесь можно доверять поэтам?» Почему же мне так не полагать? Ведь об этом рассказывает не Луцилий[97] или Лукиан,[98] который не щадит ни богов, ни людей, но рассказывают, главным образом, те, кто поет богам гимны. 9. Кому же еще верить, если не [писателям], прославляющим богов? Кто считает, что те [писатели] лгут, пусть найдет других авторов, которым бы мы верили, которые бы научили нас, кто такие боги, каким образом и откуда они возникли, какова их сила, сколько их, какова их власть, что в них удивительного, за что удостоены поклонения, наконец, какие ритуалы для исполнения их культа более верные и более истинные. Ни одного не найдет. 10. Итак, мы верим тем авторам, которые рассказывали [о богах] не для того, чтобы опровергнуть [их существование], а для того, чтобы прославить их.

Итак, Геркулес плавал с аргонавтами и завоевал Трою, разгневавшись на Лаомедонта из‑за отказа того платить за спасение своей дочери.[99] Отсюда становится ясным, в какое время он жил. Он же, охваченный бешенством и безумием, убил жену свою вместе с детьми. 11. И этого [человека] люди считают богом? Но Филоктет, наследник его, так не считал, ибо он подложил факел в погребальный костер [Геркулеса] и видел, что члены того и жилы сгорели и разрушились; он похоронил кости того и пепел на горе Эте, за что получил его стрелы.[100]

10.1. А Эскулап, сам рожденный не без позора, что еще совершил достойного божественных почестей, кроме того, что исцелил Ипполита?[101] Понятно, он имел славную смерть, когда удостоился быть пораженным богом. 2. Поясняя о нем, Тарквиций говорит в сочинении О знаменитых мужах, что он был рожден неизвестными родителями, выброшен и найден охотниками, что он был вскормлен молоком собаки, отдан Хирону и научился медицине.[102] Он был послан в Мессению, но задержался в Эпидавре. Туллий же говорит, что он похоронен в Киносурах.[103]

3. Что же Аполлон, отец его? Не из‑за любви ли, которой был охвачен, он позорнейшим образом пас чужое стадо и воздвиг стены Лаомедонту, нанятый вместе с Нептуном за вознаграждение, от которого тот [Лаоме–донт] посмел отказаться:[104] и не у него ли царь вероломный научился отказываться от всего, о чем бы ни договаривался с богами? Он же, полюбив прекрасного мальчика, обесчестил его, а во время игры с ним — убил.[105]

4. Человекоубийца Марс, освобожденный от вины за убийство афинянами,[106] чтобы не казаться слишком суровым и жестоким, совершил прелюбодеяние с Венерой.

5. Кастор и Поллукс, в то время как украли чужих невест, оказались разлучены. Ибо воспламененный несправедливостью Идас одного из них пронзил мечом. Поэты же рассказывают, что они то живы, то мертвы,[107]отчего стали они несчастнее не только богов, но и всех смертных, ибо не дано им умереть единожды. 6. Гомер же прямо свидетельствует не так, как обычно сообщают поэты, а что оба брата умерли. Ведь когда он писал, что сидящая на стенах Елена описывала Приаму всех вождей греков и искала своих братьев, речь ее передал следующим стихом:

…их уже матерь–земля сокрыла.[108]

7. Вор и мошенник Меркурий какую по себе молву оставил, если не память о своем обмане? Несомненно, он достоин неба, поскольку научил [людей] искусству гимнастики и первым изготовил лиру.[109]

8. Необходимо, чтобы в сенате богов высший авторитет и значение первого [лица] имел Отец Либер, поскольку он единственный из всех, за исключением Юпитера, был удостоен триумфа, [когда] он руководил войском и покорил Индию.[110] Однако и этот непобедимый великий индийский завоеватель был побежден любовью и позорнейшим сладострастием. 9. В самом деле, достигнув в сопровождении кастратов Крита, он встретил на морском берегу развратную женщину и, желая быть мужем, достойным победы над Индией, и не казаться слишком слабым, эту предательницу отца, убийцу брата, эту презренную, оставленную другим [мужем женщину] потребовал себе в жены, назвал Либерой[111] и вместе с ней поднялся на небо.

10. Что же отец всех их Юпитер, который в торжественной молитве именуется Славным и Великим? Разве не прослыл он с раннего своего детства нечестивым и чуть ли не отцеубийцей, когда он изгнал отца из царства и обратил его в бегство и когда он честолюбиво, не дожидаясь смерти дряхлого старика, начал царствовать? И когда он захватил с помощью силы и войска отцовский престол, против него титаны начали войну, которая была для рода человеческого первейшим из зол; одержав над ними победу и навеки установив мир,[112] он провел остаток своей жизни в бесчестии и разврате. 11. Я не упоминаю дев, которых он унизил. Ибо это обычно считается терпимым. Но я не могу пройти мимо Амфитриона и Тиндарея,[113] жилища которых он наполнил срамом и позором. 12. То же было верхом нечестивости и преступления, что он увлек к бесчестью царского ребенка.[114] Мало ведь, казалось, что он был опорочен нарушением женской целомудренности, но совершил также насилие и в отношении своего пола: истинно то является непристойностью, что совершил он против природы. 13. Тот, кто совершил то, что мы видели, едва ли является великим или, по крайней мере, славным; такие имена чужды совратителям, преступникам, кровосмесителям, если, конечно, мы, люди, не заблуждаемся, когда подобные деяния называем преступлениями и считаем, что распутства достойны всякого наказания. 14. Глупец же — М. Туллий, что укорял Г. Вер–реса в прелюбодеяниях (их совершал даже Юпитер, которого он почитал),[115] что обвинял П. Клодия в кровосмешении с сестрой (тому же Славному и Великому сестра приходилась женой).[116]

11.1. Сколь же глуп тот, кто считает, что на небе царствует тот, кто не должен был бы этого делать и на земле? Не без изыска некий поэт описал триумф Купидона, сделав Купидона в той книге не только могущественнейшим из богов, но и их победителем. 2. Ибо, перечислив любовное увлечение каждого в отдельности, благодаря которым они оказались под властью и господством Купидона, он описал торжественную процессию, в которой скованный вместе с другими богами Юпитер оказался впереди колесницы триумфатора. Остроумно кто‑то из поэтов это придумал, однако это недалеко и от истины. 3. Ибо кто лишен добродетели, кто побежден страстями и похотью, тот подчинен, но не Купидону, как сказал тот поэт, а вечной смерти. 4. Однако мы не станем говорить о нравах, рассмотрим саму суть, чтобы люди узнали, в каких они, несчастные, пребывают заблуждениях.

5. Народ полагает, что Юпитер царствует на небе. Это внушается и ученым людям, и несведущим, это доказывает и сама религия, и молитвы, и гимны, и святилища, и статуи. 6. И все же признают его рожденным Сатурном и Реей. Каким образом можно считать, что он бог или, как говорит поэт, людей и мира создательесли до его появления на свет уже существовали многие тысячи людей? Я имею в виду тех, кто жил в царствование Сатурна и увидел свет прежде, чем Юпитер. 7. Получается, один был царем в первые времена, другой же в последующие. Стало быть, может случиться так, что еще кто‑то один будет царем. Ведь если прежде сменилась власть, отчего мы не можем ожидать, что она может еще смениться? Если Сатурн смог родить [сына] сильнее себя, то почему Юпитер не может? 8. Однако же божественная власть или вечно неизменна, или если она переходила из рук в руки, чего не может быть, то она должна переходить постоянно. Следовательно, Юпитер может лишиться царской власти точно так же, как лишился ее его отец. Именно так. 9. Ведь хотя он не удерживал себя ни от девственниц, ни от замужних женщин, все же не касался Фетиды, ибо был ответ [оракула], что величественнее отца своего станет тот, кто будет рожден ею. 10. Во–первых, это говорит о незнании, не свойственном Богу; если бы Фемида не открыла ему будущее, сам бы он его не узнал.[117] Если же он [Юпитер] не является провидцем [divinus], то он не является и Богом, от которого сама божественность [divinitas] берет название, как от человека [homo] — человечность [humanitas]. 11. Кроме того, [это говорит] о понимании им своей слабости; как бы то ни было, он боялся более великого. Кто так поступает, тот знает, что сам он в действительности не великий и что когда‑нибудь может появиться более могущественный. 12. Тот же Юпитер свято клянется Стиксом, ибо пред ним лишь полны небожители страхом священным,[118] Что значит страх священный, или от кого они им исполнены? Значит, есть какая‑то высшая сила, которая карает богов, нарушающих клятву? Что за страх перед адской рекой, если боги бессмертны? Зачем они боятся ту [реку], которую не увидят, если им не дано умереть? 13. Так зачем люди глаза свои возводят к небу, зачем они клянутся небожителями, когда сами небожители нисходят до преисподней и там обитают? Кого люди почитают, кому молятся? Это что, то же самое, что и судьба, которой подчинены все боги и сам Юпитер? 14. Если у Парок такая сила, что они могущественнее, чем все небожители и чем сам правитель и господин, то почему не говорят, что это они царствуют [на небе], они, законам и предписаниям которых необходимость заставляет повиноваться всех богов? Кто еще сомневается, что тот, кто подчиняется чьей‑то власти, не является великим? Ибо если бы он был таковым, то не испытывал бы судьбу, а устраивал бы ее.

15. Теперь я возвращаюсь к тому, что обошел молчанием. Итак, Юпитер лишь в отношении одной женщины был воздержан, хотя страстно любил ее, однако [сдерживался] он не добродетелью, но страхом перед наследником. 16. Этот страх известен только тому, кто смертен, слаб и ничтожен. И в самом деле, Юпитер мог принять смерть еще тогда, когда родился, так же, как погиб рожденный до него брат, который, если бы остался жив, ни за что не уступил бы младшему брату власть. Юпитер же, втайне спасенный и выращенный, был назван Зевсом; но [назван он был так] не в знак жара небесного огня, как полагают те поэты, или что он даритель жизни и вдыхает живущим души, что является добродетелью единственного Бога (ибо какую может вдохнуть душу тот, кто сам получил ее из другого [источника]?), а [назван был так оттого], что был первым из сыновей Сатурна, кто остался жив. 17. Так вот, люди могли иметь правителем другого бога, если бы Сатурн не был обманут женой. «Но это выдумали поэты». Заблуждается всякий, кто так считает. Ведь те поэты рассказывали о людях, но чтобы прославить тех, чью память они славили, говорили о них, что те являются богами. Итак, те поэты измышляли, когда подобное рассказывали о богах, но не о людях. Это станет ясно из примера, который мы приведем. 18. Юпитер, обесчестивший Данаю, щедро одарил ее золотыми монетами. Это была плата за бесчестье. Но поэты, которые рассказывали о Юпитере как о боге, чтобы не умалить мнение о его величии, выдумали, что он излился золотым дождем, [сказали об этом] таким же образом, как говорят о железном дождеизображая множество дротиков и стрел. 19. Говорят, что он похитил, обратившись в орла, Гани–меда: и это поэтический вымысел. Он либо захватил его с помощью легиона, чьим символом является орел, либо имел выполненный в виде орла оплот корабля, на который он посадил того Ганимеда, подобно тому как [имел оплот в виде] быка, когда он захватил и переправил [через море] Европу. 20. Таким же образом он, как передается, обратил в телку Ио, дочь Инаха, которая, чтобы избежать гнева Юноны, шерстью покрыта уже, уже превращенная в телку переплыла море и прибыла в Египет, и там, обращенная в прежний вид, стала богиней, которая зовется теперь Исидой. 21. Каким же доводом можно доказать, что ни Европа не сидела на быке, ни Ио не превращалась в телку? В фастах есть определенный день, в который празднуется плавание [navigium] Исиды: это доказывает, что она не пересекала моря вплавь, но переплыла [на корабле]. 22. Те, кто считают себя рассудительными людьми, понимая, что живого и земного тела не может быть на небе, отвергают всю басню про Ганимеда из‑за ее лживости и понимают, что все это произошло на земле, поскольку и деяние, и сама страсть земные. 23. Стало быть, поэты не сами деяния выдумали, ибо если бы они это сделали, то были бы самыми большими лжецами, а придали деяниям некоторую изящность. Рассказывали же они о том не клевеща, но желая приукрасить [события]. 24. Оттого же люди обманываются, что, во–первых, между тем как все эти события вымышлены поэтами, они считают их достойными восхищения, и, во–вторых, находятся в неведении. Они ведь не знают, какова граница поэтической вольности, до каких пор можно дойти, измышляя. Ведь сущность поэзии состоит в том, чтобы те события, которые действительно произошли, через иносказание передавать с некоторым изяществом в других образах. 25. Все то, что ты повторяешь, выдумано, то есть вздор, и ты больший лжец, чем поэт. 26. Но они измышляли то, что считается небывальщиной. Неужели к этому относится то, что рассказывают о богинях и о любовных связях? Почему же так рассказывают и так почитают? Разумеется, лгут не только поэты, но и живописцы, и ваятели статуй. 27. Ведь если Юпитер — это тот, кто у вас называется богом, и не тот, кто рожден Сатурном и Опой,[119] то не следует во всех храмах почитать другие изображения, кроме [статуй] его одного. 28. Зачем ему нужны скульптуры женщин? Зачем слабый пол? Если Юпитер нуждается в этом, то сами камни свидетельствуют, что он человек. 29. Говорят, что поэты лгут, и все же верят им. Более того, на деле показывают, что те не являются лжецами. Ведь так ваяют статуи богов, что из самого различия полов становится очевидным, что истинно то, о чем им говорят поэты. Ведь для чего другого служат статуя Ганимеда и изваяние орла, когда их ставят в храмах у ног Юпитера и славят наравне с ним, если не для того, чтобы навсегда сохранилась память о нечестивом преступлении и позорном деянии?

30. Стало быть, ничего поэтами в целом не выдумано, а только кое‑что перемещено и изложено в иносказательной форме, в которой скрывается окутанная тьмой истина, подобно тому как рассказывается о разделении властей. Ведь утверждают, что Юпитеру досталось небо, Нептуну — море, Плутону — подземное царство. Отчего же не земля оказалась третьей долей? Только потому, что произошло это на земле. 31. В действительности же власть над миром была разделена и распределена по жребию так, что Юпитеру досталась власть над востоком, Плутону, прозвище которого было Агесилай, выпала по жребию западная часть: оттого, что восточный край, откуда людям приходит свет, кажется более высоким, западный же — более низким. [Поэты] таким образом покрыли истину вымыслом, что истина сама ничуть не противоречила народному представлению. 32. О жребии Нептуна все ясно; мы говорим, что власть его была такой же, каким было беспредельное владычество М. Антония, которому сенат определил власть над всем морским побережьем, чтобы он преследовал пиратов и поддерживал на всем море мир. Таким образом, Нептуну досталось все приморье с островами. 33. Каким образом это можно доказать? Разумеется, об этом сообщают древние истории. Древний автор Евгемер,[120] что был из города

Мессена, собрал воедино деяния Юпитера и остальных, кого считают богами, и составил Историю из священных надписей, которые сохранились в древнейших храмах и в особенности в святилище Юпитера Трифилийского, где, как свидетельствует надпись, золотая колонна воздвигнута самим Юпитером. На той колонне Юпитер записал свои подвиги, чтобы потомкам остался памятник о его деяниях.

34. Эту Историю нашел и перевел Энний,[121] чьи слова таковы: «Тогда Юпитер дал Нептуну власть над морем, чтобы тот правил над всеми островами и всеми территориями, которые расположены вдоль моря». Стало быть, верно говорили поэты, но затуманили [правду] некоторым покровом вымысла и красоты. 35. Также гора Олимп могла дать поэтам тот образ, когда они говорили, что Юпитер, по жребию, стал царем неба, ибо Олимп — одновременно имя и горы, и неба. В той же Истории утверждается, что Юпитер жил на Олимпе, о чем написано так: «В те времена Юпитер большую часть жизни проводил на Олимпе, и туда приходили к нему на суд, если кто‑то имел тяжбу». И там же: «Если кто‑то открывал нечто новое, полезное для человеческой жизни, то он прибывал туда и показывал [изобретение] Юпитеру». 36. Таким образом, поэты многое переиначили, но сделали это не ради того, чтобы лгать против богов, которых почитают, а чтобы разными способами придать песням своим изящество и прелесть. Те же, кто не понимают, что является символом того или иного, бранят поэтов, словно лжецов и святотатцев.

37. В заблуждение это впали также философы, ибо, считая то, что передают о Юпитере, мало соответствующим Богу, они создали двух Юпитеров: одного — настоящего, другого же баснословного. 38. Отчасти они видели то, что было истинным, а именно то, что тот Юпитер, о котором говорят поэты, был человеком. В отношении же того действительного Юпитера, следуя простонародному пониманию религии, они заблуждались, ибо имя человека давали Богу, Который, как мы говорили выше,[122] так как Он один, имени не имеет. 39. С другой стороны, нельзя отрицать, что Юпитер — это тот, кто был рожден Опой и Сатурном. Стало быть, лживо мнение тех, кто дает имя Юпитера Высшему Богу. Ведь некоторые, кто признают одного Бога, поскольку не могут этого отрицать, обычно защищают свои заблуждения тем, что уверяют, будто они почитают [единственного] Бога, но им хочется именовать его Юпитером. Что может быть абсурднее этого? Ведь Юпитер обычно не почитается вне связи с супругой и дочерью. Из чего ясно, что это не тот [единственный Бог]: ведь нельзя это имя применять и к Минерве, и к Юноне. 40. Мало того, обладание этим именем имеет не божественное, а человеческое значение. Ведь Цицерон поясняет, что Юпитер и Юнона имеют имена, происходящие от слова «помогая» [iuvando].[123] И Юпитер именуется как отец помогающий [iuvans pater]. Это имя весьма мало подходит к Богу, так как помогать может и человек, когда нужно дополнительными силами оказать небольшие услуги другому. 41. Никто не молит Бога, чтобы Он помог, но молят, чтобы Он спас, чтобы даровал жизнь и здоровье. Это гораздо больше и важнее, чем помощь. И поскольку мы говорим об отце, то никто не говорит, что отец помогает сыновьям, когда рождает их или растит. Этим словом правильнее было бы выражать величину отцовской милости. 42. Зато как оно не подходит к Богу, Который есть истинный Отец, благодаря Которому мы все существуем и детьми Которого являемся, Которым мы сотворены, Который дал нам душу, Который одарил зрением, Который вручил нам жизнь, дает здоровье, предлагает разнообразную пищу! 43. Не замечает божественных благодеяний тот, кто полагает, что он получает только помощь от Бога. Следовательно, не только несведущ, но и нечестив тот, кто именем Юпитера унижает добродетель высшего могущества.

44. Если Юпитер, как мы обнаружили на основе его деяний и нравов, был человеком и правил на земле, то нам остается исследовать также и его смерть. 45. Энний в Священной истории, написав обо всем, что тот Юпитер совершил за свою жизнь, в заключении так говорит: «Затем Юпитер, после того как он пятикратно обошел земли и всем друзьям и своим близким раздал власть, когда оставил людям законы, нравы, заготовил хлеб и совершил многие другие благие деяния, наделенный бессмертной славой и [оставивший по себе непреходящую] память, 46. когда подошел к концу его век, на Крите он расстался с жизнью и удалился к богам. Куреты, обитатели острова,[124] его похоронили и восславили; на Крите же, в городе Кносе, находится его гробница. Говорят, что тот город основала Веста, а на той гробнице есть древняя греческая надпись: ZANKRONOY,[125] что по–латыни значит:"Юпитер, сын Сатурна"». 47. Это, естественно, передают не поэты, а писатели древних деяний, которые были настолько правдивы, что слова их подтверждаются следующими словами Сивилл:

То божества без души, подобия трупов бессильных, Скроет которых земля несчастного Крита..?

48. Цицерон в книге О природе богов, когда он сообщает, что теологами насчитывается три Юпитера, говорит, что третий был критянином, сыном Сатурна, чью гробницу показывают на том же острове.[126] 49. Каким же образом Бог может быть живым здесь, а там мертвым; здесь иметь храм, а там гробницу? Пусть же знают римляне, что их Капитолий, главный центр народной религии, не что иное, как пустой памятник.

50. Теперь мы подходим к [рассмотрению] его отца, который правил прежде него и который, пожалуй, заключал в себе больше из того, что, как говорят, рождается из различных стихий. Посмотрим, что при нем было достойного [для присвоения ему имени] Бога. 51. Прежде всего то, что при нем, как рассказывают, был «золотой век», что при нем справедливость пребывала на земле. При нем, по–моему, было то, чего не было при его сыне. Ведь что столь соответствует Богу, как не справедливое управление и благочестивый век? 52. Но когда я думаю об этом, я не могу считать его Высшим Богом, ведь я вижу, что было что‑то древнее его: разумеется, это небо и земля. Я же ищу того Бога, до Которого вообще ничего не существовало. Им должен быть Тот, Кто само небо воздвиг и создал землю. 53. Сатурн же, если был рожден, как считается, от неба и земли, как он может быть первым Богом, если он обязан своим появлением другим? Или кто управлял миром, прежде чем появился Сатурн? 54. Но это, как я сказал чуть раньше, поэтический вымысел. Ведь не может случиться так, чтобы бесчувственные стихии, столь отдаленные друг от друга, слились воедино и породили сына; или чтобы тот, кто был рожден, оказался совершенно непохож на родителей, и имел бы ту наружность, которой не обладали его родители.

55. Отыщем же то истинное, что скрывается под этим образом. Минуций Феликс в той книге, которую он озаглавил Октавий, рассуждал так: Сатурн, когда был изгнан сыном и прибыл в Италию, был назван сыном неба, поскольку мы обычно говорим о тех, чьей доблестью восхищаемся, а также о тех, кто появляется внезапно, что они «упали с неба». Сыном же земли — потому что те, кто рожден от неизвестных родителей, мы обычно называем сыновьями земли. 56. Сказанное, таким образом, хотя и близко к истине, но все же не истинно: ведь известно, что Сатурн считался таковым [сыном неба и земли] еще тогда, когда царствовал. 57. Можно было рассуждать и так: Сатурн, когда был могущественнейшим царем, для сохранения памяти о своих родителях дал их имена небу и земле, в то время как до этого они именовались по–другому. Таким образом, как мы знаем, были даны имена рекам и горам. 58. Ведь когда поэты говорят о потомках Атланта или о потомках реки Инах, то не говорят же они, что люди могли быть рождены от вещей, не имеющих чувственности, но обозначают так тех, кто были рождены от этих людей, которые или при жизни, или умерев дали имена свои горам и реке. 59. Ведь это было обычным делом у предков особенно у греков. Так, мы узнали, что моря получили имена тех, кто в них утонул, как, например, Эгейское, Икарийское, Геллеспонт. И в Лации Авентин дал имя холму, на котором был погребен, Тиберин или Тибр — реке, в которой утонул. 60. Стало быть, не удивительно, если бы небу и земле были даны имена тех, кто родил могущественнейших царей.[127]

61. Итак, ясно, что он не был рожден небом, чего не может быть, но был рожден тем человеком, имя которому было Уран. То, что это так, подтверждает Трисмегист, который, когда говорил, что было очень мало сопричастных совершенному учению людей, называл в их числе Урана, Сатурна, Меркурия и своих родственников. 62. Поскольку он не знал истину, то увел историю в другую сторону. Я показывал, каким образом он мог бы рассуждать. Теперь я скажу, как, где и кем небо было названо Небом. В действительности это сделал не Сатурн, а Юпитер. 63. В Священной истории Энний сообщает следующее: «Затем Пан привел его [Юпитера] на гору, которая называется Стела [т. е. плита, надгробье] Неба. После того как поднялся туда, он обозрел кругом земли и там на горе установил алтарь Небу, и первым на этом алтаре принес жертву. Там он поднял глаза к небу, как мы теперь его зовем, и тому, что было выше земли, что называлось эфиром, дал имя по имени своего деда Неба. И Юпитер первым то, что называется эфиром, молясь, назвал небом и принес ту жертву, которую там освятил». Известно, что Юпитер не только там совершал жертвоприношения.

64. Цезарь также в Арате передает,[128] что Аглаосфен рассказывал, что когда Юпитер отправлялся с острова Наксоса против Титанов и совершал на берегу жертвоприношения, во время ауспиций к нему прилетел орел, которого победитель, приняв за добрый знак, стал почитать.

65. Священная история также передает, что на голову Юпитеру опустился орел и возвестил ему грядущее владычество. Кому же Юпитер мог приносить жертву, если не деду Небу, который, как говорит Евге–мер, погиб в океане и погребен в крепости Авлации?

12. 1. Поскольку мы разоблачили тайны [mysteria] поэтов и обнаружили родителей Сатурна, возвратимся к его добродетелям и деяниям. [Говорят], он был справедлив в правлении. 2. Во–первых, он не является богом уже от того, что был; во–вторых, от того, что был он все‑таки несправедлив, и не только в отношении своих сыновей, которых умерщвлял, но и в отношении своего отца, генеталии которого он отсек, что, вероятно, случилось на самом деле. 3. Однако люди, считающие его первоначалом неба, весь этот рассказ отвергают как вымышленный самым нелепым образом, хотя стоики, как обычно, пытаются найти в нем естественный смысл; мысли их высказал Цицерон, рассуждая о природе богов. 4. Он говорит, что небесная высочайшая и вечная природа, т. е. огненная, которая из себя все родила, не могла обладать той частью тела, которая служит для произведения на свет.[129] Это суждение могло бы подойти к Весте, если бы речь не шла о мужчине. 5. Ведь потому Весту считают девственницей, что неприкосновенный огонь есть стихия, из которой ничего не может родиться, ибо все, чем бы он ни овладел, огонь уничтожает. 6. Овидий говорит в Фастах:

Помни, что Веста — не что иное, как пламя живое, А из огня никогда не возникают тела. Стало быть, дева она, и семян не дает она вовсе И не берет, а сама девственных любит подруг.[130]

7. Это я также мог приписать и Вулкану, который хотя тоже считается огнем, все же поэты его не оскопили. Мог приписать и Солнцу, в котором природа и причина живых существ. Ведь без огненного жара Солнца ничего не может ни родиться, ни приумножиться. Так что никакой другой стихии не нужны детородные органы настолько, как жару, благодаря теплу которого все появляется, рождается и лелеется. 8. Наконец, даже если это все так, как они хотят, почему мы считаем, что Небо было скорее оскоплено, нежели вообще не имело детородных органов? Ведь если оно рождает само по себе, оно не нуждалось ни в каких детородных органах, когда производило на свет самого Сатурна. Если же имело бы, и они были отсечены сыном, погибло бы начало вещей и всякая природа. 9. Мало того, у самого Сатурна отнимают не только божественное начало, но и человеческое, когда видят в Сатурне того кто заключает в себе движение и смену одним другого отрезков времени, и кто у греков носит соответствующее имя. Ведь зовут его Кронос [Kpovoq], что то же самое, что «хронос» [xpovoq], т. е. «отрезок времени». Сатурном же он был назван, потому что насыщается [saturetur] годами. 10. Это слова Цицерона,[131] излагавшего взгляд стоиков, который весьма пуст, что очевидно всякому понимающему человеку. Ведь если Сатурн — сын Неба, каким образом время могло родиться от Неба, и как Небо могло быть оскоплено временем, и как затем время могло быть лишено власти сыном Юпитером? Или какими годами могла насыщаться вечность, у которой нет никаких пределов?

13.1. Итак, если тщетны те рассуждения философов, то что остается, если только не поверить, что это произошло на самом деле, т. е. что человек оскопил человека? Если только кто‑то не думает, что Богом был тот, кто боялся сонаследника; тогда он, если что‑то имел божественного, должен был отсечь гениталии не отца, а свои собственные, чтобы не родился Юпитер, который лишил его власти. 2. Равным образом он сестру свою Рею, которую мы называем по–латыни Опой, не сделал бы женой, поскольку, как говорят, по изречению оракула ему запрещалось растить сыновей, ибо было пророчество, что он будет свергнут сыном. Боясь этого, он все‑таки не пожирал рожденных ему сыновей, как сообщают басни, а убивал. Впрочем, в Священной истории говорится, что Сатурн, Опа и прочие жившие тогда люди питались человеческой плотью, Юпитер же первый, начертав людям законы и нормы нравственности, запретил своим эдиктом употреблять подобную пищу. 3. Если это было действительно так, то какая при нем могла быть справедливость? Конечно, мы считаем ложью то, что Сатурн пожирал своих сыновей; разве только то, что говорит народ о поглощении им сыновей, следует понимать в другом смысле, а именно, что он их хоронил, предавал погребению? Опа же, когда родила Юпитера, унесла его младенцем и, для того, чтобы он вырос, отправила его тайком на Крит. 4. Вновь нам предстоит опровергнуть заблуждение. Почему же

Сатурн узнал предсказание от другого? Почему он, водворенный на небе, не увидел того, что совершилось на земле? 5. Почему Корибанты[132] ввели его кимвалами в заблуждение? Почему, наконец, существовала иная, более могущественная сила, которая смогла превзойти его могущество? Ведь старик легко был побежден молодым и лишен власти. 6. Итак, изгнанный, он бежал, и после того как долго странствовал, на корабле прибыл в Италию, как передает в книгах Фаст Овидий:

А почему здесь корабль, расскажу я. На тускскую реку Бог серпоносный пришел, круг исходивши земли.[133]

7. Этого странника, терпящего лишения, принял Янус. Доказательством этого события служат старинные монеты, на одной стороне которых изображен двуликий Янус, на другой же — корабль, о чем пишет тот же поэт:

Но благочестивый народ на меди корабль отчеканил В память о том, как сюда прибыл низвергнутый бог.[134]

8. Стало быть, все соглашаются с тем, что Сатурн был человеком: не только поэты, но и авторы историй и древних деяний, которые предали памяти его подвиги в Италии. Из греков — Диодор и Талл,[135] из латинян — Непот, Кассий[136] и Варрон. 9. Поскольку же в Италии цари‑ли свирепые нравы,

Он дикарей, что по горным лесам в одиночку скитались,

Слил в единый народ, и законы им дал, и

Латинской Землю назвал, в которой он встарь укрывался надежно.[137]

10. Кто‑то еще полагает, что Богом был тот, кто был свергнут, тот, кто бежал, тот, кто скрывался? Нет столь неразумного человека. Ибо тот, кто бежал или скрывался, неизбежно боялся силы и смерти. 11. Орфей, живший несколько позже его времен, прямо говорит, что Сатурн царствовал на земле, среди людей:

Крон царствовал первым над всеми земными мужами; Зевс же, державный властитель, от Крона рождение принял.

12. Так же говорит и наш Марон:

Жил Сатурн золотой на земле подобною жизнью.[138]

И в другом месте:

Золотым, именуют тот век, когда был царем он:

Мирно и столь безмятежно народами правил.[139]

13. Ни выше Вергилий не сказал, что Сатурн жил на небе, ни ниже [не упомянул], что он правил небожителями. Отсюда выходит, что он был земным царем, о чем [Вергилий] еще конкретнее говорит где‑то в другом месте:

…снова

Век вернет золотой на Латинские пашни, где древле сам Сатурн был царем…[140]

14. При этом Энний, переводя Евгемера, говорит, что первым царем был не Сатурн, но его отец Уран. «Вначале, —утверждает он, —верховную власть на земле имел Небо [Coelus]. Это царство он основал и организовал вместе со своими братьями». 15. Большого противоречия здесь нет, есть лишь неопределенность великих авторов относительно сына и отца. Могло статься так, что своим влиянием среди прочих первым стал возвышаться Уран, и он имел звание первого, но не царскую власть; затем Сатурн приобрел большее могущество и принял имя царя.

14. 1. Теперь, поскольку с тем, что мы цитировали, Священная история несколько не согласуется, воспользуемся ею, основанной на истинных письменах; она, как мне кажется, не идет в порицании религии вслед поэтическому вздору и представляет все ясно. 2. Слова Энния таковы: «Затем Сатурн взял в жены Опу. Титан, который по рождению был старше, потребовал для себя царской власти. Тогда Веста, их мать, а также их сестры Церера и Опа дали совет Сатурну не уступать власть брату. 3. Тогда Титан, который обликом был менее красив, чем Сатурн, по этой причине, а также потому, что увидел, что мать его и сестры добились, чтобы правил Сатурн, покорился тому, чтобы тот был царем. И заключил с Сатурном договор, по которому, если у того [Сатурна] родатся ребенок мужского пола, то Сатурн не будет его растить. Это Титан делал для того, чтобы царство перешло к его собственным потомкам. 4. Когда от Сатурна родился первый сын, он убил его. Следующими родились близнецы Юпитер и Юнона. Тогда Сатурну показали Юнону, а Юпитера тайным образом укрыли и отдали его на воспитание Весте, скрыв это от Сатурна. 5. Так же тайно от Сатурна Опа родила Нептуна и укрыла его. Подобным же образом в третьи роды Опа произвела на свет близнецов Плутона и Главку. Плутона по–латыни зовут Диспатер, иначе же — Орк. Тогда Сатурну показали дочь Главку, а сына Плутона утаили и спрятали. Затем девочка Главка умерла». 6. Те, кто здесь перечислены, — семейство и родня Юпитера и его братьев. Это передает нам священный текст. 7. Чуть далее следует: «Затем Титан, после того как узнал, что Сатурном тайно были рождены и выращены сыновья, увел с собой своих сыновей, которых зовут Титанами, и захватил брата своего Сатурна, а также Опу, окружил их стеной и приставил к ним охрану».

8. То, что эта история весьма правдива, доказывает эритрейская Сивилла, говоря приблизительно то же;[141] отличаются ее слова лишь немногим, что не относится к существу дела. 9. Следовательно, Юпитер свободен от обвинения в высшем преступлении, будто бы он, как говорят, заковал в цепи отца. Стало быть, это сделал Титан, его дядя, за то, что Сатурн вопреки соглашению и клятве вырастил сыновей. 10. Далее История повествует так: «Когда возмужавший Юпитер услышал, что отец его и мать находятся под стражей и закованы в кандалы, он пришел с великим множеством критян, одержал победу над Титаном и его сыновьями в великом сражении, освободил от оков родителей, возвратил отцу власть и вернулся на Крит. 11. После того Сатурну было дано предупреждение, чтобы он остерегался, как бы сын не лишил его власти. Чтобы избежать такой участи и уйти от опасности, Сатурн захотел избавиться от Юпитера и убить его. Когда эти козни открылись, Юпитер сам захватил власть и обратил Сатурна в бегство, 12. который, когда был свергнут, скитаясь по всем землям, преследуемый войсками, которые послал Юпитер, чтобы схватить его или убить, с большим трудом достиг областей Италии, где и укрылся».

15. 1. После того как не осталось сомнений, что они были людьми, становится ясным, вследствие чего они стали именоваться богами. 2. Ведь если до Сатурна или Урана не было ни одного царя вследствие малочисленности людей, которые вели сельскую жизнь без какого‑либо правителя, нет сомнения, что люди в те времена самого [первого] царя и весь [его] род стали одаривать высшими похвалами и невиданными почестями, а также стали называть их богами или за чудо [подаренной] добродетели (грубым и простым людям она действительно представлялась чудом), или, как бывает, из чувства раболепия к очевидному могуществу, или за те милости, которыми одарили они тогдашнее человечество. 3. Потом сами цари, когда стали дороги тем, чью жизнь они привели в порядок, смертью своей оставили по себе великую скорбь. 4. И вот люди изготовили их статуи, чтобы получить от созерцания их хоть некоторое утешение, и через любовь стали чтить память покойников. Тем самым они воздавали благодарность и побуждали преемников тех [царей] к стремлению властвовать добродетельно. 5. Это утверждает и Цицерон, говоря о природе богов: «В жизни людей обыкновенно принято по общему желанию и согласию возводить на небо мужей, превосходных благодеяниями. [Так, подняли на небо] Геркулеса, затем Кастора, Поллукса, за ними Эскулапа и Либера».[142] 6. И в другом месте: «Во многих государствах также можно заметить, что ради совершенствования в добродетели или затем, чтобы каждый благородный был готов подвергнуться опасности ради государства, воздавали божественные почести памяти лучших из мужей».[143] Исходя именно из этих соображений римляне обоготворили своих цезарей, а мавры — своих царей. 7. Так постепенно появились религии, когда эти первые люди, которые тех [правителей] признали [за богов], приучили к тому своих детей и внуков, затем [это перешло] и к другим поколениям. И эти верховные цари вследствие известности имен почитались во всех провинциях. 8. Каждый же народ наделил высшим почетом основателей своего рода или города, которые были или мужами, славными доблестными деяниями, или женщинами, удивительными своей нравственной чистотой; так египтяне [обоготворили] Исиду, мавры — Юбу, македоняне — Кабира, пунийцы — Урана, латиняне — Фавна, сабиняне — Санка, а римляне — Квирина. 9. Таким же образом афиняне [стали почитать] Минерву, самосцы — Юнону, жители Пафа — Венеру, Вулкана — жители Лемноса, Либера — жители Наксоса, Аполлона — жители Делоса. 10. Так вот среди народов и в [разных] странах появились различные священные обряды, поскольку благодарные люди стремились быть рядом со своими правителями и поскольку не могли найти тех, кого они наделяли разными почестями и кто теперь отошел от жизни. 11. Кроме того, заблуждению чрезвычайно способствовало благочестие тех, кто тем [первым царям] наследовал. Поскольку им казалось, что они рождены от божественных предков, то и [сами] воздавали почести родителям, и приказывали, чтобы и другие воздавали. 12. Но, может быть, кто‑то [еще] сомневается, каким образом появились религии богов; пусть [он тогда] изберет главными спутниками слова Энея из Марона:

Ныне Юпитеру почесть воздайте вина возлияньем И обратите молитвы к Анхису–родителю ваши[144]

Он дал тому [Анхису] не только бессмертие, но и господство над ветрами:

Будем о ветрах молить, о том, чтоб обряд ежегодный В собственном храме его совершали мы, город воздвигнув.[145]

13. Надо думать, что так же поступили в отношении Юпитера Ли–бер, Пан, Меркурий и Аполлон, а потом и в отношении их самих — их потомки. Появились также поэты и, слагая для наслаждения поэмы, подняли тех людей на небо, как поступают те, кто лживыми панегириками заискивают перед царями и злодеями. 14. Это зло родилось у греков, легкомыслие которых, наделенное ораторским даром и силой, подняло невероятное множество облаков лжи. И вот, поклоняясь им, они [греки] первые учредили в их честь священнодействия и передали всем народам. 15. Сивилла так порицает их за это пустословие:

О, для чего ты, Эллада, на смертных вождей полагалась?<Им не дано ведь никак избегнуть конца рокового>Что ж ублажаешь дарами никчемными тех, кто погибнет, И изваяньям жертвы приносишь? Отколь научилась Делать такое, презрев лицо всемогущего Бога?[146]

16. Марк Туллий, который был не только превосходным оратором, но и [замечательным] философом (ибо он единственный оказался равным Платону), в той книге, где он сам себя утешал по смерти дочери,[147] без всякого колебания заявлял, что боги, которые всенародно почитаются, были людьми. 17. Это свидетельство его должно считаться от того более значимым, что он имел авгурский жезл жрецов и клялся, что почитает богов и молится им. 18. Так вот, в нескольких строчках Цицерон предоставил нам два обстоятельства. Ведь когда он заявлял, что обоготворит образ дочери так же, как те люди были обоготворены древними, то утверждал, [с одной стороны], что те люди смертны, и, [с другой стороны], ясно показал нам происхождение пустого суеверия. 19. «Когда, — говорит он, — мы видим, что многие мужчины и женщины находятся среди богов, и когда почитаем их величественнейшими святилищами в городах и селах, тогда мы поклоняемся мудрости тех, благодаря чьим дарам и изобретениям мы имеем жизнь, облагороженную и организованную законами и установлениями. 20. Если же когда‑нибудь и следовало обожествить какое‑либо живое существо, то, безусловно, эту [женщину]. И если молва подняла на небо потомство Кадма, Амфитриона, Тиндарея, то и ей, несомненно, следует оказать такой же почет. Что я и делаю, и тебя, лучшую из всех и образованнейшую, да позволят мне бессмертные боги, помещаю в собрание их и причисляю к богам для славы среди всех смертных». 21. Кто‑нибудь, возможно, скажет, что Цицерон от избытка скорби говорил вздор. Напротив, вся эта речь, необычайно совершенная и отточенностью мысли, и примерами, и самим способом изложения, была исполнена не скорби, но являла признаки стойкости духа и трезвости суждения автора, мысль которого не несет и тени неодолимой скорби. 22. Ведь не мог он писать столь изощренно, столь красноречиво, столь изящно, если бы и разум, и утешения близких, и время не облегчили скорбь его. 23. Так что? Подобное этому он говорит и в книгах О государстве, а также О славе.[148] Так, в труде О законах, где он, идя вслед Платону, хотел предложить законы, которыми, как полагал, должно пользоваться справедливое и разумное государство, он так сказал о религии: «Почитайте богов: и тех, которые всегда пребывают на небе, и тех, которых возвели на небо за благодеяния — Геркулеса, Ли–бера, Эскулапа, Кастора, Поллукса и Квирина».[149] 24. То же [мы находим и] в Тускуланских беседах, где Цицерон говорит, что почти все небо наполнено людьми: «Если же я попытаюсь проникнуть в старину и попробую извлечь из нее то, что нам передали греческие писатели, то откроется, что те боги, которые почитались древнейшими, взошли на небо от нас. 25. Подумай, сколько их гробниц показывают в Греции; вспомни, что передается в таинствах мистерий, — и тогда ты поймешь, что так было повсюду».[150] 26. Он призывает в свидетели осведомленность Аттика,[151] говоря, что из самих таинств можно понять, что все те, которых мы почитаем, были людьми. Без колебаний он признает это [человеческое происхождение] за Геркулесом, Либером, Эскулапом, Кастором, Пол–луксом, хотя и боится открыто сказать подобное об Аполлоне и Юпитере, отцах их, как и о Нептуне, Вулкане, Марсе и Меркурии, которых он называет богами древних народов. 27. И потому он говорит, что так было повсюду, чтобы то же самое мы думали по поводу Юпитера и других древнейших богов. Если память о них таким же образом освящалась, как он хотел бы увековечить образ и имя дочери, то это можно простить скорбящим, но нельзя простить верующим. 28. Ведь кто столь безумен, чтобы думать, будто с согласия и к удовольствию многочисленных глупцов небо открывалось для смертных? Или будто кто‑то может дать другому то, чего сам не имеет?

29. У римлян Юлий потому считается богом, что он был мил преступнику Антонию; а Квирин[152] — потому что был угоден пастухам, несмотря на то, что один [Квирин] убил своего брата, а другой [Цезарь] погубил отечество. 30. Ибо если бы Антоний не был консулом, Г. Цезарь не получил бы за свои заслуги перед государством даже почестей, оказываемых умершему человеку, хотя бы из‑за намерений тестя Пи–зона и родственника J1. Цезаря, которые запретили совершать погребение, и консула Долабеллы, который низверг на форуме его колонну, т. е. стелу с надписью, и очистил форум. Ромул же своей смертью вызвал скорбь у народа, который, как свидетельствует Энний, скорбя по любимому царю, так восклицал:

31.0 Ромул, божественный Ромул, Стражем каким для отчизны боги тебя породили! О родитель, отец, о кровь, рожденная небом! Ты народ наш увел в края, озаренные светом![153]

32. Вследствие этой скорби легче оказалось поверить лгуну Юлию Прокулу, который был отправлен отцами–сенаторами известить народу, что видел, мол, того царя в сиянии славы, превосходящем облик человеческий. И что он передал народу, чтобы тот воздвиг ему храм, [а также] что он бог и имя его — Квирин.[154] 33. Тем самым он убеждал народ в том, что Ромул отправился к богам, и снял с сената подозрение в убийстве царя.

16. 1. Я бы мог удовлетвориться тем, что уже сказал, но остается еще много необходимого для успеха начатого труда. 2. Ибо я, хотя и лишил суеверия головы, все же хотел бы последовать далее и полнее обличить застарелое убеждение, чтобы устыдились наконец люди и раскаялись в своих заблуждениях. 3. Это труд большой и достойный человека.

Души, стараюсь избавить из пут суеверий

как сказал Лукреций,[155] который, впрочем, не мог этого сделать, поскольку не сообщал ничего истинного. Сделать это наша задача, ибо мы как проповедуем истинного Бога, так и отвергаем ложных. 4. Стало быть, те, кто полагают, что поэты сочинили о богах басни, и при этом верят в богинь–женщин и поклоняются им, возвращаются, бесстыдные, к тому, что сами отвергали, а именно признают, что те богини вступали в соитие и рожали детей. 5. Ведь не может быть, чтобы появление двух полов не подразумевало произведения на свет потомства. Допустив различие полов [у богов], они не понимают, что из этого следует то, что выдуманное ими не может быть свойственно Богу. Но пусть [будет] так, как они считают; пусть, как они говорят, и у Юпитера, и у других богов были дети. 6. И вот рождаются, стало быть, и притом ежедневно, новые боги: ведь не уступают они людям плодовитостью. Тогда бы все было переполнено бесчисленными богами, поскольку никто из них, конечно же, не умирает. 7. Ведь если столь невероятное множество и бесчисленное количество людей, которые все же, как бы ни рождались, с необходимостью умирают, что же мы должны думать о количестве богов, которые будто бы рождались на протяжении стольких веков и оставались бессмертными? 8. Почему же почитаются столь немногие? Разве только мы предположим, что два пола богов были не для произведения на свет, но только ради получения удовольствия, и боги предавались тому, что стыдно совершать даже людишкам. 9. Если же говорят, что такой‑то бог рожден таким‑то, то боги должны были рождаться и далее, как и прежде, или, если вдруг когда‑то прекратили рождаться, то нам следует знать, почему и когда именно прекратили. 10. Не без изящества Сенека писал в книгах по моральной философии: «Что же это? Почему похотливый Юпитер перестал у поэтов производить на свет? Или он достиг шестидесяти лет и ему стал запрещать это закон Папия?[156] Или он решил родить только троих детей? Или вспомнил изречение: жди от другого того, что сам кому‑то делал — и испугался, как бы кто‑нибудь не совершил с ним то, что сам он сделал с Сатурном?» 11. Но те, кто признают богов, пусть подумают, каким образом ответить на тот аргумент, который мы приведем. Если у богов два пола, значит, должны быть соития; если они вступают в половую связь, необходимо, чтобы они имели дома. Не лишены же они достоинства и стыда, чтобы совершать это не таясь и открыто, как делают бессловесные животные. 12. Если же они имеют дома, следовательно, имеют и города, как у Назона, который говорит:

Чернь где придется живет. В передней же части чертога

Встали пенаты богов–небожителей, властью славных.[157]

Если имеют города, стало быть, и поля имеют. 13. Кто теперь не увидит, что из этого следует? Они их пашут и возделывают, чтобы получить пропитание. Следовательно, боги смертны. 14. Это рассуждение можно перевернуть. Так, если боги не имеют полей, то не имеют и городов. Если не имеют городов, то и домов не имеют. Если нет у них домов, следовательно, не вступают они в соития. Если у них нет соитий, стало быть, нет и женского пола. Мы же видим, что в число богов включены и женщины. Значит, они не боги. Пусть разрушит, если кто сможет, этот довод. 15. Ведь так одно из другого следует, что необходимо принять этот вывод. 16. Впрочем, и следующее рассуждение никто не опровергнет. Из двух полов один более сильный, другой более слабый. Более сильные, конечно, мужчины, более слабые—женщины. Слабость же не свойственна Богу, следовательно, у него не женский пол. 17. Из этого довода следует такое заключение: богов, [о которых нам рассказывают], нет, ибо в числе [этих] богов есть и женщины.

17.1. Вследствие этих рассуждений стоики по–другому толкуют богов и, поскольку не понимают, в чем истина, пытаются соединить их с пониманием природных вещей. Следуя им, Цицерон высказал такую мысль о богах и о веровании в них: 2. «Неужели вы не видите, что от правильного и полезного познания природных вещей рассудок человеческий был отвлечен в мир выдуманных и ложных богов? Это породило ложные мнения, ошибки, вносящие путаницу, и почти бабьи суеверия. И вот: нам известны уже и облик богов, и возраст, и одежда, и украшения, их родословия, браки, все родственные отношения, и все это было перенесено на них д ля того, чтобы уподобить их слабому человечеству».[158] Что можно сказать более ясно и более истинно? 3. Глава римской философии и человек, не менее одаренный, чем самый выдающийся жрец, засвидетельствовал, что культ богов является почти бабьим суеверием; жаловался, что ложными мнениями, ошибками, вносящими путаницу, люди были сбиты с толку. 4. Ведь вся третья книга О природе богов ниспровергает и разрушает подобные верования. Что же мы можем добавить? Неужели мы можем превзойти в красноречии Цицерона? Вовсе нет. Однако ему не хватило уверенности, поскольку не знал он истины, что честно сам признал в том же сочинении. Ибо он говорил, что «скорее мог бы сказать, чего нет, чем то, что есть»;[159] т. е. признавал, что понимает, где ложное, но не знает истины.

5. Итак, ясно, что те, кто считаются богами, были людьми, память о которых была увековечена после смерти. Возраст же у них различный, и внешность у каждого своя потому, что статуи изображают их именно в том облике и в том возрасте, какими застала их смерть. 6. Давайте рассмотрим, если угодно, горести несчастных богов. Исида потеряла сына,[160]

Церера—дочь.[161] Изгнанная и скитающаяся по всей земле Латона[162] едва нашла ничтожный остров, чтобы на нем родить. 7. Мать богов полюбила юного и прекрасного бога и его же, застигнутого с любовницей, заставила оскопить себя и сделала кастратом;[163] и поэтому теперь жрецы Галлии совершают в его честь богослужения. Юнона решительным образом преследовала соперниц, поскольку сама не могла родить от брата. 8. Варрон пишет, что остров Самос прежде назывался Парфе–ния,[164] поскольку там росла Юнона и там же она вышла замуж за Юпитера. Так вот, на Самосе находится ее знаменитый и весьма древний храм, а также изваяна статуя, изображающая ее в брачном наряде, и там проводятся в ее честь ежегодные богослужения в виде брачной церемонии. Если же она взрослела, если сначала была девушкой, а потом женщиной, то пусть тот, кто не видит, что она была человеком, признает себя животным. 9. А что мне сказать о непристойности Венеры, самой развращенной среди всех, не только богов, но и людей? И действительно, она от известного срама с Марсом родила Гармонию, от Меркурия — Гермафродита, который был рожден полуженщиной–полумужчиной, от Юпитера—Купидона, от Анхиса—Энея, от Бута — Эрикса, от Адониса же никого не смогла родить, поскольку тот псгиб еще ребенком, когда его ранил кабан.[165]10. Она первой, как рассказывается в Священной истории, изобрела ремесло проституции и обучала ему женщин на Кипре, чтобы они зарабатывали, торгуя своим телом. Она приказывала им делать это для того, чтобы [другим] не казалось, будто она единственная из всех женщин распутна и жаждет мужчин. 11. Или она имела нечто, свойственное божеству, та, чьи прелюбодеяния многочисленнее, чем ее потомство? Но даже те женщины [т. е. другие богини, о которых рассказывается ниже. — Прим. Пер.] не могли сохранить безупречную нравственность. А откуда был рожден Эрихтоний? Неужели из земли, как это хотят видеть поэты? Но пусть это прояснит само дело. 12. Так вот, когда Вулкан изготовлял оружие для богов и Юпитер предложил ему выбрать награду, какую бы он хотел для себя получить, и поклялся, как обычно, водами подземными, что ни в чем не откажет, тогда хромой мастер попросил в жены Минерву. 13. Этот великий Юпитер, связанный данной клятвой, не мог отказать, но все же призвал Минерву сопротивляться и защищать целомудренность. Тогда в ходе той борьбы, как говорят, Вулкан пролил семя на землю, отчего был рожден Эрихтоний, и было дано ему имя от слов «эрида»[166] и «хтонос»[167], что означает «от борьбы и земли». 14. Так почему дева [Минерва] этого ребенка, заперев и запечатав его со змеей, передала трем дочерям Кек–ропа? Здесь явно, как я полагаю, [была] преступная связь, которую никоим образом нельзя было открывать. 15. Другая [Диана], когда чуть не погубила возлюбленного своего [Ипполита], которого разорвали скакуны, в исступленном летящие страхе,[168] позвала для заботы о юноше превосходнейшего врачевателя Асклепия. И, излеченный, он

…унесен благодатной Дианой

В рощи Эгерии был и сокрыт в приюте надежном.

Имя себе изменил и назвавшись Вирбием, здесь он

Век в безвестности свой средь лесов провел италийских.[169]

16. Что же означает эта столь волнующая и столь чуткая забота? Что за надежный приют? Что за удаление и куда, к женщине ли, или в уединение? Далее, что за изменение имени? Наконец, что за столь ярое исступление скакунов? Что все это означает, если не рассказ о позоре и девичьей, по крайней мере, любви? 17. Ясно, что столько усилий она приложила ради столь верного юноши, который отверг домогательства влюбленной в него мачехи.

18.1. Этим отрывком должны быть изобличены также те, кто, хотя и допускают, что богами стали люди, все же прославляют и превозносят их либо за доблесть, как Геркулеса, либо за дары, как Цереру и Либера, либо за изобретения искусств, как Эскулапа и Минерву. 2. Я на отдельных фактах покажу, что весьма вздорно, весьма недостойно все то, из‑за чего люди оскверняют себя непростительным злодеянием и становятся врагами Богу, когда, оставляя Его без внимания, устанавливают священнодействия в честь смертных.

3. Они говорят, что это добродетель поднимает людей на небо; однако [имеют в виду] не ту добродетель, о которой рассуждают философы и которая относится к достоянию души, но ту телесную [доблесть], которая утверждается героическими поступками и которая, поскольку у Геркулеса она была исключительной, обеспечила ему, как считается, бессмертие. 4. Кто глуп и вздорен настолько, что полагает телесную силу богоподобной или считает человеческое [состояние] значительным, в то время как люди гибнут от более сильных животных, часто изнемогают от единственной болезни или ослабевают от старости и умирают?

5. Так вот, тот Геркулес, когда увидел, что мускулы его становятся безобразными от язв, не захотел излечить себя, не захотел дожить до старости, только чтобы никогда не увидеть себя более слабым и обезображенным. 6. Полагают, что он поднялся на небо из костра, на котором сжег себя заживо. Те самые подвиги, которые вызывают столь нелепейший восторг, были запечатлены в изваяниях и увековечены в изображениях, чтобы вечно пребывали памятники для подтверждения глупости тех, кто верит, что богами становятся вследствие убийства дикий зверей. 7. Но в этом, по–видимому, вина греков, которые всегда принимают ничтожнейшие деяния за величайшие [подвиги]. 8. Неужели наши в этом мудрее, когда они презирают атлетическую доблесть, поскольку она ничему не противодействует, но царственной [доблестью], за то, что она имеет обыкновение наносить повсеместно ущерб, восхищаются настолько, что полагают, будто бы храбрейшие и воинст–веннейшие полководцы находятся в числе богов и будто бы не существует никакой иной дороги к бессмертию, кроме руководства войском, захвата чужого добра, уничтожения городов, разрушения крепостей, убийства или порабощения свободных людей? 9. Чем больше, очевидно, они избивали людей, грабили их и убивали, тем более благородными и более славными они себя считали, и, привлеченные образом пустой славы, присвоили себе своими злодеяниями имя добродетели. 10. Я бы предпочел, чтобы [люди] выдумывали себе богов [из героев], убивавших диких зверей, нежели прославляли бессмертие, купленное ценой такой крови. Если кто‑то умертвил одного человека, то он слывет за нечестивца и преступника, и полагают, что у него нет права вступить в земное обиталище богов. Зато тот, кто убил неимоверное множество людей, кто залил поля [сражений] кровью, кто обагрил ею реки, не только [впускается] в храм, но и возводится на небо. 11. У Энния так сказал Африкан:

Если кому и позволено в небо к бессмертным подняться,

Мне одному отворятся великие неба ворота.[170]

Надо полагать, за то, что он убил и искалечил невероятное количество людей. 12. О, в каких потемках пребываешь ты, Африкан! Или, вернее, [как заблуждаешься ты], поэт, когда полагаешь, что через убийство и кровь открывается людям вход на небо! 13. С этим пустословием соглашается и Цицерон. «Да, Африкан, — говорит он, — ведь и Геркулесу те врата открыты по той же причине».[171]14. Будто бы Цицерон сам был привратником на небе, когда это происходило! Я даже не могу определить, плакать мне или смеяться, когда я вижу, что почтенные ученые и, как они сами себе кажутся, мудрые мужи катятся по волнам достойных сожаления заблуждений. 15. Если то, [что приписывают Геркулесу и Сципиону], есть добродетель, которая нас делает бессмертными, я предпочту умереть сам, чем погубить множество людей. 16. Если нельзя получить бессмертия иначе, как только через кровопролитие, что же будет, если все согласятся жить в согласии? Что, действительно, произойдет, если, презрев пагубное и преступное безумие, люди захотят стать незлобивыми и справедливыми? 17. Неужели тогда никто не будет достоин неба? Неужели исчезнет добродетель, если людям не дано будет творить жестокость в отношении [других] людей? Однако те, кто высшей славой считают разрушение городов и [покорение] народов, не стремятся установить мир для народов; они нападают, свирепствуют и, неся несправедливость, разрушают человеческую общность, чтобы они смогли иметь врага, от которого потом более сами страдают, нежели его беспокоят.

18. Перейдем теперь к остальному. Церере и Либеру имя богов дала передача [ими] даров. Божественными Писаниями я могу доказать, что вино и зерна были в употреблении людей до поколения Неба и Сатурна, но мы воображаем, что это их дары [людям]. 19. Разве можно считать, что собирать зерна и перемалывать их в муку или выжимать из виноградных гроздей превосходный сок и изготавливать вино научились прежде, чем были рождены и произведены от земли сами зерна или виноградные лозы? 20. Конечно, это Бог наделил людей способностью использовать все это: не может же быть так, чтобы все это было [произведено] не Тем, Кто и мудрость дал человеку, для того чтобы тот [сам] обрел [остальное], и Кто создал все то, что может быть [человеком] постигнуто.

21. Рассказывают, что искусства обеспечили бессмертие своим изобретателям: Эскулапу — медицина, Вулкану — [кузнечное] ремесло. Стало быть, мы почитаем и тех, кто научил нас сукноделию и сапожному ремеслу. Почему же нет уважения к гончарному ремеслу? Оттого, что презираются знаменитые самосские вазы? 22. Есть и другие искусства, изобретатели которых оказали пользу для человеческой жизни. Почему же и им не были возведены храмы? 23. Да, безусловно, есть Минерва, которая изобрела все, потому‑то мастера ей и поклоняются. И вот благодаря тем низким людям Минерва и поднялась на небо. 24. Почему же всякий пренебрегает Тем, Кто создал землю со всеми живущими [на ней], небо со звездами и светилами, с тем, чтобы почитать ту, которая научила ткачеству? 25. Что же тот, кто раны на теле лечит? Неужели он превосходнее Того, Кто сами тела эти создал? Того, Кто дал понимание и разум? И, наконец, Того, Кто сами травы и все прочее, на чем стоит искусство исцеления, придумал и произвел?

19.1. Но кто‑нибудь скажет, что следует оказывать почтение и тому Высшему Богу, Который все сотворил, и тем, которые принесли некоторую пользу. 2. Никогда не было того, чтобы те, кто почитают богов, почитали бы также Бога. И быть этого не может, поскольку если бы тем богам оказывался тот же почет, что и Богу, Бог бы никогда нисколько не почитался, ибо Его религия стоит на том, что Бог — один и только Он один и почитается. 3. Указывает же величайший из поэтов, что все те, кто улучшали жизнь, изобретая искусства, находятся в преисподней, и что тот самый изобретатель столь важного искусства медицины был низвергнут молнией в воды Стикса,[172] чтобы мы поняли, какова власть всемогущего Отца, что Он даже поражает молниями богов. 4. Но мыслящие люди, возможно, скажут: поскольку Бог не может быть поражен молнией, ясно, что этого не было. Напротив, поскольку'это было, то ясно, что он [Эскулап] был человеком, а не Богом. 5. Конечно, поэты лгали не о факте, но об имени [Бога]. Они ведь боялись говорить вопреки народному мнению то, что истинно. 6. Если же самими поэтами признается, что боги были сделаны из людей, почему же не верят поэтам, когда те описывают их скитания, ранения, смерти, войны, измены?[173] 7. Из этого следует признать, что никоим образом они не могли быть богами. А поскольку они были людьми недостойными, то в жизни своей они совершали то, чем стяжали вечную смерть.

20.1. Приступаю теперь к собственной религии римлян, поскольку об остальных я уже сказал. Божественными почестями наделяется у них Волчица [Lupa], вскормившая Ромула. Я бы еще снёс, если бы она была животным, чье имя она носит. 2. Но Ливий сообщает, что «волчица» — прозвище Ларенции, и притом [оно относится] не к телу, но к духовному складу и нравам ее. Была же она женой Фаустула и из‑за легкости обретения ее телом получила среди пастухов прозвище «волчицы» [Lupae], т. е. блудницы;[174] отсюда же происходит название публичного дома [lupanar].

3. Конечно, римляне в подобном представлении следуют примеру афинян, у которых была некая блудница по имени Львица [Leaena], избавившая их от тирана, а поскольку статую блудницы нельзя было помещать в храме, там установили изваяние животного, чье имя она носила. 4. Итак, как одни соорудили памятник, основываясь на имени [женщины], так другие — на ее занятии. Именем последней был назван также праздник и учреждены Ларенциналии. 5. Но римляне почитали не только эту блудницу, но и Фаулу, которая, как писал Вер–рий,[175] была любовницей Геркулеса. Сколь же велико, надо полагать, то бессмертие, которое даже блудницы обрели! 6. Флора, нажив распутным занятием великие богатства, назначила своим наследником народ и оставила ему все свое имущество, на годовую прибыль от которого празднуется с организацией зрелищ ее день рождения, который называют Флоралии. 7. А поскольку это показалось сенату постыдным, он решил взять от имени его смысл, чтобы придать непристойному празднику некое достоинство. Вообразили, что она богиня, которая правит цветами [floribus], и ее следует задабривать, чтобы плоды смоковниц и винограда наливались зрелостью. 8. Исследуя это обстоятельство, поэт в Фастах сообщил, что Флора была небезызвестной нимфой, которая именовалась Хлорой, приходилась женой Зефиру, и как бы в качестве приданого получила от мужа власть над всеми цветами.[176] 9. Описывается это достойным уважения образом, но верить этому постыдно и нечестиво: мы не должны впадать в заблуждение подобного рода, когда открылась истина.

10. И вот устраивают те празднества со всей разнузданностью, сообразно памяти о той блуднице. Ведь кроме срамных слов, которыми обнажается вся непристойность, те блудницы, которые исполняют во время празднеств пантомиму, освобождаются также, по требованию народа, от одежд и перед народом исполняют полные непристойностей пляски. 11. Статую [Венеры] Очистительницы [Cloacinae], найденную в большой сточной канаве [cloaca], Таций причислил к божественным, а поскольку неведомо было, чье это изображение, то дал ей имя того места, [где нашел ее]. Тулл Гостилий придумал Страх [Pavorem] и Смятение [Pallorem] и почитал их.[177]12. Что же мне сказать об этом, кроме того, что он удостоился, как обычно хотят, постоянно иметь своих богов рядом с собой? От этого поступок М. Марцелла с обожествлением Чести [Honoris] и Доблести [Virtutis] различается именами почитаемых богов, но не отличается по смыслу.[178] 13. С той же бессмысленностью сенат поместил среди богов Ум [Mentem], каковым если бы сенат действительно обладал, никогда бы не установил богопочита–ние такого рода. 14. Цицерон говорит, что Греция последовала великому и смелому совету установить в гимнасиях статуи Похоти [Cupidinum] и Любви [Ашогиш]. Он, очевидно, льстил Аттику или же посмеивался над близким ему человеком. 15. Конечно, это следовало называть не великим советом, но несчастной и горькой извращенностью распутных людей, которые у детей своих, которых должны были обучать высокой нравственности, пробуждали сладострастие юношества. Они хотели, чтобы почитались боги бесчестий, причем в тех местах, где нагие тела открыты растлевающим взорам, и в том возрасте, когда чистый и наивный юноша скорее может быть пленен и попасть в сети [сладострастного обмана], чем проявить осторожность. 16. Что удивительного, если все бесчестия пошли от этого народа, у которого сами пороки освящены религией, и от них не только не уклоняются, но и почитают их? И потому к этому сказанному Цицерон, будто бы рассудительностью желал превзойти греков, прибавил: «Ведь обожествляться должны добродетели, а не пороки».[179] 17. Если ты признаешь это, о Марк Туллий, видишь ли ты, что злодеяния граничат с благами, и в душах человеческих они более сильны? Если ты противишься тому, чтобы обожествлялись пороки, пусть ответит тебе та самая Греция, что она почитает одних богов, чтобы те помогали, а других—чтобы они не вредили. Это вечное оправдание, конечно, удобно тем, кто несчастия свои представляют в качестве богов, как римляне — Ржу [Rubiginem] и Лихорадку [Febrem].18. Если, стало быть, не следует обожествлять пороки, в чем я соглашусь с тобой, не следует также обожествлять и добродетели. Ибо люди не понимают сами и не ощущают, что не внутри стен или в молельнях, слепленных из глины, но внутри сердец те добродетели должны находиться, и они должны быть глубоко сокрыты, чтобы не быть ложными, как всякий раз, когда почитаются вне человека. 19. Итак, я смеюсь над твоим замечательным законом, который ты выразил в следующих словах: «Пусть почитаются те [достоинства], благодаря которым человек получает доступ на небо: ум, доблесть, милосердие, верность — и пусть воздвигаются ради прославления их храмы».[180] Однако эти [достоинства] не могут быть отделены от человека. 20. Если уж и следует их почитать, то в самом человеке. Если же они вне человека, зачем нужно почитать то, чего ты не имеешь? Конечно, следует почитать доблесть, а не изображение доблести. И следует почитать не с помощью каких‑то жертвоприношений или воскурения, или торжественных молитв, но с помощью одного лишь стремления к ней и сохранения ее. 21. Ведь зачем еще нужно почитать доблесть, кроме как для того, чтобы она поселилась в душе и пребывала там? Ибо каждый, как только начинает желать этого, достигает [желаемого]. Только таков культ доблести, ибо никакой другой религии и другого почитания не следует иметь, кроме религии одного Бога. 22. Так зачем нужно, о мудрейший муж, занимать места излишними сооружениями, которые могли бы послужить на пользу людям? Зачем назначать жрецов, которые будут почитать пустое и бесчувственное? Зачем приносить жертвы? Зачем идти на столь великие траты для изготовления статуй и почитания их? 23. Более прочным и более безупречным храмом является душа человеческая: она лучше украшена и скорее наполнена теми достоинствами. 24. Так нужно ли следовать этим ложным богам? Ведь кто таким образом почитает добродетели, т. е. кто следует за тенью и образом добродетелей, не может обладать теми истинными добродетелями. 25. Итак, ни в ком не может быть никакой добродетели, когда повсюду господствуют пороки; никакой верности, когда все делается ради себя самого; никакого милосердия, когда жадность проявляется к братьям и родителям и когда алчность влечет к яду и оружию; никакого мира, никакого согласия, когда вовсю свирепствуют войны или когда недруги доходят до кровопролития; никакой целомудренности, когда в необузданной страсти сплетаются разные полы и разные части тела. 26. И все же не перестают почитать то, что отвергают и ненавидят. Почитают же с благовониями и с показным трепетом то, что должны уважать в глубине души. Все это заблуждение произошло от пренебрежения первейшим и высшим Благом.

27. Однажды, когда Город был захвачен галлами, римляне, осажденные в Капитолии, [ради спасения своего] свили канаты из волос женщин и по той причине стали поклоняться Венере Лысой. 28. И не видят, насколько пусты их верования; настолько, что содержащийся в них вздор делает их предметом насмешек. 29. Вероятно, римляне научились измышлять себе богов, основываясь на происшедшем, у лакедемонян. Однажды те [лакедемоняне] осаждали мессенцев, а те, обхитрив осаждавших их и тайком выйдя из города, устремились на опустошение Лакедемона, но были рассеяны и обращены в бегство спартанскими женщинами. 30. Когда лакедемоняне узнали об уловке врагов, они отступили. Вдали же, по направлению к ним, шли вооруженные женщины; когда они увидели, что мужья их готовятся к битве, вероятно сочтя, что перед ними [не их мужья, а] мессенцы, [спартанки] обнажили свои тела. 31. Те же узнали своих жен и пришли от увиденных [обнаженных женских тел], как это обычно бывает, в возбуждение, и армии перемешались между собой. Мужчины и женщины совокупились друг с другом, 32. так что нельзя их было разделить, словно юноши, прежде отверженные, соединились наконец с [желанными] девушками; от этого [совокупления] были рождены парфении.[181]И в память об этом событии спартанцы установили статую Венере Вооруженной. Хотя это поклонение и появилось из случая безнравственного, все же нам представляется более достойным почитать Венеру Вооруженную, нежели Лысую.

33. В то же время [римлянами] был установлен жертвенник Юпитера Пекаря, который увещевал их во сне, чтобы они испекли из всей муки, какая только у них есть, хлеб и перебросили его в лагерь врагов. Когда они это сделали, [с города] была снята осада, поскольку галлы потеряли надежду на то, что нужда заставит римлян покориться. Какая насмешка над религией! 34. Если бы я был ее защитником, о чем бы я столь тяжело сожалел, как не о том, что божества дошли до такого презрения, что в издевку называются позорнейшими именами?

35. Кто не посмеется над богиней Форнакс?[182] Или над тем, что ученые мужи, празднуя Форнакалии, выпекают хлеб? Кто сможет сдержать улыбку, когда услышит о богине Муте?[183] Говорят, что она та, от которой были рождены лары, и потому называют ее Ларой или Ларундой. Что она может дать своему почитателю, если не может говорить?

36. Почитается и Кака, которая сообщила Геркулесу об украденных быках и которая обрела божественность, предав брата.[184]

Почитаются и Кунина,[185] которая оберегает младенцев в колыбелях и снимает порчу, и Стеркулий,[186] который первым ввел способ удобрять землю навозом, и Мутун,[187] под постыдным покровительством которого находятся [девушки], вступающие в брак, чтобы казалось, будто целомудрие их первым познает бог, и множество других вымышленных [богов]. Так что мы утверждаем, что те, кто воздает подобный почет, еще более гонится за тщетой, чем египтяне, которые поклоняются неким безобразным и достойным осмеяния статуям. 37. Они хотя бы имеют некий образ. А что за [глупцы] люди, почитающие грубый, бесформенный камень, имя которому Термин? Он, говорят, тот, кого проглотил

Сатурн вместо Юпитера, и не зря ему воздается уважение. 38. Ведь когда Тарквиний захотел соорудить Капитолий, он, поскольку на том месте, [где он задумал воздвигнуть храм Юпитеру], находились святилища многих богов, вопросил их через авгуров, уступят ли они [место] Юпитеру; когда же все уступили, [непреклонным] остался только Термин. 39. По этой причине поэт назвал его неколебимой скалой Капитолия Уже из этого самого открывается, насколько велик Юпитер, которому не уступил [места] камень, вероятно от того, что он [Термин] спас Юпитера от отеческих зубов. 40. И вот когда Капитолий был сооружен, вверху, в кровле, было оставлено отверстие для Термина, чтобы он, поскольку уж не удалился, наслаждался чистым небом; коль уж люди сами наслаждаются им, то сочли, что и камень будет наслаждаться. 41. И вот народ молится ему как богу–стражу рубежей, который не только камнем, но иногда и пнем является. 42. Что же я скажу о тех, кто поклоняется таким [богам], как не то, что сами они камни и пни!

21.1. Мы сказали о богах, которым поклоняются, теперь же следует несколько рассказать о творимых в отношении их священнодействиях и таинствах. После того как Тевкр на Кипре принес Юпитеру человеческую жертву, это священнодействие перешло к последующим [поколениям], пока недавно, во время правления Адриана,[188] это не было отменено. 2. У тавров, бесчеловечного идикого народа, был закон, по которому для Дианы закапались чужеземцы, и подобное жертвоприношение существовало долгие годы. 3. Галлы также задабривали Езуса и Тевтата[189]человеческой кровью. Латинянам также была ведома подобная жестокость, о чем свидетельствует то, что Юпитер Латинский до сих пор освящается человеческой кровью. Какое благо можно вымолить у таких [богов], которые принимают подобные жертвы? 4. Или что могут дать людям такие боги, милость которых обретается через мучения? Но это не столь удивительно для варваров, у которых религия соответствует их нравам. Наши же [соотечественники], постоянно приписывающие себе в заслугу мягкость и человечность, не оказываются ли еще ужаснее благодаря этим нечестивым священнодействиям? 5. Ибо те скорее должны считаться преступниками, кто, будучи облагорожены изучением свободных наук, удаляются от человеколюбия, а не те, кто, будучи невежественными и грубыми, совершают злодеяния, не ведая дел добрых. 6. Очевидно, что этот обычай приносить в жертву людей — обычай древний, ибо еще Сатурну в Лации поклонялись, используя тот же способ приносить жертвы, но человек не закалался на жертвеннике, а его сбрасывали с Муль–вийского моста в Тибр. 7. То, что это было обычным делом, подтверждает Варрон, приводя некий ответ, последняя строка которого таковая:

И головни в Аид к Отцу людей также отправьте.

Поскольку это казалось двусмысленным, обычно туда бросали и факел, и человека.

8. Однако рассказывают, что этот вид жертвоприношения был отменен Геркулесом, когда тот вернулся из Испании, но он все же сохранил обряд, ибо вместо настоящих людей стали сбрасывать чучела из тростника, как о том говорит Овидий в Фастах:

Вплоть до того как пришел к нам тифийский герой, ежегодно

Здесь этот мрачный завет, как на Левкаде, блюли.

Первый он вместо людей утопил соломенных чучел, —

И по приказу его так поступают досель

9. Эти священнодействия совершают девственницы–весталки, как он говорит:

В эти же иды еще с дубового моста весталки

Чучела старых мужей в воду бросают реки?

Я не нахожу, что сказать о младенцах, которых приносили в жертву тому самому Сатурну из‑за ненависти [propter odium] к Юпитеру. 10. Настолько дикими и настолько жестокими были люди, чтобы детоубийство свое, т. е. противное и ненавистное роду человеческому преступление, называть священнодействием, когда без всякого милосердия [они] уничтожали нежные и невинные души, находящиеся в весьма милом для родителей возрасте, и жестокостью превосходили лютость всех зверей, которые все же любят своих детенышей! 11.0 неисцелимое безумие! Что же те боги могли сделать, будучи исполнены гнева, если делают это, будучи милостивыми, если почитателей своих толкают на детоубийство, лишают детей и человеческих чувств? 12. Что святого может быть у тех людей? Или как они могут поступать в неосвященных местах, если среди алтарей богов совершают столь страшные преступления?

13. Песценний Фест в книгах Историй среди прочего передает, что карфагеняне обычно приносили Сатурну человеческие жертвы, когда же они были побеждены Агафоклом, царем сицилийцев, сочли, что бог разгневался на них, и вот, чтобы умилостивить его, принесли в жертву двести знатных юношей.[190]

14. Вот к злодеяньям каким побуждала религия смертных, И нечестивых сама и преступных деяний рождала.[191]

15. К кому же обращались безумнейшие люди через подобные жертвоприношения, когда они уничтожили столь большую часть населения города, какую, пожалуй, не уничтожил бы даже победитель Агафокл? 16. Не меньшим безумием, чем этот род жертвоприношений, следует считать те публичные жертвоприношения, одни из которых совершаются для Матери богов: в ходе них люди приносили в жертву свои мужские гениталии; лишившись половых органов, они становились ни мужчинами, ни женщинами. Другие жертвоприношения совершали для Доблести [Virtutis], которую также называют Беллоной: в ходе них сами жрецы приносили в жертву не чужую, а собственную кровь. 17. С рассеченными с помощью мечей предплечьями обеих рук они бегали, страдали и безумствовали. Весьма хорошо сказал Квинтиллиан[192] в Фанатике: «Если это заставляет совершать бог, то он злой. 18. Неужели это священнодействия? Не лучше ли жить подобно животным, нежели почитать столь злых, столь нечестивых и столь кровожадных богов?» 19. Откуда же взялись эти заблуждения и такие гнусности, мы обсудим в своем месте.[193] Сейчас же посмотрим на другие [священнодействия], которые не сопровождаются преступлениями, чтобы не показалось, будто мы, стремясь к порицанию, выбираем наихудшие [примеры]. 20. В Египте существуют священнодействия, посвященные Исиде, в которых вспоминают об утрате ею сына и его обретении. В самом деле, вначале ее жрецы, обнажив тело, бьют себя в грудь и выражают скорбь, как если бы она сама так делала, когда утратила сына. Затем приводят ребенка, как бы найденного, и та скорбь перерастает в ликования. Потому Лукан[194] и говорит:

…тут был и вечно искомый Осирис,[195]

21. Постоянно ведь теряют и постоянно находят. Стало быть, под видом священнодействия рассказывается о том, что на самом деле произошло, и это в действительности, если мы хоть что‑то понимаем, означает, что она была смертной женщиной, которая потеряла бы навсегда единственного сына, если бы он не был ей возвращен. Этого вовсе не отвергает тот самый поэт, у которого юный Помпей,[196] услышавший о смерти отца, так воскликнул:

Достану из склепа Исиду, народом к богам отнесенную, А с нею в одежды льняные укрытого сына ее Осириса.[197]

22. Это тот Осирис, которого в народе зовут Серапом или Серапи–сом. Ведь у тех смертных, которых причисляли к богам, обычно меняли имена. Я думаю, [это делается] для того, чтобы никто не посчитал, что они были людьми. 23. Ведь и Ромул после смерти сделался Квири–ном, и Леда — Немезидой, и Цирцея — Марикой, и Ино, после того как бросилась в море, Левкотеей и Матерью Макутой, и сын ее Мели–керт стал Палемоном и Портунном. 24. Священнодействия, посвященные Церере Элевсинской, не отличаются от тех. Ведь как там мальчик Осирис разыскивался рыдающей матерью, так и здесь [разыскивалась] Прозерпина, захваченная для кровосмесительного брака с дядей.[198] Ибо ведь рассказывают, что ее на Сицилии искала Церера с зажженным от жерла Этны факелом, отчего и священнодействия в ее честь проводятся с горящими факелами.[199]

25. В Лампсаке в жертву Приапу приносится осел. Смысл этого жертвоприношения в Фастах излагается следующим образом. Когда все боги собрались на пиршество к Великой Матери[200] и, насытившись яствами, проводили ночь в играх, Веста легла на землю и предалась сну. Ее сном и целомудренностью решил воспользоваться Приап, но от внезапного крика осла, на котором ездил Силен, она пробудилась, и похотливый замысел сладострастника был разрушен. 26. По этой причине жители Лампсака в жертву Приапу стали приносить осла, как бы в отместку. У римлян же весталки во время священнодействий украшают осла хлебами в благодарность за сохраненную целомудренность [Весты].[201] 27. Что отвратительнее, что постыднее того, что Веста осталась девственницей по милости осла? Но поэт, скажут, выдумал басню. 28. Так неужели же ближе к истине то, что передают те, кто записывали удивительные истории, когда они рассказывают о двух звездах [созвездия] Рака, которых греки именуют Ослами? Мол, это те самые ослы, которые перевозили Отца Либера, когда тот не мог перебраться через реку. Одному из них он дал такую награду, что тот стал говорить человеческим голосом. И вот между ним и Приапом разгорелся спор по поводу величины детородного органа. Приап был побежден и в гневе убил победителя.[202] 29. Это же еще больший вздор! Однако поэтам Дозволено все, что бы они ни захотели. Я не стану разъяснять столь постыдное «таинство», не стану разоблачать Приапа, чтобы не показать, что это достойно лишь усмешки. Конечно, все это выдумали поэты, но, безусловно, это было выдумано ради прикрытия некоего большого срама. Мы откроем, ради какого именно. 30. Впрочем, это и так ясно. Ведь как бык приносится в жертву Луне, поскольку также имеет рога, и как

Перс закапает коня лучистому Гипериону:

Быстрому богу нельзя медленный жертвовать скот,[203]

так и в том случае, поскольку размеры детородного лошака были огромны, не могла этому чудовищу быть найдена более подходящая жертва, кроме той, которая могла бы быть уподоблена тому, кому она приносится.

31. В Линде, городе Родоса, совершаются жертвоприношения Геркулесу, церемония которых весьма отличается от остальных. Ибо они сопровождаются не славословиями, а бранью и проклятьями, и то считается оскорблением, если вдруг среди ритуальных торжеств у кого‑нибудь по незнанию вырывается доброе слово. 32. Смысл этого священнодействия, если вообще может быть какой‑то смысл в пустом деле, как передают, таков. 33. Геркулес, когда оказался на том острове и испытывал голод, увидел какого‑то пахаря и стал просить у него, чтобы тот продал одного быка. Однако пахарь ответил, что не может этого сделать, ибо вся надежда у него по обработке земли возлагается на этих двух быков.

34. Геркулес, разгневавшись за то, что не мог получить одного быка, убил обоих. Тот же несчастный пахарь, увидев, что быки его убиты, на перенесенную несправедливость ответил [отборной] бранью, которая очень понравилась остроумному и дерзкому человеку [т. е. самому Геркулесу].

35. Ведь пока он со спутниками своими вкушал яства и пока ел чужих быков, со смехом и хохотом слушал пахаря, весьма оскорблявшего его.

36. А после того как Геркулесу за удивительную доблесть стали воздаваться божественные почести, горожанами был поставлен ему алтарь, который в память о случившемся он назвал жертвенником двух быков. На нем приносят в жертву двух молодых бычков, подобно тем, которых он убил у пахаря. Самого же пахаря Геркулес сделал своим жрецом и приказал, чтобы при всяком жертвоприношении он использовал ту же самую брань, ибо признавал, что никогда не пировал веселее, [чем под те ругательства]. 37. Это уже не священнодействия, а святотатства, в которых то называется священным, что в других случаях, если такое случится, строжайшим образом наказывается.

38. Что же другое открывают священнодействия самого Юпитера Критского, если не то, каким образом он избежал [жестокости] отца и был взращен? Нимфа Амалфея является козой, которая сосцами вскормила мальчика. О ней Германик Цезарь так говорит в песне Арата:

…Считают, что ею

Был некогда вскормлен Юпитер; о том, что Юпитер–дитя

Выменем критской козы был накормлен когда‑то,

Место звезды говорит, что она обрела от питомца в награду.

39. Шкуру этой козы Юпитер использовал для щита во время войны с титанами. Мусей[204] утверждает, что именно оттого поэты его называют Эгидоносцем. Итак, все то, что случилось в то время, когда скрывали мальчика, в образной форме совершается во время священнодействий. 40. Но и культ его матери равным образом содержит то, что показал в Фастах Овидий:

Ида крутая с той самой поры огласилася звоном,

Чтоб в безопасности мог громко младенец кричать.

В гулкие били щиты, стучали в порожние шлемы, —

Это куретов был долг и корибантов толпы.

И представляя, как встарь они укрывали младенца,

Свита богини гремит медью и бьет по щитам.

Бьют вместо шлема в кимвал, а вместо щита по тимпанам;

Но, как и раньше, звучит флейты фригийский напев.[205]

41. Всю эту версию, как выдуманную поэтами, Саллюстий[206] отверг и хотел остроумно растолковать, почему куреты считаются воспитателями Юпитера, и говорит следующим образом: «Поскольку они были первыми, кто постиг божественность, то древность, как и в отношении прочего, чрезмерно фантазирующая, прославила их как воспитателей Юпитера».[207] 42. Насколько заблуждается образованный человек, покажет уже сама суть дела. Ведь если Юпитер является родоначальником и богов, и религии, и если до него народом не'почитались боги, так как не были рождены, то кто почитался? Очевидно, что куреты были не первыми, кто постигли божественное, а, наоборот, ими было введено общее заблуждение и уничтожена память об истинном Боге.

43. Итак, из самих таинств и священнодействий [язычники] должны понять, что они молятся смертным людям. 44. Но я не исключаю, что кто‑то не доверяет вымыслам поэтов. Кто полагает, что поэты лгут, пусть сядет за писания самих понтификов и перечитает все, что касается священнодействий. Возможно, он найдет больше, чем мы показали, из чего поймет, что все, что воспринимается как священное, суть пустое, никчемное и вымышленное. 45. Если же кто, обнаружив мудрость, откажется от заблуждения, тот, конечно, посмеется над глупостью чуть ли не безумных людей. Я говорю о тех, кто скачет в постыдных плясках, и о тех, кто бегает голым, умащенный маслом, украшенный венками, надев личину или обмазав себя грязью. 46. Что мне сказать об уже дряблых от старости щитах? Когда они их носят, то считают, что на руках своих носят самих богов. 47. В самом деле, Фурий Бибакул считается одним из лучших образцов благочестия, поскольку, когда он был претором, за идущими впереди ликторами нес священный щит, хотя его должность не имела отношения к умилостивлению божества.[208] 48. Следовательно, он уже не Фурий был, а совершенный безумец [furiosus], коль считал, что таким услужением он украшает достоинство претора. Справедливо, стало быть, Лукреций воскликнул по поводу того, что такое совершается мужами не невежественными и не неучеными:

0 вы, ничтожные мысли людей! О чувства слепые!

В скольких опасностях жизнь, в каких протекает потемках

Этого века ничтожнейший срок.[209]

49. Кто, имея хоть каплю здравого смысла, не посмеется над этими обманами, когда увидит, что люди, словно бы слабоумные, делают серьезно то, что, если бы это кто‑то сделал в шутку, казалось бы смешным и вздорным?

22.1. Автором и устроителем той лжи в Риме был царь–сабинянин,[210]который многие грубые и невежественные души людей опутал новыми суевериями; он сделал вид, будто имеет ночные соития с богиней Эгерией, чтобы наделить нововведения особой значимостью. 2. В Ари–цийской роще есть одна чрезвычайно темная пещера, где струится неугомонным потоком ручей. Туда он имел обыкновение ходить и оставаться без свидетелей, чтобы потом иметь возможность все лживо выдумывать и сообщать народу, какие священнодействия, по увещеванию возлюбленной богини, угодны богам. 3. Очевидно, он хотел повторить хитрость Миноса, который удалялся в пещеру Юпитера и там, удерживаемый богом, слагал законы, будто бы сообщенные ему Юпитером, чтобы люди не только властью удерживались в повиновении, но и религией. 4. В самом деле, убедить в этом пастухов было несложно. И вот [царь–сабинянин] учредил понтификов, фламинов, салиев, авгуров, разделил богов по семьям: так [он] укротил дикие души очередного народа и привлек от военных занятий к мирным делам.[211] 5. Когда, однако, он обманывал других, сам не заблуждался. Ведь спустя много лет, в консульство Корнелия и Бебия,[212] в земле писца Петилия близ Яникула были найдены два каменных гроба, в одном из которых лежало тело Нумы, в другом же — семь латинских книг о понтификальном праве, а также столько же греческих писаний о науке мудрости, в которых он опровергал не только те религии, которые сам установил, но все без исключения. 6. Когда об этом было сообщено сенату, было решено те книги уничтожить. И городской претор Кв. Петилий публично сжег их.[213] 7. Это, что ни говори, было безрассудно. Ведь чего добились уничтожением книг, если в памяти сохранилось то, что те книги из‑за того уничтожались, что они опровергали религии? 8. Стало быть, не было тогда в сенате ни одного благоразумнейшего человека; ведь могли и книги сжечь, и память об этом не сохранить. Сенаторы же, стремясь показать потомкам, с какой набожностью они защищали религии, авторитет техже религий, оставляя о том поступке свидетельства, низвергали. 9. Но как у римлян устроителем бессмысленных религий был Помпилий, так еще прежде Помпилия в Ладии Фавн, который и Сатурну, деду своему, учредил нечестивые богослужения, и отца Пика почитал среди богов, и сестру свою Фатую, являвшуюся ему также супругой, причислил к богам. Габий Басс передает, что эта Фатуя обычно предсказывала судьбу женщинам, подобно тому как Фавн — мужчинам. 10. Варрон писал, что она была столь целомудренна, что за все время ее жизни ее не видел ни один мужчина, кроме собственного мужа, и даже имени ее никто не слышал. 11. По этой причине женщины почитают ее в тайне и называют Доброй богиней [Bona dea], А Секст Клодий в книге, которую он написал на греческом языке, возражает, говоря, что она была женой Фавна, которая за то, что вопреки правилам и добродетелям царским тайком выпила кувшин вина и стала пьяна, была забита мужем до смерти миртовыми розгами. Потом же, когда он раскаялся в свершенном и не мог вынести скорби, воздал ей почести богини. Поэтому при священнодействиях в ее честь ставится закрытая амфора вина. 12. Так вот, оставил Фавн потомкам также немало обманов, которые, впрочем, людьми разумными постигаются. 13. Например, Луцилий неразумие тех, кто полагает, что статуи являются богами, высмеивает в следующих словах:

Ламий ужасных, каких Помпилии Нумы и Фавны

Установили на страх, трепещет он, как всемогущих.

Точно ребята, что все живыми считают статуи

Медные, словно людей, — так эти во бред сновидений

Верят и сердцем живым наделяют идолов медных.

Все это —-выдумки, вздор, галерея картинная только[214]

14. Поэт в данном случае неразумных людей сравнил с младенцами. А я говорю, что они еще более глупы. Те [дети] полагают, что статуи — люди, а эти [глупцы] считают их богами. С возрастом первые понимают, что статуи — не люди, что это заблуждение, и вскоре они уже перестают обманываться, а вот неразумие глупцов не исчезает и лишь постоянно растет.

15. Священнодействия в честь Отца Либера первым ввел Орфей в Греции, и первый устраивал в честь него торжества на горе Беотий–ских Фив, где был рожден Либер, которая впоследствии, за то что Орфей часто оглашал ее звуками кифары, была названа Кифероном. 16. Теперь же те священнодействия называются Орфика, на них в свое время Орфей был растерзан и разорван [на куски]. А жил он приблизительно в то же время, что и Фавн. 17. Но не ясно, кто был старше, ведь в те годы, [когда жил Орфей], правили Латин и Приам; а равно их отцы Фавн и Лаомедонт, в правление которого Орфей с аргонавтами достиг берегов Илиона.

18. Итак, мы идем далее, дабы открыть, кто же оказался первым автором почитания богов. 19. Дидим[215] в книгах Разъяснений Пиндара говорит, что первым совершил жертвоприношения богам царь критян Мелиссей, и он же ввел новые религиозные обряды и пышность священнодействий. У него было две дочери, Амалфея и Мелисса, которые кормили младенца Юпитера козьим молоком и медом. 20. Отсюда появился тот поэтический вымысел, согласно которому [к Юпитеру] прилетали пчелы и наполняли уста младенца медом. Мелисса же была назначена отцом первой жрицей Великой Матери, отчего и поныне жрицы той самой Матери именуются мелиссами. 21. Священная история же свидетельствует, что сам Юпитер, после того как он обрел верховную власть, достиг такого высокомерия, что сам себе во многих местах установил святилища. 22. Ведь когда он обходил всю землю, то какую бы страну ни посещал, он соединял себя с царями и правителями тех народов узами дружбы и гостеприимства. Когда же он покидал их, просил, чтобы те создавали у себя святилища, носящие его имя, чтобы тем самым могла сохраняться память о дружеском союзе. 23. Так появились храмы Юпитера Атабирия и Юпитера Лабрандея. Ведь Ата–бирий и Лабрандей были связаны с ним узами гостеприимства, а также были его союзниками во время войны. Равным образом появились храмы Юпитера Лаприя, Юпитера Молиона, Юпитера Касия и им подобные. Он выдумал это наихитрейшим образом, чтобы и себе обрести славу божества, и имя союзников своих увековечить, соединив с религией. 24. Поэтому те радовались и охотно отдавали себя под его власть, и во славу его устраивали ежегодные религиозные церемонии и празднества. 25. Нечто подобное на Сицилии совершил Эней, когда основанному городу Ацесте присвоил имя союзника, так что потом счастливый и радостный Ацест почитал этот город, расширял его и украшал. 26. Таким способом Юпитер распространил по всей земле религиозное поклонение себе и другим дал пример для подражания.

27. Итак, Дидим сообщил, что почитание богов пошло от Мелис–сея, Евгемер же писал, что от самого Юпитера. Тем не менее ясно о времени, когда боги стали почитаться. 28. Конечно, Мелиссей был значительно старше Юпитера, ибо он воспитал того как внука. А потому вполне может быть, что он ввел почитание богов либо до Юпитера, либо во время его младенчества, а именно — почитание матери воспитанника своего, а также культ его бабушки Земли, которая была женой Урана, и его отца — Сатурна. Тем примером и начинанием он сам поднял Юпитера до такого высокомерия, что позднее тот дерзнул присвоить себе божественные почести.

23. 1. Теперь, когда мы открыли происхождение пустых суеверий, нам остается определить также время, когда жили те [люди], память о которых почитается. 2. Феофил в своей книге о временах, [адресованной] к Автолику,[216] пишет, что Талл в своей Истории сказал, что Бел, которого почитают вавилоняне и ассирийцы, жил за 322 года до Троянской войны; Бел был современником Сатурна, и тот и другой стали

почитаться одновременно.[217] Это настолько истинно, что можно определить простым подсчетом. 3. Так ведь Агамемнон, который начал Троянскую войну, приходился праправнуком Юпитеру, а Ахиллес и Аякс — правнуками; Улисс был в той же степени родства [с Юпитером], Приам же был ему родственником более дальним. Однако некоторые писатели передают, что Дардан и Иасий были сыновьями Кори–та, а не Юпитера. Ведь не мог же он, [Юпитер], если бы это было так, иметь с Ганимедом, праправнуком своим, бесстыдную связь.[218] 4. Итак, если соразмерно разделить годы по предкам тех, кого я назвал выше, то восстановится порядок времен. С момента падения Трои насчитывается 1470 лет. 5. Из этого подсчета времен становится очевидным, что не ранее чем 1800 лет назад был рожден Сатурн, который и был предком всех богов. Напрасно кичатся [язычники мнимой] древностью [своих] священнодействий, причины и время появления которых известны.

6. Остаются еще некоторые аргументы, которые очень способствовали бы для опровержения ложных религий, однако я уже решил завершить книгу, дабы не превышать меры. 7. Больше же следует стремиться к тому, чтобы, опровергнув все, что противостоит истине, мы обучили истинной религии тех людей, которые рассеянно блуждают, не ведая благого. 8. Первый же шаг к мудрости — познать ложь, второй — открыть истину. Итак, кто постиг первое наше установление, где мы обнажили ложь, тот поднялся к познанию истины, 9. сладостней которой ничего нет для человека, и [лишь] тот будет достоин мудрости небесного учения, кто охотно и ревностно обратится к познанию следующих установлений.

Книга II. О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЗАБЛУЖДЕНИЯ

1. 1. Хотя в первой книге я показал, что религии богов ложны, что те, чьи самые разные культы по глупому убеждению приняло человеческое общество по всей земле, были смертными людьми, которые, уйдя из жизни, подверглись неизбежному закону смерти, все же, чтобы не оставалось никакого сомнения, пусть эта вторая книга откроет сам источник заблуждений и вскроет все те причины, по которым обманутые люди поверили сначала, что есть боги, а потом упорствовали из‑за предрассудков в принятых ими религиях. 2. Ибо я стремлюсь, изобличив суетность и вскрыв преступное пустословие людей, утвердить величие единственного Бога, весьма стараясь отвернуть людей от превратных путей и примирить их с собой, чтобы они не презирали себя, как поступают некоторые философы, и не считали бы себя слабыми, ненужными, никчемными и напрасно рожденными. 3. Ведь до тех пор, пока они полагают, что никакой Бог о нас не заботится и что после смерти ничего не будет, они предают себя страстям, и пока считают, что им все дозволено, страстно устремляются в погоню за наслаждениями, через которые по незнанию попадают в сети смерти. 4. Ибо не знают они, каков разум у человека. Если бы они захотели им воспользоваться, они прежде всего познали бы своего Бога, устремились бы к добродетели и справедливости, перестали бы подчинять души свои земным образам и домогаться гибельных удовольствий. Наконец, они стали бы больше ценить себя и понимать, что в человеке заключено больше, чем кажется, и что сила его и творения не могут сохраняться иначе, как только благодаря принятию культа истинного Отца нашего, когда будут отвергнуты заблуждения. 5. Право же, рассуждая, как полагается, о всякого рода вещах, я обычно удивляюсь тому, что могущество единственного Бога, которое все заключает и всем управляет, пришло в такое забвение, что тем единственным, что должно почитаться, в первую очередь и пренебрегают. А также, что сами же люди довели себя до такого ослепления, что истинному и живому Богу предпочли мертвых, предпочли земных и погребенных в земле — Тому, Кто был создателем самой земли. 6. И все же эта нечестивость могла бы быть прощена, если бы это заблуждение возникло от незнания божественного имени. Но когда мы часто видим, как сами почитатели богов признают и называют Всевышнего Бога, на какое прощение для себя они могут надеяться за нечестие свое, если они не ведают культа Его, какового человеку нельзя не знать? 7. Когда они клянутся, когда просят, когда благодарят, они ведь называют Бога, а не Юпитера или многих богов. Вот как сама истина, принужденная природой, вырывается наружу даже из сопротивляющихся тому сердец! 8. Правда, они не совершают этого в периоды благополучия. Ведь особенно Бог забывается тогда, когда наслаждающиеся Его милостями люди должны были бы воздавать благодарность Его великодушию. 9. Но если они оказываются в весьма стесненных обстоятельствах, тогда и вспоминают о Боге. Если нависла опасность войны, если грозит гибельная сила болезней, если засуха, иссушив плоды, лишила пищи, если случается страшная буря или град — ищут защиту у Бога, от Бога просят поддержки, Бога молят, чтобы Он пришел на помощь. 10. Если кого в море терзает неистовым ветром, тот Его призывает; если кого‑то мучает какая‑то иная сила, тот начинает Его заклинать; если кто‑то, оказавшись в крайней нужде, с мольбой просит пищу, то заклинает единственно Бога и ищет себе сострадания в Его божественном и исключительном имени. 11. Так что люди не вспоминают о Боге, пока не попадут в беду. После же того, как минует опасность и пройдет страх, радостные люди стекаются тогда к храмам богов, совершают им воскурения, приносят им жертвы и украшают венками. 12. Бога же, Которого слезно молят в тяжелые моменты, не благодарят ни словом. Так же, как из благополучия дел происходит нега, из неги родятся как все пороки, так и забвение Бога. 13. По какой же это происходит причине, если не потому, что существует некая превратная сила, извечная противница истины, которая радуется человеческим заблуждениям, которая занимается лишь тем, что сеет тьму и ослепляет души людей, чтобы они не видели света, чтобы вообще не взирали на небо и не замечали особенности своей природы? 14. Ведь в то время как у прочих животных тела обращены к земле, поскольку они не наделены ни разумом, ни рассудительностью, нам от Бога Творца дано прямое положение и обращенное ввысь лицо, из чего ясно, что религии богов противоречат человеческой сущности, ибо принуждают «небесное животное» почитать земное. 15. Ведь Тот один–единственный Родитель наш, когда создавал человека, т. е. существо рассудительное и наделенное разумом, поднял его от земли и придал ему прямое положение для созерцания Создателя своего. Об этом прекрасно отметил талантливый поэт:

И между тем как, склонясь, остальные животные в землю Смотрят, высокое дал он лицо человеку и прямо В небо глядеть повелел, подымая к созвездиям очи.[219]

16. Потому‑то греки и называют человека avprimcx;,[220] что он смотрит вверх. Стало быть, сами себе отказывают в имени человека и сами слагают его с себя те, кто смотрят не вверх, а вниз; разве только они считают, что той особенностью, что мы ходим прямо, человек наделен без причины. 17. Бог не напрасно захотел, чтобы мы смотрели в небо. Ведь и птицы, и почти все безмолвные животные видят небо; но нам специально было дано взирать на небеса, стоя прямо, чтобы мы искали там религию и созерцали душой (поскольку глазами это невозможно) Бога, чье местопребывание находится именно там. Этого, конечно, не может сделать тот, кто почитает медь или камень, которые являются земными вещами. 18. Неверно думать, что если тело человека, которое есть временное, прямое, то душа, которая является вечной, создана низкой. Фигура и положение человека не означают ничего другого, кроме того, что сердце человека должно быть обращено туда, куда и лицо, и что душа должна быть такой же прямой, как и тело, чтобы человек не уподобился тем, над кем должен господствовать. 19. Истинно, люди, позорящие имя свое и разум, отводят глаза свои от выси и опускают в землю, они боятся произведений рук своих, словно бы что‑то может быть сильнее своего творца.[221]

2. 1. Не безумие ли создавать тех, кого потом будешь бояться, или бояться тех, кого сотворил? «Не их самих, — говорят, — мы боимся, но тех, по образу кого они созданы и под чьим именем обоготворены». Надо думать, потому вы и боитесь тех, кто, как вы считаете, пребывают на небе; ведь если они — боги, то иначе и быть не может. 2. Почему же вы тогда не поднимаете к небу очи свои и не призываете по именам их, не приносите открыто жертвы? Почему вы больше смотрите на стены, на дерево, на камни, а не туда, где, как вы верите, они находятся? Зачем им храмы и алтари? К чему, наконец, статуи, которые являются памятниками умершим и несуществующим? 3. Ведь мысль создавать образы потому пришла к людям, что с их помощью можно было сохранять память о тех, кто или умер, или далеко. 4. В число кого же мы включим богов? Если в число мертвых, то кто столь глуп, чтобы их почитать? Если в число отсутствующих, то их не следует чтить, поскольку они не видят того, что мы делаем, и не слышат того, о чем мы просим. 5. Если же боги не могут отсутствовать и, поскольку это божественное свойство, присутствуют в каждой части мира, а стало быть, все видят и все слышат, то статуи тогда излишни. Ведь боги всюду присутствуют, и достаточно в молитвах обратиться к ним по имени, чтобы они услышали. 6. Конечно, если только, присутствуя, они не находятся у своих образов, точно так же, как в представлении народа души умерших бродят вокруг своих могильных холмов и останков своих тел. 7. Но все же если бог уже здесь, то образ ему не нужен. Я спрашиваю, если кто‑то часто смотрит на портрет человека, находящегося вне дома, чтобы через это получить утешение в разлуке, то неужели его следует счесть здоровым, если он будет продолжать смотреть на портрет, когда тот человек вернется и будет рядом, и предпочтет наслаждаться портретом, а не видом самого человека? Конечно, нет. 8. И все же портрет человека представляется необходимым, когда этот человек находится далеко, и излишним, когда он рядом. Образ же Бога, воля Которого и дух разлиты повсюду и никогда не могут быть далеко, всегда излишен.

9. Но [язычники] боятся, что религия станет бесплотной и пустой, если они не будут видеть перед собой тех, к кому обращаются с молитвой. И потому они создают статуи, которые напоминают мертвых, поскольку являются образами мертвецов, ибо лишены всякого чувствования.

10. Образ [simulacrum] же вечно живого Бога должен быть живым и чувственным. Ибо если это название происходит от слова «подобие» [similitudine], то кто эти статуи сочтет подобными Богу, если они не чувствуют и не двигаются? Стало быть, образ Бога — это не то, что изготовлено человеческими руками из камня, меди или какого‑либо другого материала, а сам человек, ибо он и чувствует, и двигается, и обладает многими разнообразными и важными функциями. 11. Глупые люди не знают, что если бы образы могли чувствовать и двигаться, они должны были бы молиться на того человека, который их изготовил. Ведь они были бы или грубым камнем, или бесформенным и необработанным материалом, если бы человек его не облагородил. 12. Стало быть, их родителем должен считаться человек, руками которого они сделаны, от которого они получили вид, форму и красоту. 13. А потому тот, кто сотворил, лучше тех, кого он сотворил. И все же никто не чтит и не боится собственно мастера, а он сам страшится того, что сотворил, будто бы больше силы в творении, нежели в творце. 14. Справедливо, стало быть, Сенека в Моральных сочинениях [in libris moralibus] сказал: «Почитаются статуи богов, им коленопреклоненно молятся, их просят, возле них каждый день сидят или стоят, им приносят дары и закалают жертвы; и в то время, как столь сильно их почитают, забывают о мастерах, которые их создали». 15. Что может быть неестественнее, чем презирать скульптора и обоживать скульптуру, и даже не принимать в общение того, кто изваял тебе богов? Так какую же силу, какое могущество могут они иметь, если этого не имеет даже тот, кто их создал? 16. Неужели же кто‑то столь глуп, что будет считать, что в этой статуе бога есть нечто кроме видимости человека? Но об этом никто не думает, ибо несовершенны они в суждениях, а души их наполнены снадобьем неразумия. 17. Стало быть, наделенные чувствами — молят бесчувственных, разумные — [молят] не обладающих разумом, рожденные небесами—земных. 18. Итак, уместно воскликнуть, как Персий,[222] словно бы смотрящий в высоко расположенное зеркало:

О вы, склоненные ниц, умы, не причастные небу[223]

Посмотрите лучше на небо, для обозрения которого поднял вас создатель ваш — Бог. 19. Он дал вам лицо, обращенное ввысь, а вы склоняетесь кземле; возвышенные души, устремленные вместе с телами к Отцу вашему, вы сгибаете к долу, будто бы досадуя, что не рождены четвероногими.[224] 20. Недопустимо, чтобы небесное существо приравнивало себя к земным тварям, склоненным к земле. Зачем вы, отказываясь от милостей небесных, добровольно склоняете себя к земному праху? Ведь вы погрязаете в несчастной земле, когда ищете внизу то, что должны бы искать наверху. 21. Ведь чем еще являются те произведения смертных рук и хрупкие творения (из какого бы материала они ни были сделаны), если не землей, из которой они рождены? 22. Зачем же вы подчиняетесь низким вещам? Зачем ставите землю выше голов ваших? Ведь когда вы склоняетесь к земле и становитесь более низкими, вы сами себя низводите к аду и осуждаете на смерть, ибо нет ничего ниже и низменнее земли, кроме смерти и ада. 23. Если вы хотите избежать этого, вы должны презреть находящуюся под ногами вашими землю и придать телу своему прямое положение, чтобы вы смогли соединиться взором и душой с Тем, Кто вас сотворил. 24. Презирать же и попирать землю — это не что иное, как не молиться статуям, ибо они сделаны из земли, а равно не жаждать богатства и отвергать плотские услады, так как богатство и собственно тело, приютом которого мы пользуемся, есть земля. Почитайте же живого Бога, чтобы и самим быть живыми, ибо необходимо умирает тот, кто посвящает себя и душу свою мертвым.

3. 1. Но даст ли что народу и невежественным людям сказанное таким образом, когда мы видим ученых и рассудительных мужей, которые хотя и знают тщету религий, все же (уж не знаю по какой превратной причине) упорствуют в почитании тех, кого порицают? 2. Понимал Цицерон, что ложные те боги, которым молятся люди. Но хотя он много сказал из того, что относится к опровержению религий, все же заметил, что не следует публично рассуждать об этом, чтобы не попрать признанные народом религиозные установления. 3. Что ты сделаешь с тем человеком, который понимает, что заблуждается, но сам бросается на камни, чтобы весь народ пострадал? Который сам выкалывает себе глаза, чтобы все оказались слепы? Который ни другим не приносит пользы, ибо позволяет им заблуждаться, ни самому себе, ибо присоединяется к чужим заблуждениям? Который не пользуется, наконец, благом своей мудрости, чтобы наполнить фактами то, что ощущает душой, но, зная и понимая, ногу ставит в петлю, чтобы попасть туда вместе с остальными, кого, как более знающий, должен бы освобождать? 4. Не лучше ли тебе, Цицерон, использовать свои дарования, чтобы попробовать сделать народ рассудительным? Было бы замечательно, если бы ты [по благому поводу] обнажил всю мощь своего красноречия. Не надо бояться, что в столь благом начинании тебе изменит речь, которая тебя не подводила, когда ты велеречиво и решительно защищал дурные вещи. 5. Но тебя, бесспорно, пугает заключение Сократа, и потому ты не желаешь принять покровительство истины. Но как мудрец ты бы должен презирать смерть. И было бы прекрасней, когда бы ты погиб за прославление, нежели за хулу. Уничтоженные заблуждения человеческого рода и умы людей, обращенные твоей рассудительностью к благоразумию, принесли бы тебе не меньше славы, чем филиппики.[225] 6. Однако мы простим [тебе] боязливость, хотя ее не должно бы быть у мудрого человека. Но зачем ты сам пребываешь в заблуждении? Я вижу, что ты почитаешь земное и рукотворное; ты знаешь, что это пустое, и тем не менее совершаешь то, что совершают и те, кого ты признаешь весьма неразумными. 7. В чем польза от того, что ты видел истину, если ты ее не защищал и не следовал за ней? Если с готовностью заблуждается даже тот, кто знает, что заблуждается, насколько сильнее заблуждается необразованный народ, который радуется бессмысленным торжествам и смотрит на все с детской душой, наслаждается вздорными вещами и восхищается видом статуй! Этот народ не в состоянии самостоятельно судить ни об одной веши, чтобы понять, что не следует почитать то, что видно смертными глазами, ибо это, естественно, тоже смертное. 8. Не надо удивляться тому, что они не видят Бога, ведь они не видят даже человека, которого лишь думают, что видят. Ведь то, что видно глазам, — не человек, но только вместилище человека. Свойства и фигура человека определяются не контурами сосуда, в котором он заключен, а его поступками и нравами. 9. Стало быть, тот, кто почитает статуи, является телом без человека, ибо предал себя телесному и не видит ничего сердцем, но только телом, в то время как долг души — тонко различать то, что не может увидеть телесный глаз. 10. Таких людей весьма порицает знаменитый философ и поэт, называя души их низкими и поникшими, поскольку вопреки своей природе они низводят себя до почитания земли. Ведь он говорит:

Дух принижает у них от ужаса перед богами И заставляет к земле поникать головой[226]

Правда, говоря это, он имел в виду другое, а именно, что ничего не нужно почитать, поскольку боги не заботятся о делах человеческих. 11. Но в другом месте он все же признался, что религии и культ богов являются пустым служением:

Нет, благочестье не в том, что пред всеми с покрытой главою

Ты к изваяньям идешь и ко всем алтарям припадаешь.

Иль повергаешься ниц, или, длани свои простирая,

Молишься храмам богов, иль обильною кровью животных

Ты окропляешь алтарь, или нижешь обет на обеты.[227]

Если они действительно пусты, то следует ли возвышенные и величественные души опускать и унижать до земли, вместо того чтобы помышлять о небесном?

12. Итак, достаточно образованные мужи ниспровергли ложные религии, ибо понимали, что они ложные, но не ввели истинную, поскольку не знали ни какая она, ни где пребывает. 13. Они, поскольку не могут обрести истинной религии, поступают так, как будто бы нет вообще никакой. И таким образом они ввергают себя в еще большее заблуждение, чем те, кто придерживается ложной религии. 14. Ведь эти почитатели тленных богов, сколь бы ни были вздорны, ибо видят небесные вещи в вещах тленных и земных, все же несут в себе что‑то от истины и могут быть прощены, ибо исполняют высший долг человека, хотя и не на деле, а в замысле. Ведь единственная и подлинно великая разница между людьми и безмолвными тварями состоит в религии. 15. Насколько они были более мудрыми, ибо понимали ошибочность ложной религии, настолько же становились более неразумными, ибо не видели, что есть какая‑то другая религия, истинная. 16. И вот, поскольку легче судить о других, нежели о себе, они в то время как видят [под ногами] пропасть других, не замечают того, что перед ними. 17. Итак, и в тех, и в других пребывает как высшая глупость, так и некий привкус мудрости, так что впору усомниться, кого же именно назвать более глупыми: тех ли, кто придерживается ложных религий, или тех, кто не придерживается никакой. 18. Но, как я уже сказал, можно простить невежественных людей, которые не признают себя мудрыми; но нельзя оправдывать тех, кто, преподавая мудрость, проявляет скорее глупость. 19. Я, право же, не столь наивен, чтобы считать, будто они могли прозревать [духом] и через это самостоятельно открыть истину, чего, как я признаю, нельзя сделать, но я требую от них хотя бы того, чего они могли добиться своим разумом. 20. Ведь они бы поступили куда благоразумнее, если бы поняли, что существует некая истинная религия, и если бы, опровергнув ложные, открыто заявили, что та истинная религия недоступна людям. Но их останавливал, пожалуй, такой аргумент: если существует некая истинная религия, она бы себя обнаружила и защитила, чтобы стало ясно, что более не существует никаких других религий. 21. Ведь они не могли видеть, как или кем и каким образом содержится истинная религия, что является божественной тайной и небесным секреюм, который никто не может узнать иначе как через наставление в ней.

22. Итог этих рассуждений таков. Невежественные и безумные люди воспринимают ложные религии как истинные, ибо не знают ни истинной, ни ложной. Просвещенные же люди, поскольку не знают истинной религии, либо упорствуют в тех религиях, которые считают ложными, чтобы было видно, что они придерживаются хоть какой‑то религии, либо совсем ничего не почитают, чтобы не быть обвиненными в заблуждении. Но это и есть самое большое заблуждение, когда под обликом человека воспроизводится жизнь животного. 23. Понимать, что ложно, хотя и является мудростью, но — мудростью человеческой. Дальше этого человек пойти не может. В результате многие философы отвергали, как я показал, все религии; но знание истинной [религии] является принадлежностью божественной мудрости, и человек самостоятельно не может достичь этого знания, а только через Бога. 24. Философы, самое большее, следуют человеческой мудрости, так что они узнали то, чего нет, но при этом они не могут следовать тому, чего, как учат, не существует. Известна реплика Цицерона: «О, если бы я мог так же легко найти истину, как обнаружить ложное!»[228]25. Поскольку это превосходит силы человеческого естества, нам, которым Бог дал знание истины, дана возможность послужить этому раскрытию истины, чему будут посвящены четыре последние книги. Теперь же мы изобличим то, что уже начали, т. е. ложные религии.

4. 1. Итак, каким величием могут обладать статуи, если во власти простого человечишки было сделать их такими или не делать их вовсе? Отчего у Горация Приап так сказал:

Некогда был я чурбан, смоковницы пень бесполезный;

Долго думал художник, чем быть мне, скамьей иль Приапом.

«Славлю бога!» — сказал. Вот и бог я! С тех пор я пугаю

Птиц и воров

2. Кто же не будет чувствовать себя в безопасности при таком страже? Воры, конечно, настолько глупы, что боятся похотливости При–апа, в то время как птицы, которых, как считается, должен отгонять страшный вид его серпа или фаллоса, садятся на искусно исполненные статуи, которые очень напоминают людей, вьют на них гнезда и гадят на них. 3. Флакк, как автор сатирических стихов, высмеивал глупость людей, но те, кто почитают идолов, полагают, что совершают серьезное дело.

4. Даже великий поэт, человек весьма благоразумный во всех прочих вопросах, единственно в этом был безрассуден, говоря не как поэт, а как старухи, когда в своих безукоризненных книгах велел изготавливать статуи:

Пусть устрашая воров и пернатых серпом деревянным,

Геллеспонтийский Приап бережет их своим попеченьем.[229]

5. Стало быть, они молятся смертным [богам] или [идолам], сделанным смертными людьми. Ведь они могут разрушиться, сгореть, погибнуть. Ведь они часто рассыпались, когда над ними рушилась ветхая кровля, а также превращались в пепел, пожираемые огнем, и становились добычей воров, если только собственная величина не спасала их или надежная охрана. 6. Итак, большое безумие бояться этих идолов, о которых люди беспокоятся, как бы они не были разрушены, как бы не сгорели или как бы их не похитили. Какая глупость надеяться на какую‑то помощь от них, если они не в состоянии уберечь самих себя! Какая превратность стремиться под их защиту, если сами они, подвергаясь нападениям, остаются беззащитными, если только почитатели их за них не заступятся! 7. Где же истина? Где никакая сила не может пошатнуть религию; где нет ничего, что могло бы ее поколебать; где не может быть совершено святотатство. Все, что видимо глазу или осязаемо руками, поскольку все это хрупкие вещи, в любом случае чуждо бессмертию. 8. Напрасно, стало быть, люди облагораживают и украшают богов золотом, слоновой костью и драгоценными камнями, будто бы те могут получать удовольствие от этого. 9. Какая польза от дорогих даров тем, кто ничего не чувствует, или тем, кто мертв? Ведь таким же образом умащают благовониями и одевают в роскошные одежды тела покойников, прежде чем опустить их в землю. Так же почитают и богов, которые не чувствовали, когда их изготавливали, и которые не знают, что их почитают, ибо с обожествлением они не обрели способности чувствовать. 10. Персий считает недостойным, когда золотые вазы приносятся в храмы, полагая излишним, чтобы в религии было то, что служит не благочестию, а жадности. 11. Ведь Богу, Которого ты искренне почитаешь, достаточно приносить в качестве даров

Правосознанъе, и долг священный, и чистые мысли,

И благородство души, и честное искренне сердце.[230]

12. Превосходно и мудро сказал. Но смешно добавил к этому, что золото в храмах — то же, что куклы девиц для Венеры,[231] которых он оставил без внимания, по–видимому, как что‑то малозначительное. 13. Ведь он не видел, что сами статуи и изваяния богов, выполненные руками Поликлета, Эвфранора или Фидия[232] из золота и слоновой кости, являются не чем иным, как большими куклами, которых причислили к богам не девушки, чьи шалости можно бы простить, но люди взрослые. 14. Справедливо, стало быть, Сенека высмеивал неразумие стариков: «Мы не дважды бываем детьми, как обычно говорят, но постоянно. Разница лишь в том, что мы играем в большие игры». 15. И вот совершают воскурения этим служащим для забав, украшенным большим куклам, облагораживают их ароматом благовоний и масел. Им приносят большие и тучные жертвы, хотя их уста лишены зубов. Их облекают в мантии и дорогие одеяния, хотя они и не нуждаются в одежде. Им посвящают золото и серебро, в чем больше нуждаются те, кто это богатство жертвует, нежели те, кому его приносят. 16. Правильно Дионисий, сицилийский тиран,[233] захватив в результате победы Грецию, презирал подобных богов, срывал с них одежды и насмехался над ними. И действительно, святотатства свои он сопровождал шутками и остротами. 17. Так, когда он стащил с Юпитера Олимпийского золотой плащ,

он приказал заменить его шерстяным, приговаривая, что летом золотой плащ тяжел, а зимой в нем холодно, шерстяной же подходит для любого времени года. 18. Он же, сорвав золотую бороду с Эскулапа, сказал, что она ему ни к чему, ибо поскольку Аполлон, отец его, без бороды, то кажется, что бородатый сын старше своего отца. 19. Также он забрал чаши, украшения, а с ними и небольшие статуэтки, которые стояли на вытянутых вперед руках статуй. При этом он сказал, что он их принимает, а не отнимает, ведь весьма глупо и невежливо отказываться принимать дары от тех, кто добровольно их предлагает, тем более что люди постоянно просят у них себе добро. 20. Это он совершал без всякого ущерба для себя, ибо был царем и победителем. Более того, его сопровождало человеческое счастье, ведь он одерживал победы до самой старости и передал власть в руки сына. Поскольку люди не могли покарать его святотатства, то, наверное, сами боги должны были бы отомстить за себя. 21. Ведь если бы кто‑нибудь из простых людей учинил такое, то для него сразу же нашлись бы плети, огонь, дыба, крест и все, что только могут придумать разгневанные и взбешенные люди. 22. Но люди сами, если наказывают застигнутых в святотатстве, сомневаются в могуществе своих богов. Ведь почему они не оставляют прежде всего им место для отмщения за себя, если считают, что те что‑то могут? 23. И даже считают, что именно по воле богов происходит так, что грабители, уличенные в похищении священных вещей, задерживаются. При этом сами люди свирепствуют [в отношении грабителей] не столько из‑за гнева, сколько от страха, как бы им самим не претерпеть наказание, если они не накажут за несправедливость в отношении богов. Невероятная, конечно, глупость считать, что боги навредят им за чужие преступления, если сами эти боги не в состоянии помешать тем, кто их оскверняет и грабит. 24. Но ведь, скажут, и сами они порой наказывают святотатцев. [Ответим им, что] то, что происходит иногда, а не постоянно, может происходить и случайно. Однако я чуть позже расскажу, каким образом это происходит.[234]

ж

25. Теперь же я скажу, почему те боги не наказали за столь многие и столь великие святотатства Дионисия, который не втайне, а открыто выставил богов на осмеяние. Почему этого святотатца не отлучили от храмов, от священнодействий, от своих изображений? Почему он, похитив священные предметы, благополучно отплыл восвояси, о чем он сам в шутку засвидетельствовал? 26. «Неужели вы не видите, — сказал он своим спутникам, опасавшимся кораблекрушения, —сколь благоприятное плаванье даруют бессмертные боги святотатцам?» Возможно, он узнал от Платона, что боги из себя ничего не представляют.[235]27. Что же Веррес, которого Туллий [Цицерон], его обличитель, приравнял к этому самому Дионисию, Фаларису[236] и ко всем прочим тиранам,[237] не всю ли Сицилию разграбил, присваивая себе статуи богов и убранство святилищ? 28. Нет смысла говорить о каждом преступлении, но хочется разобрать одно, по поводу которого обвинитель сокрушался, используя весь дар красноречия, все духовные и телесные силы, говоря о Церере Катинской или Геннской.[238] Религия первой из них была такова, что мужчинам не дозволялось входить во внутренние покои ее храма. Религия другой была настолько древней, что все истории сообщают, что эта богиня первая собрала плоды в земле Генны и что оттуда была похищена ее девственная дочь. 29. Наконец, во времена Гракхов,[239]когда в государстве начались раздоры и смятение, поскольку в Книгах Сивилл было открыто, что необходимо задабривать древнейшую Цереру, в Генну было отправлено посольство. 30. И вот или та достопоч–тимейшая Церера, которую запрещалось видеть мужчинам даже для произнесения молитв, или эта древнейшая, которую сенат и народ римский задабривали жертвами и подарками, из тайного и древнего святилища была похищена Верресом с помощью рабов, совершивших кражу. 31. Цицерон, когда утверждал, что сами сицилийцы просили его принять дела в провинции, произнес такие слова: «Нет уже в городах наших даже богов, у которых мы могли бы искать защиты, ибо священные их статуи унес из храмов Гай Веррес». Словно, если Веррес унес богов из храмов и городов, то удалил их и с небес. 32. Отсюда ясно, что боги те не представляют собой ничего, кроме вещества, из которого сделаны. 33. Правильно, что к тебе, М. Туллий, т. е. к человеку, сицилийцы обратились за помощью, поскольку за три года поняли, что боги те ничего не могут. Ведь сицилийцы были бы весьма неразумными, если бы за защитой от людской несправедливости обращались к тем, кто даже в отместку за себя не смогли покарать Г. Верреса. 34. Тем не менее, Веррес за свои нечестия был наказан. Но наказан он был не богами, а благодаря усердию Цицерона, с помощью которого он победил защитников Верреса и сопротивлялся его прощению. 35. Однако для Верреса это было не осуждением, а освобождением. Казалось, что бессмертные боги точно также, как они дали и Дионисию, похитившему убранство богов, безмятежное плаванье, даровали Верресу безмятежный покой, в котором он смог наслаждаться своими злодеяниями. 36. Ведь когда бушевали гражданские войны, под видом наказания он был удален от всякого риска и от страха, слушая о тяжелой судьбе и изгнании других. Казалось, что он один пал, в то время как все выстоят, а он единственный выстоял, когда все погибали, пока он, наслаждавшийся всю жизнь богатствами, приобретенными святотатством, в старости не пал жертвой триумвирской проскрипции.[240] Той самой, кстати, от которой пострадал и Туллий, мститель за поруганное могущество богов. 37. Он даже обрел счастье в том, что до своей смерти узнал о жестокой казни своего обвинителя. Очевидно, это боги позаботились, чтобы этот нечестивец и святотатец умер не раньше, чем утешился известием о мести.

5. 1. Насколько же справедливее, оставив бесчувственных и пустых [богов], взоры свои обратить туда, где находится престол и обитель истинного Бога, Который утвердил на незыблемых основаниях землю, Который украсил небо сияющими звездами, Который зажег для людей ярчайшее Солнце и исключительный свет в доказательство Своей уникальности, Который разлил вокруг земель море и приказал беспрерывно течь рекам.

Он повелел разостлаться полям, и долинам — вдавиться,

В зелень одеться лесам, и горам вознестись каменистым

2. Как бы то ни было, все это сотворил не Юпитер, который был рожден 1700 лет назад, но Тот, Кто

Был Вселенной творцом, зачинателем лучшего мира,[241]

Кто зовется Богом, чье начало [principium], поскольку оно не может быть открыто, не следует никому искать. 3. Человеку достаточно для полного и совершенного знания, если он знает, что существует Бог. Сила и вершина этого понимания такова, что человек видит, уважает и почитает общего Родителя рода человеческого и удивительного Создателя вещей. 4. Отсюда некоторые люди слабого и некрепкого сердца, словно богов, почитают стихии, которые являются творениями и не имеют чувственности. 5. Когда они удивлялись деяниям Божиим, т. е. небу с различными светилами, земле с горами и долинами, морю c. реками, озерами, родниками, поражаясь совершенством всего этого и забыв самого Создателя, Которого не в состоянии были видеть, стали почитать Его творения и поклоняться им, и никак не могли понять, насколько более велик и удивителен Тот, Кто это сотворил из ничего. 6. Хотя они видят, что эти творения, подчиненные божественными законам, постоянно служат для удобства и пользы человека, все же полагают, что творения эти являются богами. Неблагодарные в отношении божественных благодеяний, они предпочитают Богу и великодушному Отцу Его творения. 7. Однако, что удивительного в том, что заблуждаются грубые и невежественные люди, если таких же предрассудков придерживаются даже философы стоического направления, считавшие, что все небесное, что движется, следует причислить к богам? 8. Ведь стоик Луцилий[242] у Цицерона так говорит: «Так вот, я не могу понять этого постоянства у звезд, эту поразительную согласованность их столь разнообразных путей в продолжении бесконечно долгого времени, если в этом не принимает участия ум, рассудок, разум. А если мы видим наличие этого в звездах, то не можем не причислить их к богам».[243] 9. И чуть ранее: «Остается считать, что звезды движутся по собственному побуждению. Тот, кто это видит и отрицает существование богов, поступает не только невежественно, но и нечестиво».[244]10. Мы же такое мнение неуклонно отрицаем и вас, о философы, считаем не только невежественными и нечестивыми, но и слепыми, вздорными и безумными, поскольку ваше неразумие превосходит незнание невежественных людей. Те считают богами Солнце и Луну, а вы к тому же еще и созвездия. 11. Откройте же нам таинства звезд, чтобы мы поставили каждой из них алтари и воздвигли храмы, чтобы мы знали, какую из них каким ритуалом и в какой день почитать, какие имена и какие молитвы использовать, если, конечно, не преступно почитать сразу столь бесчисленных и столь мелких богов. 12. Но ведь довод этот, отталкиваясь от которого они решили, что все небесные [тела] являются богами, может быть использован и для доказательства обратного. Ведь если они полагают, что те являются богами на том основании, что совершают точное и согласованное движение, то ошибаются. Из этого аргумента следует, что они вовсе не являются богами, ибо им не позволено отклоняться в сторону от назначенных путей. 13. Впрочем, если бы они были богами, они двигались бы без всякой необходимости и без разбора в разные стороны, подобно зверям на земле, которые вольны, поскольку свободны, бродить как угодно, в ту или иную сторону: куда бы их ум ни вел, туда они и идут. 14. Следовательно, звезды движутся не самопроизвольно, но по необходимости, так как они подчинены существующим законам и правилам. 15. Но философ, рассуждая о движении созвездий, на основании согласованности их путей с временами года решил, что это не случайно, а исходит из их воли, как будто бы созвездия не могли двигаться столь правильно и упорядочение, не имея управляющего ими внутреннего чувства. 16.0, скольтрудна истина для людей, отвергнувших ее, и сколь легка для знающих ее! Если движение звезд, говорит он, не случайно, ничего другого не остается, как признать, что оно совершается по их собственному побуждению. Напротив, сколь очевидно, что оно не случайно, столь же очевидно, что оно не происходит по их собственной воле.

17. Каким же образом созвездия соблюдают постоянство в своем движении? Безусловно, это Бог, устроитель Вселенной, расположил их так и таким образом устроил, чтобы они перемещались по небесному простору, соблюдая божественный и удивительный порядок, производя смену идущихдруг за другом времен года. 18. Ведь еще Архимед Сицилийский из полой меди сумел создать подобие и модель мира,[245] в которой он так расположил Солнце и Луну, что они, перемещаясь, согласовывали изменения отдельных звезд и даже указывали дни. Эта модель, пока та сфера вращалась, не только показывала восход и заход Солнца, возрастание и убывание Луны, но и различное положение как неподвижных, так и блуждающих звезд. Если это так, то неужели же Бог не мог создать и обустроить ту действительную Вселенную, подобие которой смог создать искусный мастер? 19. Неужели же стоик, если бы он увидел движение звезд, воспроизведенное и изображенное на той меди, сказал бы, что они движутся по собственному соображению, а не благодаря таланту мастера? Стало быть, существует причина, приводящая звезды в движение, но эта причина заключена в Боге, Который и сотворил все, и управляет всем, а не в самих созвездиях, которые движутся. 20. Ведь если бы Солнце захотело постоянно стоять, всегда был бы день. Так же если бы звезды перестали двигаться, кто станет сомневаться, что наступила бы беспрерывная ночь? 21. Но чтобы сменялись дни и ночи, Он [т. е. Творец] захотел, чтобы светила перемещались; причем перемещались так, чтобы не только совершалось взаимное чередование света и тьмы, по которым определяется время труда и отдыха, но и происходило чередование холода и жары, чтобы особенность и сила разных времен года соответствовали рождению и созреванию плодов. 22. Такая продуманность божественного могущества проявилась в создании звездных путей, что философы, поскольку они этого не увидели, сочли, будто созвездия живые, что будто бы они передвигаются словно на ногах и сами по себе, а не по божественному плану. 23. Кто же не знает, для чего Бог придумал звезды и их движение? Разумеется, для того, чтобы с уходом солнечного света не усилилась чрезмерно ночь противной и ужасной тьмой и не навредила живущим. Вот Он [потому] и украсил небо удивительным многообразием и смягчил тьму многочисленными мелкими светилами. 24. Насколько же разумнее тех, кто полагали, что они изучают мудрость, был Назон, когда утверждал, что этот свет исходит от Бога, чтобы попрать власть тьмы. Ту книгу, в которой кратко раскрыты небесные явления, он завершил такими тремя строчками:

О сколь же многие и чудные фигуры Бог

На небо поместил и, среди жгучей тьмы рассеяв, им

Холодным светом повелел сиять ночами.

25. Ведь если не может быть так, чтобы звезды были богами, стало быть, ни Солнце, ни Луна также не могут быть богами, поскольку их свет отличается от света звезд не по сути, а только силой. Если же светила не являются богами, то не является богом и небо, на котором все они находятся. 26. Равным образом, если земля, которую мы попираем ногами, которую обрабатываем и возделываем для пропитания, не является богом, то не должны признаваться богами и горы с долинами. Но если все они не являются богами, следовательно, не может быть названа богом и вся земная твердь. 27. Также если вода, которая служит живущим для утоления жажды или для умывания, не является богом, то и источники, из которых она изливается, не являются богами. Если источники не являются богами, то и реки, чьи воды собираются из источников, не боги. Если же реки не являются богами, стало быть, и море, которое пополняется из рек, не может быть богом. 28. Если же ни небо, ни земля, ни море, которые являются частями мира, не могут быть богами, следовательно, и сам мир не является богом, несмотря на то, что стоики считают мир одушевленным и разумным и, по той причине, богом. Но в этом вопросе они были столь противоречивы, что ничего не было сказано одними, что не было бы опровергнуто другими. 29. Они ведь так рассуждают: «Не может быть ничего, лишенного чувственности, что бы рождало из себя обладающего чувством. Мир же производит человека, который наделен чувственностью. Следовательно, и сам мир обладает чувственностью. 30. Равно не может быть лишено чувств то, чья часть обладает чувственностью. Поскольку же человек обладает чувственностью, то чувственность принадлежит и миру, чьей частью является человек». 31. Большие посылки о том, что обладает чувственностью то, что порождает наделенного чувствами, и о том, что обладает чувственностью то, чья часть наделена чувствами, верны. Однако же малые посылки, из которых вытекают выводы, ложны. Ибо ни мир не производит человека, ни человек не является частью мира. Ведь изначально человека сотворил тот же Бог, Который сотворил и мир; а человек не является частью мира, такой, какой является рука для тела, ибо мир может существовать и без человека, как город или дом. 32. Но как дом является жилищем одного человека, а город — одного народа, так и мир является обиталищем всего человеческого рода. При этом одно дело обитель, а другое — обитатель. 33. Но эти стоики, пока стараются доказать то, что сами понимают неправильно, а именно, что мир чувствен и является богом, не видят, к чему ведут их рассуждения. 34. Ведь если человек является частью мира, и мир обладает чувственностью, ибо человек наделен чувствами, то, поскольку человек смертен, по необходимости смертен и мир. Он не только должен быть смертным, но и подвергаться всем болезням и страданиям. 35. С другой стороны, если мир является богом, то и части его должны быть бессмертны, стало быть, и человек, который является, как вы говорите, частью мира, бог. Если человек бог, то и лошади, и скот, и разного рода звери, птицы и рыбы являются богами, поскольку они обладают чувственностью и являются частями мира. 36. Но это еще терпимо, ведь этих животных почитают и египтяне. Но дело доходит до того, что и лягушек, и мошек, и муравьев следует признавать богами, поскольку в них есть чувства и они являются частями мира. Так всегда аргументы, построенные на ошибках, ведут к глупым и вздорным выводам. 37. Что далее? Стоики сами говорят, что мир создан для обитания богов и людей, словно бы общий дом. Стало быть, мир не является богом, так же как не является одушевленным, если он создан. Ведь одушевленное не создается, а рождается. Если же мир был сотворен подобно тому, как дом или корабль, следовательно, есть некий создатель мира — Бог. Существует отдельно мир, который был сотворен, и отдельно Тот, Который его сотворил. 38. Уже то весьма противоречиво и абсурдно, что, утверждая, будто небесные светила и прочие стихии мира являются богами, они говорят, что и сам мир является богом. Каким образом один бог может состоять из множества богов? 39. Если звезды являются богами, стало быть, мир не является богом, но только обиталищем богов. Если же мир является богом, стало быть, все то, что он содержит, не боги, но части бога, которые, как бы то ни было, не могут претендовать на имя бога. 40. Ибо будет не прав тот, кто скажет, что члены одного человека являются несколькими людьми. Однако же сравнение живого существа и мира не очень подходяще, поскольку живое существо наделено чувственностью и члены его имеют чувства, если, конечно, они не оторваны от тела. 41. С чем же можно сравнить мир? Стоики и сами открывают это, когда признают, что мир был сотворен и служит как бы общим домом для богов и людей. Стало быть, если он создан как дом, ни сам он не является богом, ни стихии его не являются богами, которые лишь его части; ибо ни дом не может иметь власти над собой, ни части, из которых он состоит. 42. Следовательно, стоики опровергаются не только истиной, но и собственными словами. Ибо как дом, находящийся в пользовании обитателей его, сам по себе ничего не чувствует и подчинен хозяину, который или построил его, или живет в нем, так и мир, сам по себе ничего не чувствующий, подчинен сотворившему его Богу, Который создал его для собственного употребления.

6.1. Неразумные люди, стало быть, заблуждаются в двух смыслах. Во–первых, когда предпочитают Богу стихии, т. е. творения Божии. Во–вторых, когда почитают образы этих стихий, созданные по человеческому подобию. 2. Ведь они создают изображения Солнца и Луны по форме человека, равно как и изображения огня, земли и моря, которых называют Вулканом, Вестой и Нептуном, забывая о самих стихиях. Такое влечение к изображениям охватывает людей, что образы привлекают их гораздо больше, чем сами стихии. Люди при этом, конечно, восхищаются золотом, драгоценными камнями, слоновой костью.

3. Их красота и блеск настолько ослепляют, что люди считают, что без этого не может быть никакой религии. И вот под видом поклонения богам почитается жадность и алчность. Ибо люди верят, что боги любят то, что сами они жаждут; то, из‑за чего ежедневно происходят кражи, грабежи и человекоубийства, из‑за чего по всему миру войны разоряют народы и города. 4. И вот посвящают богам военную добычу, награбленное добро. В самом деле, боги те слабы и лишены доблести, если они столь жадны. 5. Почему же их считают небожителями, если они жаждут земного? Почему их считают блаженными, если они нуждаются в каких‑то подарках? Почему считают непорочными, если они наслаждаются тем, стремление людей к чему справедливо осуждается? 6. Итак, [язычники] приходят к богам не столько ради благочестия, которого никак не может быть в дурных и порочных делах, сколько для того, чтобы наслаждаться видом золота, восторгаться блеском гладкого мрамора или слоновой кости, чтобы неустанно рассматривать красочные одежды, усеянные драгоценными камнями, или чаши, украшенные сверкающим жемчугом. И верят, что чем красивее храм или чем прекраснее скульптуры, тем больше в них силы. Таким образом, религия их является лишь тем, что способно восхищать человеческую жадность.

7. Эти религии, которых они упорно держатся, они получили от своих предков. Они не размышляют о том, какие они, но полагают, что они проверены и истинны, поскольку их передали им древние. Авторитет же древности столь велик, что сомневаться в ней преступно. Вот и доверяют бездумно древности, словно бы постигнутой истине. 8. У Цицерона как раз так Котта говорит Луцилию: «Вот, Бальб, что думает Котта, понтифик. А теперь дай мне понять, что ты думаешь, так как от тебя, философа, я должен получить доказательства в пользу религии, предкам же нашим должен верить без всякого доказательства».[246]9. Если ты веришь, то зачем требуешь доказательств, которые могут поколебать твою веру? Если же ты хочешь доказательства и, следовательно, предполагаешь сомнение, значит, ты не веришь. Ведь ты спрашиваешь чужое мнение для того, чтобы последовать ему, когда оно тебе будет открыто. 10. Вдруг, согласно этому мнению, [древние] религии богов не являются истинными? Что ты тогда будешь делать? Последуешь ли за предками, или за этим мнением? Пусть его скажет тебе другой, но это ты его искал, и ты его принял, вырывая все религии с корнем. 11. Если ты предпочтешь разум, то с необходимостью отступишь от установлений и авторитета предков, поскольку верно только то, что предписывает разум. Если же благочестие посоветует тебе следовать за предками, то признаешь и их глупцами, поскольку они вопреки разуму подчинялись выдуманным религиям, и себя неразумным человеком, поскольку ты почитаешь то, что сам счел ложным. 12. Но все же, поскольку мы упомянули имя предков, посмотрим, кто были эти предки, от авторитета которых, как считается, нельзя отступать. 13. Ромул, решив заложить город, созвал пастухов, среди которых он вырос, и поскольку число их показалось недостаточным для основания города, создал прибежище, куда бежали из соседних районов дурные и не знавшие своего происхождения люди.[247] 14. И вот он собрал из них народ и выбрал в сенат тех, кто был старше по возрасту, и назвал их отцами, и совершал все, советуясь с ними. Об этом сенате так сказал Проперций,[248] автор элегий:

Где заседает сенат в окаймленных пурпуром тогах,

Там собирался старейшин попросту, в шкурах, совет.

Сельский рожок созывал на сходку древних квиритов, Сотня их всех на лугу и составляла сенат.[249]

15. Вот те отцы, постановлениям которых охотно подчиняются образованные и разумные мужи. При этом все потомки считают истинным и неизменным то, что захотели установить эти сто покрытых шкурами стариков. Это те отцы, которых, как было сказано в первой книге,[250] Пом–пилий заставил поверить, что те священнодействия, которые он сам привнес, являются истинными. 16. Действительно, авторитет их возрос благодаря потомкам, ибо, когда они сами жили, никто — ни знатный, ни низкий — не считал достойным вступать с ними в родство.

7.1. Поэтому необходимо особенно в том, в чем состоит смысл жизни, полагаться на самого себя и опираться в поиске и исследовании истины на свои суждения и собственные ощущения, а не обманываться, веря чужим заблуждениям, словно бы и нет собственного разума. 2. Бог дал всем равно мудрости, чтобы можно было искать то, что неведомо, и исследовать то, что стало известно. Предки оттого, что предшествовали нам во времени, не превосходят еще нас в мудрости, которая, коль скоро дана всем в равной мере, не могла быть полностью захвачена теми, кто жил раньше. 3. Она не оскудевает, как не оскудевает свет и сияние Солнца, поскольку как Солнце является светом для глаз, так и мудрость является светом для человеческого сердца. 4. Вот почему, поскольку для всех естественно размышлять, т. е. исследовать истину, лишают себя разумения те, кто без всякого размышления удовлетворяются установлениями предков и уводятся другими, подобно скоту. 5. Их вводит в заблуяедение то, что, опираясь на имя предков, они считают, что не может быть так, чтобы сами они разумели больше [предков], ибо являются лишь потомками, или чтобы те были безрассудны, ведь они являются предками. 6. Что же мешает нам взять пример с этих предков и подобно тому, как те, найдя ложное, передали его потомкам, передать своим потомкам то истинное, что мы открыли?

7. Остается важный вопрос, решение которого зависит не от способностей ума, а от знания [фактов]. Его следует раскрыть более обстоятельно, чтобы не оставалось никаких сомнений. Ведь кто‑нибудь, возможно, основывает свою веру на том, что многие достойные уважения писатели передают, что те, кто, как мы считаем, не являются богами, показывали довольно часто свое могущество через чудеса, во снах, через авгуров и оракулов. 8. И, действительно, они готовы указать на многое, что достойно чуда. Во–первых, рассказывают о том, что когда‑то Акций Навий,[251] великий авгур, предостерегал Тарквиния Приска, чтобы тот ничего не начинал, не совершив предварительно ауспиции.

Царь же, посмеявшись над его искусством, попросил обратиться к птицам с вопросом, может ли сейчас исполниться то, что у него в голове. Когда же Навий подтвердил, что может, царь сказал: «Возьми тогда камень и разрежь его ножом». Навий же без промедления взял нож и разрезал им камень. 9. Во–вторых, рассказывают о том, что во время Латинской войны близ Ютурнийского озера показались Кастор и Поллукс, омывающие лошадей от пота, и тогда вдруг сами собой открылись двери их храма, находившегося неподалеку от источника.[252] 10. Рассказывают также, что они же во время Македонской войны[253] появились, восседающие на белых конях, перед П. Ватиеном, направлявшимся ночью к Риму, и возвестили ему, что в этот день был побежден и пленен царь Персей. Спустя несколько дней письма Павла [Эмилия] подтвердили, что это — правда. 11. Также передают то удивительное, что статуя Фортуны Женской неоднократно разговаривала. Также статуя Юноны Монеты, когда после захвата вейян один из воинов, посланный для ее перевозки, спросил ее, как бы в шутку, хочет ли она переселиться в Рим, она ответила, что хочет. 12. Также рассказывают, как пример чуда, о Клавдии. Ведь говорят, что некогда, следуя Книгам Сивилл, перевозили Матерь Идейскую, но корабль, на котором ее везли, сел на мель на Тибре, так что никакая сила не могла привести его в движение. Тогда Клавдия, которая всегда из‑за чрезмерной заботы о своем теле считалась распутной женщиной, пав на колени, стала молить богиню, чтобы та, если сочтет ее [Клавдию] целомудренной, последовала за ее поясом. И вот корабль, который не мог двинуться с места, несмотря на усилия всей молодежи, был приведен в движение одной–единственной женщиной.[254]13. Также рассказывают о таком чуде: будто бы когда свирепствовало поветрие, Эскулап, приглашенный из Эпидавра, освободил Рим от длительной чумы.[255]

14. Также могут указать, сколько было святотатств, в наказание за которые, как они верят, боги предали немедленным карам своих обидчиков. 15. Цензор Аппий Клавдий, когда вопреки ответу оракула обучил общественных рабов священным обрядам, посвященным Геркулесу, был лишен зрения. А также род Потициев, от которого был передан [жреческий сан], угас в течение одного года.[256]16. Равно, когда цензор фульвий снял мраморные плиты с храма Юноны Лацинийской, чтобы покрыть ими храм Фортуны Всаднической, который он воздвиг в Риме,[257]он потерял рассудок и, когда лишился двух сыновей, воевавших в Ил–лирике, был иссушен великой скорбью. 17. Также после того как претор Марка Антония Туруллий на Косе, вырубив рощу Эскулапа, построил флот, он был убит в том же месте солдатами Цезаря [Октавиана]. 18. К этим примерам добавляется Пирр, который, забрав деньги из сокровищницы Прозерпины Локрвдской, попал в кораблекрушение и был выброшен на берега богини, так что ничего, кроме ее денег, не уцелело.[258] 19. Также Церера Милетская снискала огромное почитание у людей. Ведь когда город [Милет] был захвачен Александром и воины ворвались в ее храм для грабежа, внезапно вспыхнувший огонь выжег у них глаза.

20. Сообщают также о снах, которые, как им кажется, являют силу богов. Так, рассказывают, что плебею Тиберию Аттинию явился во сне Юпитер и повелел, чтобы тот сообщил консулам и сенату, что на недавних цирковых играх ему [Юпитеру] не понравились представления, поскольку Антоний Максим вывел на середину цирка на казнь какого‑то избитого и закованного в колодки раба, а потому игры необходимо провести еще раз. 21. Когда же плебей этим пренебрег, в тот же день он потерял сына, а сам тяжело заболел. Тогда он вновь увидел во сне того же бога, который спросил, достаточно ли он наказан за неисполнение повеления. Когда же после этого Тиберий Аттиний, принесенный на носилках к консулам, поведал обо всем случившемся в сенате, тут же обрел телесную крепость и домой вернулся самостоятельно.[259]

22. Также удивителен тот сон, благодаря которому был спасен Цезарь Август. Ибо когда во время гражданской войны с Брутом [Цезарь] из‑за тяжелого недуга решил воздержаться от участия в сражении, его врачу Арторию явился образ Минервы, увещевающий, чтобы Цезарь, несмотря на болезнь, не оставался в лагере. И вот его принесли на носилках на поле битвы, и в тот же день Брут захватил лагерь.[260]23. Кроме этого можно привести множество схожих примеров, но я боюсь, что, если буду долго останавливаться на изложении постороннего, скажут, что я забыл о начатой теме или предаюсь греху болтливости.

8.1. Итак, я открою смысл всех этих явлений, чтобы стали понятнее трудные и темные вещи, и обнажу все эти обманы, построенные на подражании божественной воле, обманы, будучи введены в которые, люди удалились от пути истины. 2. Я скажу несколько больше, чтобы если примется за чтение кто‑то непричастный истине и не знающий ее, был подготовлен и понял, в чем этих бедствий исток и причина,[261] и, обретя свет, увидел заблуждения — свои и всего рода человеческого. 3. Бог, Провидец для замысла, Изобретатель в осуществлении замысла, прежде чем сотворил этот мир, поскольку в Нем был источник полного и совершенного блага, как пребудет и вечно, чтобы благо изливалось от Него подобно ручью и разливалось вширь, произвел [produxit] подобный Себе Дух, чтобы он был наделен добродетелями Бога–Отца. Каким образом Он это совершил, мы попробуем объяснить в четвертой книге. 4. Потом Он сотворил другой дух, в котором не было дарования божественности. И вот он оказался заражен собственной завистью, словно ядом, и от добра удалился ко злу, и по собственной воле, которую Бог дал ему свободной, принял себе противное имя. 5. Отсюда ясно, что это он и есть гнилостный источник всех бед. Ибо он относился с завистью к тому своему предшественнику, Который поскольку был близок к Богу–Отцу, постольку и дорог Ему. 6. И вот этого, по собственной воле превратившего добро во зло, греки называют диаволом [5ia|3oAov], а мы именуем клеветником [criminatorem], ибо он клевещет Богу о тех преступлениях, на которые он сам же и толкает людей. 7. Так вот, Бог, начавший сотворение мира, того первого и великого Сына поставил во главе труда Своего и привлекал Его одновременно как советчика и как мастера при планировании, организации и создании вещей. Ведь Тот был совершенен и в прозрении, и в размышлении, и в могуществе. О Нем мы сказали теперь кратко, поскольку говорить о могуществе Его, имени и разуме нам следует в другом месте.[262]

8. Пусть никто не спрашивает, из каких материалов Бог создал эти столь многочисленные и удивительные творения, ибо все это Он сотворил из ничего. Не следует слушать поэтов, которые говорят, что вначале был хаос, т. е. смешение вещей и частиц; а потом якобы Бог разобщил всю эту бесформенную массу и, отделив каждую вещь от беспорядочной массы и приведя все в порядок, создал и в то же время украсил мир.[263] 9. Этим поэтам, не ведающим могущества Божия, ответить нетрудно. Они верят, будто ничего не может быть создано иначе, как из существующего и готового вещества. В таком же заблуждении пребывают и философы. 10. Ведь Цицерон, рассуждая о природе богов, так говорит: «Во–первых, невозможно, чтобы эта материя вещей, из которой все родилось, была создана Божественным Провидением, но она имела и имеет собственную силу и природу. 11. Стало быть, как зодчий, когда намеревается что‑то построить, не сам создает материал, но использует тот, который у него уже есть, как скульптор использует воск, так же следовало бы, чтобы у этого Божественного Провидения была под рукой материя: не та, которую бы оно создало, но та, которую бы оно имело в готовом виде. Если же материя не создана Богом, то Богом не создана ни земля, ни вода, ни воздух, ни огонь».[264]12.0, сколь много изъянов в этих десяти строчках! Во–первых, то, что философ, который в других трудах и почти во всех книгах был заступником Провидения и который страстно выступал против тех, кто утверждал, будто не существует Провидения, теперь, словно изменник какой‑то или Даже перебежчик, пытается отвергнуть Провидение. 13. Если бы ты захотел не согласиться с этим, то не нужны ни рассуждения, ни усилия.

Достаточно прочитать его собственные слова, ибо Цицерон не может быть опровергнут кем‑то другим, кроме как самим Цицероном.

14. Однако позволим, следуя принципам и манере академиков, свободно говорить людям и думать то, что им хочется. Обсудим сами высказывания. Он говорит: «Невозможно, чтобы материя вещей была создана Богом». 15. На каком основании ты утверждаешь подобное? Ведь ты ничего не сказал о том, почему это невозможно. 16. Мне же, размышляющему, наоборот, кажется весьма даже вероятным и не случайным, что в Боге пребывает нечто большее, хотя ты и низводишь Его до немощи человека, не отводя Ему ничего другого, кроме способности доводить до совершенства. 17. Чем же тогда та божественная сила отличается от человека, если, как и человек, Бог не имеет большей способности, если не может ничего создавать иначе, как [только] из чего‑то, служащего Ему материалом? Если бы это было так, Он обладал бы несовершенной добродетелью и должен был бы считаться прежде всего организатором материи. 18. Каким же именем следует называть того, кто могуществом превосходит Бога? Ибо созидать свое — превосходнее, нежели обрабатывать чужое. 19. Поскольку же не может случиться так, чтобы было что‑то могущественнее Бога, Который необходимо обладает совершенными добродетелью, могуществом и разумом, то Он и является творцом материи, как и создателем нерушимых вещей из материи. Ибо не могло и не должно ничего существовать без творчества и воли Божией. 20. Но возможно, как он говорит, материя вещей имеет и имела свою силу и свою природу. Какую силу могла она иметь, ничего не производя? Какую природу, ничего не рождая? Если она и имела силу, то приняла ее от кого‑то другого. От кого же еще она могла ее принять, кроме как от Бога? 21. Если материя имела природу [naturam], имя которой происходит от слова «рождать» [a nascendo], то материя была рождена. От кого же, если не от Бога, она могла появиться на свет? Ибо природа, от которой, как ты говоришь, все родилось, сама, если не имеет замысла, ничего не может образовывать. Если она может и рождать, и созидать, то по этой причине она должна быть Богом. 22. Не может иным именем называться та сила, в которой заключена способность провидеть, а также умение и возможность творить. 23. Вот и остроумнейший из всех стоиков Сенека видит, что природа есть не что иное, как Бог. «Стало быть, — говорит 0н). — не прославляем ли мы Бога, добродетель которого естественна [naturalis]? Ибо он не обрел ее у кого‑то другого. Напротив, мы славим Бога, несмотря на то, что доблесть, которую он сам себе дал, естественна для него; ибо ведь Бог сам есть природа». 24. Итак, когда ты, Цицерон, признаешь начало природных вещей, но отнимаешь его у Бога, ты увязаешь в той же самой луже, из которой пытаешься вылезти. Ибо ты отрицаешь, что Бог сотворил материю, и в то же время признаешь, что именно Он ее создал, искажая лишь имя. 25. За этим следует нелепое сравнение: «Как зодчий, — говорит он, — когда намеревается что‑то построить, не сам создает материал, но использует тот, который у него уже есть, как скульптор использует воск, также следовало бы, чтобы у этого Божественного Провидения была под рукой материя, не та, которую бы оно создало, но та, которую бы оно имело в готовом виде». 26. Нет, не следовало бы. Ибо Бог был бы менее могущественным, если бы творил из готовой материи, что свойственно человеку. Мастер ничего не изготовит без древесины, так как сам древесину изготовить он не в состоянии. А отсутствие возможности — это свойство человеческой слабости. 27. Бог же создает Сам Себе материю, ибо может. Так как наличие [любой] возможности — свойство Бога. Ведь если бы Он не мог, то не был бы и Богом. 28. Человек созидает из того, что есть, так как из‑за смертности он слаб, из‑за слабости — ограничен и умерен в могуществе. Бог же созидает из того, чего нет, так как вследствие вечности Он силен, из‑за силы же — безмерен в могуществе, которое лишено границ и меры, как и жизнь Творца. 29. Что же удивительного в том, что Бог, намереваясь создать мир, создал сначала материю, чтобы творить из нее, и создал ее из того, чего не было? Ибо невозможно, Чтобы Бог что‑то заимствовал из чего‑то, поскольку все заключено в Нем и все исходит из Него. 30. Ведь если бы было что‑то прежде Него и если бы что‑то было сделано не Им, Он лишился бы и могущества Бо–ЖИЯ, и имени Бога.

«Но материя, — скажут, — не сотворена, как и Бог, Который сотворил этот мир из материи». 31. Стало быть, существуют два вечных начала, при этом противоположные друг другу, чего не может быть без разлада и уничтожения. Ведь они неизбежно вступали бы друг с другом в противоборство, поскольку и сила их, и сущность различны. И то и другое вечные начала не могут сосуществовать; если они различны между собой, то неизбежно одно превосходило бы другое [в вечности]. 32. Следовательно, не может быть, чтобы природа вечности не была единой, [но необходимо] чтобы проистекало все из нее как из источника. Итак, либо Бог произошел из материи, либо материя сотворена Богом. Что из этого является более верным, понять не сложно. 33. Ведь из этих двух начал одно обладает чувством, другое же лишено его. Возможность творить что‑либо может быть только в том начале, которое чувствует, думает, знает и действует. 34. Не может ни начинаться, ни происходить, ни завершаться то, что не было прежде предвидено умом: каким именно образом должно появиться то, чего еще нет, и каким образом оно должно сохраняться после того, как появилось на свет. 35. Наконец, тот лишь может что‑то творить, кто обладает волей к творчеству и способностью достигать того, чего хочет. А то, что лишено чувства, пребывает в постоянном бездействии и косности. Ничего не может возникнуть там, где нет никакого волеизъявления. 36. Ведь если всякое животное обладает разумом [constat ratione], то, конечно, от него не может родиться то, что не наделено разумом. Не может появиться что‑либо оттуда, где это отсутствует. 37. Пусть все же никого не тревожит то обстоятельство, что некоторые животные кажутся рожденными из земли. Ибо не земля их рождает, но Божий Дух, без Которого ничего не рождается.

38. Стало быть, не Бог произошел из материи, поскольку никогда не может родиться чувственное от бесчувственного, разумное — от неразумного, активное — от косного, бестелесное — от телесного. Скорее, это материя произведена Богом. 39. Ведь все, что обладает плотным и осязаемым телом, получает силу извне. Что получает силу, подвержено разложению. Что разлагается, то погибает. Что погибает, то, безусловно, было произведено. Что было произведено, имеет источник, откуда получило рождение, т. е. некоего разумного творца, предвидящего творение и способного творить. Конечно, этот творец не кто иной, как Бог. 40. Ведь тот, кто обладает чувством, разумом, провидением, могуществом и добродетелью, может рождать и созидать живые и неживые существа, ибо он знает, каким образом их нужно создавать.

41. Материя же не могла существовать вечно, ибо, если бы она существовала вечно, она бы не подвергалась изменениям. Ибо то, что существует вечно, никогда не исчезает, и где нет начала, там нет и конца. Проще представить, что лишено конца то, что получило начало, нежели то, что получившее конец не имело бы начала. 42. Итак, если бы материя не была создана, из нее ничего бы не могло быть произведено. Если же из нее ничего не могло быть произведено, она не являлась бы даже материей. Ведь материя — это то, из чего что‑то создано. А все, из чего что‑то создается, поскольку в этом участвует мастер, разрушается и изменяется. 43. Стало быть, поскольку материя получила конец в тот момент, когда был создан мир, она имела и начало. Ведь то, что разрушается, было создано; что разрывается, было связано; что кончается, имело начало. Если же, как следует, материя получила начало из изменения и конца, то кем иным она могла быть создана, если не Богом?

44. Итак, есть только один Бог, Который не был сотворен и потому может разрушать прочее, а Сам не может быть уничтожен. Он будет пребывать вечно там, где всегда был, ибо Он никем не рожден, ни от кого не получил начала. Рождение Его [nativitas eius] не требовало никакого вещества, которое, изменяясь, разрушало бы Его. Он существует Сам по Себе, как мы говорили в первой книге,[265] и потому Он таков, каким захотел быть: бесстрастный, неизменный, нетленный, блаженный и вечный.

45. Однако еще более нелепым является вывод, которым заканчивает Туллий свою мысль: «Ибо если материя не была создана Богом, то Богом не создана ни земля, ни вода, ни воздух, ни огонь». 46. Сколь искусно он избегает трудности! Так, он взял первое пред ложение, словно бы оно не требует доказательств, хотя оно еще более сомнительно, чем то, для которого вводится. «Если материя, — говорит он, — не была создана Богом, то Богом не был создан мир». 47. Он предпочел из ложной [посылки] вывести то, что ложно, нежели из истинной то, что истинно. И в то время как сомнительные вещи должны доказываться на основе ясных доводов, он сделал вывод из сомнительного утверждения для ниспровержения того, что является несомненным.

48. Ведь в том, что мир был создан Божественным Провидением (да умолчу я о [Гермесе] Трисмегисте, который это пророчествовал, умолчу и о песнях Сивилл, которые возвещали то же самое, умолчу и о пророках, которые единым духом и в один голос свидетельствовали о создании мира и творчестве Божием), согласны почти все философы. Это ведь утверждают и пифагорейцы, и стоики, и перипатетики, которые являлись первыми из всех в философии. 49. Это считалось признанным и несомненным от знаменитых первых семи мудрецов вплоть до Сократа и Платона, пока спустя много веков не появился один безумец, Эпикур, который решил отрицать то, что являлось очевидным, стремясь, конечно, открыть что‑то новое, чтобы под своим именем создать учение. 50. А поскольку он ничего нового не смог открыть, чтобы все‑таки отличаться от прочих, то решил опровергать устоявшиеся с древности мнения. В этом его уличали все философы. Стало быть, более верным является то, что мир создан Провидением, а не то, что Провидением организована материя. 51. А поэтому не следует считать, будто мир не был создан Божественным Провидением, потому что материя его не была создана Божественным Провидением; а следует считать, что поскольку мир был сотворен Божественным Провидением, то и материя имеет божественное происхождение. 52. Ведь более вероятно то, что скорее материя была создана Богом, поскольку Бог может все, нежели то, что мир не создан Богом, поскольку ничего не может происходить без мысли, разума и замысла. 53. Истинно, это ошибка не Цицерона, а [эпикурейской] школы [sectae]. Ведь когда он взялся за рассмотрение природы богов, о которой рассуждали философы, то по незнанию истины посчитал, что должна быть отвергнута всякая божественность. 54. Конечно, он вправе отвергать богов, поскольку их и не существовало. Но вот когда он попытался отвергнуть Божественное Провидение, которое заключено в одном Боге, когда, не имея достаточно аргументов, начал восставать против истины, то поневоле угодил в такую яму, из которой не смог себя вытащить. 55. Вот тут, стало быть, я остановлю этого застрявшего, задержу увязшего, поскольку Луцилий, который выступал противником [этих положений], замолчал. Здесь именно вся суть дела, здесь заключено все. Пусть Котта выводит себя, если сможет, из этой пропасти. Пусть приводит доводы, чтобы доказать, будто материя существовала вечно, будто ее не создавало никакое Провидение. Пусть показывает, каким образом могло существовать что‑то массивное и тяжелое без творца или могло меняться, и каким образом без творца переставало быть то, что существовало вечно, чтобы появилось то, чего никогда не было. 56. Если он это объяснит, я лишь тогда соглашусь, что мир не создан Божественным Провидением. И все‑таки я соглашусь таким образом, чтобы захватить его в другие сети. 57. Он придет к тому же самому, против чего выступает, и скажет, что материя, из которой мир, и мир, который из материи, рождены природой. Тогда я заявлю, что природа собственно и есть Бог. 58. Ибо не может создавать [столь] удивительные, т. е. непостижимые разумом, творения кто‑то, не имеющий мысли, провидения и могущества.

59. Итак, получается, что Бог создал все, и совершенно ничего не может существовать, не получив начала от Бога. 60. Однако он [т. е. Цицерон], когда выступает эпикурейцем и когда не хочет, чтобы мир был сотворен Богом, обычно ищет, какими руками, какими машинами, какими рычагами, каким способом было совершено это творение.[266]Он, возможно, открыл бы это, если бы мог жить в то время, когда творил Бог. 61. Но чтобы человек не постиг творения Божия, Бог не пожелал помещать его в этом мире прежде, чем довел все до совершенства. 62. Да и не мог его поместить. Ибо каким бы образом тот бы пребывал, когда создавалось сверху небо, а внизу созидалась земля, когда, наверное, влажные места были скованы чрезмерным холодом или высыхали, обожженные огненным жаром? Или каким образом человек бы выжил, когда еще не светило Солнце, когда еще не рождались ни плоды, ни животные? Итак, необходимо было, чтобы человек появился позже, когда и мир, и все его части были созданы. 63. Наконец, Священные Писания учат, что человек был последним творением Божиим и был помещен в этот мир, словно бы в отстроенный и облагороженный Дом, ибо все создавалось ради него. 64. То же самое признают и поэты. Овидий, рассказав о том, что был создан мир и сотворены все животные, добавил следующее:

Только одно существо, что священнее их и способней

К мысли высокой, — чтоб стать господином других, — не являлось.

И родился человек

Насколько нечестиво думать, будто можно проникнуть в то, что Бог захотел оставить в тайне! 65. Но Цицерон стремился не прислушиваться или учиться, а лишь опровергать, поскольку надеялся, что никто не сможет определенно сказать о сотворении мира. Как будто бы следует думать, будто мир не создан Богом, лишь потому, что нельзя узнать, как Он его создал. 66. Неужели ты, если рожден в искусно построенном и облагороженном доме и никогда не видел, как возводятся дома, будешь считать, что дом тот сооружен не человеком, ибо ты не знаешь, каким образом он был построен? То же самое ты спрашивал бы о доме, что теперь спрашиваешь о мире: какими руками, с помощью каких орудий человек совершил такое творение. Особенно если ты видишь высокое и удивительное строение из огромного камня с использованием массы щебня, украшенное величественными колоннами. Неужели тебе покажется, что это превыше человеческих возможностей только потому, что ты не знаешь, что дом выстроен не столько благодаря силе, сколько благодаря человеческой мысли и искусству? 67. Ибо если человек, в котором нет ничего совершенного [nihil perfectum est], все же благодаря разуму создает больше, чем позволяют ему его скудные силы, почему же тогда тебе кажется невероятным, когда говорят, что мир создан Богом, в котором, поскольку Он совершенен, ни мудрость не может иметь предела, ни сила — меры? 68. Творения Его воспринимаются глазами, но каким образом Он их создал, непостижимо даже умом, поскольку, как говорит Гермес [Трисмегист], не может приблизиться смертное к бессмертному, преходящее — к непреходящему, несовершенное — к совершенному, т. е. не может оказаться ближе и постичь разумением. Земное существо не может постичь небесную суть, потому что ограничено, словно стенами темницы, телом, с тем, чтобы не постигло все с помощью свободной и несдерживаемой мысли. 69. Пусть же будет известно, сколь глупо поступает тот, кто стремится постичь непостижимые дела. Ибо поступать так — значит преступать меру сотворения своего и не знать, до каких пор позволено дойти человеку. 70. Когда же Бог открыл человеку истину, Он хотел, чтобы мы узнали только то, что важно для жизни, а то, что относится к простому И праздному любопытству, сокрыл, чтобы это было тайной. 71. Зачем же ты ищешь то, что не дано знать, а если бы и узнал, то не стал бы счастливее? Человек достаточно знает, если знает, что Бог один и что все сотворено Им.

9.1. Теперь, поскольку мы опровергли тех, кто думают иначе, нежели предписывает истина, о мире и о Боге, его Творце, мы возвратимся к божественному сотворению мира, о котором передается в сокровенных писаниях [in arcanis Uteris] святой религии. 2. Итак, Бог создал прежде всего небо и поместил его вверху, чтобы оно служило престолом самого Бога Творца. Затем сотворил землю и поместил ее под небом, чтобы ее заселил человек с прочими видами животных. Ее Он задумал окружить и ограничить водами. 3. Свою обитель Бог украсил сиянием и наполнил светом; поместил там, конечно же, Солнце, сияющий круг Луны и сверкающие точки ярких звезд. Тьму же, которая противоположна свету, Он ниспослал на землю. Ибо ничто само по себе не излучает свет, кроме небес, на которых Он поселил неиссякаемый свет, высокое и вечную жизнь, а на земле, наоборот, тьму, низкое и смерть. 4. Ибо все это отстоит от небесного столь же далеко, как и зло от добра, как пороки — от добродетелей. 5. Также Он создал две различные и противоположные друг другу части самой земли, восток и запад. Из них восток близок к Богу, ибо Он—источник света, озаряющий мир, ибо Он задумал родить нас для вечной жизни. Запад же Он определил тому мятежному и превратному духу, ибо тот скрывает свет, вечно наводит тьму и ведет людей к смерти и гибели во грехах. 6. Ведь как свет принадлежит востоку, а в свете пребывает жизнь, так и тьма принадлежит западу, во тьме же заключена смерть и гибель. 7. Затем Он с тем же смыслом расположил другие части земли, юг и север. Эти части связаны с теми двумя. 8. Ибо та, которая больше согрета жаром Солнца, ближе к востоку и связана с ним. А та, которая стынет от холодов и вечной стужи, сопричастна западу. Ибо как противоположны ДРУГ другу свет и тьма, так противоположны тепло и холод. 9. Следовательно, как тепло близко к свету, так и юг — к востоку. Как холод близок тьме, так и северная сторона — западной. Каждой из этих отдельных сторон Он отвел свое время. Весну, разумеется, востоку; лето — южной стороне, западу — осень, а зиму — северу. 10. В этих двух сторонах, южной и северной, также заключены прообразы [figura] жизни и смерти, ибо жизнь сокрыта в тепле, а смерть — в холоде. Так же, как тепло исходит от огня, [так и] холод из воды. 11. Сообразно этим сторонам Он установил день и ночь, которые, попеременно сменяя друг друга, создают периоды постоянного обращения и изменения времен, которые мы именуем годами. День, рождение которому дает восток, принадлежит Богу, как и все лучшее. Ночь же, которую напускает запад, принадлежит, разумеется, тому, кого мы называем завистником Бога. Бог, провидящий будущее, установил день и ночь также для того, чтобы в них обнаруживался образ истинной религии и ложных заблуждений. 12. Ибо как Солнце, которое светит днем, хотя одно (отчего, как видится Цицерону, Солнце [sol] и получило свое название: ибо, когда скрываются звезды, оно одно [solus] светит),[267] все же, поскольку является истинным и совершенным светом, наполняет все величайшим теплом и ярчайшим светом, так и Бог, хотя один, являет Собой совершенное величие, добродетель и свет. 13. Ночь же, которую мы назвали принадлежащей тому злосчастному противнику, символизирует многочисленные и различные его религии. 14. Ибо, хотя и кажется, что ночью сияют и блестят бесчисленные звезды, все же, поскольку они излучают слабый и непрочный свет, они не дают никакого тепла и не могут одолеть своей многочисленностью темноту.

15. Итак, открываются два основных начала, которые обладают разными и противоположными друг другу возможностями: тепло и влажность — которые удивительным образом придумал Бог для произведения всего на свет и сохранения. 16. Ведь поскольку доблесть Бога в тепле и огне, то, если бы смешанная материя влажности и холода не умеряла их пыл и силу, ничего бы не могло ни родиться, ни сохраняться. Более того, во всемирном пожарище тотчас погибало бы все, что ни появлялось бы на свет. 17. Поэтому даже философы и поэты говорят, что мир зиждется на согласии непримиримых начал, хотя и не видят при этом глубинного смысла. 18. Гераклит[268] говорил, что все рождено из огня, Фалес Милетский[269] — из воды. И тот и другой видят кое‑что правильно, но все же заблуждаются как один, так и другой. Ибо если одно из двух начал было бы единственным, то ни вода не могла бы родиться из огня, ни огонь из воды. Вернее, то, что все рождается из смешения двух начал. 19. Конечно, огонь не может смешиваться с водой, поскольку они враждебны друг другу, и если они сойдутся друг с другом, одно из начал, какое окажется в избытке, неизбежно одолеет другое. Но могут смешиваться их субстанции. Субстанцией огня является тепло, субстанцией воды—влажность. 20. Стало быть, прав Овидий:

Ибо, коль сырость и жар меж собою смешаются в меру,

Плод зачинают, и все от этих двоих происходит.

Если ж в боренье огонь и вода, — жар влажный, возникнув,

Все создает: для плодов несогласье согласное — в пользу[270]

21. Ибо одно является как бы мужским началом, другое — женским, одно активным, другое — пассивным. И потому древними было установлено освящать брачные союзы священнодействиями в честь Огня и Воды, поскольку тепло и влажность производят потомство и пробуждают к жизни. 22. Ведь в то время как всякое живое существо состоит из тела и души, материя тела заключена во влажности, а материя души — в тепле. Это легко увидеть на примере птиц, чьи яйца наполнены густой влагой, но если тепло не согреет их, влажность не сможет ни создать тело, ни оживить его. 23. Преступников обычно также лишали огня и воды. Ведь тогда [в древности] казалось недопустимым лишать головы пусть и дурных, но все‑таки людей. 25. И вот, запрещая пользоваться огнем и употреблять воду, на которых зиждется жизнь людей, обрекали преступников на смерть, как бы разделяя ту мысль [о жизненных началах]. Настолько эти два начала важны, что, верилось, человек без них не может ни родиться, ни жить. 25. Одно из этих начал у нас общее с прочими животными, другое же дано единственно человеку. Ведь мы, поскольку обладаем бессмертной и небесной душой, пользуемся огнем, который дан нам в знак бессмертия, поскольку огонь происходит от неба. Природа его, поскольку подвижна и устремляется вверх, заключает в себе суть жизни. 26. Прочие же животные, поскольку полностью смертны, пользуются только водой, т. е. началом смертным и земным. Природа ее, поскольку подвижна и клонится вниз, несет в себе образ смерти. Потому‑то скот не смотрит в небо, и не ведает религий, что ему чуждо использование огня. 27. Откуда же или каким образом Бог разжег и разлил эти два начала, огонь и воду, может знать только Он один, Который это сделал.

10. 1. И вот, когда был сотворен мир, Бог определил, чтобы появились животные разного вида и непохожие внешне, большие и маленькие. И были созданы пары, т. е. особи противоположного пола, потомством которых наполнились и земля, и воздух, и море. И дал им всем Бог пищу земную, чтобы могли быть полезны людям: одни для пропитания, другие для изготовления одежды, те же, кто были сильны, должны были помогать [juvarent] при возделывании земли, отчего и получили название тяглового скота [jumenta].[271] 2. Когда же все было чудесным образом устроено, Бог задумал создать Себе царствие вечное, и произвел на свет бесчисленных духов, которым даровал бессмертие. 3. После этого Бог создал чувственное и разумное подобие Самому Себе, т. е. создал [человека] по форме образа Своего, совершеннее которого ничего не может быть. Он сотворил человека из праха земного, отчего человек [homo] и получил свое имя, ибо был создан из земли [ex humo], 4. Даже Платон говорит, что человеческий облик божествен,[272]и Сивилла так же сказала [от лица Бога]:

Образ Мой — человек, наделенный здравою мыслью.[273]

5. Об этом сотворении человека говорят и поэты, пусть искаженно, но подобным же образом. Ведь они говорят, что человек сделан из глины

Прометеем. Они ошибаются не по сути, но в имени создателя. 6. Они ведь не знали никаких писаний истины, которые хранятся в храмах Бога и передают предсказания пророков, но в песнях своих излагали, ТО, что было собрано из басен и темных предрассудков и искажено, как обычно искажается народом истина через разные слухи. И то является безумием, что столь удивительное и столь божественное деяние они приписали человеку. 7. Ведь зачем нужно было Прометею делать человека из глины, если он мог бы произвести его на свет так же, как и сам был рожден Иапетом? Если он был человеком, то мог родить человека, но не мог [его] сотворить. Казнь же его на горе Кавказ свидетельствует, что он не принадлежал к числу богов. 8. Также и отца его Иапета, и деда его Титана никто не именовал богами, поскольку полнота власти принадлежала только Сатурну, благодаря которой он получил божественные почести и передал всем своим потомкам. Этот вымысел поэтов можно опровергнуть многими доводами.

9. Всем известно, что потоп был устроен для упразднения и уничтожения с лица земли пороков. Ибо это утверждают и философы, и поэты, и историки, и в этом особенно они соглашаются со словами пророков. 10. Если же подобная катастрофа произошла, чтобы погибли пороки, которые весьма усилились, то каким образом творцом мог быть Прометей, чей сын Девкалион, как сами они говорят, единственный был спасен за свою праведность? Каким образом за один срок и за одно поколение крут земель мог столь быстро наполниться людьми? 11. Разумеется, это столь же искажено, как и то, предыдущее. Поскольку не знали, ни в какое время на земле произошла катастрофа, ни кто за свою Праведность, когда погибал [весь] род человеческий, удостоился спасения, ни каким образом или с кем он был спасен. Все это содержится 9 писаниях пророков. Итак, ясно, что является ложью то, что они рассказывают о сотворении людей Прометеем. 12. Но поскольку я уже говорил,[274] что поэты обычно не измышляют полностью, но то, о чем говорят, скрывают и затемняют через образы, я не утверждаю, что они клевещут. Ибо Прометей первым из всех вылепил из мягкой и податливой глины фигуры людей; он первым дал начало искусству ваяния статуй и скульптур, так как жил во времена Юпитера, когда впервые стали строиться храмы и вводиться новые культы богов. 13. Так истина была приукрашена вымыслом, и то, что относилось к творчеству Бога, было приписано человеку, который лишь воспроизводил божественное созидание. Как бы то ни было, создание истинного и живого человека из праха принадлежит только Богу. 14. Это передает также [Гермес] Трис–мегист, который не только говорил, что человек был сотворен Богом по образу Божию, но и пытался объяснить, с какой прозорливостью в теле человека сотворен каждый отдельный член, когда нет ни одного, который бы не был столь же необходимым, сколь и красивым. 15. Это же пытались делать и стоики, когда рассуждали о Провидении, а также следующий за ними Туллий в ряде мест.[275] Но он лишь слегка коснулся столь важного и пространного вопроса, который я сейчас обойду стороной, поскольку недавно я написал об этом собственную книгу для ученика моего Деметриана.[276]16. Здесь же я не могу пройти мимо того, что говорят заблуждающиеся философы, будто люди и прочие живые существа возникли из земли без всякого Творца. Отчего у Вергилия:

Род людской из земли впервые голову поднял,[277]

Те же особенно придерживаются этого мнения, кто отрицают существование Проввдения. Стоики же приписывают сотворение живых существ божественному мастерству. 17. Аристотель избавил себя от труда и бремени, сказав, что мир существовал вечно, так же и род человеческий и все, что пребывает в мире, не имеет начала, но существовал и будет существовать вечно.[278] 18. Но когда мы видим, что отдельные живые существа, которых прежде не было, появляются и исчезают, необходимо, чтобы и весь род [животных] некогда появился и в свое время перестанет существовать, поскольку появился. 19. Ибо все неизбежно заключено в трехвременах: прошлом, настоящем и будущем. Прошлому принадлежит начало, настоящему — существование, будущему — исчезновение. 20. Все это проявляется в жизни отдельных людей. Ведь мы начинаем существовать, когда рождаемся; мы существуем, когда живем, и исчезаем, когда умираем. Ввиду этого же считают, что существует три Парки. Одна — та, что плетет начало жизни человека; вторая — продолжает; третья — разрывает [нить жизни] и заканчивает. 21. В роде человеческом, хотя очевидно только настоящее время, есть все же место и прошлому, т. е. началу, и будущему, т. е. исчезновению. 22. Ведь если что‑то существует, то, естественно, оно когда‑то возникло. Ведь ни одна вещь не может существовать, не появившись. И поскольку она появилась, естественно, она когда‑то исчезнет, ибо не может быть бессмертным все то, что получило начало из смертного. 23. Коль скоро каждый из людей умирает, то вполне может случиться так, что мы все вместе каким‑то образом погибнем или от бесплодия земли, которое обычно случается по разным областям, или от распространившейся повсюду чумы, которая опустошает отдельные города и целые области, или от пожара, вспыхнувшего в городе, который, как передают, случался уже при Фаэтоне, или от потопа, который, говорят, был при Девкалионе, когда был истреблен весь род людской, кроме одного человека. 24. Если этот потоп произошел случайно, то, конечно, случайно могло произойти так, чтобы тот единственный человек, который пережил его, погиб. Если же потоп произошел по воле Божественного Провидения, чего нельзя отрицать, то тот был сохранен для восстановления людей. Ясно, что и жизнь, и смерть рода человеческого — в Божьей воле. Если он мог погибнуть целиком, так как могут гибнуть его части, ясно, что некогда он получил свое начало. Бренность свидетельствует как о начале, так и о конце. 25. Если это так, то Аристотель не может утверждать, будто мир не имел начала. Если Платон и Эпикур в этом противоречили Аристотелю, то и Платону, и Аристотелю, которые полагали, что мир вечен, хотя и были красноречивы, все же возражал тот же Эпикур, поскольку исходил из того, что мир конечен. 26. Но об этом мы больше скажем в последней книге,[279] теперь же вернемся к появлению человека.

11. 1. Говорят, что в результате определенного обращения неба и под влиянием массы звезд возникала некая зрелость для рождения животных, и земля, содержащая новое детородное семя, производила из себя некие пузыри, наподобие чрева, о которых говорит Лукреций:

В почву корнями вцепясь, вырастали утробы,[280]

которые, когда созревали, разрываясь по принуждению природы, исторгали земных животных. 2. Далее земля сама наполнилась некой влажностью, подобной молоку, и ею насыщались животные. Но каким образом они могли сносить силу холода или жара или избегать ее, каким образом они вообще могли рождаться, когда пекло солнце или сковывал холод? «В начале мира, — утверждают они [т. е. эпикурейцы], — не было ни лета, ни зимы, но постоянно пребывала умеренная и ровная весна». 3. Почему же теперь мы не видим ничего из этого? «Потому что, —отвечают они, —это было необходимо только один раз, когда рождались живые существа, после этого, когда у них появилась способность рождать самим, земля перестала их производить, и изменился ход времени».[281] 4. О, как легко изобличить ложь! Во–первых, ничего не может быть в этом мире, что не пребывало бы таким, каким было изначально. Ведь и Солнце, и Луна, и звезды, конечно, существовали тогда, и, как только появились, пришли в движение, и, конечно, вместе с ними проявило себя и божественное управление, которое руководит их ходом и направляет его. 5. Во–вторых, если бы было так, как они говорят, то необходимо признать, что существует Провидение. Таким образом, [наши оппоненты] приходят к тому же самому, чего особенно избегали. 6. Ибо когда еще не появились животные, кто‑то все же провидел, чтобы они родились, и чтобы круг земель не оставался необитаемым и диким. А чтобы они могли родиться из земли без родителей, необходимо, чтобы об этом позаботился великий ум. Кроме того, чтобы та влага, возникшая из земли, обрела самые разные телесные формы, а также чтобы живые существа, когда обрели способность жить и чувствовать, появились, словно из материнского чрева, из пузырей, в которых они скрывались [до своего рождения], нужна удивительная и неописуемая прозорливость. 7. Но если бы мы сочли, что все это произошло случайно, то, конечно, не могло случайно произойти дальнейшее: чтобы земля тотчас обрела молоко, чтобы оказалось подходящим состояние погоды. 8. Если известно, что это было сделано с тем, чтобы только что появившиеся на свет животные имели пищу и не подвергались опасности, то необходимо, чтобы кто‑то провидел это божественным, я не знаю каким, разумом [divina, nescio qua, ratione]. Но кто может провидеть, если не Бог?

9. Но посмотрим, могло ли случиться то, что они утверждают: что люди родились из земли. Если кто посмотрит, как долго и с какими усилиями становится на ноги младенец, тот, конечно, поймет, что те, рожденные землей, дети не могли вырасти без помощи какого‑то наставника. 10. Ибо было необходимо, чтобы в течение достаточно многих месяцев они лежали, пока не смогли бы, когда у них окрепнут ноги, двигаться и менять местоположение, что едва ли происходит в течение первого года. 11. Смотри, неужели ребенок может лежать в течение нескольких месяцев в том же положении и в том же месте, где был рожден, и не умереть изнуренным оттого, что та влага земли, которую он использовал в виде пищи, смешалась бы воедино с испражнениями его собственного тела? 12. Итак, никак не может быть, чтобы ребенок не взращивался бы кем‑нибудь. Разве только все животные рождены были не слабыми, а сильными, что сказать им никогда не приходило на ум. 13. Мысль эта абсолютно нелепа и совершенно пуста. Если же эту мысль можно высказать, то не имеет никакого смысла само действие. Ибо тот, кто говорит, что все родилось само собой, и ничего не относит на счет Божественного Провидения, в действительности не защищает эту мысль, а опровергает. 14. Ибо если ничего не может ни случиться, ни родиться без мысли, то, конечно, существует Божественное Провидение, принад лежностью которого и выступает мысль, о которой идет речь.

Итак, человека сотворил Бог, Создатель всех вещей. 15. Цицерон, хотя он непричастен небесных писаний, все же видит это. Он в первой книге О законах передает то же, что и пророки. Слова его таковы: 16. «Животное это прозорливое, проницательное, разностороннее, остроумное, памятливое, обладающее разумом и сообразительностью, которое мы и зовем человеком, рождено высшим Богом в результате некоего славного творчества. Ибо человек единственный из всех родов и видов животных обладает разумом и мышлением, в то время как все остальные лишены этого».[282] 17. Не правда ли, Цицерон, хотя далек от знания истины, все же, поскольку обладал признаком мудрости, знал, что человек мог быть рожден только Богом? 18. Но если недостаточно человеческого доказательства, пусть прозвучат божественные свидетельства. Сивилла подтверждает, что человек является творением Бога:

J

Он единственный Бог, Творец всесильный и сущий, Волей Своей утвердил Он людские вид и обличье, Все в природе связав, Создатель всяческой жизни.

19. Это же содержат и Священные Писания. Стало быть, Бог исполнил роль истинного Отца. Он воспроизвел тело, Он поселил душу, которой мы дышим. Все, что мы собой представляем, от Него. 20. Если бы нам нужно было знать, каким образом Он это сделал, Он открыл бы, как открыл остальное, что дало нам знание о стародавнем заблуждении и о свете истины.

12.1. Итак, Бог сотворил сначала по подобию Своему мужчину, после этого создал также женщину по образу самого человека, чтобы, совокупившись между собой, они могли дать жизнь потомству и наполнить множеством [людей] всю землю. 2. При создании человека Бог собрал воедино и составил сумму тех двух материй, которые, как мы сказали, противоположны друг другу, —огня и воды. 3. Создав же тело, Бог вдохнул в него душу из живительного источника Своего Духа, Который неиссякаем, так что [Бог] создал подобие самого мира, состоящего из противоположных элементов. Ведь [человек] состоит из души и тела, словно бы из неба и из земли, поскольку душа, благодаря которой мы живем, возникла от Бога, словно от неба, тело же — из земли, из грязи которой оно, как мы сказали, было сотворено.[283]

4. Эмпедокл,[284] — которого не ясно, к кому лучше отнести: к поэтам или философам, так как он написал сочинение О природе вещей в стихах, подобно тому как у римлян Лукреций и Варрон, — определил четыре элемента, а именно огонь, воздух, воду и землю, возможно следуя при этом за [Гермесом] Трисмегистом, который сказал, что наши тела созданы Богом из тех элементов; 5. ведь тела имеют в себе что‑то от огня, что‑то от воздуха, что‑то от воды, что‑то от земли и не являются [полностью] ни огнем, ни воздухом, ни водой, ни землей, хотя и не являются те [элементы в телах совершенным] вымыслом. Ведь свойство земли заключено во плоти, свойство влаги — в крови, свойство воздуха — в духе, свойство огня — в живительном тепле. 6. И кровь не может отделиться от тела, так же как влага не может отделиться от земли, и живительное тепло не в состоянии отделиться от духа, как огонь—от воздуха: из всех [природных] вещей обнаруживаются именно два элемента, все свойство которых было заключено в наших телах при создании. 7. Таким образом, человек был создан из различных и [даже] противоположных вещей, подобно тому как мир [сотворен] из света и тьмы, из жизни и смерти. Они должны бороться в человеке между собой, чтобы в случае, если одержит верх душа, которая происходит из Бога, человек обрел бы бессмертие и пребывал бы в вечном свете; если же победит тело, то человек оказался бы в постоянной тьме и смерти. 8. Сила смерти не в том, чтобы полностью уничтожить неправедные души, но чтобы наказать их навек. Эту кару мы [т. е. христиане] называем второй смертью, которая столь же вечна, как и бессмертие. 9. Первую [смерть] мы так определяем: «Смерть — это разрушение природа живущего», или так: «Смерть — это отделение души от тела». Вторую же [смерть] мы определяем так: «Смерть — это перенесение вечного страдания», или: «Смерть — это осуждение душ на вечные муки за грехи». Ее не переживает большинство животных, души которых, имея не божественное, а воздушное начало, разлагаются со смертью.

10. Итак, из этого союза неба и земли, образ которых воспроизведен в человеке, первая часть наполняет то, что от Бога, а именно душу, которая имеет власть над телом, вторая же — то, что от диавола, а именно тело, которое, поскольку оно земное, должно подчиняться душе, подобно тому как земля подчинена небу. 11. Ведь тело — это как бы небольшой сосуд, которым, словно временным жилищем, пользуется тот небесный дух. Обязанности каждой из частей состоят в том, чтобы то, что от неба и от Бога, повелевало, а то, что из земли и от диавола, подчинялось. 12. Этого не отвергает и дрянной человек Саллюстий, который говорит: «Вся наша сила заключена в духе и в теле. 13. Дух призван повелевать, а тело — подчиняться».[285] Хорошо, если бы он так жил, как сказал. 14. Ведь он был рабом безобразных страстей, и сам собственную мысль опроверг [своей] порочной жизнью. Ведь если душа, как мы указали, является огнем, то она должна стремиться к небу, как огонь, чтобы не погаснуть, т. е. стремиться к бессмертию, которое хранится на небе. Как огонь не может гореть и жить, иначе как только насыщаясь иным веществом, которое служит ему пищей, так и для души питательным веществом служит единственно справедливость, необходимая для жизни.

15. После этого Бог поселил человека, рожденного тем самым образом, каким я упомянул, в раю, т. е. в восхитительном, изобилующем плодами саду, который Он насадил в областях востока всякого рода деревьями, чтобы человек кормился от их различных плодов и, не ведая никаких забот, лишь питаясь, служил Богу Отцу Высшему. 16. Тогда же Бог дал человеку определенные предписания, которые если бы человек соблюдал, то обрел бы бессмертие, а если бы нарушил, то был бы наказан смертью. Предписание же было в том, что от одного дерева, растущего в центре рая, нельзя было вкушать плода, в котором Бог заключил способность познать добро и зло. 17. Тогда тот клеветник [диавол], завидуя творениям Божиим, все свои происки и все свое лукавство направил к обману человека, чтобы не допустить его бессмертия. 18. И сначала он заманил в сети обмана женщину, так что она вкусила запретный плод, а через нее [диавол] внушил и самому человеку, чтобы он преступил закон Бога. И вот, обретя знание добра и зла, человек стал стыдиться Бога из‑за наготы своей, чего прежде не случалось. 19. Тогда Бог изгнал человека из рая, определив в отношении грешника, чтобы тот добывал себе пропитание трудом, рай же Он окружил огнем, чтобы человек не мог подойти к нему до тех пор, пока не будет свершен на земле высший суд, и пока Бог, поправ смерть, не призовет на то же место праведных мужей,

Своих почитателей; подобно тому, как учат священные слова, говорит и Эритрейская Сивилла:

Те же, кто Господа чтит, воистину сущего Бога,

Вечную жизнь обретут, и в жизни той бесконечной

Все, поселившись в Раю, в саду, прекрасно цветущем.[286]

20. Однако поскольку это произойдет в последние [времена], то мы обратимся к этому в заключительной части нашего труда. Итак, смерть сопровождает человека согласно решению Бога, что также утверждает Сивилла в своей песне, говоря:

Человека Сам Господь творил Своими руками.

Но обманул человека коварный змей и заставил

Смертную участь принять и познать благое и злое[287]

21. Так человеческая жизнь стала ограниченной во времени, но все‑таки долгой, и длилась в течение тысячи лет. Это, сказанное в Священном Писании, стало настолько общеизвестным, что именно это [утверждение о продолжительности жизни] имел в виду Варрон, когда старался объяснить, отчего считается, что древние жили тысячу лет. 22. Он говорит при этом, что у египтян за год принимается месяц, что не Солнце, Совершая круг через двенадцать созвездий, создает год, но Луна, которая тот звездный круг освещает на протяжении тринадцати дней: этот аргумент, безусловно, ложный. Ведь никто тогда не жил дольше тысячи лет. 23. Теперь же те, кто доживают до ста лет, что бывает довольно часто, проживают, получается [по Варрону], тысячу двести месяцев. И достойные авторы передают, что [люди] обычно доживают до ста двадцати Лет. 24. Но поскольку Варрон не знал, отчего или когда была сокращена Человеческая жизнь, он сам ее сократил, когда узнал, что человек может жить тысячу четыреста месяцев [и даже свыше того].

13.1. Бог же, после того как увидел, что круг земной охвачен пороком и злодеяниями, решил погубить человеческий род потопом, но все Же для восстановления [человеческого] множества избрал одного [мужа], который, в то время как все были поражены пороком, оставался, единственный, примером праведности. 2. Когда тот [муж — Ной] достиг шестисотлетнего возраста, он, как повелел ему Бог, соорудил ковчег, на котором, когда вода покрыла высочайшие горы, спасся вместе с женой, тремя сыновьями и тремя снохами. 3. Затем, когда земля открылась от воды, Бог, проклявший несправедливость первого века, постепенно из поколение в поколение сократил возраст человека, дабы продолжительность жизни не оказалась вновь причиной для появления злодеяний, и положил предел на сто двадцатом году [жизни], дольше которого нельзя было жить.

4. Тот же [Ной], когда вышел из ковчега, как свидетельствуют Священные Писания, усердно обрабатывал землю и своими руками насадил виноградник. Тем самым опровергается мнение тех, кто считает создателем виноградарства Либера. [Ной] ведь жил не только за много веков до Либера, но и до Сатурна и прежде Урана. 5. И вот, когда получил первый урожай с этого виноградника, он, обрадовавшись, напился вина допьяна и лежал обнаженным. Когда это увидел один из [его] сыновей, имя которому было Хам, то он не покрыл наготу отца, но, выйдя [из шатра], рассказал [об увиденном] братьям. Те же, взяв покров, вошли, отведя взоры, [в шатер] и укрыли отца. 6. Когда же отец узнал о случившемся, он отверг и изгнал сына. Тот же, будучи изгнан, поселился в той части земли, которая теперь называется Аравия; эта же земля называлась еще, по его имени, Ханаан, а потомки его — ха–нанеями. 7. Это был первый народ, который не знал Бога, поскольку родоначальник и основатель его не принял культ Бога от отца, будучи им проклят. Таким образом, он оставил своим потомкам незнание божественности.

8. От этого народа, когда возросло количество [людей], произошли соседние народы. Потомки же самого отца были названы евреями, и у них сохранилась религия Божия. 9. Однако и они потом, когда число их чрезвычайно умножилось, и когда прежние места не могли их уже вмещать, когда подрастающее поколение — или посланное отцами, или ушедшее по собственному побуждению, поскольку их к этому принуждала нищета, — разойдясь по разным сторонам в поисках новых мест своего жительства, заселили все острова и всю землю, и, оторванные от побегов святого корня, установили себе новые нравы и правила для обустройства жизни. 10. Но первыми из всех стали почитать и возносить молитвы небесным телам те, кто заселил Египет. И поскольку они из‑за свойств климата не пользовались жилищами, и поскольку небо в тех местах не затягивается облаками, то [египтяне] видели движение и угасание звезд; между тем, почитая их, они еще пристальнее их изучали. 11. Затем они выдумали образы диковинных животных, которых почитали, побужденные [к тому] какими‑то чудовищными явлениями, авторов чего мы скоро откроем. 12. Остальные же из тех, кто расселился по земле, удивляясь элементам мира, не создавая никаких изображений и храмов, почитали небо, Солнце, землю, море, и приносили тем [элементам] жертвы на открытом месте, пока с ходом времени не соорудили храмы и не изваяли статуи могущественнейшим царям, и пока не научились почитать их жертвоприношениями и благовониями. Так появились народы, отступившие от познания [истинного] Бога. 13. Стало быть, заблуждаются те, кто уверяют, что культ богов существовал изначально и что язычество более древнее, чем религия Бога, которую они считают позднейшим вымыслом, ибо не знают они источника и начала истины. Теперь возвратимся 'к основанию мира.

14. 1. Итак, когда число людей стало расти, провидящий Бог, для того чтобы диавол, которому от начала была предоставлена власть над землей, не погубил и не развратил людей своим коварством, что он совершил прежде, послал для защиты рода человеческого и попечения [о нем] ангелов; поскольку же им была дана свободная воля, то Бог прежде всего предписал им, чтобы они, оскверненные влиянием земли, не теряли достоинства небесной субстанции. Их, конечно, удерживало от соделывания этого то, что [в случае совершения пагубных поступков] они не могли бы надеяться на милость Бога, Которому были известны их намерения. 2. Так вот, тот коварнейший владыка земли, следуя обыкновению своему, постепенно совратил к порокам тех [ангелов], пребывавших с людьми, и осквернил их близостью с женщинами. 3. Тогда они, не допущенные из‑за грехов на небо, пали на землю. Так диавол превратил их из ангелов Бога в своих союзников и пособников. 4. Те же, кто от них были рождены, поскольку [они] не были ни ангелами, ни людьми, но несли в себе некую среднюю природу, не были допущены к преисподней, так же как родители их [не были допущены] на небо. 5. Итак, появилось два рода демонов; одни — небесные, другие — земные. Они были нечистыми духами, авторами злодеяний, которые они совершали, и диавол является их предводителем. 6. Потому [Гермес] Трисмегист и называет его демониархом. Грамматики называют их демонами, т. е. сведущими и знающими дела; эти грамматики полагают, что те являются богами. Демоны знают многое из будущего, однако не все; конечно, им не дано полностью знать замысел Бога, и потому они имеют обыкновение давать двусмысленные ответы. 7. Поэты знают, что те являются демонами, и [прямо] называют их демонами. Гесиод так передал:

В демонов все превратились они по воле великого бога,

Землю наполнив собой, охраняют людей от несчастий.[288]

8. Здесь говорится, что Бог приставил тех стражей человеческому роду; однако и сами они, являясь губителями людей, хотят видеть себя стражами, чтобы им оказывалось почитание, а Богу не оказывалось. 9. Философы также рассуждали о них. Платон пытался определить их природу в Пире. И Сократ говорил, что рядом с ним постоянно пребывал демон, приставленный к нему, когда он был еще ребенком, [и сказал также, что] он воспитывался суждением и повелением того [демона].[289] 10. Все искусство и сила магов опираются на их благоволения; призванные магами, они ослепляют взоры людей всевозможными уловками, так что те не видят того, что есть в действительности, а воображают, что видят то, чего нет вовсе. 11. Эти нечистые, как я уже сказал, и погибшие духи блуждают по всей земле и в отместку за свое падение действуют людям на погибель. 12. Так, наполняют они все кознями, обманом, лукавством, заблуждениями; пристают к отдельным людям и занимают все дома один за другим, и присваивают себе имя гениев: так на латинский язык переводятся «демоны». 13. Люди почитают их в своих пенатах; ежедневно возливают им вино и чтят демонов, будто земных богов и словно способных отвратить зло, хотя те духи сами его порождают и причиняют [людям]. 14. Поскольку они являются тонкими и неуловимыми духами и способными проникать в человеческое нутро, они расстраивают здоровье, вызывают болезни, пугают души сновидениями, расстраивают умы, чтобы заставить людей подобными злодеяниями обращаться к их помощи.

15.1. Смысл всех этих обманов скрыт от не знающих истины. Ведь они считают, что те демоны оказывают помощь, когда те перестают вредить, в то время как они ни на что другое и не способны, кроме как приносить вред. 2. Возможно, кто‑то скажет, что поскольку демоны могут приносить вред, то их следует почитать, чтобы они не вредили. Конечно, они приносят вред, но только тем, кто их боится, кого не прикрывает могущественная и высшая рука Божия, кто не посвящен в таинство истины. 3. Но демоны боятся верующих, т. е. почитателей Бога, именем Которого заклейменные — они удаляются из тел. Пораженные их [истинными] словами, словно бичами, они не только ясно показывают, что они демоны, но и называют свои имена, те, под которыми их почитают в храмах. Многие из них делают это на глазах своих почитателей, позоря не религию, но собственную честь, поскольку не могут лгать ни Богу, именем Которого заклинаются, ни [истинно] верующим, чей голос приводит их в трепет. 4. И вот, часто издавая страшные вопли, они кричали, что их бичуют, жгут, и что они вот–вот уже выйдут [из тел]. 5. Такую силу имеет знание Бога и справедливая власть! Стало быть, кому они могут приносить вред, кроме тех, кого держат в своей власти? 6. Гермес [Трисмегист] подтверждает, что те, кто знают Бога, не только ограждены от происков демонов, но и не подвластны року. Он говорит: «Спасение только в благочестии. Ибо в отношении благочестивых людей не имеет силы никакой злой демон, никакой рок. Ибо Бог защищает благочестивых от всякого зла. Ибо только в добрых людях живет благочестие». А что такое благочестие, он объясняет в Другом месте следующими словами: «Ибо благочестие заключено в познании Бога». 7. Асклепий, ученик его, эту же мысль пространнее изложил в той превосходной речи, которую он написал для царя. 8. И тот и другой подтверждают, что демоны являются врагами и мучителями людей, потому‑то Трисмегист и называет их злыми ангелами. При этом он знал, что из небожителей в результате порчи они превратились в обитателей земли.

16. 1. Изобретениями демонов являются астрология, искусство гадания по животным и птицам, все то, что возвещают оракулы, некромантия, магическое искусство и все то, что влечет людей ко злу, тайно ли, явно ли. Все эти изобретения сами по себе являются лживыми, о чем свидетельствует Эритрейская Сивилла:

…Все то почитают обманом,

Чем занимаются изо дня в день неразумные люди.[290]

2. Но эти изобретатели выказывают свое присутствие, чтобы считаться истинными. И настолько они мнимой [своей] божественностью обманывают легковерие людей, что тем не удается открыть истину. 3. Это они, демоны, научили создавать изображения и ваять статуи; они, чтобы отвратить разум людей от почитания истинного Бога, заставили изготовить статуи умерших царей и обоготворить выдуманные образы, [а затем] присвоили себе их имена, как бы скрыв себя под некими личинами. 4. Но маги и те, кого справедливо в народе зовут чародеями, когда занимаются своим гнусным ремеслом, вызывают их под истинными именами, под теми, данными им на небесах, которые можно прочесть в Священных Писаниях. 5. Эти преступные и изменчивые духи, чтобы возмутить все и посеять в умах человеческих заблуждения, соединили и смешали ложное с истинным. Ведь они выдумали, что существует множество небожителей и единый для всех царь Юпитер, что относится к тому, что на небесах множество ангелов и единый Господь и общий родитель Бог. Но они скрыли от глаз истину, покрыв ее в умах человеческих мраком. 6. Ведь Бог, как я показал изначально, не нуждается в имени, поскольку Он один.[291] Также и ангелы, хотя они и бессмертны, не позволяют и не хотят, чтобы их именовали богами. Одна–единственная их задача — исполнять волю Божию и вообще все, что бы Он ни повелел сделать. 7. Мы сказали, что мир так же управляется Богом, как провинция наместником. Никто не назовет его подчиненных соучастниками в управлении провинцией, хотя дела решаются не без их участия. 8. Они, конечно, могут что‑то совершать помимо приказа наместника, без его ведома, что свойственно людям. Но Правитель мира и Руководитель вселенной, Который знает все, от чьего божественного взора не уходит ничего, один с Сыном Своим имеет власть над всем миром. И ангелам не остается ничего другого, кроме как подчиняться. 9. И вот они не желают иметь для себя никакой славы, ибо слава их — в Боге. Те же, которые отложились от служения Богу, поскольку они являются противниками истины и тайно противодействуют Богу, пытались присвоить себе имя и поклонение богов. Но не потому, что жаждали той славы (ибо какая слава пропащим?), и не для того, чтобы навредить Богу, Которому ничего не может повредить, но чтобы вредить людям. Демоны стремились отвратить их от культа и знания истинного могущества, чтобы они не смогли достичь бессмертия, которое сами утратили из‑за падения своего. 10. И вот они навели тьму и покрыли мглой истину, чтобы люди не узнали ни Господа, ни Отца своего. А чтобы соблазнить людей, демоны без труда прячутся в храмах, присутствуют во время священнодействий и часто совершают чудеса. Люди, пораженные ими, начинают верить статуям богов и духов.

11. Это заставило поверить, будто авгур разрезал ножом камень; будто Юнона Вейенская ответила, что она хочет перебраться в Рим; будто Фортуна Женская предвестила опасность; будто корабль повиновался Клавдии; будто святотатцев покарали и обворованная Юнона, и Прозерпина Локридская, и Церера Милетская; и в то, что Геркулес отомстил Аппию, Юпитер—Атинию, Минерва — Цезарю[292]; и в то, что змей, призванный из Эпидавра, избавил от чумы город Рим. 12. Право же, туда в обличии своем без всякого притворства был доставлен сам демониарх. В самом деле, послы, отправленные по этому случаю, привезли с собой огромной величины [кожу] дракона.

13. Особенно демоны вводят людей в заблуждение через оракулов, обманы которых не могут быть понятны далеким от истины людям. Потому они и считают, что через оракулов возвещаются победы, власть, богатство, удачный исход событий, что через них государство часто избегает грозящие ему опасности. Они, мол, предвещают эти опасности в ответах своих и отводят их, будучи задобрены жертвами. Но все это является ложью. 14. Ибо поскольку они предвидят замыслы Божии (ведь они были прислужниками Его), то вмешиваются в ход тех событий, чтобы казалось, будто все, что совершено Богом или случилось по Его воле, делают или уже сделали они. И как только будет им известно, что какому‑то народу или городу определена Богом удача, они обещают или через чудеса, или во снах, или через оракулов принести эту удачу, если им посвятят храмы, воздадут почести или принесут жертвы. Когда же все это им воздается и когда случается то, что и должно было случиться, они стяжают для себя высшее почитание. 15. В результате им посвящают храмы, создают новые статуи, закалывают огромное количество жертв. Однако когда это совершается, в жертву приносится жизнь и здоровье как раз тех, кто это совершает. 16. Всякий же раз, когда нависает опасность, демоны по какой‑нибудь нелепой и ничтожной причине заявляют, что они разгневаны. Как, например, Юнона на [Терентия] Варрона за то, что он поместил на колесницу Юпитера прелестного мальчика для присмотра за одеяниями, и по этой причине якобы при Каннах чуть не было уничтожено римское имя. 17. Ведь если Юнона испугалась нового Ганимеда, то почему наказание понесла римская молодежь? Или, если боги заботятся только о полководцах и пренебрегают остальным множеством людей, почему Варрон, который это совершил, единственный спасся, а [Эмилий] Павел, который был ни при чем, погиб? Очевидно, что все это случилось с римлянами не по воле гневной Юноны когда Ганнибал с помощью хитрости и доблести разбил два войска римского народа.[293] 18. Ибо Юнона не могла осмелиться ни на защиту Карфагена, где ее колесница стояла и доспехи ее,[294] ни на причинение вреда римлянам, поскольку

Слыхала она, что возникнет из крови троянской

Род, который во прах ниспровергнет тирийцев твердыни,[295]

19. Однако это забавы тех, кто, скрываясь под именами умерших, доставляют страдания живым. И вот если может быть отклонена та опасность, которая угрожает, то они хотят, чтобы казалось, будто это они милосердно отклонили ее. Если же опасность не может быть отклонена, они стремятся к тому, чтобы казалось, будто это случилось из‑за пренебрежения к ним [со стороны людей]. Так они вызывают в отношении себя у людей, которые их не знают, уважение и страх. 20. С помощью этого лукавства и тех изобретений они добились, чтобы все народы забыли истинного и единственного Бога. Ибо, ввергнутые в эти пороки, они свирепствуют и стремятся лишь к тому, чтобы погубить других. 21. Вот поэтому они, сами враги рода человеческого, выдумали человеческие жертвы, чтобы поглотить еще больше душ.

17.1. Кто‑нибудь скажет: «Почему же Бог позволяет, чтобы это происходило, и не очень‑то противодействует злым заблуждениям?» Это чтобы шла борьба зла с добром, чтобы пороки противостояли добродетелям, чтобы были те, кого бы Он наказывал, и те, кого бы награждал. Ибо установил Он судить в конце веков живых и мертвых; об этом суде я буду говорить в последней книге.[296] 2. И вот Он ждет, пока не наступит конец времен, когда изольет гнев Свой с таким могуществом и с такой небесной силой, какие

…в трепет ужасный приводят При чтеньи далеких пророков[297]

3. Теперь же Бог, справедливый, снисходительный и терпимый, допускает, чтобы люди ошибались и нечестиво поступали в отношении Его. Ибо невозможно, чтобы Бог, в Котором заключена совершенная добродетель, не обладал совершенной терпимостью. 4. Ввиду этого полагают, что Бог никогда не гневается, ибо Он не подвержен страстям, которые приводят в волнение душу. Ведь всякое живое существо слабо потому, что впадает в тревогу и беспокойство. Это мнение совершенно противно истине и религии. 5. Но у нас будет другое место поговорить о гневе Божием, поскольку вопрос этот более пространный и требует собственного сочинения.[298] Так вот, всякий, кто гонится за этими негоднейшими духами и следует за ними, попадет не на небо, не к свету, которые принадлежат Богу, но падет туда, где при распределении вещей было определено [пребывать] самому предводителю зла, а именно в темноту, в преисподнюю и в вечные муки.

6. Я уже говорил, что религии богов являются пустыми по трем причинам. Во–первых, потому что те статуи, которые почитаются, являются изображениями умерших людей. Превратно и глупо, когда образ человека почитается образом Божиим. Ибо почитается то, что хуже и слабее. 7. Непростительное преступление — покидать живого, чтобы служить памятникам усопших людей, которые никому не могут дать ни жизнь, ни свет, поскольку сами этого не имеют. Нет никакого другого Бога, кроме одного, чьему суду и власти подчинена всякая душа.

8. Во–вторых, потому что сами священные изваяния, которым служат слепые люди, лишены всякой чувственности, ибо созданы из земли.

9. Кто не понимает, что нечестиво сгибаться прямоходящему животному, чтобы молиться земному? Поэтому то, что под нашими ногами, должно попираться нами, а не почитаться. Ибо мы для того подняты от земли и получили в отличие от других животных прямое положение, чтобы не обращаться вниз и не опускать этот небесный лик к земле, но взоры свои туда устремлять, откуда произошло сотворение природы нашей. Чтобы мы ничего другого не почитали, кроме единого Бога, Создателя нашего и Родителя, Который для того сотворил человека прямоходящим, чтобы мы знали, что предназначены стремиться к высокому и небесному. 10. В–третьих, потому что духи, которые предводительствуют этими религиями, осужденные и низвергнутые Богом, скитаются по земле. Они не только не могут ничего дать почитателям своим, так как власть над всем только у одного Бога, но и губят их смертоносными соблазнами и обманами, так как для них это обычное дело — напускать на людей тьму, чтобы не обрели они истинного Бога. 11. Итак, не следует поклоняться им, поскольку сами они подчинены воле Божией. Ибо великое преступление — предавать себя во власть тех, кого ты можешь превзойти в силе, если последуешь справедливости, и кого сможешь изгонять и обращать в бегство одним лишь именем Божиим. 12. Ибо если ясно, что по тем причинам, которые я перечислил, религии пусты, то очевидно, что те, кто или молятся мертвецам, или почитают землю, или души свои продают нечестивым духам, лишены человеческого разума. Они понесут за нечестие свое и преступление казнь, ибо, борясь против Бога, Отца рода человеческого, совершая злочестивые жертвоприношения, нарушают [они] высший закон.

18. 1. Итак, всякий, кто стремится сохранить верность человеческому имени и быть преданным человеческой природе, должен оторвать себя от земли и, возвысившись сердцем, устремить очи свои к небу. Он не должен искать Бога под ногами и не должен отыскивать под стопами своими то, что достойно почитания. Ведь все, что подчинено человеку, неизбежно ниже человека. Но он должен искать [истинного Бога] в вышине, искать на небе, ибо ничего не может быть больше человека, кроме того, что над человеком. Бог же величественнее человека, стало быть, Он над ним, а не под ним, и Его должно искать не в дольней, но в горней сфере. 2. Поэтому нет сомнений, что не может быть никакой религии там, где идолы. Ведь религия состоит из [почитания] вещей божественных, а божественного нет нигде, кроме как на небе. Образы [simulacra] же лишены религии потому, что ничего не может быть небесного в том, что сделано из земли. Разумному человеку это может открыться уже по самому их имени. 3. Ибо все, что изображается [simulator], то, естественно, является ложным. Никогда не может быть дано имя истины тому, что измышляет истину с помощью уподобления и копирования. Если всякое подражание, как правило, вещь не серьезная, но как бы шутка и игра, то в статуях заключена не религия, а пародия на религию. 4. Следует предпочитать истину всякой лжи. Следует попирать земное, чтобы стремиться к небесному. 5. Ибо дело обстоит таким образом, что всякий, кто душу свою, имеющую небесное происхождение, низводит до ада, сам падет туда, куда ее низвергает. И потому ясно, что тот, кто помнит сущность и положение свое, не должен стремиться и тянуться к чему‑то другому, кроме вышнего. 6. Кто исполнит это, тот будет признан разумным, праведным человеком, достойным небес. Того увидит его собственный Родитель не униженным, не обращенным, подобно четвероногим, к земле, но стоящим прямо, каким Он его и сотворил.

19.1. Итак, не ошибусь, [если скажу, что мною] завершена большая и трудная часть начатого труда. Благодаря тому, что могущество небесное дало нам возможность говорить, мы разрушили застарелые заблуждения. 2. Теперь же нам предстоит более сложный и более тяжелый спор с философами, учение и красноречие которых противостоят мне, словно некая скала. 3. Ведь как прежде нас попирала многочисленность и мнения почти всех племен, так теперь нам противостоит авторитет выдающихся мужей, достойных самых разных похвал. 4. Ведь кто не знает, что авторитет немногих ученых больше, нежели массы невежд? 5. Но не следует отчаиваться, будто нельзя тем, кем руководит Бог и истина, отклонить философов от их мнения. Я полагаю, что они не столь упрямы, чтобы здоровыми и открытыми глазами не увидеть ярчайшего Солнца. 6. Если верно, что они, как сами говорят, стремятся усердием своим обрести истину, то я постараюсь, чтобы они поверили, что долгое время разыскиваемая истина некогда была нам дана, и чтобы признали, что истина не могла быть открыта с помощью человеческого ума.

Книга III. О ЛОЖНОЙ МУДРОСТИ

j

1.1. Поскольку считается, что истина все еще сокрыта во тьме или из‑за всеобщего заблуждения и неведения, служащего различным и вздорным суевериям, или из‑за того, что философы по превратности своих дарований ее более запутали, нежели пролили на нее свет, то мне бы хотелось достичь если и не такого, какой был у Марка Туллия (столь исключительного и удивительного), но все же в чем‑то сходного дара красноречия, чтобы истина, насколько она сильна сама по себе, настолько же, укрепленная силой этого дарования, когда‑нибудь обнаружила себя и, когда будут разрушены и изобличены заблуждения как народа, так и тех, кто считается мудрецами, одарила род человеческий лучезарнейшим светом. 2. Мне бы хотелось добиться этого по двум причинам: во–первых, поскольку люди скорее могли бы поверить изящной мудрости, как они верят лжи, обольщенные красотой и изыском слов, во–вторых же, для того, чтобы сами философы были сражены нами собственным же оружием, во владении которым они казались сами себе непревзойденными. 3. Но поскольку Бог пожелал, чтобы красота ее была естественной (ибо чистая и неприкрытая истина более ясна, так как сама по себе она достаточно прекрасна, и потому от внешних прикрас она только искажалась, а ложь, напротив, имела успех в ином виде, так как сама по себе она захирела бы и испарилась, если бы не была покрыта добытым где‑то одеянием и не была бы искусно отделана), то я полагаю, что скромные мои дарования будут здесь вполне достаточны. 4. Я же в надежде не на красноречие, но уповая на истину, принялся за то дело, которое, может быть, превыше моих сил; так что даже если я не смогу его завершить, то истина сама с помощью Бога доведет его до конца. 5. Ведь поскольку я знаю многих разных [блестящих] ораторов, которых порой одолевали заурядные стряпчие, ибо сила истины такова, что она сама себя даже в незначительных делах защищала своею ясностью, то почему я должен полагать, что в столь великом деле истина будет повержена этими одаренными и красноречивыми мужами, говорящими все же ложь, 6. и почему я должен полагать, что если она не откроется с помощью нашей речи, которая проистекает из весьма скудного источника, то не озарится и не воссияет собственным светом? Сколь бы ни отличались философы книжным знанием, все же я дам им знание и способ постижения истины, чего никто не может обрести ни путем размышлений, ни посредством споров. 7. Я сейчас осуждаю не старание тех, кто хотел узнать истину, ибо Бог создал природу человека стремящейся к постижению истины, но осуждаю и обличаю то, что результат не соответствовал благовидному и доброму их желанию, ведь не узнали они ни то, что представляет собой сама истина, ни то, каким образом, где и с каким сердцем ее следует искать. 8. И вот пока они надеялись спасти других от человеческих заблуждений, сами ввергли себя в беды и великие ошибки. Сама логика рассматриваемого материала побуждает меня к опровержению философии. 9. Ведь поскольку все заблуждение родилось или из ложной религии, или из ложной мудрости, в этом обличении мне необходимо опровергнуть и то и другое. 10. И вот после того как Божественные Писания открыли нам, что рассуждения философов неразумны, следует доказать это на деле и с помощью аргументов, чтобы никто, плененный благородным именем мудрости или введенный в заблуждение пустой пышностью красноречия, не возжелал поверить более доводам человеческим, нежели божественным. 11. Действительно, божественные речи кратки и лишены изысков. Ибо не было нужды, чтобы Бог, когда обращался к людям, защищал Свои слова с помощью аргументов, как будто иначе Ему не поверили бы. Однако необходимо было, чтобы Он говорил как Верховный Судия всего сущего, задача Которого не доказывать, а выносить приговор. 12. Он истинен Сам по Себе — как Бог. Мы же, поскольку относительно частных случаев имеем суждения божественного голоса, действительно покажем, насколько более прочными доводами может быть защищена правда, если даже ложное защищают так, что обычно оно кажется правдой. 13. А потому, какое бы ни питали мы уважение к философам, мы не должны пугаться их ^красноречия. 14. Они, конечно, могут хорошо говорить, но вовсе не могут говорить верно, ибо не узнали истину от Того, Кто является ее обладателем. 15. Нам, однако, предстоит сделать не так уж и много, ибо мы будем изобличать в незнании тех, кто довольно часто сами признают свое незнание. 16. Обычно им не верят в отношении лишь того, единственно в чем им следует верить, но я попробую доказать, что никогда они не были более правдивы, чем в тот момент, когда произносили максиму о своем незнании.

2.1. Теперь, поскольку в двух первых книгах была показана лживость религий, а также было объяснено собственно происхождение того заблуждения, перед этой книгой стоит задача открыть бесплодность и лживость философии, чтобы, когда будут уничтожены все заблуждения, воссияла вырвавшаяся на свободу истина. 2. Мы начнем с собственного имени философии, чтобы, когда будет повержена голова, нам без труда открылся доступ к ниспровержению тела, если только можно назвать телом то, части и члены которого не согласны друг с другом и лишены между собой всякой связи, но, напротив, как бы разорванные и лишенные связи, кажутся скорее умирающими, нежели живыми.

3. Философия, как указывает само ее имя и как определяют ее сами философы, есть постижение мудрости. Так откуда же я покажу, что философия не является мудростью, как не из значения собственно ее имени? Тот, кто постигает мудрость, отнюдь еще не является мудрым, но постигает, как можно стать мудрым. 4. Ясно, что дает и куда приводит изучение остальных искусств: всякий, кто в изучении их чего‑то добивается, именуется уже не ревнителем искусства, но мастером. 5. Философы же по причине [мнимой] застенчивости именуют себя не мудрецами, но ревнителями мудрости. 6. Даже Пифагор, который первым обрел это имя, поскольку понимал несколько больше, чем те первые, считавшие себя мудрецами, понял, что никаким человеческим знанием нельзя прийти к мудрости, и потому не следует непостижимому и несостоявшемуся предмету давать имя, подразумевающее совершенность.

И вот когда кто‑либо спрашивал его, кем он себя считает, он отвечал: «философом», т. е. искателем мудрости. 7. Следовательно, философия занята поиском мудрости, но не является собственно мудростью, ибо одно дело то, что занято поиском, другое — что является предметом поиска, но этот поиск [в таком случае] неразумен, поскольку ни к чему не может привести. Я не согласен с тем, что философы являются ревнителями мудрости, ибо тем [т. е. неразумным] постижением мудрость не достигается. 8. Если бы тем постижением можно было бы обрести мудрость, если бы это изучение было как бы дорогой к мудрости, то когда‑нибудь она [непременно] была бы найдена. Поскольку же за столь продолжительное время и настолько изнуренными в поисках умами она не была открыта, то ясно, что нет там никакой мудрости. 9. Следовательно, те, кто философствуют, не постигают мудрости, но сами про себя думают, что постигают, ибо не знают того, чего ищут. 10. Итак, постигают ли они мудрость, нет ли, мудрецами они не являются, ибо нельзя найти того, что либо неверно ищется, либо вовсе найти невозможно. Рассмотрим же, можно или нельзя отыскать хоть что‑то с помощью того знания.

3. 1. Философия, по–видимому, основывается на двух предметах: на знании и предположении, и ни на каком более. 2. Знание не в состоянии ни прийти от ума, ни открыться размышлением, поскольку заключать знание [как таковое] в себе самом способен не человек, но — Бог. 3. Смертная же природа не обретает знание иначе, как только извне. Потому‑то божественное мастерство одарило тело глазами, ушами и прочими органами чувств, чтобы через них был доступ знаний к разуму. 4. Ведь [человеку всегда] хочется пытаться исследовать или узнать причины естественных вещей, например, сколь велико кажется Солнце или насколько оно больше, чем вся эта Земля, а также круглая ли Луна или изогнутая [в полумесяц], покоятся ли звезды на небесной тверди или свободно движутся по воздуху, какой величины и из какого вещества состоит небо, покоится ли оно или движется с невероятной скоростью, какова толщина Земли и на каких основаниях она держится. 5. Я утверждаю, что открыть это, основываясь на исследовании ил и на догадках, —то же самое, как если бы мы захотели исследовать то, о чем мы только предполагаем, например, рассуждать о городе какого‑то отдаленного народа, который мы никогда не видели и лишь слышали его имя. 6. Если мы присваиваем себе знание о том предмете, который нельзя открыть, разве не кажется нам безумным тот, кто доказывает то, что мы способны опровергнуть? Насколько же более безрассудным и глупым должен считаться тот, кто считает, что он знает природные явления, которые человеком не могут быть познаны! 7. Справедливо, стало быть, Сократ и его последователи–академики отрицают знание, ибо оно постигается не исследованием, но через вдохновение. 8. Получается, что в философии есть только воображение: ведь там, где отсутствует знание, все заполняет воображение. Потому что всякий то, что не знает, воображает. Те же, кто спорят о природных вещах, представляют, что всякое дело обстоит именно так, как они себе воображают.[299] Стало быть, они не ведают истины, поскольку лишь знания обладают определенностью, воображение же — неопределенностью. 9. Вернемся к вышеприведенному примеру. Итак, вообразим себе город, о котором известно нам только имя. Вероятно, он расположен на равнине, у него каменные стены, он богат высокими зданиями, многочисленными улицами, величественными и пышно украшенными храмами. Если угодно, мы опишем нравы и внешность его жителей. 10. Но пока мы это говорим, другой представит город иначе и, когда скажет об этом, в разговор вступит третий, а за ним и другие, и они изобразят город так, как мы [его себе] не представляли. 11. Но все, что говорилось, свойственно природе города, так что обязательно кто‑то из них был прав. 12. Но не известно, кто именно говорил правду. Может статься так, что в некоторой степени все заблуждались, а в чем‑то все были близки к истине. Стало быть, глупцы мы, когда ищем ответы подобным образом: ведь может появиться тот, кто высмеет наши предположения и сочтет нас за душевнобольных, поскольку мы вздумали размышлять о том, чего не ведаем. 13. Но не нужно искать далеко расположенный город, откуда, по всей видимости, никто не придет нас опровергать. 14. Давайте предположим, что теперь происходит на форуме или в курии. Это также далеко. Тогда поговорим о том, что происходит за стеной. Никто этого не сможет узнать, если не увидит или услышит. Стало быть, никто не осмелится говорить об этом, поскольку тут же будет опровергнут не словами, но самим происходящим. 15. Однако так поступают философы, которые рассуждают о том, что творится на небе, и полагают, что делают это без ущерба для себя, поскольку нет никого, кто бы опроверг их заблуждения. 16. Если бы они знали кого‑нибудь, кто бы стал утверждать, что они говорят вздор или лгут, они никогда бы не стали рассуждать о вещах, о которых не дано знать. Все же не следует считать их бесстыдство или дерзость неколебимыми на том основании, что никто их не опровергает: ибо их опровергает Бог, Которому только и известна истина, и пусть Он, по–видимому, пока не обращает на них внимания, все же ту мудрость людей считает высшей глупостью.[300]

4. 1. Правильно, стало быть, Зенон и стоики отвергают воображение [как способ познания]. Ибо считать, что ты знаешь, чего не ведаешь, присуще не мудрецам, но скорее людям безрассудным и глупым. 2. Следовательно, если нельзя знать всего, как учит Сократ, и если не следует прибегать к воображению, как полагает Зенон, то вся философия оказывается ниспровергнутой. Однако это [т. е. философия] ниспровергается не только этими двумя, первыми в философии, но и всеми философами, так что кажется, что она уже давно была повержена своим же оружием. 3. Философия разделилась на множество школ, и все [за истину] считают разное. В какой же мы найдем истину? Безусловно, во всех найти нельзя. 4. Пусть даже мы найдем одну: во всех же остальных [школах] мудрость будет, без сомнения, отсутствовать. Давайте рассмотрим все до единой: что бы мы ни дали одной, то же самое мы отнимем у остальных. Ведь каждая из школ опровергает все прочие, чтобы укрепить себя, и других не считает разумными, и себя не мыслит безрассудной, но насколько она опровергает других, настолько же и сама всеми другими опровергается. 5. Тем не менее, философами считаются те, кто порицает противника в скудоумии. Какую бы тот не прославлял школу и не считал господствующей, философами она будет порицаться как ложная. 6. Так верить ли нам одной, прославляющей себя и свое учение, или многим, обличающим неведение каждой в отдельности? Более верным, наверное, является то, что считают многие, а не то, что думает один. 7. Ведь никто не может правильно судить о себе, что подтверждает знаменитый поэт:

Иль от природы люди так устроены,

Что могут лучше о чужих делах судить,

Чужое много лучше видеть, чем свое?[301]

8. Итак, поскольку все эти школы ненадежны, или им всем следует верить, или не следует верить ни одной. Если не верить ни одной, стало быть, философы не обладают мудростью, так как поодиночке каждый считает себя мудрецом; если же верить всем, то они также не обладают мудростью, так как каждый из них не признается мудрецом всеми остальными. 9. Таким образом, гибнут все они и, словно те самые Спарты у поэтов, так разят друг друга, что скоро никого из них не останется.[302] Именно так и будет, ибо мечи они имеют, но не имеют щитов. 10. Итак, если каждая школа в отдельности обличается всеми другими в скудоумии, стало быть, все они являются пустыми и бесплодными. Так философия сама себя и истребляет, и уничтожает. 11. Когда это осознал Аркесилай,[303] основатель Академии, он собрал все взаимные опровержения и обвинения знаменитых философов в незнании и вооружил этим себя против всех. Так он создал новую философию — нефилософствования. 12. И вот от этого автора пошли два рода философии. Один — старый, который претендует на обладание знанием, другой — новый, опровергающий, который низвергает это знание. В этих двух видах [философии] я вижу раздор и как бы гражданскую войну. 13. В какой из частей мы поместим мудрость, которая не может быть разорвана на части? Если природа вещей может быть познана, то погибнет этот отряд новичков. Если не может быть познана, падут ветераны. Если [силы] будут равны между собой, все равно погибнет предводитель и тех, и других — сама философия, так как будет растерзана. Ведь ничто не может бороться с собой, не претерпев разрушения. 14. Если же, как я указывал,[304] в человеке вследствие бренности человеческой участи не может быть внутреннего и собственного знания, победителем является отряд Аркесилая. Но и он сам не устоит, ибо невозможно, чтобы ничего нельзя было познать.

5. 1. Ведь есть много того, что нас заставляет узнавать сама природа, повседневная деятельность и жизненная необходимость. Ведь неизбежно погибнешь, если не узнаешь того, что было бы полезно для жизни, чтобы к этому стремиться, [так же как если не узнаешь того], что опасно [для жизни], чтобы этого избегать и уклоняться от этого. 2. Кроме того, есть много того, что постигается с опытом. Так, было обнаружено движение Солнца и Луны, перемещение звезд, счет времен, врачами были открыты природа тел и свойства растений, земледельцами обнаружены свойства земли, а также признаки приближающегося дождя и непогоды. Наконец, нет ни одного ремесла, которое бы не строилось на знании. 3. Стало быть, Аркесилай должен был, если хоть что‑то понимает, отделить то, что можно познать, от того, что познать нельзя. Но если бы он сделал это, то низвел бы себя до народа. 4. Ведь народ подчас знает больше, так как знает столько, сколько необходимо. Поэтому, если ты спросишь, знает ли он что‑нибудь или не знает ничего, он скажет, что знает то, что нужно знать, и не знает того, что знать не нужно. 5. Следовательно, Аркесилай правильно опроверг учения других, но неверно сформулировал свое. Ведь незнание всех вещей не может быть мудростью, сущность которой в знании. Итак, когда он атаковал философов и учил, что они ничего не знают, также и сам утратил имя философа, так как учение его состоит в том, что ничего нельзя познать. 6. Ведь кто уличает других в том, что они не знают, сам должен быть знающим. Если же он ничего не знает, какая испорченность или какое высокомерие в том, что он сам считает себя философом на основании того, из‑за чего других лишает этого имени! 7. Ведь они могут ответить так: «Если ты показываешь, что мы ничего не знаем и потому мы не мудры, что ничего нам не известно, стало быть, и сам ты не мудр, так как сам признаешь, что и ты ничего не знаешь». 8. Чего, стало быть, достиг Аркесилай, кроме того, что, поразив всех философов, себя самого также пронзил тем же самым клинком?

6.1. Итак, неужели нигде нет мудрости? Вовсе нет, она была и среди философов, но никто ее не увидел. Одни полагали, что все может быть познано: как бы то ни было, но мудры они не были. Другие считали, что ничего нельзя познать: они также не были мудрецами. Первые — поскольку больше доверяли человеку, вторые — потому что меньше. И тем и другим недоставало представления о мере. 2. Так где же мудрость? Там, где ты не будешь считать, что ты все знаешь, ибо это принадлежит Богу, и [где ты не будешь утверждать, что] ничего не знаешь, ибо это свойство животного. Существует же некоторая середина, которая принадлежит человеку, т. е. знание, соединенное с незнанием и умеренное им. 3. Знание в нас — от души, которая рождена на небесах, незнание — от тела, которое рождено из земли. Поэтому у нас есть некоторая общность и с Богом, и с животными. 4. Итак, поскольку мы состоим из этих двух элементов, один из которых проникнут светом, а другой мраком, нам дана часть знания и часть незнания. Благодаря этому нам дано идти, не рискуя упасть, словно бы по мосту. Ведь все те, кто отклоняется в одну из сторон, падали или направо, или налево. Я покажу, каким образом заблуждалась и та и другая часть [философов].

5. Академики рассуждали, исходя из неясных оснований, против физиков, уверяя, что нет никакого знания, и, довольствуясь примерами некоторых непостижимых вещей, утверждали [всеобщее] незнание. То есть они отрицали всякое знание, ибо убедились в незнании части. 6. Физики, наоборот, на основании того, что было открыто, приводят доказательства в пользу того, что можно познать все, и, удовлетворенные очевидными фактами, утверждают [всеобщее] знание. То есть они утверждают познание всего, ибо убедились в познании части. Итак, ни те не видели очевидного, ни эти скрытного; но ни те ни другие, пока кто из них утверждал, а кто отрицал в единоборстве одно знание, не замечали стоящей посередине двери, которая бы привела их к мудрости. 7. Но Аркесилай, учитель незнания, когда боролся против Зенона, главы стоиков, чтобы низвергнуть всю философию, заимствовал это положение у знаменитого Сократа, чтобы доказать, что нельзя ничего узнать. 8. Итак, он опроверг суждение философов, которые полагали, что благодаря их уму была открыта и найдена истина. Безусловно, это была тленная мудрость, и, за короткое время расцветшая, она достигла вершины, чтобы далее с неизбежностью состариться и погибнуть, — и тут появилась Академия, как бы старость философии, которая и уничтожила ту уже увядавшую мудрость. 9. И правильно Аркесилай увидел, что надменны или, скорее, глупы те, кто полагают, что знание истины может открыть догадка. 10. Но ведь нельзя обличать во лжи говорящего, не узнав прежде, что истинно. Аркесилай, попытавшийся сделать это, не постигнув истину, ввел некий неустойчивый [аоштсиш] род философии, который по–латыни мы можем назвать «непрочным» [instabile] или «непостоянным» [inconstans].11. Ведь чтобы утверждать, что ничего нельзя познать, надо кое‑что знать. Ибо если ты утверждаешь, что ничего не знаешь, тем самым отрицается то, что ничего нельзя познать. 12. Итак, кто заявляет как бы в качестве посылки, что ничего нельзя познать, тот утверждает нечто вроде основного положения и [некое] знание: следовательно, что‑то все‑таки можно знать. 13. На это похоже то, что обычно приводится в школах в качестве примера неустойчивого рода: будто кто‑то узнал во сне, что снам верить нельзя. И вот, если он поверил бы [приснившемуся совету], то получилось бы, что он не должен верить снам, но если бы [после этого] не поверил, то пришел бы к выводу, что снам нужно верить. 14. Итак, если ничего нельзя познать, следовательно, известно то, что ничего не известно, а если известно, что ничего не известно, стало быть, утверждение о том, что ничего нельзя знать, является ложным. Так выводится положение, само себе противоречащее и себя опровергающее. 15. Но хитрец хотел отнять знание у прочих философов, чтобы спрятать его у себя (ведь не лишает себя знания тот, кто что‑то утверждает, чтобы лишить его других), но ничего не достиг. В самом деле, он проявил и показал свое жульничество. 16. Насколько мудрее и правильнее бы он поступил, если бы, сделав оговорку, сказал, что причины и, по крайней мере, смысл небесных и земных вещей не могут быть открыты, поскольку все это покрыто тайной, что их нет нужды исследовать, так как они не могут быть открыты в ходе исследования. 17. Введя эту оговорку, он побудил бы физиков не изучать того, что превосходит меру человеческого мышления, и освободил бы себя самого от обвинений в клевете и, конечно, дал бы нам хотя бы что‑то из того, что мы ищем. 18. Теперь же, когда он удержал нас от других изысканий, чтобы мы не стремились узнать больше, чем можем, он отклонил нас и от самих себя. 19. Ведь кто захочет прилагать усилия, чтобы в результате ничего не узнать, или [кто захочет] принять учение такого рода, чтобы в итоге отвергнуть всем известное? Если принять это положение, знание должно существовать, если же отвергнуть, то кто же настолько глуп, чтобы считать изучением то, когда ничего не открывается или даже все отрицается? 20. А потому, если все не может быть познано, как надеялись физики, и если не может быть не познано ничего, как думали академики, вся философия тщетна.

7.1. Перейдем теперь к другой части философии, которую сами философы называют моральной и в которой заключен смысл всей философии, поскольку в той естественной философии есть только удовольствие, а в этой также и польза. 2. И поскольку в устроении жизни и в воспитании нравов есть большой риск ошибиться, необходимо прилагать большое усилие, чтобы узнать, каким образом нам нужно жить.

3. Там [в естественной философии] есть место прощению, так как если что‑то говорят [правильно], ничего из этого не приносит пользу, если же несут вздор, ничему не навредят; здесь же [в моральной философии] не должно быть места ни разногласиям, ни ошибкам. Всем нужно знать одно и то же и наставлять саму философию как бы едиными устами, так как если что‑то будет ошибкой, то разрушится вся жизнь.

4. В той первой части [философии] как меньше опасности, так и больше сложностей, ибо темный смысл вещей заставляет думать разное и противоположное. Здесь же как больше риска, так и меньше сложностей, ибо уже само употребление вещей и повседневный опыт могут научить, что лучше и более верно.

5. Итак, посмотрим, действительно ли эти философы говорят согласное и предлагают нам то, чтобы жизнь проживалась более верно. 6. Нет необходимости проверять все; мы выберем одно, самое главное, что является высшим и первоочередным, в чем заключена сущность всей мудрости. 7. Эпикур полагает, что высшее благо—в наслаждении души, Аристипп[305] — в наслаждении тела. Каллифонт и Диномах соединили с наслаждением добродетель [honestatem cum voluptate]. Диодор видел высшее благо в избавлении от страданий, Иероним — в отсутствии страдания, перипатетики же — в благе души, тела и счастливой судьбе [fortunae], 8. Высшее благо у Герилла — знание, у Зено–на — жить в согласии с природой, у некоторых стоиков — следовать добродетели. Аристотель видел высшее благо в достоинстве и добродетели [in honestate ас virtute].[306] Каждое из этих положений в чем‑то справедливо. 9. Чему из этого многообразия мы последуем? Кому мы поверим? У всех равный авторитет. Если мы можем выбирать, что лучше, то нам уже не нужна философия, так как мы уже мудры, чтобы судить о взглядах мудрецов. 10. Если же мы обращаемся [к философии] ради того, чтобы узнать мудрость, то как же мы можем судить [о взглядах мудрецов], если мы не начали еще рассудительно мыслить, особенно когда рядом академик [вроде Аркесилая], который нас укрывает покровом [незнания] и не позволяет хоть кому‑нибудь верить, хотя сам и не указывает, чему нам следовать?

8. 1. Что же нам остается? Разве только, покинув яростных и непримиримых спорщиков, прийти к Судье, к Тому, конечно, Дарителю простой и тихой мудрости, которая не только может нас воспитать и дать нам путь, но и предложить суждение о спорных положениях тех философов? 2. Эта мудрость учит нас, что является для людей истинным и высшим благом. Прежде чем я начну говорить об этом, необходимо опровергнуть все названные выше положения, чтобы стало ясно, что ни одно из них не несет в себе мудрости.

3. Когда речь идет о предназначении человека, необходимо высшее благо высшего животного Искать в том, что не может быть общим у него с другими животными. 4. Подобно тому как зубы характеризуют диких зверей, как рога — скот, как перья — птиц, так и человеку должно быть приписано что‑то свое, то, без чего он утратил бы свое естество. Ведь то, что дано всем для жизни или произведения на свет, хотя и является природным благом, все же не является высшим, если только оно не свое у каждого рода. 5. Следовательно, не был мудр тот, кто высшее благо вверял наслаждению души, поскольку это либо беззаботность, либо радость, что является общим для всех. 6. Аристиппу я даже отвечать не буду, поскольку ни у кого не может быть сомнения, что не был человеком тот, кто постоянно стремился к плотскому наслаждению и ничему другому не служил, кроме как животу и Венере. Ведь он жил так, что между ним и скотом не было никакой разницы, если не считать того, что он разговаривал. 7. Ведь если бы возможность говорить была дана ослу, кабану или псу, и если бы ты спросил у них, чего они для себя желают, когда столь неистово домогаются самок, что едва ли могут остановиться, забывая про еду и воду, когда грубо отгоняют других самцов, а, побежденные, не отступают, но, часто попираемые более сильными соперниками, нападают с еще большей силой, когда их не останавливает ни дождь, ни холод, когда они прилагают огромные усилия и отвергают опасность, — что бы другое ответили они, если не то, что высшее благо состоит в наслаждении плоти? Они домогаются его, чтобы получить приятнейшие ощущения, и полагают, что эти ощущения таковы, что от достижения их не могут удержать ни трудности, ни ранения, ни сама смерть. 8. Так неужели мы хотим перенять правила жизни у тех, кто воспринимает все так же, как и лишенные разума животные? 9. Киренаики[307] говорят, что сама доблесть славна тем, что открывает путь к наслаждению. «Я, — скажет мерзкий пес или грязный кабан, — потому ведь всеми силами борюсь с соперниками, чтобы доблесть моя принесла мне наслаждение; яне получу его, если буду побежден и оставлю борьбу». 10. Стало быть, мы учимся быть мудрыми у тех, кого отличает от скота или зверей не образ мыслей, а язык?

Считать высшим благом избавление от страданий—это философия не собственно перипатетиков или стоиков, но просто врачей. 11. Ведь кто не понимает, что это рассуждение больных или людей, чем‑нибудь страдающих? Что может быть смешнее, чем иметь в качестве высшего блага то, что может дать врач? Стало быть, нам нужно страдать, чтобы насладиться благом, и к тому же [страдать] тяжело и часто, чтобы потом с еще большим удовольствием не болеть? 12. Итак, [говорят нам], несчастнее всех тот, кто никогда не страдал, так как лишен блага; мы же его считаем самым счастливым, так как он избавлен от страданий.

13. От этой бессмыслицы недалеко был и тот, кто сказал, что высшее благо в том, чтобы совсем не страдать. Но если исключить то, что всякое живое существо избегает боли, кто может сам себе доставить такое благо, которого, чтобы оно у нас было, мы можем только желать? 14. Такое высшее благо не может принести ничего благостного, если только человек не был постоянно лишен страдания. Ведь отсутствие страдания дается человеку не доблестью, не учением, не трудом, но самой природой, как и всем животным. 15. Те, кто соединяли наслаждение с добродетелью, хотели избежать этого союза, но создали противоречивое благо, ибо тот, кто предается наслаждению, неизбежно лишен добродетели, а тот, кто усерден в добродетели, избегает наслаждения. 16. Благо у перипатетиков слишком многообразно, и если исключить блага души, — впрочем, весьма спорно, что они собой представляют и каковы они, — может показаться, что это благо общее с благом животных. 17. Ведь благо тела, т. е. невредимость, нечувствительность к боли, здоровье, не менее необходимы безмолвным [животным], чем человеку, и я еще не знаю, не являются ли они более важными для безмолвных [тварей], поскольку человека могут укреплять лекарства и поддерживать прислуга. 18. То же относится к благам фортуны. Ибо как человеку необходимы для поддержания жизни богатства, так и тем [животным] необходимы добыча и пропитание. 19. Перипатетики же, допуская благо, которое не во власти человека, подчинили всякого человека чужой воле.

20. Давайте послушаем Зенона, ведь он иногда грезит добродетелью. «Высшее благо, — говорит он, — жить в согласии с природой». Стало быть, нам надлежит жить по образу животных. 21. Однако в них как раз и открывается все то, что должно быть несвойственно человеку: они жаждут наслаждений, боятся, прячутся, сидят в засадах, убивают и, что особенно важно, не знают Бога. 22. Зачем же он меня учит, чтобы я жил в согласии с природой, которая сама по себе склонна к худшему и некоторыми прелестями влечет к пороку? 23. Даже если он утверждает, что у животных одна природа, а у человека другая, ибо человек рожден для доблести, — пусть отчасти это и так, — тем не менее, это не служит определением высшего блага. Ибо нет ни одного животного, которое не жило бы в согласии со своей природой.

24. Тот, кто делал высшим благом знание, придавал человеку нечто свойственное ему, но люди жаждут знания ради получения чего‑то нового, а не ради самого знания. 25. Ибо кто удовлетворяется тем, что знает, не домогаясь никаких плодов познания? Для того изучаются искусства, чтобы ими пользоваться, пользуются же ими либо для поддержания жизни, либо для наслаждения, либо для славы. Так вот, не является высшим благом то, которое не ради себя самого достигается. 26. В чем ведь разница, считаем ли мы высшим благом знание или то, что дает это знание, т. е. пищу, славу, наслаждение? Это принадлежит не только человеку—и потому не является высшим благом. Ведь жажда наслаждений и пищи свойственна не одному только человеку, но и животным. 27. Что же до жажды славы, то не обнаруживается ли она у коней, когда они, став победителями, радуются, и страдают, будучи побеждены?

Это ль не жажда хвалы, не страсть к одержанью победы?'

Не напрасно ведь величайший поэт говорит, что следует испытывать [коня],

Как тот переносит позор и как пальмой гордится.[308]

Если же то, что дает знание, [у человека] общее с другими животными, то знание не является высшим благом. 28. Кроме того, весьма важен тот недостаток данного определения, что знание само по себе безразлично [к добру и ко злу]. Конечно, начинают считать себя счастливыми все, кто овладевает хоть каким‑то искусством, даже те, кто становятся сведущими в дурных делах, подобно тому как тот, кто научился бы готовить яды, стал бы настолько же счастливым, насколько тот, кто научился бы лечить. 29. Вот я и спрашиваю: на что должно быть направлено знание? Если на познание природных вопросов, то какое счастье мне принесет то, если я буду знать, откуда истекает Нил, или если узнаю весь тот вздор, который говорят физики о небе? К тому же знание этих вопросов является не знанием, а предположением, которое шатко и зависит от дарований [ученого]. 30. Остается, чтобы высшим благом было знание о добре и зле. Почему же [Герилл] предпочел сказать, что высшее благо — знание, а не сама мудрость, в то время как значение и смысл того и другого [для него] одни и те же? Тем не менее, еще никто не говорил, что высшим благом является мудрость, хотя лучше этого сказать нельзя. 31. Ведь знания недостаточно, чтобы совершать добро и избегать зла, если к знанию не присоединяется добродетель. В самом деле, многие философы, хотя рассуждали о добре и зле, жили, следуя природе, т. е. иначе, нежели учили, ибо лишены были добродетели. Добродетель же, соединенная со знанием, является мудростью.

32. Остается, чтобы мы изобличили во лжи также тех, кто считают саму добродетель высшим благом. В этом предрассудке пребывал и Марк Туллий. И много безрассудных людей так думало. Ведь сама добродетель не является высшим благом, но является виновницей и матерью высшего блага, ибо нельзя достичь его без добродетели. И то и другое легко понять. 33. Я же спрошу, считают ли они, что легко достичь того замечательного блага, или это и трудно, и требует усердия? Пусть обнажат свое оружие и выступят на защиту заблуждения. 34. Если это благо можно достичь легко, без какого‑либо усердия, то оно не является высшим благом. Действительно, зачем мы мучаемся, убиваемся, усердствуем и днем, и ночью, если то, что мы ищем, лежит перед глазами, чтобы каждый без какого‑либо душевного труда это получил? 35. Но если всякое и даже самое незначительное благо мы достигаем лишь благодаря усердию, то, поскольку природа добра расположена вверху, а природа зла внизу, высшее благо неизбежно достигается высшим усердием. Если это верно, то должна существовать другая добродетель, чтобы мы достигали той добродетели, которая именуется философами высшим благом, а это весьма нелепо и лишено смысла, чтобы добродетель через саму себя достигалась. 36. Если нельзя достичь того блага иначе, как только через усердие, то очевидно, что добродетель — это то, благодаря чему оно достигается, поскольку сила и обязанность добродетели заключены в совершении и исполнении трудов. Стало быть, не может быть высшим благом то, что необходимо для достижения другого блага. 37. Однако те философы, поскольку не зна-'ЛИ, что дает добродетель и куда она ведет, ничего достойнее не придумали, как остановиться на имени самой добродетели. Ставя ее во главе всякого успеха, они говорили, что добродетель необходимо жаждать, чтобы достичь блага, которое лишено блага [ut bonum sibi constituerent quod bono indigeret],

38. Аристотель недалеко ушел от них, когда считал высшим благом добродетель вместе с достоинством, как будто бы может быть какая‑то недостойная добродетель, и словно она не перестала бы быть добродетелью, если бы имела что‑то постыдное. 39. Но он видел, что может случиться так, что о добродетели станут судить превратно, и потому решил приспособиться к людскому мнению. Кто так поступает, тот удаляется от правильного и доброго суждения, ибо не в нашей власти считать добродетель достойной, исходя из наших нравов. Ведь что такое достоинство, как не совершенное уважение, оказываемое кому‑либо, исходя из народного признания? 40. А что будет, если людская слава окажется ошибочной и превратной? Неужели мы отвергнем добродетель, если неразумные люди сочтут ее постыдной и безобразной? 41. Если же добродетель может быть попрана и унижена ненавистью, то, коль скоро она сама является неотъемлемым и вечным благом, она не должна нуждаться в помощи извне, а обязана опираться на собственные силы. 42. Итак, ей не нужно ни уповать на какое‑либо благо от человека, ни бояться какого‑либо зла.

9.1. Итак, я подхожу теперь к высшему благу истинной мудрости. Природа его должна быть определена следующим образом: во–первых, оно свойственно одному лишь человеку и не имеет отношения ни к одному животному; во–вторых, относится лишь к душе и не может быть связано с телом; в–третьих, никто не может его достичь без знания и добродетели. 2. Это ограничение исключает и разрушает все определения тех [вышеперечисленных] философов, ибо те определения, которые они дали, ничему такому не соответствуют. 3. Что же мне сказать, чтобы обосновать то, что я уже определил, а именно, что все философы были слепы и лишены мудрости, ибо никогда не могли ни увидеть, ни понять, ни предположить, какое высшее благо установлено для человека? 4. Анаксагор, когда у него спросили, ради чего он рожден, ответил, что ради созерцания неба и Солнца. Ответу такому весьма поразились и сочли его достойным философа. 5. Однако я считаю, что он сказал это, не думая, что ответить, лишь бы не промолчать. К тому же если бы он был разумным человеком, то должен бы был поразмышлять и обосновать это, ибо если кто не в состоянии рассуждать, тот и человеком‑то не является. Мы же полагаем, что сказано это было спонтанно. 6. Рассмотрим же в трех словах, в чем и как он заблуждался. Во–первых, в том, что всю обязанность человека отнес к одним лишь глазам, связывая все ничуть не с душой, а лишь с телом. 7. Что же? Если бы он был слеп, то неужели лишился бы сущности человека, чего не может случиться без гибели души? Что же остальные части тела? Разве лишены они своих обязанностей? 8. Как же насчет того, что уши служат больше, чем глаза, ведь учение и мудрость могут восприниматься одними только ушами, а вот одними лишь глазами не могут? 9. Ты, Анаксагор, рожден ради созерцания неба и Солнца. А кто побудил тебя к этому созерцанию, и зачем нужно небу и природе вещей твое созерцание? Бесспорно, чтобы ты восхищался этим неизмеримым и удивительным творением. 10. Так признай же, что существует создатель всех вещей — Бог, Который поместил тебя в этот мир как свидетеля и хвалителя Своего творения. 11. Ты полагаешь, что видеть небо и Солнце очень важно, почему же ты не воздаешь благодарность Тому, Кто дал тебе эту возможность? Почему ты не оцениваешь добродетель, провидение и могущество Того, чьим творениям ты удивляешься? Конечно же, необходимо большего удивления достоин Тот, Кто сотворил [созерцаемое тобою] удивительное. 12. Если бы тебя, Анаксагор, кто‑нибудь пригласил на трапезу, и ты на ней был бы прекрасно принят, неужели сочли бы тебя здравомыслящим, если бы ты выше оценил полученное наслаждение, чем человека, доставившего его? До такой вот степени философы относят все к телу и ничего — к душе, и видят не больше того, что видно глазами!

13. Напротив, отвергнув все обязанности тела, сущность человека следует искать в одной лишь душе. Стало быть, не ради того мы рождаемся, чтобы видеть то, что сотворено, но чтобы сознавать, т. е. созерцать умом, самого Творца всего сущего. 14. А потому, если кто‑то спросит человека, который разумно рассуждает, ради чего рожден человек, то тот без сомнения и со всей твердостью ответит, что человек рожден для почитания Бога, Который нас создал для того, чтобы мы служили Ему. 15. Служить же Богу означает не что иное, как добрыми делами сохранять и соблюдать справедливость. Но тот [Анаксагор], как человек несведущий в божественных вопросах, важное дело низвел до ничтожного, выбрав только два [творения] для своего созерцания. 16. Ведь если бы он сказал, что рожден ради любования миром, то пусть бы и открывал все, и восхищался бы во весь голос, все же не исполнил бы предназначения человека, ибо насколько душа больше тела, настолько Бог больше мира, ведь Бог и сотворил мир, и правит им. 17. Стало быть, следует не мир созерцать глазами, так как и то и другое суть тело, но следует душой созерцать Бога, поскольку Бог как Сам является бессмертным [immortalis], так [Он] захотел, чтобы и душа была вечной [sempiternum]. Созерцание же Бога заключено в почитании и служении общему Родителю рода человеческого. 18. Если философы были лишены этого и, не ведая божественного, были обращены к земле, следует полагать, что Анаксагор говорил, будто рожден для созерцания именно земли, и не видел он ни неба, ни Солнца. 19. Итак, легко понять, если быть разумным, в чем состоит человечность. Ведь что такое человечность, если не справедливость? Что такое справедливость, если не благочестие? Благочестие же — не что иное, как познание сотворившего [букв.: «родившего»] нас Бога.

10.1. Итак, высшее благо человека заключено в одной лишь религии. Ведь прочее, даже то, что считается собственно человеческим, присуще и остальным животным. 2. В самом деле, когда они между собой узнают и распознают голоса друг друга, кажется, будто они беседуют. Даже некое подобие смеха обнаруживается в них, когда во время поглаживания их за ушами они, скрыв оскал и предавшись резвости, играют либо с человеком, либо со своими самками или собственными детенышами. А разве не предаются они взаимной любви и подобию нежности? 3. Те же животные, которые делают себе запасы, прячут корм, как бы то ни было, обладают прозорливостью. Даже признаки разума обнаруживаются в безмолвных тварях. Ведь когда они ищут для себя полезное, отвергают вредное, уклоняются от опасностей, готовят себе убежища с многочисленными путями к бегству, они и в самом деле что‑то осознают. 4. Может ли кто‑то отрицать, что у них нет разума, когда часто они передразнивают самого человека? Ведь те, чей долг приносить мед, живя в отведенных обиталищах, укрепляют лагеря, строят себе с неописуемым мастерством жилища, служат своему царю. Не смею утверждать, есть ли в них совершенное знание. 5. Как бы то ни было, не ясно, действительно ли то, что приписывается человеку, общее у него с другими живыми тварями, но ясно [лишь то], что те не причастны религии. 6. Право же, я полагаю так, что всем животным был дан разум, но безмолвным только для сохранения жизни, человеку же и для ее продления. И поскольку в человеке разум [ratio] совершенный, он называется разумностью [sapientia], которая делает человека исключительным в том, что только ему одному дано понимать божественное. 7. На этот счет у Цицерона есть верное высказывание: «Из всех рожденных, кроме человека, нет ни одного животного, которое бы имело хоть какое‑то представление о Боге. И среди самих людей нет ни одного народа столь грубого, столь дикого, который бы не знал, что нужно чтить Бога, даже если бы и не знал, какого нужно чтить Бога. 8. Из чего явствует, что Бога знает тот человек, который помнит, от кого он произошел».[309] 9. Те же философы, которые хотят освободить души от всякого страха, уничтожают также и религию и лишают человека его собственного и исключительного блага, отделяют от праведной жизни и от всякой человечности. Ибо Бог как всех живых тварей подчинил человеку, так и человека подчинил Себе. 10. Ибо в чем суть того спора философов, зачем нам следует обращать ум туда, куда направлено лицо? Если, в самом деле, нам нужно смотреть на небо, то не ради чего‑то другого, а ради лишь религии. Если же религия отвергается, то мы лишаемся всякой связи с небом.[310] 11. Стало быть, нужно либо смотреть в небо, либо склоняться к земле. К земле склоняться мы, даже если бы захотели, не можем, поскольку у нас прямая фигура. 12. Следовательно, мы должны взирать в небо, чему способствует сама природа [нашего] тела. Если не подлежит сомнению, что мы должны это делать, мы должны это совершать или для того, чтобы подчиняться религии, или для того, чтобы открыть смысл небесных вещей. 3. Но открыть смысл небесных вещей мы никоим образом не можем, потому что, как я учил выше,[311] ничего подобного нельзя открыть через размышление. 14. Итак, нужно подчиняться религии, которую если кто‑то не примет, сам себя склонит к земле и, следуя жизни скота, отречется от человеческой сути. 15. Стало быть, более разумны [даже более] невежественные, которые, хотя и заблуждаются в выборе религии, все же помнят о природе своей и о сотворении своем.

11.1. Итак, пусть весь род человеческий знает, что нужно иметь религию. Однако следует раскрыть, каким образом люди в ней заблуждаются. 2. Бог захотел, чтобы природа человека была такова, чтобы он жаждал и домогался двух вещей — религии и мудрости. Но люди потому заблуждаются, что принимают религию, отвергая [при этом] мудрость, или усердствуют только в достижении мудрости, отвергая [при этом] религию, в то время как одна без другой не может быть истинной. 3. И вот они впадают в разнообразные религии, но в ложные, потому что оставляют мудрость, которая их могла бы научить, что не может существовать множество богов. Или усердствуют над достижением мудрости, но ложной, потому что отвергают религию Высшего Бога, Который мог бы их наставить в знании истины. 4. Так, люди, которые принимают одно из двух, идут по окольной дороге, полной всяческих заблуждений, поскольку и служение человека, и вся истина заключены в тех двух вещах, нераздельно связанных друг с другом.

5. При этом я удивляюсь тому, что не нашлось ни одного философа, Который бы обнаружил местопребывание и обитель высшего блага. 6. Они ведь могли бы рассуждать следующим образом. Что бы ни было высшим благом, необходимо, чтобы оно было доступно для всех. Возьмем [для примера] наслаждение, которое жаждется всеми. Но оно общее у нас с другими животными, к тому же не имеет силы достоинства, достигает пресыщенности, приносит, будучи чрезмерным, вред, уменьшается с течением времени, и многие его не достигают. Ведь кто лишен богатств, число которых велико, неизбежно лишен и наслаждения. Стало быть, наслаждение не только не является высшим благом, но и благом вообще.' 7. Что же нам сказать о богатстве? Еще более оно не является высшим благом. Ведь оно выпадает на долю весьма немногих и по большей части случайно, часто его стяжают бездельники и подчас преступным образом. К тому же оно жаждется теми, кто его уже имеет. 8. Ну, а как же сама власть? И она не является высшим благом. Ибо не все люди могут властвовать, а необходимо, чтобы всем людям было доступно высшее благо. 9. Следовательно, мы должны искать что‑то такое, что было бы доступно для всех. Неужели добродетель? Нельзя отрицать, что она является благом и, разумеется, благом для всех. Но если она не может быть благостной, поскольку сила ее и природа проявляются в выносливости, она не полностью является высшим благом. Будем искать иное. 10. С другой стороны, нельзя найти ничего прекраснее добродетели и ничего достойнее мудрости. Ибо если следует избегать пороков из‑за их безобразия, то к добродетели следует стремиться из‑за ее красоты. Что же? Но разве может случиться так, чтобы то, что является благом, то, что является достойным уважения, было лишено вознаграждения и воздаяния и было столь бесплодным, что не приносило бы никакой выгоды? 11. Тот великий труд, те усилия, то сопротивление злу, которым наполнена эта жизнь, необходимо должны вести к еще большему благу. 12. Но что это, о чем мы говорим? Разве [же это] наслаждение? Но ведь из достойного уважения не может родиться ничего позорного. Неужели богатства? Неужели власть? Но и они тленны и преходящи. Неужели слава? Неужели почет? Неужели память об имени? Но все это заключено не в самой добродетели, а в оценках и суждениях других.

13. К тому же добродетель часто и ненавидима, и подвержена злу. То благо, которое порождается ею, должно быть так связано с ней, чтобы нельзя было их разорвать или разделить. Очевидно, что высшим благом является не что иное, как то, что является собственностью добродетели, и то, к чему нельзя ничего ни прибавить, ни от которого нельзя и ничего убавить. 14. Что же [мы скажем] насчет того, что обязанность добродетели заключена в презрении всех тех благ? Ведь ни жаждать, нидомогаться, ни любить наслаждения, богатства, власть, почет и все то, что считается благом и что делают другие, охваченные жадностью, и есть собственно добродетель. 15. Стало быть, она приносит что‑то другое, более возвышенное и превосходнейшее. Ибо нет смысла ей противостоять тем сущим благам, если она не ведет к тому, что лучше и более истинно. 16. Не будем же терять надежду на то, что это [благо] можно отыскать, прежде употребив к этому всю силу размышления, ибо награда будет не проста и весьма серьезна.

12. 1. Но то, что ищут в качестве цели нашего рождения, то, что приносит добродетель, мы можем найти следующим образом. Есть два начала, из которых состоит человек, — душа и тело. Многое принадлежит душе, многое принадлежит телу, многое для них является общим, как, например, добродетель, которую всякий раз, когда она относится к телу, ради различения именуют твердостью. 2. Поскольку же твердость относится и к телу, и к душе, то им обоим предназначена упорная борьба, и обоим следует одерживать победу. Тело, поскольку является плотным и осязаемым, необходимо борется с крепкими же и осязаемыми врагами. Душа же, поскольку она тонкая и невидимая, сражается с теми врагами, которые также не могут быть видны. 3. Каковы же противники души, если не жадность, пороки и грехи? Если добродетель одержит над ними победу и изгонит их, душа будет чистой и незапятнанной. 4. Откуда же можно судить о том, какие плоды дает твердость души? Конечно же, по связанному и равному с ней, т. е. по крепости тела. Когда оно вступает в какое‑либо состязание или битву, чего иного оно ждет от победы, если не жизни? Ведь с человеком ли, или со зверем ты будешь биться, ты будешь бороться за спасение. 5. И вот как тело, борясь за победу, стремится к тому, чтобы не погибнуть, так и душа — чтобы сохраниться. И как тело, побежденное врагами, умирает, так и душа, поверженная пороками, неизбежно погибает. 6. Что же различного между борьбой души и борьбой тела, если не то, что тело бьется за временную жизнь, а душа за вечную? 7. Если же добродетель сама по себе не благостна, поскольку, как я сказал,[312] вся ее сила заключена в перенесении зла; если все, к чему люди стремятся как к благу, она презирает; если высшая ее ступень открыта смерти, так как жизнь, которую жаждут другие, она часто отвергает, а смерть, которую прочие боятся, стойко переносит; если необходимо, чтобы она влекла за собой какое‑то великое благо, так как тяготы, переносимые и претерпеваемые вплоть до смерти, не могут не быть вознаграждены; 8. если нет на земле никакой награды, достойной ее, ибо все является тленным и преходящим, что еще остается, если не признать, что она дает нечто небесное и стремится к более высокому, поскольку отклоняет низкое? А это ничем другим быть не может, кроме как бессмертием.

9. Справедливо, стало быть, небезызвестный философ Евклид,[313] который был основателем школы мегариков, не соглашаясь с прочими, сказал, что является высшим благом то, что подобно и вечно [simile et idem semper].[314] 10. Он, конечно, понимал, какова природа высшего блага, хотя и не раскрыл того, в чем оно заключается, т. е. что оно заключено в бессмертии и ни в чем другом, поскольку только бессмертие не может ни уменьшаться, ни увеличиваться, не изменяться. 11. Даже несведущий [в божественных вопросах] Сенека перебивает, чтобы согласиться, что нет никакой иной награды за добродетель, кроме бессмертия. Ибо восхваляя добродетель в той книге, которую он озаглавил О преждевременной смерти [De immatura morte], он сказал: «Одна лишь добродетель может одарить нас бессмертием и сделать равными богам». 12. Стоики, которым он следовал, также соглашаются, что нельзя достичь ничего благого без добродетели. Следовательно, наградой за добродетель является блаженная жизнь, если добродетель, как верно сказано, делает жизнь счастливой. 13. Стало быть, добродетели следует добиваться не ради нее самой, как они говорят, а ради блаженной жизни, которая с неизбежностью следует за добродетелью. 14. Этот ход доказательства мог бы показать им, что является высшим благом. Ведь эта сущая и телесная жизнь не может быть блаженной, так как из‑за тела она порабощена злом. 15. Эпикур называет Бога блаженным и не подверженным порче, так как Он является вечным. Блаженство ведь должно быть совершенным, чтобы не было ничего, что могло бы его разрушить, уменьшить или изменить. 16. И не может считаться блаженным что‑то, кроме не подверженного порче. Ничто же не бывает не подвержено порче, кроме бессмертного. Следовательно, только бессмертие блаженно, так как оно не может подвергнуться ни порче, ни разложению. 17. Если же человеку присуща добродетель, чего никто не станет отрицать, то человеком достижимо и блаженство. Ибо не может случиться так, чтобы был несчастен тот, кто исполнен добродетели. Если же человеком достижимо блаженство, то [достижимо им] и бессмертие, которое блаженно.

18. Итак, получается, что высшее благо — в одном лишь бессмертии, которое никакому другому животному, ни телу [человека] не свойственно. И его никто не может достичь без добродетели и мудрости, т. е. без познания Бога и без справедливости Бога. 19. Насколько стремление к нему верное, насколько оно правильное, показывает сама жажда этой вот жизни. Хотя она и временна, и полна тягот, все же ее жаждут и вожделеют все. В самом деле, ее жаждут и старики, и дети, и цари, и подданные, и мудрецы, и глупцы. 20. Ведь настолько ценным кажется Анаксагору созерцание неба и самого света, что он готов терпеть какие бы то ни было несчастья. 21. Так вот, даже если эта полная тягот и краткая жизнь признается великим благом не только для людей, но и для остальных животных, ясно, что она была бы высшим и совершенным благом, если бы не имела конца и была бы лишена всякого зла. 22. Наконец, никогда не существовало такого человека, который бы. Презрел эту краткую жизнь или предался бы смерти, не имея надежды на более д лительную жизнь. Ведь те, кто ради граждан добровольно шли на смерть, как, например, у фиванцев — Менекей,[315] у афинян — Кодр,[316] у римлян — Курций[317] и два Мура,[318] никогда бы они не предпочли смерть радостям жизни, если бы не считали, что стяжают бессмертие в глазах граждан. Хотя они и не ведали дороги бессмертия, все же добились того, чего жаждали. 23. Ибо если добродетель потому презирает богатства и состоятельность, что они хрупки, а наслаждения — потому что они кратковременны, стало быть, она презирает также хрупкую и кратковременную жизнь, потому что преследует незыблемую и вечную.

24. Итак, само размышление, построенное по порядку и охватывающее все, приводит нас к тому исключительному и единственному благу, ради которого мы рождены. 25. Если бы это сделали философы, если бы они не предпочитали твердо упорствовать в том, что уже один раз приняли, то, конечно, они пришли бы к тому, что я только что открыл. Если этого не могли постичь те, кто убивают небесные души вместе с телами, то, тем не менее, те, кто рассуждают о бессмертии души, должны были понять, что нам предложена добродетель, чтобы, уняв страсти и подавив жажду земных благ, чистые и одержавшие победу души возвратились к Богу, т. е. к своему началу. 26. Для того ведь мы единственными из всех животных подняты для созерцания неба, чтобы мы верили, что высшее для нас благо находится вверху. 27. Для | того нам одним дана религия, чтобы мы из того узнали, что душа чело–веческая бессмертна, что она ищет и познает Бога, Который бессмер–i тен. 28. Стало быть, все философы, которые в качестве высшего блага признавали либо знание, либо добродетель, хотя и держались дороги истины, но не дошли до ее вершины. 29. Ибо эти знание и добродетель лишь вместе дают то, что они искали. Знание служит тому, чтобы мы узнавали, каким образом и куда мы должны идти, добродетель — что–бы идти. Одно без другого ни на что не способно. Ибо из знания рождается добродетель, а из добродетели — высшее благо.

30. Следовательно, нет никакой блаженной жизни, которую постоянно искали философы и [по сию пору] ищут в культе ли богов, или в философии. И потому они не нашли ее, что искали высшее благо не в горнем, а в дольнем. 31. Что является горним, если не небо и не Бог, от которого произошла душа? Что является дольним, если не земля, из которой создано тело? 32. Итак, хотя некоторые философы связывали высшее благо не с телом, а с душой, все же, поскольку относили его к этой жизни, которая ограничена телом, они возвращались к телу, время которого ограничено пребыванием на земле. 33. Потому не случайно они не открыли высшего блага, ибо все, что относится к телу и лишено бессмертия, необходимо низкое. 34. Стало быть, человек не таким образом обретает блаженство, как это видят философы, а иначе. Человек не тогда бывает блаженным, когда живет в теле, которое, как бы то ни было, тленно и подвержено порче, но тогда, когда душа [anima], освободившись от союза с телом, живет в одном лишь духе [in solo spiritu]. 35. Тогда лишь мы можем быть блаженны в этой жизни, если будем казаться вовсе лишенными счастья. Если, избегая соблазна наслаждений и служа одной лишь добродетели, мы будем жить в тяготах и несчастьях, которые являются упражнениями и укрепляющими средствами добродетели. Если, наконец, мы выберем ту тернистую и тяжелую дорогу, которая [только и] ведет нас к блаженству. 36. Итак, высшее благо, которое делает нас блаженными, не может быть нигде, кроме как в той религии и в том учении, которые дают надежду на бессмертие.

13. 1. По–видимому, разговор требует того, чтобы, поскольку мы показали, что бессмертие является высшим благом, мы доказали бы и то, что душа бессмертна. 2. По этому вопросу между философами идет серьезный спор, и все же те из них, кто говорили о душе, не могли ничего ни открыть, ни доказать. 3. Ибо, далекие от этого божественного знания, они не приводили ни верных доводов, которые бы в этом убеждали, ни свидетельств, которые бы могли подтвердить это. Однако данный вопрос уместнее нам разобрать в последней книге, когда нам нужно будет говорить о блаженной жизни.

4. Остается еще та третья часть философии, которую называют логикой, в ней заключены вся диалектика и всякий способ рассуждения. 5. Божественное учение не нуждается в ней, поскольку мудрость — не в языке, а в сердце. Не имеет значения, какую речь использовать. Ибо речь идет о сути, а не о словах. И мы рассуждаем не о грамматике и не об ораторе, знание которых сводится к тому, как следует говорить, а о философе, учение которого о том, как нужно жить. 6. Если же ни та физика не имеет смысла, ни эта логика, поскольку не могут сделать счастливыми, остается, чтобы вся сила философии заключалась в одной лишь этике, которой, как говорят, посвятил себя Сократ, отбросив все прочее. 7. Поскольку, как я уже показал, философы заблуждались в этой части философии, ибо не открыли высшего блага, ради достижения которого мы рождаемся, ясно, что вся философия — ложная и пустая, так как ни к служению справедливости не готовит, ни долг, ни сущность человека не утверждает. 8. Пусть же они узнают, что заблуждаются, считая философию мудростью. Пусть не следуют ничьему авторитету, а обратятся к истине и последуют за ней. Здесь нет места легкомысленности. Наказание за глупость будет вечным, если обманут либо пустая личность, либо ложное мнение. 9. Человек же, каким бы он ни был, если верит себе, т. е. если верит человеку, не скажу, что он глупец, который не видит своих ошибок, но он самонадеян, ибо дерзает присваивать себе то, чего не дано человеку. 10. Насколько заблуждался тот знаменитый и великий мастер римского слога [Цицерон], можно ясно увидеть из его суждения. Когда в книгах Об обязанностях он говорил, что философия является не чем иным, как любовью к мудрости, а сама мудрость — знанием божественных и человеческих дел, он прибавил тогда: «Если кто‑то порицает интерес к мудрости, то я, право, не вполне понимаю, что именно он считает достойным прославления. 11. Ведь если мы ищем услаждений души и отдохновения от забот, то что можно сравнить с усердием тех, кто всегда стремятся к чему‑нибудь такому, что направлено и способно привести к хорошей и счастливой жизни? Если же имеется в виду стойкость и добродетель, то именно эта наука даст возможность достичь их, или же такой науки вообще не существует. Говорить, что не существует науки о важнейших делах, — когда нет ни одного самого маловажного вопроса, в котором бы можно было обойтись без науки, — свойственно людям, говорящим необдуманно и заблуждающимся в важнейших вопросах. Если же существует какое‑то учение о добродетели, то где асе его искать, если ты отступаешь от этого вида изучения?»[319] 12. Право же, сколь бы ни старался я обрести хоть самый малый дар красноречия, с тем чтобы иметь возможность убедить, все же я никогда не отличался красноречием, не имея никакого отношения к форуму. Но необходимо, чтобы собственно благая тема разговора сделала меня красноречивым, для ясного и убедительного развития которой достаточно самой истины и знания божественности. 13. Так вот, я хотел бы ненадолго поднять из преисподней Цицерона, чтобы красноречивей–щий муж был просвещен бесталанным человечишкой: сначала в том, что же является достойным прославления у того, кто порицает интерес к тому, что именуется философией. Затем в том, что философия — это не та наука, с помощью которой достигается добродетель и справедливость, как он полагал, а есть какая‑то другая [наука об этом]. Наконец, поскольку существует учение о добродетели, я показал бы ему, где его нужно искать, когда отказываешься от того вида изучения, который этот философ искал вовсе не ради того, чтобы научиться ему и познать его. Ибо от кого можно было научиться тому, что никто не знал? 14. Но, как он обычно поступал в таких случаях, Цицерон хотел (Настаивать на выводе и довести его до сознания, словно он надеялся, Что ничего нельзя возразить на то, что философия является учительницей жизни. Как раз об этом он прямо заявил в Тускуланских беседах, обратившись с речью к ней самой, используя такой риторический. Способ убеждения: 15. «О философия, руководительница жизни, о йзыскательница добродетели и гонительница пороков! Что стало бы без тебя не только со мной, но и со всем родом человеческим? Ты — Изобретательница законов, наставница во нравах и устроительница порядка!»[320]16. Как будто бы она сама по себе дает знание, и не Тот скорее достоин прославления, Кто ее даровал. Цицерон таким же образом мог бы воздавать благодарности еде и питью, так как без этих вещей, в которых нет ни чувства, ни благоволения, жизнь невозможна. И вот как они являются пищей для тела, так и мудрость является пищей для души.

14.1. Итак, прав Лукреций, когда прославляет того, кто первым открыл мудрость, но нелепо то, что он считал, что ее открыл человек. Как будто тот человек, которого он прославляет, нашел ее, валявшуюся где‑то, словно «флейта у ключа», как говорят поэты. 2. Изобретателя мудрости он прославлял как Бога. В самом деле, он так сказал о том, кто открыл мудрость:

Нет, я уверен, никто из рожденных со смертною плотью. Ибо, коль выразить мысль сообразно с величие дела, Богом он был, мой доблестный Меммий, поистине богом.[321]

3. Все же следует прославлять Бога не за то, что Он открыл мудрость, но за то, что Он создал человека, который мог бы обрести эту мудрость. Лукреций же умалил славу, прославляя лишь часть из целого. 4. Он прославил как человека Того, Кто должен считаться Богом на том основании, что сделал возможным быть мудрым. Действительно, он так сказал:

Неужель не достойно Будет нам к сомну богов человека того сопричислить?[322]

5. Откуда становится ясным, что он хотел восславить либо Пифагора, который, как я говорил,[323] первым назвал себя философом, либо Фалеса Милетского, который, как говорят, первым начал рассуждать о природе вещей. 6. И вот пока он пытался превознести человека, принизил саму мудрость. Конечно, она не является великой, если могла быть открыта человеком. 7. Но, может быть, он говорит, что мудрость дана человеку «в качестве милости», как поэт? Однако и тот превосходный оратор, тот великий философ [т. е. Цицерон], — я не говорю уже о греках, легкомыслие которых он постоянно порицает и все же следует им, — мудрость, которую называет то даром, то изобретением богов, славит в поэтической манере.[324] 8. Он тяжело переживает, что были некоторые люди, которые хулили философию. «Неужели, — говорит он; — кто‑то дерзнет порицать родительницу жизни, опозорить себя матереубийством и оказаться столь неблагодарным?»[325] 9. Стало быть, мы, Марк Туллий, матереубийцы, и, по–твоему, нас следует зашить в мешок на том основании, что мы не считаем философию родительницей жизни? 10. Может быть, это ты оказался весьма неблагодарен в отношении Бога? Не в отношении того, чью статую, сидящую в Капитолии, ты почитаешь, а Того, Который сотворил мир и создал человека, Того, Кто среди прочих Своих небесных милостей даровал также и мудрость. Ты зовешь философию наставницей добродетели и родительницей жизни, которую если бы кто‑то достиг, оказался бы еще более растерян, чем прежде. 11. В самом деле, в какой добродетели она наставница? Какова она, в чем состоит, философы не открыли до сих пор. Родительница какой она жизни, если сами учителя порабощались старостью и смертью, так и не определив, каким образом подобает жить? Какую изыскательницу добродетели ты можешь предложить, когда ты часто свидетельствуешь, что, хотя и было множество философов, все же никто еще не достиг мудрости? 12. Чему же тебя научила та наставница жизни? Неужели тому, чтобы ты с оскорблениями порицал могущественного консула и сделал его в досточтимых речах врагом отчизны? Но обойдем молчанием те факты, которые могут быть оправданы превратностью судьбы. 13. Ты, конечно, усердно занимался философией, и притом так, что никто и никогда не занимался ей усерднее. Конечно, ты, который освоил все учения, о чем ты сам обычно похваляешься, и который прославил философию на латинском языке, Выступаешь подражателем Платона.[326] 14. Так вот, скажи мне, что ты узнал или в какой школе ты обнаружил истину? Надо полагать, в Академии, которой ты следуешь, которую ты восхваляешь. 15. Но она не научила ничему, кроме того, что ты узнал, что ничего не знаешь. И вот тебя уличают твои же книги, до какой степени философия не дала тебе знаний для жизни. Это твои слова: «Мне кажется, что мы не только слепы для созерцания мудрости, но и тупы и глупы даже для постижения того, что хотя бы отчасти различимо».[327] 16. Если же философия — наставница жизни, почему ты сам себе кажешься слепым, тупым и глупым, в то время как ты должен был бы, наученный философией, и видеть, и уметь размышлять, и быть просвещенным? 17. Но какую истину философии ты прославляешь, это показывают предписания, составленные тобой для сына,[328] в которых ты увещеваешь, что хотя и следует изучать наставления философии, все же следует жить как подобает гражданину. Что можно сказать противоречивее? 18. Если следует изучать наставления философии, то для того, конечно, чтобы мы жили правильно и мудро. Если же следует жить как подобает гражданину, то философия не является мудростью, ибо ведь лучше жить как подобает гражданину, нежели как подобает философу. 19. Ведь если мудрость является философией, то тот, кто живет не следуя философии, живет глупо. Если же тот, кто живет как подобает гражданину, живет не глупо, стало быть, глупо живет тот, кто живет как подобает философу. Таким образом, в результате твоего рассуждения философия обвинена в глупости и бессодержательности. 20. Так же в Утешении, т. е. в сочинении не для острословия, ты привел следующее высказывание о философии: «Однако я не знаю, в каком заблуждении мы пребываем или в каком несчастном неведении истины».[329] Где же наставление философии? Или чему тебя научила та родительница жизни, если ты, к сожалению, не знаешь истины? 21. Если же это признание в заблуждении и в неведении непроизвольно вырвалось у тебя из глубины души, почему бы тебе когда‑нибудь не признать, что философия, которую ты в похвалах вознес до небес, философия, ничему тебя не научившая, не может быть наставницей добродетели?

15. 1. Так же ошибочно говорил Сенека, ибо кто может держаться вернойдороги, когда ошибается Цицерон! «Философия, —говоритон, — есть не что иное, как правильный образ жизни: и знание того, как нужно достойно жить, и искусство вести правильную жизнь. Мы не ошибемся, если скажем, что философия является законом о том, как следует правильно и достойно жить. И кто назовет ее царицей жизни, тот даст £Й ее собственное имя».[330] 2. Это совершенно не относится к общему цмени философии. Если она разделена на множество школ и учений, если не содержит ничего безусловного и относительно чего все достигли бы единомыслия и единодушия, то что может быть столь ложным, как называть царицей жизни философию, разногласия в которой запутывают и затмевают верный путь? Или называть ее законом о том, как следует правильно жить, если главы его весьма расходятся друг с другом? Или называть ее знанием того, как нужно достойно жить, если она ничего другого не дает, кроме того, что, поскольку она часто сообщает противоположное, никто ничего не знает? 3. Я спрашиваю, считает ли он Академию философией или нет? Я не думаю, что он будет отрицать это. Но если она является философией, то ничего из перечисленного выше не имеет отношения к философии, потому что Академия, считая все непознаваемым, отменяет закон, не признает никакой науки, лишает всего смысла, искажает правила, совершенно попирает знание. Стало быть, все философские школы лживы, так как не могут ничего сказать определенного и ясного.

4. Итак, нет никакого правильного образа жизни, нет никакого знания и закона о том, как следует правильно жить, кроме того, что пребывает в этой единственной, истинной и небесной мудрости, которая была неведома философам. 5. Ведь та земная мудрость, поскольку является ложной, оказывается различной и многообразной и противоречит сама себе. И как есть один Создатель и Управитель этого мира — Бог, [как есть] одна истина, так же необходимо, чтобы была одна и простая мудрость. Ибо все, что есть верного и доброго, не может быть совершенным, если не является единственным. 6. Ведь если бы философия могла организовывать жизнь, то никто не был бы добрым, кроме философов, а те люди, которые философию не изучали, всегда были бы злыми. 7. Поскольку же существовали и будут существовать такие люди, которые были и будут добрыми без всякого философского учения, а среди философов было весьма немного тех, кто совершил в жизни что‑то достойное похвалы, кто же не увидит, что эти люди не являются учителями добродетели, которой были лишены? 8. Ведь если кто‑то внимательно рассмотрит их нравы, то найдет этих философов вспыльчивыми, жадными, сладострастными, надменными, дерзкими, скрывающими пороки свои под маской мудрости, совершающими дома то, что сами они обличают в школах. 9. Возможно, я лгу ради того, чтобы порицать их. Но не то же ли самое признает и показывает Туллий? «Много ли, — говорит он, — ты найдешь философов, которые бы вели себя так, таковы были бы нравом и жизнью, как того требует разум? Кто учение свое считает не демонстрацией знания, а законом жизни? Кто владеет собой и подчиняется собственным установлениям? Некоторых из них можно видеть такими легкомысленными и хвастливыми, что лучше бы им было вовсе не учиться. Иные — рабы денег, многие — рабы славы, а еще больше рабов похоти, так что речи их расходятся с их жизнью».[331]10. Корнелий же Непот написал Цицерону следующее: «Я весьма далек от того, чтобы считать философию наставницей жизни и усовершенствовательницей счастливой жизни, чтобы думать, будто учителя жизни гораздо нужнее кому‑то другому, нежели большинству из тех, кто обратились к философским рассуждениям. Ибо я вижу, что значительная часть тех, кто в школе весьма красноречиво наставляют в целомудрии и воздержании, живет в стяжании всевозможных страстей». 11. Тот же Сенека говорит в Увещеваниях-. «Большинство философов таковы, что, слушая, как они в словопрениях своих высказываются в отношении жадности, сладострастия, тщеславия, ты сочтешь, что они сами себе произносят приговор. Настолько заслуживают они тех слов осуждения, которые произносят публично. В них подобает видеть не иначе как таких врачей, чьи баночки с ядами имеют названия лекарств. 12. Их не удерживает даже бесчестье пороков, они даже приводят оправдания своим безобразиям, чтобы казалось, будто они грешат благочестиво». 13. «Мудрец, — говорит тот же Сенека, — дабы достичь большего, совершает даже то, что сам осуждает. Он оставляет добрые нравы, но подстраивается под ситуацию и использует для исполнения своих дел то же самое, что прочие для достижения славы и наслаждения». 14. Наконец, чуть позже: «Все, что совершают люди, жадные до наслаждений и невежды, совершает и мудрец, но не тем же способом и не с тем же намерением».[332] Но какая разница, с каким намерением ты совершаешь то, чего нельзя делать? 15. У Арис–типпа, руководителя киренаиков, была близость со знатной блудницей Лайдой. Это мерзкую гнусность тот учитель философии защищал тем, что говорил, будто между ним и прочими любовниками Лайды существенная разница: он сам‑де пользуется Лайдой, а другие, напротив, Лайдой используются. 16. О славная и прикрытая добродетелью мудрость! Отдашь ли ты ему на воспитание детей, чтобы они узнали, как пользоваться блудницами? В том, говорил он, между ним и другими сладострастниками разница, что те растрачивали свое богатство, а он наслаждался безвозмездно. 17. В том, однако, блудница оказалась более мудрой, что использовала философа в качестве сводника таким образом, что к ней без какого‑либо стыда приходил всякий юноша, следуя примеру и превратному авторитету учителя. 18. Какая же разница, с каким намерением философ посещал порочнейшую блудницу, если народ и его соперники видели в нем никуда не годного человека? 19. Однако мало ему было так жить, он принялся еще учить этому сладострастию, и нравы свои из публичного дома перенес в школу, уча, что телесное наслаждение является высшим благом. Это достойное проклятия и позорное учение родилось не в сердце философа, а в лоне блудницы. 20. Ведь что мне сказать о киниках, которые имели обыкновение совершать соития со своими женами публично? Что в этом удивительного, если даже имя и название свое они переняли от собак,[333] чью жизнь воспроизводили? 21. Никакого, стало быть, в этом учении нет наставления в добродетели, если даже те, кто наставляет в наилучших правилах, или вовсе не совершают того, чего советуют, или, если совершают, что случается редко, то благодаря не учению, а природе, которая даже неученых людей часто побуждает совершать правильные поступки.

16.1. И вот, когда они предаются полной праздности и не посвящают себя никакой добродетели, и всю свою жизнь проводят лишь в словопрениях, кем еще, если не бездельниками, их следует считать? 2. Ибо мудрость, если она не отражается в поступках, где подтверждает свою силу, пуста и лжива. И правильно Туллий государственных мужей, которые управляют республикой, которые закладывают новые города и поддерживают в мире уже существующие, которые хорошими законами, спасительными мерами и строгими судебными решениями сохраняют здоровье и свободу граждан, предпочитает учителям философии.[334] 3. Ибо добрые люди должны скорее действовать, нежели, запершись в укромном месте, предписывать делать то, что сами не совершают. И поскольку они сами отстраняются от правильных поступков, то ясно, что занялись они искусством философии либо ради совершенствования языка, либо ради того, чтобы давать только советы. Кто же только учит и не делает, сам роняет значимость своих предписаний. Ибо кто будет подчиняться им, если сами учителя учат им не подчиняться? 4. Хорошо предписывать правильное и достойное, но если ты сам этого не совершаешь, то эти предписания — ложь. Бессмысленно и глупо иметь добро не в сердце, а на устах. 5. Стало быть, они извлекают из философии не пользу, а утеху. Что и подтверждает Цицерон. «Конечно, — говорит он, — все рассуждения этих людей, хотя и содержат богатейшие источники доблести и знаний, все же, при сопоставлении с их действиями, боюсь, не столько приносили им пользу, сколько развлекали их на досуге».[335] 6. При этом он не должен бояться, ибо говорит правду. Однако он словно бы пугается, как бы он, [словно] повинный в открытии [некой страшной] тайны, не был осужден философами за то, что отважился дерзко заявить о той правде, что философы рассуждали не для того, чтобы учить, но чтобы развлекать себя на досуге. Философы, поскольку предписывали, что следует делать, а сами ничего такого не совершали, должны быть сочтены болтунами. 7. В самом деле, поскольку они ничего хорошего для жизни не давали и сами не подчинялись своим установлениям, то не нашлось никого на протяжении всего [человеческого] века, кто бы жил по их законам.

Итак, следует отбросить всякую философию, ибо нужно не усердствовать в постижении мудрости, чему нет ни конца и ни края, но быть мудрым, к тому же своевременно. 8. Ибо нам не дано второй жизни, чтобы мы, найдя мудрость в этой жизни, могли быть рассудительными в той. Необходимо, чтобы и то и другое случилось именно в этой жизни. Нужно быстро ее [т. е. мудрость] находить, чтобы как можно скорее начать ею пользоваться, чтобы ничего не пропало даром в жизни, конец которой неизвестен. 9. Гортензий Цицерона, рассуждая против философии, сам себя обманул хитрым образом, ибо хотя он и говорил, что не нужно заниматься философствованием, все же, по всему видно, сам он философствовал. Ибо философу свойственно рассуждать о том, что делать в жизни нужно, а чего совершать не следует. 10. Мы непричастны этому самообману и свободны от него, поскольку отвергаем философию [как таковую], ибо она является результатом человеческого размышления. Мы защищаем мудрость [sophiam], так как она является божественным даром, и свидетельствуем, что ее должны обрести все. 11. Поскольку Гортензий отвергал философию, но не предлагал ничего лучшего, [его оппоненты] сочли, что он отвергает мудрость, и его легко опровергали, ибо неоспоримо то, что человек рожден не для глупости, а для мудрости. 12. Тем не менее, весьма серьезен тот доводпротив философии, который использовал Гортензий: понять, что философия не является мудростью, можно уже из того, что известно начало этой философии. 13. «Когда, — спрашивает он, — появились философы? Я полагаю, первым был Фалес. При этом век его не так далек от нашего. Где же у более древних скрывалась та любовь к разысканию истины?» 14. Тот же Лукреций говорит:

Только теперь, наконец, и природа вещей, и порядок Были открыты; я сам оказался способен из первых Первым его изъяснить, на родном языке излагая.[336]

15. И Сенека говорит, что не прошло и тысячи лет, как появилась мудрость. Стало быть, много веков род человеческий жил без разумения. О чем с издевкой говорит Персий:

… Когда финики с перцем явились в Риме, с собой принеся мудрованье нелепое ваше)

Если мудрость свойственна человеческой природе, то необходимо, чтобы она появилась вместе с самим человеком. Если же не свойственна, то человеческая природа даже не могла бы ее обрести. 16. Но поскольку обретает, то необходимо, чтобы мудрость существовала изначально. Стало быть, философия, поскольку изначально не существовала, не является истинной мудростью. Греки же, очевидно, не имея отношения к Священным Писаниям истины, не знали, каким образом была искажена мудрость. 17. И потому, полагая, что человеческая жизнь вообще лишена мудрости, измыслили философию, т. е. захотели через рассуждения отыскать скрытую от них и неизвестную им истину. Это занятие из‑за неведения правды они и сочли мудростью.

17. 1. Я, насколько мог кратко, сказал о философии вообще. Теперь обратимся собственно к философам, не для того чтобы спорить с ними, ибо они не устоят, но чтобы преследовать их, поверженных и бегущих с нашего поля. 2. Учение Эпикура всегда было популярнее других не потому, что несло в себе что‑то истинное, а потому, что многих привлекало популярное понятие наслаждения. В самом деле, никто не склонен к страданиям. 3. Кроме того, чтобы привлечь на свою сторону многих людей, Эпикур всем и каждому говорит близкое его нравам. Он запрещает ленивому изучать литературу, освобождает жадного от народных раздач, пассивному не позволяет обращаться к государственной деятельности, вялому—усердствовать, боязливому—сражаться. 4. Нерелигиозный слышит, что боги ни о чем не заботятся, лишенный человечности и заботящийся только о своей выгоде получает предписание ничего никому не давать, ибо мудрый все делает ради себя. 5. Для избегающего суеты он прославляет уединение. Того, кто весьма экономен, учит, что для жизни достаточно воды и крупы. Тому, кто ненавидит жену, перечисляет блага безбрачия; имеющему дурных детей прославляет бездетность, нечестиво отвернувшимся от родителей говорит, что нет никаких природных уз. Изнеженному и не способному терпеть боль говорит, что боль является величайшим из зол, а крепко–Му‑что мудрый счастлив в мучениях. 6. Если кто стремится к славе и власти, тому он предписывает быть ближе к царям; если кто‑то не терпит беспокойств, тому советует избегать царского двора. 7. И так лукавый человек [т. е. Эпикур] из различных и противоположных свойств создал круг и, пока старался всем понравиться, боролся сам с собой с гораздо большим усердием, нежели все борются между собой.

Нужно показать, откуда же происходит учение Эпикура и каковы его основания. 8. Эпикур видел, что постоянно возникает противное благу: бедность, тяготы, изгнания, утраты близких. Видел, что плохие люди, в противоположность хорошим, получают власть и почести. Видел, что невинность менее защищена и безнаказанно совершаются преступления. Он ввдел, что смерть неистовствует без разбора нравов, без различения и порядка лет. Одни доживают до старости, другие умирают еще младенцами, третьи уходят в расцвете сил, иные в раннем цветении юности встречают преждевременные похороны, в войнах же побеждают и убивают, как правило, лучших. 9. Особенно же он поражался тому, что весьма религиозные люди подвергаются особо тяжелым бедам, а те, кто либо вовсе отрицают богов, либо почитают их неискренне, переживают меньше неприятностей или вовсе избавлены от них, а сами храмы часто сгорают от молний. 10. Об этом же сетует Лукреций, когда говорит о Боге:

…кто мог бы молнии метать, и свои же

Храмы порой разносить, и, в пустынях сокрывшись, оттуда

Стрелы свирепо пускать, и, минуя нередко виновных,

Часто людей поражать, недостойных того и невинных?[337]

11. Если бы он мог получить хоть малую крупицу истины, он никогда бы не сказал, что Бог свои же храмы разносит, в то время как Он потому и разносит их, что они не Его. 12. Капитолий, который является вершиной города и религии Рима, не единожды, но часто горел, пораженный молнией. 13. Что же по этому поводу считали остроумные люди, открывается из слов Цицерона, который говорит, что пожар тот занялся по воле богов, но не для того, чтобы уничтожить то земное обиталище Юпитера, а чтобы потребовать постройки более возвышенного и более величественного храма.[338]14. Об этом он в книгах о своем консулате[339] сказал так же, как и Лукреций:

Ведь бессмертный Отец Громовержец

Храмы свои и холмы, на Олимп опирался звездный,

Сам же тогда поразил, в Капитолий, ему посвященный,

Молнию кинув.[340]

15. Стало быть, из‑за непреклонной глупости они не только не познали силу и могущество истинного Бога, но и увеличили нечестивость своего заблуждения, ибо ведь вопреки всему они уверяли, что храм, часто осужденный небесный судом, должен быть отстроен вновь. 16. И вот когда об этом размышлял Эпикур, словно движимый сложностью этих событий, — ибо ему, не видящему ни причины, ни смысла, казалось именно так, — решил, что нет никакого Провидения. Когда он убедил себя в этом, то принялся это защищать и вверг себя тем в безвыходные заблуждения. 17. Ведь если нет никакого Провидения, то каким образом мир организован столь упорядоченной столь соразмерно? «Нет, — говорит он, — никакого порядка в мире, ибо многое таково, каким не должно было бы быть».[341] Вот он и пришел, пророчествуя, к тому, что отвергал. 18. Если бы была возможность разобрать все в отдельности, я без труда бы показал, что он не был ни мудрым, ни рассудительным. Если же нет никакого Провидения, то каким образом столь предусмотрительно созданы тела животных, так что каждый член удивительным образом выполняет определенные ему функции? 19. «Не было, — говорит он, — никакого Провидения в появлении животных. Ведь ни глаза не созданы для созерцания, ни уши для слушания, ни язык для общения, ни ноги для ходьбы, ибо все эти органы появились прежде, чем мы начали видеть, слышать, говорить и ходить. Поэтому не органы появились для использования их, но их применение родилось из них».[342]20. Если нет никакого Провидения, то ради чего идут дожди, родятся плоды, деревья покрываются листвой? «Не ради живущих, — говорит он, — все это случается, ибо в этом нет никакой пользы для Провидения. Все происходит само по себе».[343] 21. Откуда же рождается или каким образом возникает все то, что рождается? «Здесь, — отвечает он, — не нужно Провидение. Ибо в пустоте летают семена, и вот когда они случайно друг с другом сталкиваются, все и рождается, и возникает».[344]22. Почему же мы их не чувствуем и не различаем? «Потому, — говорит он, — что они не имеют ни цвета, ни теплоты, ни запаха. Они также лишены вкуса и влажности и столь малы, что не могут быть ни разделены, ни расчленены».[345] 23. Поскольку он принял ложные основания, то неизбежность следствий привела его к такой бессмыслице. Ибо где и откуда взялись эти частицы [corpuscula]? Почему они никому, кроме одного лишь Левкиппа,[346] не привиделись, наученный которым Демокрит передал наследство глупости Эпикуру? 24. Если эти частицы существуют и к тому же если они, как те говорят, плотные, то они должны быть видимы глазу. Если у всех у них одна природа, то каким образом возникли разные вещи? «Они, — говорит Эпикур, — соединяются в разном порядке и в разной последовательности, как буквы. Хотя букв немного, все же, выстроенные в определенный порядок, они составляют множество слов».[347] 25. Но буквы имеют разную форму. «Так и эти самые начала, — говорит он, — ибо есть [среди них] частицы шероховатые, есть с крючками, есть гладкие».[348] Стало быть, они могут делиться и расчленяться, если в них есть что‑то, что выступает. Если же они гладкие и не имеют крючков, то они не могут соединяться. Следовательно, они должны быть с крючками, чтобы могли соединяться друг с другом. 26. Если же, как они говорят, частицы столь малы, что никаким острым железом их нельзя рассечь, то каким образом они имеют крючки или углы? Если они торчат, то необходимо, чтобы можно было их отсечь. 27. Наконец, по какому договору, по какому плану они соединяются между собой, чтобы из них что‑то возникло? Если они лишены чувств, то не могут столь упорядоченно соединяться, так как только разум может создавать что‑то разумное. 28. Сколь многими доводами может быть изобличено это пустословие! Но продолжим. Эпикур таков:

Он, превзошедший людей дарованьем своим и затмивший

Всех, как и звезды, всходя, затмевает эфирное солнце[349]

Эти строки, право же, я не могу читать без смеха. 29. Ведь Лукреций эту хвалу произнес не в адрес Сократа или Платона, которые считаются как бы царями философии, но о человеке, который, хотя был здоров и крепок, нес взор больший, чем любой больной. Так ничтожнейший поэт [своими] похвалами, достойными льва, не превознес мышь, а раздавил и расплющил. 30. Но Эпикур также освободил нас от страха смерти, о которой он высказался в таких словах: «Пока мы живы, смерти нет, когда наступает смерть, нас уже нет. Стало быть, смерть для нас ничего не значит»[350] 31. Сколь остроумно он ввел нас в заблуждение! Будто бы нас пугает наступившая смерть, когда уже нет чувства, а не ее наступление, когда чувство уходит. Ведь есть некоторый момент, когда и мы уже не существуем, а смерть еще не наступила, и именно это кажется страшным, когда смерть наступает, а мы прекращаем жить. 32. Не зря же сказано: «Страшна не сама смерть, а приближение смерти». То есть страшно страдать от болезни, переносить удар, получать телесную рану мечом, гореть в огне, разрываться зубами. 33. Это то, чего боятся, и боятся не потому, что все это приносит смерть, но потому, что доставляет огромную боль. Почему же ты не доказываешь, что боль не является злом? «Боль, — говорит он, — самое большое из всех зол». Как же я могу не бояться ее, если то, что предшествует смерти или приносит смерть, является злом? А как же насчет того, что все это положение ложное, поскольку души не умирают? 34. «Нисколько, — говорит он, — ибо то, что рождается с телом, необходимо с телом и умирает».[351] Выше я уже говорил,[352] что потом разъясню это место и отложу до конца сочинения, чтобы это убеждение Эпикура, пошло ли оно от Демокрита, или Дикеарха,[353] опровергнуть на основе аргументов и божественных свидетельств. 35. Но, возможно, он стремился оставить без наказания свои пороки. Ведь он был защитником отвратительнейшего наслаждения, ради достижения которого, как он считал, человек и рожден. 36. Кто, услышав подобное утверждение [о тленности души], воздержится от пороков и преступлений? Ведь если наши души умрут, то мы должны жаждать богатств, чтобы успеть получить все удовольствия. Если нам не хватит денег, мы должны похищать их тайком, с помощью обмана или силы у тех, у кого они есть. Тем более, если никакой Бог не следит за человеческими делами, то мы всегда будем уповать на безнаказанность, будем грабить и убивать. 37. Ибо разумно вершить зло, если это полезно и безопасно, поскольку даже если на небе есть какой‑нибудь Бог, он ни на кого не гневается. Равно глупо вершить добро, если нет ни наказания за зло, ни награды за добро. 38. Итак, мы будем служить наслаждениям, насколько только сможем, ибо некоторое время спустя мы превратимся в ничто. Стало быть, мы не должны допускать, чтобы хоть один день, хоть одно мгновение были лишены наслаждения, дабы то время, пока мы живы (ведь мы когда‑нибудь умрем), не прошло без пользы. 39. Хотя он не выражает этого в слове, все же на самом деле учит этому. Ведь когда он рассуждает, что мудрый человекделает все ради себя, он все, что утверждает, обращает на свою пользу.

40. Тот, кто услышит эти гнусности, не станет больше считать, что надо кому‑то делать добро, ибо добро он будет совершать на пользу другому, и не станет больше считать, что нужно воздерживаться от преступления, ибо преступление приносит прибыль. 41. Если бы какой‑нибудь предводитель пиратов или разбойников стал бы ободрять своих сообщников к нападению, какие бы другие слова он мог использовать, если не те, которые говорит Эпикур? 42. Он бы сказал, что боги не следят за людьми, что они не разгневаются и не наградят. Что не нужно бояться смерти, ибо души исчезают по ее наступлении, и после смерти мы — ничто. Что наслаждение является высшим благом. Что нет никакой человеческой общности, и каждый заботится о себе. Что нет никого, кто бы уважал другого иначе, как не ради себя самого. Что стойкий муж не должен бояться ни смерти, ни боли; такой муж, даже если он подвергается мучениям, если его истязают, не должен о себе заботиться. 43. Вдруг и найдется кто‑нибудь, кто посчитает, что эти слова, которые скорее подходят разбойникам, принадлежат мудрецу.

18. 1. Другие же философы, напротив, считали, что души сохраняются после смерти. Это в основном пифагорейцы и стоики, которых хотя и следует простить, поскольку думали они правильно, но все же я не могу их не осудить, ибо не по знанию, а по случаю они пришли к истине. Так вот, они допускали некоторые ошибки как раз в том, о чем думали правильно. 2. Ведь когда они испугались того самого довода, из которого следовало, что души необходимо умирают вместе с телами, поскольку вместе с телами рождаются, тогда они стали утверждать, что души не рождаются, а, скорее, вселяются в тела и переходят из одного в другое. 3. Они думали, что души могут сохраняться после смерти тела только в том случае, если они существовали до тела. Сходная и почти одна и та же ошибка у обеих школ. Но эта [пифагорейская] школа ошибалась относительно прошлого, а та [эпикурейская] относительно будущего. 4. Ведь ни та, ни другая не видели, что является самым верным, а именно, что души рождаются и не умирают, ибо они не знали, зачем появился человек и какова его суть. 5. И вот многие из тех, кто догадывались, что души вечны, что они якобы переселяются на небо, сами чинили над собой насилие, как Клеанф, Хрисипп, Зенон, Эмпе–докл, который низверг себя в кратер горящей Этны глубокой ночью, чтобы считалось, будто он удалился к богам, если вдруг не появится.[354]

А из римлян — Катон,[355] который был на протяжении всей своей жизни подражателем стоического заблуждения. 6. Демокрит, хотя и придерживался другого мнения, все же

Сам добровольно понес свою голову смерти навстречу,[356]

преступнее чего быть ничего не может. Ведь если убийца нечестив, поскольку является губителем человека, то таким же преступником является и тот, кто уничтожает себя, ибо уничтожает человека. 7. Мало того, злодеяние это следует считать самым худшим. Карать за него — во власти одного только Бога. Ибо мы как в эту жизнь вступаем не по собственной воле, так и обратно из этой обители — тела, о котором нам надлежит заботиться, должны уходить лишь по решению Того, Кто нас в это тело ввел, чтобы мы пребывали в нем до тех пор, пока Он не прикажет освободиться от него. И если причиняется какое‑либо насилие, его следует невозмутимо переносить, поскольку невинная душа не может не быть отомщена, и мы обретем великого Судию, единственно Которому дано право вершить месть. 8. Итак, все те [убившие себя] философы являются убийцами, как и тот глава римской учености Катон, который, как говорят, перед смертью прочитал книгу Платона, который учил о вечности души, и авторитетом философа был побужден к высшему нечестию. И все же Катон имел некую причину своего самоубийства, а именно нежелание попасть в неволю. 9. Что же, тот знаменитый амбракиец, который, когда прочитал ту же книгу, не по той же ли причине бросился в пучину, что поверил Платону?[357]Достойно проклятия и изгнания учение, которое отвращает людей от жизни. 10. Ведь если бы Платон знал и учил, Кем, каким образом, кому, ради чего и в какое время дано бессмертие, он ни Клеомброта, ни Като–на не подтолкнул бы на добровольную смерть, но скорее бы наставил их к жизни и справедливости. 11. В самом деле, мне кажется, что Ка–тон искал смерти не столько ради того, чтобы спастись от Цезаря, сколько ради того, чтобы последовать предписаниям стоиков, к которым он принадлежал, и чтобы каким‑нибудь великим поступком прославить свое имя. Я не нахожу, что плохого могло бы с ним случиться, если бы он остался жив. 12. Ведь Гай Цезарь, как человек снисходительный, ничего другого не хотел совершать даже в разгар гражданской войны, кроме того, чтобы, сохранив жизни двух лучших граждан, Цицерона и Катона, показать, что он несет благо государству. Но вернемся к тем, кто славит смерть как благо. 13. Ты сетуешь на жизнь, словно ты уже умер или когда‑то тебе открылось, ради чего ты рожден. Не тебя ли знаменитыми словами Теренция порицал истинный и всеобщий Отец:

…Сначала жить научись;

Противна станет жизнь — прибегни к этому[358]

14. Ты сетуешь, что терпишь несчастья, будто бы ты заслужил что‑то хорошее, когда не ведаешь Отца, Господа и Царя своего; пусть ты и созерцаешь очами ярчайший свет, однако сердце твое слепо и пребывает в безмерной тьме неведения. Это неведение привело к тому, что никому не было стыдно говорить, что для того мы рождены, чтобы нести наказания за [совершенные ранее] преступления. Я не представляю, что можно было бы сказать безумнее этого. 15. Ведь где и какие мы могли совершить преступления, пока еще не были рождены? Если только мы не станем верить тому безумному старику, который выдумывал, что в прежней жизни был Эвфорбом.[359] Он, как я полагаю, поскольку происходил из незнатной семьи, выбрал себе род из песен Гомера. 16. О, восхитительная и исключительная память Пифагора! О, ужасная забывчивость наша, тех, кто не помнит, кем был прежде! Но, возможно, по какой‑то ошибке или по какой‑то милости он единственный не коснулся течения Леты и не отведал воды забвения? Очевидно, что лживый старик сложил басню, как обыкновенно делают это досужие старухи для доверчивых детей. 17. Если бы он хорошо судил о тех, кому это говорил, если бы считал их [разумными] людьми, то никогда бы не позволил себе столь дерзко лгать. Впрочем, лживость ничтожнейшего человека достойна осмеяния. 18. Но что мы будем делать с Цицероном, который, сказав в начале своего Утешения, что люди рождены для искупления [совершенных ранее] преступлений, повторил потом то же самое, как бы порицая того, кто считает, что жизнь не является наказанием?[360] Правильно он сказал прежде, что пребывает в заблуждении и в несчастном неведении истины.[361]

19.1. Те, кто рассуждают о благе смерти, поскольку не знают ничего истинного, обосновывают свое суждение так: «Если нет ничего после смерти, то смерть не является злом, поскольку устраняет ощущение зла. Если же после смерти остаются души, то она является благом потому, что ведет к бессмертию». 2. Эту мысль Цицерон так выразил в книге О законах: «И порадуемся за себя, так как смерть принесет нам состояние либо лучшее, чем то, в каком мы находимся при жизни, либо, во всяком случае, не худшее. Ведь когда, при отсутствии тела, дух сохраняет свою силу, то это жизнь божественная, а при отсутствии ощущений, конечно, ничего дурного больше быть не может».[362] 3. Это тебе кажется остроумным, словно бы ничего другого и быть не может. Однако же и то и другое ложно. Божественные же Писания учат, что души не умирают, но получают либо за справедливость вечную награду, либо за преступления вечное наказание. 4. Ибо нельзя, чтобы преступник, который в этой жизни был счастлив, избегал заслуженного наказания, или чтобы человек, который, следуя справедливости, был в этой жизни несчастен, не получил за это воздаяние. 5. Это настолько справедливо, что тот же самый Туллий предвестил в Утешении, что справедливые и нечестивые люди обретают не одну и ту же обитель. 6. «Ибо не всем, — говорит он, — как считают те мудрецы, дан один и тот же путь на небо. Конечно, учат они, души, запятнанные преступлениями и злодеяниями, погружаются во тьму и лежат в грязи, невинные же души, чистые, непорочные, облагороженные благодеяниями, усердием и искусствами, легко и безмятежно спешат к богам, т. е. к сходной себе природе».[363] 7. Эта мысль противоречит вышесказанному доводу. Ведь согласно тому доводу всякий рожденный человек наделен бессмертием. 8. Ибо какова была бы разница между добродетелью и преступлением, если бы ничем не отличались Аристид и Фаларис,[364] Катон и Каталина?[365] Но эту разницу в поступках и в оценках почувствует только тот, кто держится истины.

9. Так вот, если кто‑то спросит нас, является ли смерть благом или злом, мы ответим, что ее качество определяется характером жизни. Ведь как сама жизнь является благом, если проживается добродетельно, и злом, если проживается преступно, так и смерть должна оцениваться по деяниям жизни. 10. И получается так, что если жизнь пройдет в [служении истинной] религии Божией, смерть не станет злом, поскольку будет переходом в бессмертие; если же наоборот, то неизбежно станет злом, поскольку, как я говорил, приведет к вечным мукам. 11. Что же сказать, кроме того, что ошибаются те, кто или ищет смерти, словно блага, или бежит от жизни, словно от зла? Кроме того, что весьма несправедливы те, кто за немногими бедами не видят великих благ. 12. Ведь они, после того как всю жизнь проведут в изысканных и разнообразных наслаждениях, стремятся к смерти, как только с ними случится вдруг что‑то плохое, и считают, что им никогда не было хорошо, если вдруг когда‑то стало плохо. Вот и осуждают они всю жизнь целиком, не видя ничего, кроме дурного. 13. Отсюда рождается такое убеждение: «То, что является смертью, мы считаем жизнью; что же является жизнью, то мы считаем смертью, поэтому самое лучшее — совсем не родиться, а после этого самое лучшее — скорее умереть».[366] 14. Это высказывание, чтобы придать ему больше веса, приписывают Силену. Цицерон в Утешении говорит следующее: «Гораздо лучше совсем не родиться и не изведывать этих невзгод жизни; если же ты родился, то лучше как можно скорее умереть, чтобы, словно огня пожара, избежать превратностей фортуны». То, что он поверил этому наипустейшему изречению Силена, становится очевидным из того, что он добавил к нему что‑то свое, чтобы его приукрасить. 15. И вот я спрашиваю: кто, по его мнению, предпочел бы не родиться, если до рождения никто не обладает чувствами? Ведь чтобы понять, является что‑то благим или злым, необходимо чувствовать. 16. Затем, отчего он считал, что жизнь — не что иное, как невзгоды и пламя пожара, словно в нашей власти было не родиться, или будто бы жизнь нам дарована фортуной, а не Богом, или словно образ жизни имеет некоторые сходство с огнем пожара? 17. Сходным образом сказал Платон, что он благодарен природе, во–первых, за то, что родился человеком, а не бессловесным животным, во–вторых, за то, что мужчиной, а не женщиной, что греком, а не варваром, наконец, что афинянином и что во времена Сократа.[367] 18. Высказать невозможно, какое ослепление ума, какие заблуждения породило незнание истины! Я со всей уверенностью говорю, что никогда не было сказано ничего более безумного по поводу человеческих дел. Как будто, если бы он родился варваром или женщиной, или, в конце концов, ослом, он был бы Платоном, а не тем, кем бы родился. 19. Но, возможно, он поверил Пифагору, который, чтобы запретить людям питаться животными, сказал, что души из человеческих тел переселяются в тела других животных, что и глупо, и невозможно. Глупо, потому что не было необходимости старые души поселять в новые тела, когда тот же самый мастер, который сотворил первые души, мог бы постоянно создавать новые. Невозможно, потому что «правильная душа» не может настолько изменять природу своего состояния, как огонь не может устремляться вниз или, подобно реке, направлять свое пламя в поперечном направлении. 20. Стало быть, разумный человек полагал, будто могло случиться так, что душа, которая тогда пребывала в Платоне, могла поселиться в какое‑то бессловесное животное и могла быть наделена человеческим чувством, так что понимала бы и сожалела, что отягощена несообразным ей телом? 21. Насколько рассудительнее он сделал бы, если бы был благодарен тому, что рожден талантливым и способным, что получил возможность просветить себя в этих вопросах. 22. Ведь что достойного благодарности в том, что он рожден афинянином? Неужели не существовало в других городах множества наделенных талантами и ученых мужей, каждый из которых был гораздо лучше всех афинян? 23. Сколько тысяч людей были рождены афинянами, и при этом — во времена Сократа, но были необразованны и глупы? Ибо не стены и не место, в котором человек вышел из утробы, дают ему мудрость. 24. Что же насчет того, чтобы радоваться тому, что [Платон] рожден во времена Сократа? Неужели Сократ мог передавать дарования [всем] тем, кто у него обучались? 25. Не пришло на ум Платону, что и Алкивиад, и Критий[368] также были усердными слушателями того же Сократа. Первый из них стал жесточайшим врагом отчизны, а второй — кровавейшим тираном!

20. 1. Посмотрим же теперь, что было столь великого в самом Сократе, коль скоро разумный человек искренне радовался тому, что был рожден в его времена. 2. Я не отрицаю, что Сократ был несколько разумнее прочих, которые считали, что природу вещей можно открыть с помощью разума. Я полагаю, что они были не столько безумны, сколько нечестивы в том, что хотели любопытными глазами проникнуть в тайны небесного Провидения. 3. В Риме и во многих городах, как мы знаем, есть некоторые священные места, которые, как считается, непозволительно посещать мужчинам. И вот те места закрыты для их взора, ибо не позволено их осквернять. Если же вдруг или по ошибке, или по какой случайности мужчина посетит их, преступление искупается сначала наказанием того мужчины, потом новым освящением [места]. 4. Что же ты сделаешь с теми, кто хочет проникнуть в запретное?

Безусловно, гораздо большими преступниками являются те, кто нечестивыми изысканиями оскверняют тайны мира и этот небесный храм, нежели те, кто вступают в святилище Весты, Благой Богини или Цереры. К тому же те святилища, хотя мужчинам и не дозволено входить в них, построены все же были мужчинами. 5. Те же философы не только избежали обвинений в нечестивости, но и, что гораздо позорнее, стяжали доброе имя за красноречие и славу за свой талант. А что, если бы они смогли что‑нибудь открыть? 6. Дело в том, что они настолько же слабы в убеждении, насколько дерзки в изыскании, так что не могут ничего ни открыть, ни, даже если бы открыли, защитить. 7. Ведь если бы они, пусть случайно, как чаще всего и случается, обнаружили бы что‑то верное, то позволили бы, чтобы другие философы изобличали это как ложное. Ведь никто не спускался с небес, чтобы дать суждение по поводу предположений каждого. 8. Поэтому никто, пожалуй, не усомнится, что те, кто разыскивали тайны, глупы, никчемны и безрассудны.

9. Так вот, Сократ имел некоторое благоразумие, ибо когда он понял, что нельзя открыть тайны мира, отказался из подобных изысканий. И я боюсь, что только в этом [он и был благоразумен]. Ибо многое у него было не только не достойно похвал, но и достойно порицания, в чем он был подобен другим философам. 10. Из всего этого я выберу одно [заблуждение], ибо оно всеми было удостоено похвалы. Сократ произнес такую крылатую фразу: «Что выше нас, то для нас ничто не значит».[369] 11. Давайте же согнемся к земле и руки, данные нам для совершения прекрасных творений, обратим в ноги. Ничто для нас небо, ради созерцания которого мы подняты на ноги, ни к чему нам и сам свет, который, конечно же, ради нашей жизни исходит с небес. 12. Если Сократ понял [для самого себя], что не следует рассуждать о небесных вещах, [то в действительности] он не мог понять даже того, что находится у него под ногами. Что же? Может быть, он плохо выразился? Вряд ли. Без сомнения, он понимал, что говорил о том, что совершенно не следует подчиняться религии. Но если бы он сказал это открыто, то никто бы с этим не согласился. 13. Ведь кто не поймет, что этот мир,

столь удивительным образом устроенный, управляется каким‑то Провидением, ибо нет ничего, что могло бы существовать без всякого руководства. 14. Так и дом, покинутый жителями, разрушается, и корабль без кормчего идет ко дну, и тело, когда его покидает душа, гибнет. И уж конечно, полагаем мы, такая громада мира не могла бы ни появиться без Создателя, ни сохраняться столь долго без Правителя. 15. Ведь если бы он хотел ниспровергнуть широко известные народные религии, я бы не осуждал его. Я даже стал бы его славить, если бы он нашел то, что лучше тех религий. Но он же клялся собакой и гусем. О, человеческий шут, как сказал бы эпикуреец Зенон,[370] никчемный, бесчестный, пропащий, если он хотел осмеять религию, и безумный, если всерьез делал это, чтобы считать в качестве бога отвратительнейшее животное! 16. Кто же осмелится опровергать суеверия египтян, если Сократ упрочил их своим авторитетом афинянина? Не то ли является высшим безумием, что перед смертью он просил своих домочадцев, чтобы они от его лица принесли в жертву Асклепию петуха, которого тот обещал? 17. Может быть, он боялся, как бы у судьи Радаманта[371] не оказаться ответчиком перед Асклепием? Я бы счел его помешанным человеком, если бы он умирал, будучи поражен болезнью. Поскольку же он это совершил, будучи в здравии, является безумцем тот, кто считает, что этот Сократ был мудрецом. Вот, чьи это были времена, в которые, как радовался разумный человек, ему довелось родиться.

21.1. Посмотрим же, чему Платона научил Сократ, который, когда отказался от всякой физики, обратился к исследованию добродетели и долга. При этом я не сомневаюсь, что он наставлял своих учеников в правилах справедливости. 2. И вот, обучаясь у Сократа, Платон прекрасно уяснил, что сущность справедливости заключена в равенстве, поскольку все мы рождаемся равными. «Стало быть, — говорит он, — люди не должны иметь ничего частного и собственного, но, чтобы они могли быть равными, в чем состоит смысл справедливости, должны владеть всем сообща».[372] 3. Это еще можно допустить, пока, кажется, речь идет о деньгах. Впрочем, то, что это совершенно невозможно и ^совершенно несправедливо, я мог бы доказать на множестве положений. Но давайте предположим, что такое возможно, что в самом деле все могли бы быть мудрыми и могли бы пренебрегать деньгами. 4. Но до чего доходит у Платона та общность? «Должны, — говорит он, — быть общими супруги».[373] Имеется в виду, чтобы у одной и той же жен–шины было множество мужей, подобно тому, как это бывает у собак, и чтобы тот овладевал ею, кто окажется сильнее, или, если мужчины будут воздержанны, как философы, чтобы каждый вступал в связь в свою очередь. 5. О, удивительное равенство Платона! Где же добродетель целомудрия? Где супружеская верность? Если ты упраздняешь все это, то рушится всякая справедливость. 6. Тот же философ сказал, что счастливы были бы государства, если бы ими управляли философы или правители предавались бы философствованию.[374] Отдашь ли ты власть этому столь справедливому, столь беспристрастному мужу, который у одних отнял собственность, другим отдал ее, который выставил на позор целомудрие женщин, чего никогда не совершал не то что царь, но ни один тиран? 7. Какой же смысл вкладывал Платон в свои отвратительные рекомендации? «Государство, — говорил он, — будет едино и связано узами взаимной любви, если у всех будут общие матери, отцы, жены и дети».[375] 8. Какое смешение рода человеческого! Откуда может появиться привязанность, если не ясно, кого любить? Какой муж будет уважать жену и какая жена — мужа, если они не живут постоянно вместе, если благочестивый ум и взаимно сохраняемая верность не «создадут привязанности? В этой беспорядочной похоти нет места никакой добродетели. 9. Так же, если все дети были бы общими, кто смог бы любить детей, словно своих, когда не знаешь или сомневаешься, твои ли это дети? Какой ребенок станет почитать отца, когда не знает, от кого был рожден? В результате, он не только чужого отца будет считать своим, но и своего принимать за чужого. 10. Но ладно, женщины могут быть общими, а вот сын не может. Необходимо он родится только от одного союза. Стало быть, исчезает вся та общность, поскольку сама природа протестует против нее. 11. Остается, что он хотел, чтобы жены были общими только ради гражданского согласия. Однако нет ни одной более серьезной причины для ссоры, кроме домогательства многих мужчин к одной женщине. 12. Если Платон не мог в этом последовать разуму, он мог бы увидеть ясные примеры и из жизни бессловесных тварей, которые из‑за этого жестоко бьются друг с другом, и из жизни людей, которые постоянно ведут по той же причине тяжелейшие войны.

22.1. Выходит, что эта общность не несет в себе ничего, кроме разврата и сладострастия, которые могут быть уничтожены одной только добродетелью. 2. Итак, Платон не нашел согласия, которого искал, поскольку не видел, откуда оно происходит. Ибо справедливость находится не во внешних вещах, и даже не в теле, но только в сердце человека. 3. Стало быть, тот, кто хочет уравнять людей, должен лишать их не супругов и богатства, а высокомерия, гордыни, спеси, чтобы могущественные и возвышенные люди осознали, что они равны с низкими. 4. Ведь когда не будет чрезмерности и пресыщенности в отношении богатств, то не будет и никакой разницы, бедны ли люди, богаты ли, поскольку будут равны души, чего не может произойти иначе, как только с помощью почитания [истинного] Бога. 5. Итак, он полагал, что открыл справедливость, в то время как совершенно ниспроверг ее, ибо общность должна быть не тленных вещей, а сердец. Ибо если справедливость является матерью всех добродетелей, то по уничтожении каждой добродетели в отдельности ниспровергается и справедливость. 6. Платон же уничтожил прежде всего бескорыстие, которого уже не может быть там, где нет ничего собственного. Упразднил умеренность, ибо не оставил ничего чужого, от которого следует себя удерживать. Уничтожил он воздержание и непорочность, которые являются великими добродетелями для обоих полов. Отменил скромность, стыдливость и благопристойность, если становится приличным и законным то, что должно считаться постыдным и срамным. 7. И вот в то время как он хотел дать добродетель, лишил ее всех. Ведь обладание собственностью имеет почву и для пороков, и для добродетелей, а общность несет в себе только свободу для пороков. 8. В самом деле, мужчины, которые имеют много жен, не могут быть названы иначе, как похотливыми и развратными. Также и женщины, у которых много мужей, — даже не изменницы, поскольку нет никакого ясного супружества, а публичные женщины и блудницы. 9. Стало быть, Платон низвел жизнь человеческую до подобия, не скажу, бессловесных тварей, но скота и зверей. Ведь почти все птицы создают супружеские пары и живут по двое. Они сообща сохраняют гнезда свои, словно брачные ложа, и любят птенцов своих, потому что они наверняка их, и если ты подбросишь им чужих птенцов, то их выкинут. 10. Но разумный человек вопреки нраву людей и вопреки самой природе из сопоставления вывел более глупые суждения. Поскольку он видел, что у прочих животных обязанности самцов и самок не различаются, посчитал, что следовало также, чтобы и женщины сражались, участвовали в народных собраниях, занимали государственные посты и обладали властью. Поскольку же он наделил их оружием и конями, то следовало бы мужчинам отдать ткачество и прядение, а также убаюкивание младенцев. 11. И ведь не видел он, что предложенное им невозможно, потому что не существовало еще в круге земном столь глупого и столь пустого народа, который бы жил таким образом.

23. 1. Когда в таком пустословии оказывались первые из философов, что же думать о менее значительных, которые никогда не видели себя более мудрыми, чем когда гордились презрением к деньгам? Отважные души! Но я спрошу, отчего они так поступают и откуда возникает то презрение. 2. Полученные ими от предков имения они отвергают и бросают, словно зло. Чтобы в бурю не потерпеть кораблекрушения, они в тихую погоду бросаются за борт, движимые не доблестью, а превратным страхом. Как те, кто, боясь, как бы не быть убитыми врагами, Убивают сами себя, чтобы с помощью смерти избежать смерти, 3. так и эти [философы] без толку и без смысла отказываются от того, что могло бы принести им славу щедрых людей. 4. Они славят Демокрита за то, что тот бросил свои пашни и позволил, чтобы они были превращены в общественные выпасы. Я восславил бы его, если бы он подарил их. Однако нет ничего разумного в том, когда мы совершаем то, что бесполезно и дурно, если бы это совершалось всеми. 5. Но ты простишь эту беспечность. А что сказать о том, кто, продав наследство, бросил деньги в море? Сомневаюсь, здоров ли он был или безумен. «Пропадай, — сказал он, — в бездне морской несчастное корыстолюбие, я утоплю тебя, чтобы ты не увлекло меня на дно». 6. Если [у тебя] такое презрение к богатству, отправь его на службу милосердию, человечности, раздай его бедным. То, что ты раздашь, может помочь многим, чтобы они не умерли от голода, от жажды, от нищеты. 7. Повтори, по крайней мере, безумный поступок–Тудитана, раздай награбленное народу. Ты можешь избавиться от имущества, но [при этом] пустить его на добро, ибо не вредит [себе самому] то, что приносит многим пользу.

8. Кто одобрит такие же заблуждения Зенона? Впрочем, обойдем молчанием то, что и так всеми постоянно высмеивается. Для уличения безумного человека достаточно будет сказать, что среди пороков и болезней он поместил [как равное с ними] сострадание. Он отнимает у нас чувство, в котором состоит чуть ли не весь смысл жизни. 9. В самом деле, поскольку природа человека более слабая, чем природа других животных, которых небесное Провидение и для перенесения непогоды, и для защиты от нападений наделило природными средствами, то человек, поскольку ничего подобного ему не было дано, получил вместо всех тех средств чувство сострадания, которое потому и зовется человечностью. Благодаря этому чувству мы сами заботимся друг о друге. 10. Ведь если бы человек свирепел при виде другого человека, как, мы видим, поступают звери, природа которых предполагает жизнь особняком, не было бы никаких человеческих общностей, не строились бы и не укреплялись города. Так, даже жизнь перестала бы быть безопасной, поскольку, с одной стороны, другие животные увидели бы слабость людей, с другой — люди сами бы друг с другом боролись.

Не меньше безумия и у других философов. 11. Ведь что можно сказать о том, кто утверждал, будто снег черен? Весьма логично было бы сказать [в таком случае], что и деготь белый. [Подобное этому утверждал] тот философ, который говорил, что рожден, дабы созерцать небо и Солнце, хотя ничего не видел на земле под лучами Солнца. 12. Ксенофан[376] самым нелепым образом поверил математикам, утверждавшим, будто круг Луны в восемнадцать раз больше круга земного. К тому же он говорил, что было подобно этому легкомыслию, что внутри полости Луны находится другая Земля, и что там живет другой род людей, подобно тому, как живем мы на этой Земле.[377] 13. Стало быть, те лунные люди должны иметь другую Луну, которая бы давала им ночной свет, как эта Луна дает его нам. И, возможно, этот наш круг земель является Луной для другой Земли. 14. Сенека говорит, что среди стоиков был философ, который размышлял о том, не поместить ли и на Солнце свой народ. Напрасно, конечно, сомневался. Ведь что бы он потерял, если бы поместил туда людей? Впрочем, я думаю, он боялся того, что, если бы люди погибли там от чрезмерного жара, стали бы говорить, что это он виновник такого бедствия.

24.1. А что сказать о тех, кто полагают, будто существуют противоположные нам антиподы? Неужели они говорят не вздор? Есть ли какой‑нибудь такой же глупец, который бы стал думать, что существуют люди, Чьи ступни были бы выше головы? Или что где‑то висит то, что у нас, наоборот, лежит? Что травы и деревья растут, обратившись вниз? Что там дожди, снег, град идут снизу вверх? И кто удивится, что среди чудес света называют висячие сады, после того как философы сделали висячими и поля, и моря, и города, и горы? Нам следует открыть происхождение подобного заблуждения. 2. В самом деле, философы постоянно заблуждаются именно по одной и той же причине. Ведь когда они, плененные правдоподобием, за основу принимают что‑то ложное, они необходимо принимают и то, что из ложного следует. Так они открыли множество нелепостей, ибо необходимо ложным является то, что основано на ложных посылках. 3. Поскольку же они считают свои посылки верными, то не рассматривают то, что из них следует, а защищают всеми способами, в то время как по выводам должны бы судить, лежала ли в основе их ложная или правильная посылка. Итак, что привело тех философов к антиподам? 4. Эти философы видели движение

звезд, перемещающихся [с востока] на запад, и что Солнце и Луна садятся в той же части [света], а восходят в другой. 5. Поскольку они; не видели, ни какой принцип лежит в движении светил, ни каким об–i разом те возвращаются с запада на восток, а само небо представляли (закругляющимся со всех сторон, ибо так кажется из‑за необычайной его ширины, то полагали, что мир круглый, как мяч, а из движения звезд выводили, что небо вращается. Так звезды и Солнце, когда заходят, самим круговращением мира возвращаются на восток. 6. Они даже создавали медные круги, как бы уподобляющиеся миру, и делали на них некие необыкновенные выпуклые изображения, которые, как они говорили, являются звездами. 7. Эта шарообразность мира приводит философов к тому, что Земля должна находиться внутри j его. Если это так, то и сама Земля должна бы иметь форму шара. Ибо не может не быть шарообразным то, что является заключенным внутри шара. 8. Если же Земля шарообразна, то необходимо, чтобы со всех сторон неба она имела один и тот же вид, т. е. везде бы возвышались горы, простирались бы поля и шумели моря. 9. Если бы это было так, то это приводило бы к выводу о том, что не может быть ни одной части земли, где не обитали бы люди и прочие животные. Так шарообразность неба приводит к измышлению тех висящих антиподов. Если бы ты спросил у тех, кто защищают эти вымыслы, каким же образом антиподы не падают вниз того неба, они ответят, что природа вещей такова, что тяжелые вещи тяготеют к центру, и в центре все соединяется, как спицы в колесе. Такие же легкие вещи, как облака, дым, огонь, отталкиваются от центра, чтобы подниматься к небу. 10. Я не знаю, что сказать о тех, кто, один раз допустив ошибку, постоянно упорствует в глупостях и пустословие защищает пустословием. Скажу лишь, что я порой считаю, что они либо занимаются философией ради шутки, либо, будучи образованными и сведущими людьми, принялись защищать ложь, чтобы дарования свои поупражнять в дурных делах и похвастаться ими. 11. Я мог бы многими доводами доказать, что никоим образом не может быть так, чтобы небо было ниже земли, если бы не надо было завершать книгу, в то время как остается кое‑что еще, что необходимо отразить в этом труде. И поскольку заблуждения каждого философа невозможно отразить в рамках одной

книги, достаточно будет того, что мы назвали некоторые, по которым можно понять, каковы остальные.

25. 1. Теперь нам следует немного сказать о философии вообще, чтобы тем самым завершить разговор. Тот великий наш подражатель Платону [Цицерон] считал, что философия не является общедоступной, что ей могут следовать только ученые люди. 2. «Философия, — говорит он, — довольствуется немногими ценителями, намеренно избегает толпы».[378] Стало быть, она не является мудростью, если отворачивается от людского общества. Ведь мудрость, если она дана человеку, то дана всем без различия, чтобы не было никою, кто не мог бы ее обрести. 3. Но те философы добродетель, данную человеческому роду, ценят так высоко, что кажется, будто они одни только и хотят пользоваться общим благом. Они столь завистливы, что, кажется, хотели бы [всем] остальным завязать глаза или выколоть их, чтобы те не видели солнца. 4. Ведь что иное означает отнимать у людей мудрость, как не лишать их души истинного и божественного света? 5. В самом деле, если природа человека восприимчива к мудрости, необходимо, чтобы и ремесленники, и крестьяне, и женщины, и все, кто является человеком, обучались, чтобы были мудрыми и составили [единый] народ из всякого языка, всякого происхождения, пола и возраста.

6. Итак, главный довод того, что философия не содержит мудрости и сама не является мудростью, состоит в том, что таинство ее скрыто под бородой и плащом. 7. Это понимали даже стоики, которые говорили, что и рабы, и женщины [наравне со всеми] должны предаваться философствованию. Понимал это даже Эпикур, который призывал к философии не знавших никакой грамоты. И тот же самый Платон, который хотел создать государство из мудрецов. 8. При этом они пытались совершать то, что требовала от них истина, но не могли [в делах своих] пойти дальше слов. 9. Ведь чтобы прийти к философии, нужно изучить множество наук. Необходимо знание всех букв ради того, чтобы читать, ведь при таком разнообразии вещей невозможно постичь все на слух и удержать в памяти. 10. Также немалый труд требуется от грамматиков, чтобы ты понял правильный смысл сказанного. Обучение этому требует долгих лет. 11. Также не следует пренебрегать риторикой, чтобы то, что узнал, ты мог высказать и передать в словах. Столь же необходимы геометрия, музыка и астрономия, поскольку эти науки имеют некоторую общность с философией. 12. Все эти науки не могут основательно изучить ни женщины, которые к зрелым годам должны прежде всего узнать то, что относится к ведению домашнего хозяйства, ни рабы, которые на протяжении своих лет должны несли службу. Также их не могут изучить бедняки, ремесленники, крестьяне, которые каждый день должны заботиться о хлебе насущном. По той причине Туллий и сказал, что философия избегает толпы. 13. Конечно, Эпикур принимал безграмотных людей. Но каким образом они понимали то, что им говорили о началах вещей, то, что будучи туманным и неясным, едва постигают даже образованные? 14. Так есть ли место неискушенному и необразованному человеку в этих покрытых мраком вопросах, [и без того] запутанных одаренными людьми, украшенных утонченным слогом красноречивых мужей? 15. Ктому же они не назовут ни одной когда‑либо философствовавшей женщины, кроме одной–единственной Темисты,[379] и ни одного раба, кроме Федона, который, как передают, был плохим рабом и его выкупил и обучил Кебет.[380]16. Называют еще Платона и Диогена, которые хотя и не были рабами, все же им выпала на долю неволя, ибо они были захвачены [в плен]. Говорят, что Платона за восемь сестерциев выкупил некий Аникерис.[381]Этого человека, заплатившего выкуп, высмеял Сенека, ибо тот так низко оценил Платона. 17. Этот Сенека мне кажется безумцем, если гневался на человека за то, что тот заплатил небольшой выкуп. Имеется в виду, что он должен был бы отвесить золота, словно за мертвого Гектора, или дать столько денег, сколько и не требовал продавец. 18. Из варваров также нет ни одного философа, кроме скифа Анахарсиса,[382]который даже во сне не увидел бы философии, если бы прежде не изучил языка и не научился бы писать.

26. 1. Так вот, то, что, как считают они, необходимо совершать по требованию природы, но все же сами того не могут совершить и не видят, чтобы это было дано философами, способно соделать одно лишь небесное учение, поскольку оно единственное является мудростью. 2. Разумеется, не могут никого ни в чем убедить те, кто сами себя ни в чем не убедили. Они не могут обуздать ничьей жадности, умерить гнев, подавить сладострастие, поскольку сами охвачены пороками и признают, что природа сильнее. 3. Насколько же сильны для человеческих душ наставления Бога, ибо они просты и верны, проявляются изо дня вдень. 4. Дай мне мужа, который был бы гневен, злоречив, несдержан, и я простейшими наставлениями Божиими верну [тебе] его столь же смирным, как агнец. 5. Дай мне алчного, корыстолюбивого, скупого человека, и я передам тебе его щедрым, без жалости раздающим свое богатство. 6. Дай мне боящегося смерти и боли, и он будет презирать пытки, огонь и быка Фалариса.[383] 7. Дай мне сладострастника, прелюбодея, гуляку, и ты увидишь его воздержанным, целомудренным и трезвым. 8. Дай мне человека жестокого и жаждущего крови, и та ярость превратится в подлинное милосердие. 9. Дай мне несправедливого, неразумного, грешного, тотчас он станет справедливым, разумным и невинным, ибо одним лишь омовением смывается всякая порочность. 10. Такова сила божественной мудрости, что, проникнув в душу человека, Она сразу же изгоняет глупость, эту мать погрешностей. Чтобы это произошло, нужны не деньги, не книги, а ночные бдения. 11. Легко и скоро воздастся благодарность; тотчас откроются уши, и сердце будет жаждать мудрости. Пусть никто не боится [высокой цены], мы не продаем ни воду, ни солнце. Обильнейший и богатейший источник Божий открыт для всех, и этот небесный свет рождается для всех, кто имеет глаза. 12. Неужели кто‑то из философов когда‑либо даровал эту мудрость и может даровать, если даже захочет? Они, годы свои потратив на изучение философии, ни другого кого, ни себя самих, если природа хоть немного противится, не могут сделать лучше. И вот — их мудрость не изгоняет пороки, но только прячет, что и подтверждается многими примерами. 13. Немногие же наставления Божии настолько меняют человека и, отбросив старое, возвращают его настолько обновленным, что ты не поймешь даже, что это тот же самый человек.

27.1. Так что же? Неужели ничего подобного те философы не предписывают? Напротив, очень многое, и очень часто они присоединяются к истине, но никакого веса те предписания не имеют, поскольку принадлежат людям и не имеют большего авторитета, т. е. божественного. 2. Никто, стало быть, им не верит, так как те, кто их слушает, считают себя такими же людьми, какими являются те, кто их наставляет. 3. Кроме того, у них нет ничего определенного, ничего, что происходило бы из твердого знания, но, поскольку все строится на предположениях, многое оказывается противоположным и противоречивым. Надо быть весьма глупым человеком, чтобы пожелать последовать их наставлениям, каковые, даже не понятно, верные ли, или нет. И потому им никто не следует, так как никто не хочет упорствовать ради неизвестного.

4. Стоики утверждают, что существует добродетель, которая только и делает жизнь счастливой. Нельзя сказать ничего более верного. Но что сказать, если человек терпит мучения и боль? Неужели кто‑то может быть счастлив среди мучителей? Мало того, доставляемая телу боль считается у них основой добродетели, поэтому даже в муках человек не является несчастным. 5. Эпикур еще решительнее говорит, что мудрец всегда счастлив, и даже оказавшись внутри быка Фалари–са, будет говорить: «Мне приятно и я беззаботен». Кто не посмеется над ним, особенно потому, что человек, любящий наслаждения, надел на себя маску смелого человека, к тому же смелого сверх всякой меры? Ибо не может быть, чтобы кто‑то испытывал телесные муки в качестве наслаждений, когда для того, чтобы быть добродетельным, достаточно их переносить и терпеть. 6. Что вы, стоики, скажете? Что скажешь ты, Эпикур? Мудрец счастлив, даже когда мучается. Если его счастье в славе терпеливого человека, то он не наслаждается, поскольку от пыток он, возможно, умрет. Если в памяти о нем, то он или не узнает о ней, если души смертны, или, если узнает, ничего от этого не обретет. 7. Какая же иная польза от добродетели? В чем счастье жизни? Чтобы умереть со спокойной душой? Выдаете мне благо одного часа или, пожалуй, одного момента, ради которого в течение всей жизни следует терпеть тяготы и несчастья. 8. Сколько же времени займет смерть? Когда она придет, уже не важно, встретишь ли ты ее со спокойной душой или с негодующей. Итак, выходит, что ничего другого от добродетели получить нельзя, кроме славы. 9. Но слава бесполезна и кратка или же из‑за превратных суждений людских отвергается. Стало быть, нет никакой пользы от добродетели, когда добродетель смертна и преходяща. 10. Итак, те философы, которые все это говорили, видели некую тень добродетели, саму же добродетель не рассмотрели. Ибо были обращены к земле и взгляд свой не устремляли ввысь, чтобы получить возможность увидеть добродетель, которая обнаруживается в небесной религии. 11. Это причина того, почему их наставлений никто не слушает. Ведь они или побуждают к порокам, если защищают наслаждения, или, если защищают добродетель, не сулят никакого наказания за грех, кроме бесчестия, но никакой награды не обещают за добродетель, кроме почета и славы. Ибо говорят, что к добродетели надо стремиться ради ее самой.

12. Так вот, мудрец действительно счастлив в муках; но лишь когда он терпит муки за веру, за справедливость, за Бога, такое перенесение боли делает его самым счастливым. 13. В самом деле, один только Бог может оказать почет за добродетель, наградой которого является одно только бессмертие. Люди, которые не жаждут бессмертия и не держатся религии, которой принадлежит вечная жизнь, конечно, не знают силы добродетели, чьей наградой пренебрегают. Они не взирают на небо, хотя и думают, что смотрят на него, пытаясь постичь непостижимые вещи, в то время как в созерцании неба нет никакого иного смысла, кроме как принятия [истинной] религии и веры в бессмертие души. 14. Ведь всякий, кто или понимает, что следует почитать Бога, или имеет надежду обрести бессмертие, ум свой обращает к небу. И хотя этого не увидеть глазами, все же это открыто для очей души. 15. Те же, кто не принимают [истинной] религии, те принадлежат земле, так как та религия находится на небе. Те, кто считают, что душа умирает вместе с телом, также обращены к земле, так как за пределами тела, которое является землей, ничего, что было бы бессмертным, не видят. 16. Итак, человек создан таким, чтобы прямым телом быть обращенным к небу, с той лишь целью, чтобы возвышенным умом созерцать Бога и в думах о Нем обращаться к упованию на вечную жизнь.

28. 1. Поэтому нет в жизни ничего другого, к чему должен стремиться наш разум и наша сущность, кроме познания Бога, Который породил нас, кроме религиозного и благочестивого почитания Его. Поскольку же философы уклонялись от этого, они не были мудрыми. 2. Хотя они и искали мудрость, все же, поскольку искали ее неправильно, уходили от нее еще дальше и впадали в такие заблуждения, что не овладели даже обычной разумностью. 3. Ведь они не только не желали признавать религию, но и упраздняли ее, пока, захваченные образом ложной добродетели, пытались освободить души от всякого страха. Это ниспровержение религии получило имя [почитания] природы. 4. Они ведь, поскольку или не знали, Кем сотворен мир, или желая убедить, что божественный Ум ничего не вершит, утверждали, что матерью всех вещей является природа, как бы говоря, что все родилось само по себе. Этим самым они вполне определенно признавали свое незнание. Ведь природа, отделенная от Провидения и божественного могущества, решительно ничего не представляет. 5. Ибо если они природу называли Богом, то какая такая причина говорить скорее о природе, нежели о Боге? Если же природа является у них разумом, или необходимостью, или обстоятельством рождения, то она не может сама по себе наделять чувством, но необходимо, чтобы существовал божественный Ум, который бы своим Провидением давал основу для рождения всякой вещи. Или если природа является землей и небом, и всем, что рождено, то природа является не Богом, но творением Божиим.

6. Пребывая почти в таком же заблуждении, они верят, что существует Фортуна, играющая, словно некая богиня, человеческими делами, ибо не знают, откуда они получают блага и несчастья. 7. Они считают, что им назначено бороться с ней, при этом не сообщают, кем и по какой причине [это назначено], и лишь похваляются тем, что во всякий момент [своей жизни] борются с Фортуной. 8. Всякий из них, утешая кого‑либо другого по поводу гибели или утраты близких, пылкими словами поносят имя Фортуны, и нет совершенно ни одного рассуждения у них, в котором бы она не оскорблялась. 9. Марк Туллий в своем Утешении говорит, что он постоянно борется с Фортуной и что он одержал над ней верх, когда стойко сдержал натиск врагов, и даже тогда не был ею сломлен, когда, изгнанный из [пределов] родины, был лишен родного крова, но тогда, когда [он] потерял любимую дочь, постыдно признал себя побежденным Фортуной. «Я уступаю, — сказал он, — и поднимаю руку». 10. Что может быть несчастнее такого человека, который так сдается? «Безрассудно [бороться с судьбой]», — говорит он. Но он открыто признавал себя мудрецом. Зачем же он присвоил себе это имя? Зачем ему презрение мира, которое оправдывается в высокопарных фразах? Зачем это внешнее отличие от других? Зачем вообще, ты даешь наставления в мудрости, если не нашлось еще никого, кто стал бы [вследствие этого] мудрым?

Хоть кто‑нибудь станет ненавидеть нас за то, что мы отрицаем, что философы мудры, в то время как они сами признают, что ничего не знают и не понимают? 11. В самом деле, оказавшись однажды в таком затруднении [перед неизвестным], что не в состоянии были даже что‑то выдумать, они, принужденные незнанием, словно бешеные, взбрыкивают и кричат, что они слепы и лишены разумения. 12. Анаксагор заявляет, что все покрыто тьмой. Эмпедокл жалуется, что путь в душу узок, словно ему этот путь нужен под повозку или квадригу. 13. Демокрит говорит, что истина лежит погруженная как бы в колодце, столь глубоком, что нетунего дна. Это, бесспорно, глупо, какипрочее. 14. Ибо истина не лежит, словно погруженная в колодец, куда он мог бы и спуститься, и даже упасть; но лежит [она] как бы на вершине высокой горы или, скорее, на небе, что вернее всего. 15. Почему же он сказал, что истина лежит скорее в глубине, нежели находится вверху? Наверное, он предпочитал также и ум помещать в ногах, в пятках, а не в груди или голове. 16. Настолько они были далеки от истины, что даже положение тела не побуждало их к тому, чтобы искать истину вверху. 17. Из такой безнадежности найти истину родилось знаменитое признание

Сократа, сказавшего, что он знает только то, что ничего не знает. Оттуда же происходит и учение Академии, если вообще можно назвать учением то, в котором утверждается и обосновывается незнание. 18. Но даже те, кто признают знание, не могут непреклонно отстаивать то, что знают. 19. Поскольку им недоставало разума, из‑за незнания божественных вещей они были столь непостоянны, столь неуверенны и часто сами себе противоречили, что ты не смог бы определить и понять, что они думали и чего хотели. 20. Так зачем сражаться с теми, кто сами поражают себя своим же мечом? Зачем стараться опровергать тех, кого опровергает и изобличает собственная их речь? «Аристотель, — говорит Цицерон, — осуждая древних философов, утверждает, что они были весьма глупы и хвастливы, ибо считали, что своими дарованиями привели философию к совершенству, однако считал, что сам он за немногие годы добился больших успехов, так что еще немного времени — и она [философия] достигнет [подлинного] совершенства».[384] 21. Где же то быстрое время? Каким образом, когда и кем [философия] была доведена до совершенства? Разумеется, он прав, когда говорит, что глупы те философы, которые полагали, будто их дарованиями мудрость [sapientiam] была доведена до совершенства. Но и сам он недостаточно умен, считая, что мудрость, полученная от древних и умноженная современниками, скоро благодаря потомкам достигнет совершенства. 22. Ибо никогда не может быть найдено то, что ищут в другом месте.

29.1. Но вернемся к тому, от чего отошли. Итак, Фортуна сама по себе ничего не представляет, и не следует считать, будто она обладает неким чувством, поскольку Фортуна — это неожиданный и внезапный исход случайных событий. 2. Философы же, чтобы вдруг не совершить ошибку, даже в таком пустом вопросе хотят быть мудрыми, ибо меняют Фортуне пол и называют ее не богиней, как [это делает] народ, а богом. 3. Этого самого бога они называют то Природой, то Фортуной. Ибо, как говорит тот же самый Цицерон, она совершает много неожиданного для нас, поскольку мы не знаем точных причин. Поскольку же философы не знают причин, из‑за которых что–то

случается, то неизбежно не знают и того, кто совершает. 4. Тот же Цицерон в весьма серьезном труде, в котором он давал сыну предписания к жизни, почерпнутые из философии, сказал: «Кто не знает, что Фортуна весьма могущественна в двух отношениях? Ведь когда веяние ее благоприятно для нас, мы достигаем желанных результатов, когда же противно — нас постигает беда».[385]5. Во–первых, утверждая, что никто [ничего] не может знать, он говорит это так, словно и сам он, и все [что‑то] знают. Во–вторых, пытаясь усомниться даже в том, что является очевидным, он полагает очевидным то, что должно быть для него весьма сомнительным, а для мудреца и вообще ложным. 6. «Кто, — говорит он, — [об этом] не знает?» Ну, я не знаю. Пусть он научит меня, если может, какова та сила, что это за веяние и что за противное ему. Постыдно, что одаренный человек говорит то, чего, если ты не знаешь, не может тебе доказать. 7. Наконец, говоря, что не следует доверять очевидному, ибо это свойственно глупому человеку, он беспечно доверяет неизвестному и полностью соглашается с народом и с мнением невежественных людей, которые полагают, что существует Фортуна, которая дарует людям добро и зло. В самом деле, они создают ее статуи с рогом изобилия и кормилом, словно она дарует богатства и держит в руках управление человеческими делами. 8. С этим мнением согласен и Вергилий, который назвал Фортуну всемогущей,[386] и историк, который говорит: «Но Фортуна властвует, конечно, во всяком деле».[387] 9. Что же остается для других богов? Почему не говорят, что всем управляет Фортуна, если она может больше других, или почему не почитают только ее, если она властвует во всяком деле? Если она приносит столько бед, пусть ответят на некоторые вопросы. Если она богиня, то почему завидует людям и благосклонна к пропащим людям, когда те благоговейно почитают ее? Почему она добра к злым людям и немилостива к добрым? Почему строит козни, вредит, обманывает и рушит? 10. Кто создал ту вечную мучительницу рода человеческого? Зачем, наконец, она получила такое злое могущество, что все возвышает или оставляет в тени больше по произволу, нежели по справедливости?[388]11. На эти вопросы, по–моему, следовало бы искать ответы философам, а не беспечно упрекать невинную Фортуну. Даже если бы существовала какая‑нибудь Фортуна, философы тем не менее не могут ответить, почему она столь враждебна к людям, как это считается.

12. Так вот, все те речи, в которых они чернят несправедливость Фортуны и высокомерно превозносят свои добродетели в борьбе с ней, являются не чем иным, как проявлением полнейшего вздора. 13. Поэтому пусть они не озлобляются на нас, кому Бог открыл истину. Мы, с одной стороны, знаем, что Фортуна ничего собой не представляет, с другой стороны, знаем, что существует превратный и коварный дух, который является врагом добрых людей, врагом справедливости, который совершает противное тому, что делает Бог. Причину ненависти этого духа мы показали во второй книге.[389] 14. Именно он строит всем козни. Но тех, кто не ведают Бога, он вводит в заблуждение, ввергает в глупость, покрывает тьмой, чтобы никто не смог узнать божественное имя, в знании которого только и заключена мудрость и вечная жизнь. 15. Тех же, кто знает Бога, он коварствами и обманом склоняет к тому, чтобы ввергнуть их в жадность и сладострастие и сладкими грехами привести к смерти, или, если ничего не добивается с помощью хитрости, пытается одержать верх с помощью насилия и жестокости. 16. Для того же Бог изначально не подверг его наказанию, чтобы своим коварством он укреплял человека в добродетели. Ведь если добродетель не преследуется, если она не укрепляется постоянными муками, она не может быть совершенной, ибо добродетель укрепляется от переносимых испытаний и становится непобедимой в терпении. 17. Из этого следует, что не существовало бы никакой добродетели, если бы не было ее противника. Поскольку же философы понимали, что существует сила, противоположная добродетели, но не знали ее имени, придумали пустое имя Фортуны. То, насколько это далеко от мудрости, показал Ювенал в таких словах:

Нету богов у тебя, коль есть разум; мы сами, Фортуна, Чтим тебя божеством, помещая в обители неба.[390]

18. Итак, глупость, заблуждение, слепота и, как говорит Цицерон, незнание причин событий создали имена Природы и Фортуны. 19. Однако как философы не знают своего противника, так не знают они и добродетели, знание которой происходит из знания противоположного. 20. Ибо никто не может снабдить себя верным оружием, если не знает врага, против которого нужно вооружаться. И не может одержать верх над противником тот, кто в сражении видит не истинного врага, а лишь его тень. Ибо будет побежден тот, кто сражается не с тем врагом и кто не предвидит удара, направленного против его жизненных сил, и не остерегается этого удара.

30. 1. Я показал, насколько позволяла моя заурядность, что путь философов весьма далек от истины. Тем не менее, я понимаю, насколько много я упустил, но ведь я и не вел специального рассуждения против философов. 2. Я для того вынужден был отклониться в сторону, чтобы показать, сколь многие и сколь великие умы усердствовали во лжи, чтобы никто, отказавшись вдруг от ложных религий, не вздумал обратиться к философам, как бы стремясь найти [у них] что‑то достоверное. 3. Стало быть, у человека одна надежда, одно спасение — в учении, которое мы защищаем. Вся мудрость человека только в том, чтобы познавать и почитать Бога. Это наша догма, это основная мысль. 4. И вот, каким только могу, голосом свидетельствую, провозглашаю, утверждаю, что здесь, именно здесь находится то, что все философы ищут всю свою жизнь и все же не могут отыскать, обнаружить, узнать, так как либо держались ложной религии, либо совершенно отвергали всякую. 5. Пусть будут отвергнуты все те, кто не обустраивает человеческую жизнь, а разрушает ее. Ведь чему они могут научить? Или в чем могут наставить, если сами себя ни в чем еще не наставили? Кого они, больные, могут излечить, кого они, слепые, могут вести? Мы же все, кто заботится о мудрости, собираемся здесь. 6. Будем ли мы ждать, пока Сократ что‑нибудь узнает? Или пока Анаксагор в потемках обнаружит свет? Или пока Демокрит извлечет истину из колодца? Или пока Эмпедокл расширит «узкие пути» в свою душу? Или пока Аркесилай и Карнеад[391] что‑нибудь увидят, почувствуют и осознают? 7. Смотри, голос с неба открывает нам истину и дает нам свет ярче самого Солнца. Зачем нам быть врагами себе и отказываться принимать мудрость, которую ученые люди, употребив на ее поиск [все] свои годы, не могли обнаружить? 8. Кто хочет быть мудрым и счастливым, пусть услышит голос Божий, пусть узнает справедливость, пусть откроет тайну рождения своего, пусть презрит человеческое и примет божественное, чтобы достичь того высшего блага, ради которого рожден. 9. После того как были разоблачены все религии и опровергнуто все то, что обычно говорится или может быть сказано в их защиту, после того как были изобличены учения философов, нам следует открыть путь к истинной религии и мудрости, поскольку, как я покажу, обе они связаны вместе. Необходимо, чтобы мы защитили истинную религию доводами, примерами и надлежащими свидетельствами и доказали, что у нас нет никакой глупости, в которой нас не перестают упрекать те знаменитые почитатели богов, а вся она — у них. 10. И хотя в первых книгах, когда я уличил ложные религии, и в этой, когда я ниспроверг ложную мудрость, я уже показал, где находится истина, тем не менее, следующая книга еще точнее покажет, какая религия и какая мудрость являются истинными.

Книга IV. ОБ ИСТИННОЙ МУДРОСТИ

1.1. Мне, размышляющему и душой своей постоянно обращающемуся к прежнему состоянию рода человеческого, приходится видеть [это состояние] как чудесным, так и постыдным, ибо неразумием одного века, когда были приняты различные религии и появилось поклонение множеству богов, [люди] внезапно ввергли себя в такое неведение, что истина удалилась с глаз, и люди перестали держаться и религии истинного Бога, и человеческого разума, и искали [они] высшее благо не на небесах, а на земле. 2. И поэтому счастье прежних веков, конечно, ушло. И [люди] начали, оставив Бога — Родоначальника и Творца всего, почитать бесчувственные творения рук своих. К чему привел этот проступок, или какие пороки он принес, объяснят факты.

3. Так, люди, отвернувшись от высшего блага, что составляет блаженство и вечность, [отвратившись от него] на том основании, что его нельзя ни видеть, ни осязать, и нельзя постичь, и лишившись добродетелей этого блага, которые даруют бессмертие, обратились к порочным и тленным богам, и занялись теми делами, которые украшают лишь тело, питают его и приносят ему наслаждение, и находили себе в осязаемых божествах и благах смерть вечную, поскольку тело, |т. е. занятие только телесным], способствует смерти всего. 4. За подобными религиями последовали несправедливость и нечестивость, как то и Должно было случиться. Ибо люди перестали взоры свои обращать к Небу, но, устремив мысли к низменному, прильнули как к религии [земной], так и к земному благу. 5. Последовали [затем] разлад рода человеческого, ложь и всеобщее бесчестие; предав забвению вечное и чистое благо, которого люди только и должны жаждать, они стали больше стремиться к временному и краткому, предпочитая вере отвратительное зло, поскольку оно доступнее.

6. Так, жизнь человеческую, озаренную в предшествующие века лучезарным светом, покрыли мгла и темнота; и после того как исчезла мудрость, люди начали себе присваивать имена мудрецов, что и подобало такой испорченности. 7. Прежде же никого мудрецами не называли, поскольку все ими были [в равной мере]. О, если бы имя это, принадлежащее ныне немногим, силу бы свою обрело среди народа! 8. Вероятно, те немногие мудрецы могли бы либо своим дарованием, либо авторитетом, либо усердным побуждением [к добродетели] освободить народ от пороков и блужданий. Но до такой степени мудрость угасла, что высокомерие тех, кто принял на себя имя ее, ясно показало, что никто из них мудрецом не был. 9. И все же прежде, чем было открыто то, что называется [сегодня] философией, жили, как говорят, семь мудрецов, которые заслужили считаться и называться первыми мудрецами, ибо стали они рассуждать и спорить о вопросах природы. 10.0, ничтожный и несчастный век, когда на всей земле жило лишь семеро, заслуживших у людей имя мудрецов! Но ведь никто не может назвать человека мудрецом, кроме самого мудреца. 11. Если же все прочие, за исключением тех мудрецов, были глупцами, то и они сами мудрецами не были, ибо никто по суду глупцов не может считаться мудрым. 12. Настолько далека от них была мудрость, что после тех [мудрецов], хотя и знание возросло и многие и великие умы были постоянно направлены к познанию, истина не была ни открыта, ни постигнута. В самом деле, после тех семи мудрецов удивительно каким рвением к поиску истины загорелась вся Греция. 13. И все же [греки], первыми открыв имя мудрости, считали себя не мудрецами, но именовались ревнителями мудрости. Тем самым они порицали за обман и глупость тех, кто незаслуженно принимали на себя имя мудрецов, и в то же время осуждали себя за незнание истины, существование которой они не отрицали. 14. Ибо всякий раз природа вещей, словно завесой, прикрывалась от умов их, и они не могли ничего открыть разумом, говоря обычно, что они ничего и не знают, и не могут познать. Поэтому, отчасти верно оценивая себя, они оказались более мудрыми, нежели те, которые мнили себя мудрецами.

2.1. А потому, если и те, кто называли себя мудрецами, а также их последователи, которые не боялись признать своего неведения, мудрецами не были, что остается, как не признать, что мудрость следует искать в другом месте, если там, где ее искали, она не была найдена. Что же было причиной того, что столько времени такое множество мыслителей, прилагая огромные усердие и старание, не открыли то, чего искали, если не то, что философы те искали мудрость за ее пределами? 3. Они, обойдя и изучив все, никакую мудрость нигде не открыли, но было ясно, что где‑то она [все‑таки] должна быть. Однако искать следовало там, где звучит имя скудоумия, под покровом которого Бог, не открывая тайну Своего божественного творения, спрятал сокровищницу мудрости и истины. 4. Я обычно удивляюсь, как Пифагор, а позже и Платон, воспламененные стремлением обнаружить истину, достигли египтян, магов и персов, желая познакомиться с ритуалами и священными обрядами тех народов (ведь догадывались они, что мудрость сокрыта в религии), и лишь до иудеев не дошли, в земле которых в то время находилась мудрость и куда они могли без труда дойти. 5. Но, я полагаю, направленные Божественным Провидением в другую сторону, они не могли узнать истину, поскольку еще не наступило время, чтобы религия истинного Бога и справедливость стали известны чужеземцам.

Но все же Бог решил с приближением конца времен послать с небес великого вождя, чтобы тот открыл отнятую у вероломного и неблагодарного народа истину чужеземцам. Об этом я намерен говорить в данной книге, но прежде покажу, что мудрость столь прочно связана с религией, что невозможно отделить одну от другой.

3. 1. В почитании богов, как я объяснил в первой книге, не содержится мудрости не только потому, что в нем божественное животное, человек, подчиняется земным и тленным [богам], но и потому, что там не содержится ничего, что могло бы улучшить нравы и устроить жизнь; и нет там стремления к какой‑либо истине, но только — исполнение ритуалов, которое основывается на служении не сердца, а тела. 2. И потому поклонение богам не следует считать истинной религией, ибо оно не наставляет никого в справедливости и добродетели и не делает никого лучше. Итак, поскольку философия не содержит религию, т. е. высшего благочестия, она не является истинной мудростью. 3. К тому же если Бог, управляющий этим миром, одаривает людей невероятными милостями, то Он хочет тем самым обрести с их стороны признательность и почитание. Но разум не может наделить благочестием человека, если тот противится небесным милостям, что, как бы то ни было, лишено мудрости.

4. Итак, поскольку, как я сказал, философия и религия богов противостоят друг другу и далеки друг от друга, ибо учителя мудрости не ведут к богам, как и жрецы не дают знаний, становится ясным, что ни первая не является истинной мудростью, ни вторая — истинной религией. 5. Поэтому философия не могла содержать истину, а религия богов не могла изложить своего учения, ибо не имела его. 6. Где же мудрость неразрывно связана с религией, там каждая из них истинна, поскольку и в поклонении мы должны быть разумны, т. е. знать, чему и каким образом нам следует поклоняться, и в знании мы должны быть деятельны, т. е. во всяком деле и поступке исполнять то, что знаем.

7. Где же мудрость соединена с религией? Разумеется, там, где почитается единый Бог, где всякая жизнь и деятельность сводятся к одной главе и одной вершине; наконец, где учителя мудрости являются одновременно жрецами [истинного] Бога. 8. Но ничего не изменится, когда какой‑либо языческий философ примет жреческий сан, ибо это много раз уже было и еще может произойти. Когда подобное происходит, не только философия не соединяется с религией, но к тому же философия исчезает из священнодействия, а религия — из изучения философии. 9. Ведь эта, [т. е. языческая], религия нема, и не только потому, что это религия немых [идолов], но и потому, что весь обряд ее совершается руками и перстами, а не сердцем или речью, как в нашей, истинной религии. 10. Потому‑то в [нашей] мудрости заключена религия, а в религии — мудрость. Их нельзя отделять друг от друга, ибо нельзя ничего знать, не почитая истинного Бога, не поклоняясь Ему праведно и благочестиво.

11. Поклонение же многочисленным богам противно природе, что может быть доказано и открыто с помощью следующего аргумента. Всеобщего Бога, Который почитается людьми, необходимо именовать во время ритуала и в молитвах Отцом не только из‑за уважения, но и потому, что Он был прежде человека и предоставил ему жизнь, здоровье и пропитание, как [настоящий] отец. 12. Люди же, обращаясь к Юпитеру, именуют и его отцом, и Сатурна, и Януса, и Либера, и прочих богов, что Луцилий высмеял в Совете богов:

Нет среди нас никого, кто бы не был Отец добродивный:

Либер, Сатурн — Отец, и Нептун — Отец, да и Янус,

Марс, Квирин Отцом зовется — хоть порознь, хоть вместе[392]

13. Если же не допускается природой, чтобы у одного человека было Много отцов, ибо от одного он рождается, то и почитание многих богов противоречит [закону] природы, как и благочестию. 14. Следовательно, необходимо поклоняться одному Богу, Который поистине может называться Отцом; Он также является Господом, поскольку может как прощать, так и наказывать. 15. Отцом его следует считать по той причине, что Он одаривает нас многими и великими [благами], Господом же потому, что имеет великую власть порицать и наказывать. О том, что отец является также и господином, свидетельствует положение гражданского права. Ведь кто может наказывать сына, не имея по отношению к нему власти господина? 16. Справедливо зовется отцом Семейства тот, кто имеет только сыновей, ведь имя «отца» включает также рабов, поскольку к нему прибавляется «семейства», а имя «семейства» включает также сыновей, поскольку ему предшествует «отец», из чего следует, что один и тот же человек является отцом для рабов и господином для сыновей. 17. Наконец, как сын обретает свободу, словно раб, так и освобожденный раб получает имя своего патрона, Подобно сыну. По этой причине ясно, что тот, кто именуется отцом Семейства, наделен двойственной властью. С одной стороны, он дол–Жен оказывать попечение, так как является отцом; с другой стороны, Должен наказывать, так как является господином. Стало быть, кто сын — Тот и раб, а кто отец — тот и господин.

18. Итак, как не может быть, по закону природы, более одного отца, так и господин должен быть один. В самом деле, что будет делать раб, если несколько господ станут ему отдавать различные приказания?

19. Следовательно, религия многобожия противоречит [законам] разума и природы, ведь не может быть [у одного человека] ни нескольких отцов, ни нескольких господ: боги же не должны называться ни отцами, ни господами. 20. Потому истина не может храниться там, где человек подчинен многим отцам и господам, где душа растеряна и блуждает по разным сторонам. 21. Не может религия иметь никакой твердости, если не обладает надежным и постоянным убежищем. 22. Поклонение богам не может быть истинным, точно так же как не может быть названо истинным супружество, если одна женщина имеет нескольких мужей, но она [в этом случае] будет считаться не супругой, а блудницей либо прелюбодейкой. Ведь у нее нет ни стыда, ни целомудрия, ни верности, и она лишена добродетели. 23. Так и религия [многих] богов развратна и нечестива, поскольку не обладает верностью, поскольку честь ее порочна, голова колеблется, и не имеет она [твердой] основы.

4. 1. Из сказанного становится ясно, насколько связаны между собой мудрость и религия. Мудрость относится к сыновьям, она требует любви, религия же — к рабам, она требует страха. Ибо должны они как отца уважать и чтить, так и господина почитать и бояться. 2. Поскольку же Бог, Который один, выполняет и ту и другую роли, Отца и Господина, то и мы должны Его любить, так как мы сыновья Его, и бояться, так как мы рабы Его. Следовательно, не может ни религия отделяться от мудрости, ни мудрость от религии, ибо Бог должен как постигаться [разумом], что является мудростью, так и почитаться, что является религией. 3. Однако мудрость идет впереди, религия же следует за ней, ибо прежде чем почитать Бога, Его надо узнать. Итак, в двух началах заключена одна сила, сколь бы различными они не казались: первое основывается на размышлении, второе же на действии; они похожи на два ручья, берущих начало из одного истока. 4. Источником же мудрости и религии является Бог, и если эти два ручья отклонятся от Него, то пересохнут. Те же, кто не сознают этого, не могут быть ни мудрыми, ни благочестивыми. 5. Так получается, что философы и те, кто богов почитают, подобны отвергнутым сыновьям или беглым рабам, поскольку одни [из них] лишаются отца, другие же — господина. И как отверженные [сыновья] не получают отцовского наследства, а беглецы снисхождения, так и философы не обретают бессмертия, этого наследства Царства Небесного, т. е. высшего блага, которое они больше всего искали. 3 то же время почитатели богов не избегнут наказания вечной смертью, что является приговором истинного Господа в отношении тех, кто бежит от Его величия и имени. 6. Что истинный Бог есть Отец и в то же ■ время Господь, не ведают ни те, ни другие: ни почитатели богов, ни сами учителя мудрости. Ведь они или вообще ничего не почитают, или придерживаются ложной религии, или если даже и сознают силу и власть высшего Бога, как Платон, говоривший, что создатель земли — один Бог, и Марк Туллий, признававший, что человек в результате некоего прекрасного творения был произведен на свет Высшим Богом,[393] то не воздают Ему должного поклонения как высшему Отцу, что было бы [на их месте] разумно и естественно.

7. Боги не могут считаться ни отцами, ни господами людей, что доказывает не только их множество, как я выше показал, но и [даже наш] разум. Ведь не говорят, что человек был создан богами, и не утверждают, что боги не предшествовали появлению людей, 8. ибо ясно, что Люди на земле были прежде, чем появились Вулкан и Либер, и Аполлон, да и сам Юпитер. Но не следует приписывать создание людей и Сатурну, или Небу, отцу его. 9. Ибо, если передается, что никто из тех, кто почитается, не был изначален, и не сотворил человека, никто из них, стало быть, не может считаться ни отцом человека, ни [истинным] Богом. Итак, не следует почитать тех, кто не сотворил человека, ибо невозможно родиться от многих. 10. Следовательно, должен почитаться только один Бог, Который предшествовал и Юпитеру, и Сатурну, и небесам, и земле. Ибо Он сотворил человека, а прежде человека создал небо и землю. 11. Лишь один должен называться Отцом — Кто сотворил, лишь один должен считаться Господином — Кто правит, Кто имеет истинную и вечную власть на жизнь и на смерть. Кто не Чтит Его, тот неразумный раб, который либо бежит от своего господина, либо не знает его, и нечестивый сын, который либо ненавидит истинного отца своего, либо не ведает его.

5.1. Теперь, после того как я доказал, что мудрость и религия не могут быть отделены друг от друга, остается поговорить о самой мудрости и религии. 2. Сколь нелегко, как я думаю, рассуждать о вещах небесных! Все же следует попытаться [сделать это], чтобы истина открылась полнее и от заблуждений и гибели освободились те многие, кто пренебрегают истиной, скрытой под покровом глупости, и отвергают ее. 3. Но прежде чем начать рассуждение о Боге и Его творениях, мне следует немного рассказать о древних пророках, свидетельствами которых мы теперь будем пользоваться, чего я, сдерживая себя, не сделал в первых книгах.

4. Тот, кто старается открыть истину, должен прежде всего душу свою устремить к пониманию не только речей пророков, но и к определению времени, когда каждый из них жил, чтобы знать, какое будущее они предсказали и через сколько лет [от времени их жизни] оно исполнится. 5. Трудности в этом никакой нет. Ведь они сами свидетельствуют, при чьем правлении Дух Божий нисходил на них; 6. и многие из них сообщали о временах в книгах своих, начиная с пророка Моисея, который жил приблизительно за семьсот лет до Троянской войны. Этот Моисей, после того как на протяжении сорока лет правил народом, обрел преемника Иисуса [Навина], который держал первенство двадцать семь лет. 7. Затем [иудеи] на протяжении трехсот семидесяти лет пребывали под властью судей. Когда же положение изменилось, у них появились цари. После того как в течение четырехсот пятидесяти лет вплоть до правления Седекеи иудеи находились под их властью, они подверглись нападению вавилонского царя и, захваченные в плен, терпели долгое рабство, пока через семьдесят лет Кир Великий не возвратил плененных иудеев на свою землю и в свои жилища; он правил персами в то же время, когда в Риме был [царем] Тарквиний Гордый.[394] 8. Поскольку вся цепочка времени формируется на основе истории иудеев, греков и римлян, постольку возможно определить время каждого пророка, последним из которых был Захария, о котором известно, что он пророчествовал восемь месяцев при царе Дарии,[395] во второй год его правления. Откуда ясно, насколько пророки древнее греческих писателей. 9. Все это я рассказываю для того, чтобы те, которые стараются доказать, что Священное Писание ново и создано недавно, те, которые не ведают, из какого источника берет начало святая религия, осознали свое заблуждение. 10. В самом деле, если кто, исчислив и ясно представив себе времена, заложит крепкий фундамент учения, тот ясно по-.? ом увидит истину и, познав ее, оставит свое заблуждение., 6.1. Итак, Бог, Устроитель и Создатель вещей, как мы сказали во второй книге,[396] прежде чем исполнить это замечательное создание мира, родил [genuit] святой и нетленный Дух, Который был назван Сыном.

2. И хотя Бог создал потом также и других неисчислимых [духов], которых мы называем ангелами, все же только этого единственного первородного Он удостоил божественного имени, обладающего, разумеется, [всей полнотой] отеческой благодати и отеческим могуществом.

3. О том, что существует Сын Высшего Бога, который наделен великой силой, свидетельствуют не только сливающиеся воедино речи пророков, но и провозвестие [Гермеса] Трисмегиста и предсказания Сивилл. 4. Гермес [Трисмегист] в той книге, которая озаглавлена Совершенный Логос, использует следующие слова: «Господь и Создатель вселенной, Которого мы обычно называем Богом, когда произвел второго Бога, видимого и осязаемого (я называю его осязаемым не потому, что он осязает, — о том, осязает ли он, или нет, мы будем рассуждать позже, — а потому что нисходит на чувства и на разум), Тот предстал передНим преисполненным всех благ и возлюбленным. И Господь возлюбил Его как драгоценное дитя Свое».

5. Эритрейская Сивилла в начале своей песни, к которой ее побуждает Всевышний Бог, такими словами предсказывает, что Сын Божий будет вождем и повелителем [imperatorem] всех:

Он питающий все Создатель, вложивший дыханье

Сладкого всем и

Вождя для смертных всех сотворивший?

И еще раз в конце той же песни:

Сыном великого Бога те люди Его называют,[397]

И другая Сивилла предрекает, что Он должен быть почитаем: Так почти же Его как Бога и Божьего Сына

6. Разумеется, и Сам Сын Божий через Соломона, мудрейшего царя, исполненного божественного духа, сказал то, что мы прибавляем [здесь к аргументам]: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони: От века я помазан, от начала, прежде бытия земли. Я родился, когда еще не существовали бездны, когда еще не было источников, обильных водою. Я родился прежде, нежели водружены были горы, прежде холмов, когда еще Он не сотворил ни земли, ни полей, ни начальных пылинок земли. 7. Когда Он уготовлял небеса, я был там. Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны, когда утверждал вверху облака, когда укреплял источники бездны, когда давал морю устав, чтобы воды не преступали пределов его, когда полагал основания земли, тогда я был при Нем художником. 8. И был ра–достию всякий, веселясь перед лицем Его во все время».[398] 9. Потому Трисмегист и называет Его Демиургом Бога, а Сивилла зовет Советником, ибо Он был наделен от Бога Отца такой мудростью и такой добродетелью, что Тот пользовался советом Его и посредством [букв.: «руками»] Его при сотворении мира.

7. 1. Возможно, кто‑нибудь, дойдя до этого места, спросит, Кто же столь могущественен и столь мил Богу, и какое имеет имя Тот, Чье первое рождение не только предшествовало миру, но и Кто сотворил мир разумением Своим и организовал добродетелью? 2. Первое, что нам следует знать, имя Его не известно даже ангелам, которые пребывают на небесах, а известно только Ему Самому и Богу Отцу. Не раньше оно станет известно, как о том говорит Священное Писание, чем будет исполнен замысел Божий. 3. Кроме того, оно не может быть произнесено человеческими устами, как учит о том Гермес [Трисмегист], говоря следующее: «Воля нерожденного Бога есть начало этого Начала. Его воля явила Бога, имя Которого не может быть выражено человеческим словом». И чуть ниже, обращаясь к сыну: «Есть ли какое слово мудрости, о дитя мое, которое может сказать о едином Господе всего и о Боге предразумном, говорить о Котором выше человека?»

4. Но хотя имя Его, которое Ему от начала дал Всевышний Отец, никто другой кроме Него самого не знает, все же Он имеет имя: одно — среда ангелов, другое — среди людей. Среди людей Его зовут Иисус. Христос же — [это] не собственное имя, но обозначение могущества и власти. Так ведь иудеи называют своих царей. 5. Однако необходимо объяснить смысл этого имени из‑за ошибки несведущих людей, которые обычно именуют его Хрестом, заменяя букву. 6. Было прежде у иудеев правило изготовлять священный елей, чтобы им могли быть помазаны те, кого посвящали в священнослужители или цари. И как теперь у римлян пурпурное одеяние служит знаком царского достоинства, так и у тех иудеев елей давал помазаннику имя священника или царскую власть. 7. Но так как древние греки говорили намазать, что теперь умащать, как показывает следующий Гомеров стих:

Их и омыли рабы, и натерли тела их маслами,[399]

по этой причине мы и зовем Его Христом, т. е. помазанным, что по–еврейски звучит как Мессия. Оттого в некоторых греческих текстах, которые дурно были переведены с еврейского, встречается написание Tjteippevot; [намазанный] от оХасрвобаг [быть намазываемым]. 8. Как бы то ни было, и то и другое имя означает, что Он является Царем, но так как Он не достиг земного царства, время для чего еще не пришло,. то имя это означает, что Он—Царь небесный и вечный, о чем мы будем ■говорить в последней книге. Теперь же скажем о Его первом рождении. • 8.1. Во–первых, мы свидетельствуем, что Он был рожден дважды, первый раз в Духе [in spiritu], второй — во плоти. По поводу чего у Иеремии так сказано: «Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя» То же самое [сказано] и у Него самого: «Блажен тот, Кто существовал, прежде чем был рожден».[400] 2. Это ни к кому не может быть отнесено, кроме Христа, Который, хотя был от начала Сыном Божиим, вновь был рожден во плоти. Это второе рождение привело человеческие души к большим заблуждениям и покрыло тенетами даже тех, кто был со–причастен истинной религии. 3. Но мы прямо и ясно откроем это, чтобы ревнители мудрости легче могли понять [сказанное].

Кто услышит сказанное [подобным образом] о Сыне Бога, не должен доходить до такого нечестия, чтобы думать, будто Бог родил Его в браке и через связь с какой‑нибудь женщиной, как происходит рождение животного и смертного существа. 4. Ведь с кем Бог мог соединиться, когда Он был один? С другой стороны, если Он был столь могущественен, что мог совершать все, чего бы ни захотел, то не нуждался Он для произведения на свет в какой бы то ни было связи. Если, конечно, мы не будем считать, что Бог, как полагал Орфей, был и мужчиной и женщиной, ибо не мог бы родить ничего, если бы не имел силы того и другого пола, как будто бы Он Сам с Собой вступал в связь и не мог родить без связи. 5. Но так же думал и Гермес [Трисмегист], когда говорил, что Бог Сам Себе отец и Сам Себе мать. Если бы это было так, то пророки называли бы Его как Отцом, так и Матерью.

Каким же образом Он производил на свет? 6. Во–первых, божественные деяния никому не могут быть известны и никем не могут быть объяснены. Но тем не менее Священные Писания определенно показывают, что этот Сын Божий есть Речь [sermonem] Божия, тогда как другие ангелы [ceteri angeli] суть Дух Божий [spiritus dei]. Речь же есть дыхание [spiritus], соединенное с голосом, произносящим что‑то. 7. Но все же поскольку дыхание и речь рождаются из разных органов, а именно дыхание исходит из ноздрей, а речь из уст, между Сыном Божиим и прочими ангелами большая разница. Ведь те родились от Бога как бессловесное дыхание, так как они создавались не для передачи учения Божия, но только для служения Ему. 8. Этот же, хотя и Сам был Духом, но все же появился из уст Бога с голосом и звучанием, как Слово [verbum], для того, конечно же, чтобы голос Его служил потом для просвещения народа. Т. е. чтобы Он стал в будущем Наставником в учении Божием и открыл людям тайны небесные, чтобы то, что Бог изначально говорил, было передано через Него нам, чтобы открыл Он нам и слово, и волю Божии. 9. Справедливо, стало быть, Он именуется Речью и Словом [sermo et verbum] Божиим, ибо Бог исходящее из уст Своих вещающее дыхание сформировал не во чреве, но в разуме, некоей непостижимой добродетелью могущества Своего и силой Своей сотворил образ, исполненный Его собственной мыслью и мудростью. А другим духом Он наполнил ангелов Своих. 10. Наше дыхание кратковременно, поскольку мы — смертные. Божий же Дух и живет, и сохраняется, И действует, ибо Бог бессмертен и является источником чувства и жизни. 11. Слова наши хотя и смешиваются, и пропадают, но все же большинство из них остаются записанными, тем более тогда следует верить, что Слово Божие пребывает вечно, сохраняя чувство и силу, — которую Оно получает от Бога Отца, словно вода ручья из источника. 12. Если кто‑то поразится тому, что Бог мог родиться от Бога из Слова и Духа, тот, конечно, перестанет удивляться, если познакомится со святыми речениями пророков. 13. Даже тем, кто не касался Божественных Писаний, известно, что Соломон и его отец Давид были могущественными царями и в то же время пророками. Один из них, который правил позже, жил за 140 лет до разрушения Трои. 14. Отец его, автор гимнов, в 32–м псалме так говорит: «Словом Господа сотворены небеса, и духом уст Его — все воинство их».[401]И он же еще раз в 44–м псалме: «Излилось из сердца моего слово благое; я говорю: песнь моя о Царе».[402]Очевидно, он свидетельствовал, что никому другому не известны деяния Божии, кроме как одному Сыну, Который есть Слово Божие, и Который будет править вечно. 15. Тот же Соломон показывает, что руками Слова Божия совершено было сотворение мира. Он говорит: «Я вышел из уст Величайшего, и подобно облаку покрыл землю. Я поставил скинию на высоте, и престол мой — на столпе облачном».[403]16. Иоанн же так передает: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово ' — 'было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть».[404]

9. 1. Но греки называют Его Логосом, что лучше, чем наше Слово [verbum] или Речь [sermonem]. Ведь Логос означает и слово, и мысль, так как Он есть и Голос, и Мудрость Бога. 2. Этого божественного Слова не чужды даже философы. Ведь Зенон называет Логосом устроителя вещей — творца вселенной, именуя его Роком [fatum], Необходимостью вещей [necessitatem rerum], Богом и душой Юпитера [animum Jovi], по тому, разумеется, принципу, по которому обычно Юпитера принимают в качестве Бога.[405] 3. Но различие в словах ничего не значит, когда смысл соответствует истине. Ведь Он есть Дух Божий, Которого тот Зенон назвал Душой Юпитера. Ведь и Трисмегист, записавший почти всю истину (не знаю уж, каким образом), признался, как показывает приведенный выше пример, что есть некое невыразимое и святое Слово, объяснить которое не дано человеку.

4. Я кратко, как мог, рассказал о первом рождении; теперь речь пойдет о втором рождении. Поскольку по этому вопросу идет большой спор, его нужно раскрыть шире, чтобы желающим узнать истину дать свет для [ее] постижения.

j

10. 1. Людям следует знать прежде всего то, что, как изначально и было предустановлено Всевышним Богом, с приближением конца времен сошел на землю Сын Божий, чтобы заложить храм Богу и преподать [людям] справедливость: сошел Он, однако, не во славе ангела или владыкой небесным, но в образе человека и творения смертного, чтобы, преподав учение, быть преданным в руки нечестивцев и смерть принять, чтобы, поправ ее благодаря добродетели, воскреснуть, и дать человеку, чей образ [Он] на себя принял, в ком воплотился, надежду победить смерть и получить в качестве награды бессмертие. 2. А потому, чтобы все узнали это предустановление, мы покажем, что все, что исполнилось во Христе, было предсказано. 3. Никто не поверит нашему утверждению, если я не открою, что еще пророки давным–давно предсказали, что некогда родится Сын Божий и, как человек, совершит чудеса и распространит по всей земле поклонение [истинному] Богу и наконец будет распят и на третий день воскреснет. 4. Когда я все это с очевидностью открою по писаниям тех, кто совершили насилие над своим Богом, облаченным в смертное тело, что еще будет препятствовать тому, чтобы стало очевидным, что истинное знание пребывает только в этой религии? 5. Теперь следует рассказать об этом таинстве, начиная с его происхождения.

Предки наши, которые были первыми из евреев, страдая от неплодородия и бескормицы, переселились в Египет, богатый хлебом, и, задержавшись там, оказались под игом нестерпимого рабства. 6. Тогда Бог, сжалившись, вывел их [из Египта] и после четырехсот тридцати лет [плена] освободил их от рук царя египетского с помощью Моисея, через которого впоследствии им был дан Закон от Бога. 7. Перевел же народ Он сквозь Красное море, при этом впереди шествовал ангел и разделял воду, чтобы народ мог ступать [между вод] по суше, как справедливо говорит поэт:

Наподобие

Согнутых скал поднялись и застыли недвижные волны.[406]

8. Услышав о случившемся, тиран египетский с огромным отрядом стал преследовать [евреев], и, вступив наудачу в разверзшееся море, был погребен под сомкнувшимися водами его вместе со всем своим войском.

Евреи же, вышедшие [из Египта], в пустыне оказались свидетелями многих чудес. 9. Так, когда они испытывали жажду, из скалы, рассеченной ударом посоха, пробился родник и напоил народ. 10. Когда же вновь они захотели есть, небесная пища пролилась им дождем. И ветер принес в лагерь их даже перепелок, чтобы они кормились не только хлебом небесным, но и более сытной пищей. 11. Но не воздали они благодарности Богу за эти всевышние милости, сбросив же ярмо рабства, утолив жажду и голод, они, испорченные в неге, души обратили к нечестивым обычаям египтян. 12. Когда же Моисей, предводитель их, поднялся на гору, где пребывал в течение сорока дней, они изготовили золотую, размером выше себя, голову быка, которого называют Аписом. 13. Разгневанный этим прегрешением, и даже [можно сказать] преступлением, Бог в наказание за проступок поразил суровыми карами нечестивый и неблагодарный народ и подчинил его Закону, который преподал через Моисея. 14. После этого, поселившись в некоей безлюдной части Сирии, они оставили прежнее имя евреев и, поскольку их предводителем был когда‑то Иуда, стали называться иудеями, а земля, которую они населили, получила название Иудеи.

15. Первоначально они не подчинялись власти царей, народом же управляли и охраняли Закон гражданские судьи; они назначались не на год, как римские консулы, но удерживали власть постоянно. Потом же, когда было устранено имя судей, введена была царская власть. 16. Однако, пока ими управляли судьи, они часто принимали дурные верования, и негодующий Бог многократно подвергал их иноземному завоеванию, пока, вновь смягченный их раскаянием, не освобождал их от рабства. 17. Так же, находясь под властью царей, они за прегрешения свои обрекались на войны с соседями и в конце концов, захваченные в плен, были отведены в Вавилон и за нечестивость свою платили тяжкой неволей, пока [у персов] царем не стал Кир, который тотчас эдиктом возвратил иудеев [в их собственные земли]. 18. После этого они имели тетрархов вплоть до Ирода, который был [тетрархом] под властью Тиберия Цезаря; в пятнадцатый год его правления, т. е. в консульство двух Геминов, за десять дней до апрельских календ иудеи распяли Христа.[407] 19. Подобное изложение событий, такая их вереница содержится в недрах Священных Писаний. Но прежде я покажу, по какой причине пришел на землю Христос, когда Он [заложил] основание божественной религии и прояснил учение.

11.1. В то время как иудеи из раза в раз противились спасительным предписаниям и изменяли Божественному Закону, отклоняясь к нечестивому поклонению богам, [истинный] Бог преисполнил Святым Духом некоторых избранных мужей, определив среди Своих рабов пророков, через которых Он порицал грозными словами грехи неблагодарного народа и в то же время побуждал к раскаянию за преступления, увещевая, 2. что если они не прекратят этого и, оставив свою кичливость, не обратятся вновь к своему Богу, Он изменит завет Свой, т. е. наследие вечной жизни предоставит чужеземным народам и соберет Себе из чужеземцев другой, более верный народ. 3. Иудеи же, упрекаемые пророками, не только презрели слова их, но, негодуя, что их порицают за прегрешения, убивали тех пророков, подвергая их исключительным мукам. Все это сохранилось в Божественных Писаниях.

4. Сказал же пророк Иеремия: «Господь посылал к вам всех рабов Своих, пророков, с раннего утра посылал, — и вы не слушали и не приклоняли уха своего, чтобы слушать. Вам говорили:"обратитесь каждый от злого пути своего и от злых дел своих, и живите на земле, которую Господь дал вам и отцам вашим из века в век; и не ходите вослед иных богов, чтобы служить им и поклоняться им, и не прогневляйте Меня делами рук своих, и не сделаю вам зла"».[408] 5. И пророк Ездра, живший во времена того самого Кира, благодаря которому иудеи были возвращены [в земли свои], говорил так: «И сделались упорны и возмутились против Тебя, и презрели закон Твой, убивали пророков Твоих, которые увещевали их обратиться к Тебе».[409] 6. Также Илия в Третьей книге Царств говорил: «Возревновал я о Господе, Боге Саваофе; ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили Твои жертвенники, и пророков Твоих убили мечом; остался я один, но и моей души ищут, чтоб отнять ее».[410]

7. После таких преступлений Бог отверг их навсегда и потому перестал посылать к ним пророков. Но определил, чтобы сошел с небес Сын Его первородный, творец мира и советник Его, чтобы Тот передал священную религию Бога народам, т. е. тем, которые не ведали Бога, и даобы утвердил справедливость, которую оставил народ неверный.

8. Бог уже давно угрожал, что намерен сделать это, как свидетельствовал пророк Малахия, говоря: «Нет моего благоволения к вам, говорит Господь Саваоф, и приношение из рук ваших неблагоугодно Мне. Ибо от востока солнца до запада велико будет имя Мое между народами».[411]

9. Так же Давид в 17–м псалме говорил: «Ты избавил меня от мятежа народа, поставил меня главой иноплеменников; народ, которого я не знал, служит мне».[412]10. Также пророкИсаия говорил следующее: «И вот, приду собрать все народы и языки, и они придут, и увидят славу Мою. И положу на них знамение, и пошлю из спасенных от них к народам, которые далеко, которые не слышали обо мне и не видели славы Моей; и они возвестят народам славу Мою».[413]

11. Намереваясь же послать на землю созидателя храма Своего, Бог не хотел посылать Его в силе и славе небесной, чтобы народ, неблагодарный Богу, был введен в великое заблуждение и понес наказание за проступки свои: что пророки прежде предсказали, то Он и собирался совершить. 12. Ведь Исайя, которого те самые иудеи убили жесточайшим образом, распилив пилой, так сказал: «Слушайте, небеса, и внимай, земля; потому что Господь говорит: Я воспитал и возвысил сыновей, а они возмутились против Меня. Вол знает владетеля своего, и осел ясли господина своего; а Израиль не знает Меня, народ Мой не разумеет».[414] 13. Иеремия также говорит подобное: «И аист под небом знает свои определенные времена, и горлица, и ласточка, и журавль наблюдают время, когда им прилететь, а народ Мой не знает определения Господня. Как вы говорите: мы мудры, и закон Господень у нас? А вот, лживая трость книжников и его превращает в ложь. Посрамились мудрецы, смутились и запутались в сеть; вот, они отвергли слово Господне».[415]

14. Итак, как я начал говорить, Бог, определяя послать Учителя добродетели к людям, предписал, чтобы Тот родился во плоти и стал подобен самому человеку, которому будет вождем, проводником и учителем. 15. Но все же, поскольку Бог снисходителен и милосерден в отношении Своего [народа], Он послал Его именно к тем, которых ненавидел, не закрыл им навсегда путь к спасению, но дал возможность свободно последовать за Богом, чтобы они получили в награду жизнь, если последуют, что многие делали и делают, или подверглись бы в наказание смерти за проступок свой, если Царя своего презрят. 16. Он определил, чтобы Тот родился среди иудеев и из их семени, дабы, если

Он будет рожден в каком‑либо ином месте, они не могли бы найти законного оправдания тому, что отвергли Его, и в то же время [послал к ним], чтобы не было на земле ни одного народа, кому было бы отказа-! но в надежде на бессмертие.

12. 1. Итак, сошедший с небес тот Святой Дух Божий избрал святую Деву, во чрево чье проник. Та же, приняв Дух Божественный, зачала. 2. Если всеми признается, что некоторые одухотворенные девы смогли зачать от ветра и света, отчего же некоторые полагают чудом, когда мы говорим, что Дева стала непраздна от Духа Божия, Которому легко сделать все, что Он захочет?

3. Это действительно могло показаться невероятным, если бы такое будущее не было предсказано за много веков пророками. Соломон так говорит: «Было чрево девы слабо, и познало плод; и отяготилась, и стала матерью дева по великому милосердию».[416]4. Ему вторит пророк Исайя, слова чьи следующие: «Итак Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве примет, и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил».[417] 5. Что может быть очевиднее этого? Читали это и иудеи, которые Его не признали. Если же кто сочтет, что мы это выдумали, пусть у них спросит,, пусть лучше у них узнает; что убедительнее для доказательства истины, чем те свидетельства, которые предоставляются самими противниками? 6. Еммануилом же Он никогда не именовался, но [звался] Иисусом, что по–латыни означает Целитель или Спаситель, ибо Он пришел.4 всем народам дать спасение; но пророк назвал Его тем именем [Еммануил], поскольку Бог намеревался прийти к людям во плоти. 7. А Емма–унуил как раз и означает «с нами Бог»: ибо, когда Он был рожден Де–вой, люди должны были признать, что Бог с ними, т. е. на земле и в теле «смертном. О чем Давид в 84–м псалме говорит: «Истина возникнет из -земли, и правда приникнет с небес; и Господь даст благо, и земля наша даст плод свой. Правда пойдет пред Ним и поставит на путь стопы свои»,[418]8. Так же говорит и сам Исайя: «Но они возмутились, и огорчили Святаго Духа Его; поэтому Он обратился в неприятеля их: Сам воевал против них. Тогда народ Его вспомнил древние дни, Моисеевы: где Тот, Который вывел их из моря с пастырем овец Своих?»[419] 9. Кто же будет этот пастырь, Исайя показал в другом месте: «Кропите, небеса, свыше, и облака да проливают правду; да раскроется земля и приносит спасение… Я, Господь, творю это».[420]

Спаситель же, как мы выше сказали, есть Иисус. 10. Но и в другом месте тот же самый пророк предсказал следующее: «Ибо младенец родился нам; Сын дан нам; владычество на раменах Его, и нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира».[421]11. И для того был послан Он Богом Отцом, чтобы всем народам, которые только есть под небом, открыть священную тайну единого и истинного Бога, отнятую у вероломного народа, который неоднократно в отношении Бога совершал проступки скверные. 12. Даниил подобным же образом высказался: «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын Человеческий, дошел до Ветхого днями, и подведен был к Нему. И Ему дана власть, слава и царство, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится».[422]

13. Каким же образом иудеи славят и ожидают Христа Божьего, если отвергли Его, на том основании, что [Он] рожден от человека? 14. Ибо установлено Богом так, что Тот самый Христос придет на землю дважды: первый раз, чтобы возвестить народам о единственном Боге, второй же раз — чтобы царствовать: каким же образом они верят во второе пришествие, не поверив в первое? 15. Пророк ведь в немногих словах описал и тот и другой приходы: «Вот, — говорит, — с облаками небесными шел как бы Сын человеческий». Не сказал, что «Сын Божий», но сказал, что «Сын человеческий», чтобы тем самым показать, что на земле Он будет облачен плотью, что, приняв образ человека и творения смертного, Он препод аст людям справедливость и, выполняя предписание Божие, откроет истину народам, расплатится же смертью, чтобы попрать преисподнюю и отверзнуть ее; и, воскреснув после этого, отправится к Отцу, уносимый облаком. 16. Прибавил же пророк, говоря: «Дошел до Ветхого днями, и подведен был к Нему». «Ветхого днями» [пророк] назвал Всевышнего Бога, ни возраст Которого, ни начало нельзя постичь, поскольку лишь Он один был от века и будет во все века.

17. Что Христос после страстей и воскрешения вознесется к Богу Отцу, в 109–м псалме свидетельствовал Давид следующими словами: «Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих».[423] Кого пророк этот, будучи царем, мог назвать господином своим, чтоб тот восседал справа от Бога, если не Христа, Сына Божьего, Который есть Царь царей и Господь господ? 18. Это еще очевиднее показал Исайя, сказав: «Так сказал Господь Бог Христу, Господу моему:[424] Я держу тебя за правую руку, чтобы покорить тебе народы, и сниму поясы с чресл царей, чтоб отворялись для тебя двери, и ворота не затворялись; Я пойду пред Тобою, и горы уровняю, медные двери сокрушу, и запоры железные сломаю; и отдам Тебе хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства, дабы Ты познал, что Я Господь, называющий Тебя по имени, Бог Израилев».[425]19. Наконец, за добродетель и веру, которые Он явил на земле, будучи Богом: «И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится».[426] 20. Это может пониматься Двояко: с одной стороны, Он и теперь имеет непоколебимую силу, поскольку все народы и все языки почитают имя Его, признают Его величие, учению Его следуют, добродетели Его подражают; Он имеет власть, имеет почет, поскольку вся голь земли предписаниям Его повинуется; 21. в то же время, впоследствии, когда Он придет в силе и славе, чтобы Подвергнуть суду все души, и справедливых возвратить к жизни, Он будет еще более обладать властью; тогда, когда исчезнет среди людей всякое зло, наступит «золотой век», как его называют поэты, т. е. наступит справедливое и мирное время.

22. Но это мы разберем подробнее в последней книге, когда будем говорить о втором пришествии, теперь же завершим то, что начали, — [рассказ] о первом [пришествии].

13. 1. Итак, Бог Всевышний и Родитель всеобщий, когда захотел [людям] передать Свою религию, послал с небес Учителя справедливости, чтобы явить в Нем или через Него новый Закон новым почитателям. Он действовал не как прежде, через человека, но решил, чтобы Тот [Учитель], родившись, словно человек, был подобен во всем Отцу Всевышнему. 2. Сам же Бог Отец—первоначало и первопричина сущего. Так как не имеет родителей, Он был назван разумнейшим Трисмегис–том не имеющим отца, а также не имеющим матери, ибо ни от кого не рожден. 3. Поэтому следовало, чтобы Сын был рожден дважды: один раз без матери и второй — без отца. И вот в первое, духовное рождение Он оказался не имеющим матери, поскольку был рожден одним Богом Отцом без участия матери. 4. Во второе же, плотское рождение оказался не имеющим отца, ибо без участия отца был произведен на свет из чрева Девы, чтобы, обладая средней между божественной и человеческой сущностью, Он мог, словно за руку, привести нашу тленную и слабую природу к бессмертию. 5. Оказался Он и Сыном Божиим через Дух, и человеком через плоть, т. е. и Богом, и человеком.

Добродетель Божия проявилась в Нем через деяния, которые Он совершал; слабость же человеческая — в тех страданиях, которые претерпел (зачем же Он их принял, я объясню чуть позже). 6. О том, что Он и Богом был, и в то же время был рожден из чрева, нам предсказали пророки. 7. Исайя свидетельствовал о Боге такими словами: «Труды Египтян и торговля Ефиоплян, и Савейцы, люди рослые, к тебе перейдут, и будут твоими; они последуют за тобою, в цепях придут и повергнутся пред тобою, и будут умолять тебя, говоря: у тебя только Бог, и нет иного Бога. Истинно Ты Бог сокровенный, Бог Израилев, Спаситель. Все они будут постыжены и посрамлены».[427] 8. И пророк Иеремия так говорит: «Сей есть Бог наш, и никто другой не сравнится с Ним. Он (Нашел все пути премудрости, и даровал ее рабу Своему Иакову и возлюбленному Своему Израилю. После того Он явился на земле и обращался между людьми».[428] 9. Так же Давид в 44–м псалме говорит: «Презол Твой, Боже, вовек; жезл правоты — жезл царства Твоего. Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие; посему помазал Тебя, фоже, Бог Твой елеем радости».[429] Этим словом [пророк] открыл также Его, поскольку, как я прежде показал, Он был назван Христом как Щомазанник. 10. То, что Он был человеком, показывает Иеремия, говоря: «И се человек, и кто узнал Его?»[430] Также Исайя: «И пошлет Бог Человека, Который спасет их, предавая суду, и избавит их».[431] К тому же Моисей в Числах говорит таким образом: «Восходит звезда от Иаков и восстает человек от Израиля».[432] 11. По той причине Аполлон Милетский, когда был вопрошен, Бог ли [Христос] или человек, ответил этаким образом:

Плотью смертным был тот чудотворец премудрый,

Но халдейским судилищем схвачен он был,

И кончину он горькую принял, к кресту пригвожденный.

12. Хотя он в первой строке и сказал истинное, все же следующими словами остроумно ввел вопрошавшего в заблуждение, совершенно не знавшего тайны истины. Ведь, кажется, он отрицал, что Тот есть Бог. Но когда он признался, что по плоти Тот был смертным, что также и мы признаем, то выходило, что по духу Тот был Богом, на чем мы настаиваем. 13. Зачем было необходимо упоминать о плоти, когда достаточно было сказать, что Он был подвержен смерти? Но, принужденный истиной, он не мог отрицать того, что было, подобно тому, как говорил, что Тот был премудр. 14. Что ты ответишь на это, Аполлон? Если Он был премудр, стало быть, и учение Его является не чем иным, как мудростью, а также те, кто ему следуют, не кто иные, как мудрецы. Почему же тогда всюду считают за глупцов, лжецов и пустословов нас, которые следуют за Учителем, признаваемым даже самими богами в качестве мудреца? 15. Ведь когда Аполлон говорил, что Тот совершал чудеса, чем подтвердил божественную [Его] суть, он уже был, видимо, согласен с нами, поскольку говорил то же самое, чем гордимся мы. 16. Но все же он остановился и вернулся к демоническим обманам. Ведь когда он с неизбежностью говорил правду, он, казалось бы, уже изменил богам и себе, если бы то, что вынудила сказать его истина, не утаил он с помощью лжи. Ведь он говорит, что хотя Тот и совершал чудеса, но все же не с помощью божественной добродетели, а с помощью магии.

17. Что удивительного, если Аполлон смог внушить это людям, не знающим истины, если даже иудеи, почитающие, как мы видели, истинного Бога, полагали так же, когда на глазах у них ежедневно творились те чудеса? Все же созерцание таких добродетелей не смогло побудить их поверить, что они видели Бога. 18. Кроме того, Давид, которого они весьма почитают среди других пророков, в 27–м псалме так их осуждает: «Воздай им по делам их, ибо не разумеют они дел Господа».[433] То, что из дома их Христос примет второе плотское рождение, сообщает и сам Давид, и другие пророки. 19. У Исаии так записано: «И будет в тот день: к корню Иессееву, который станет, как знамя д ля народов, обратятся язычники, — и покой его будет слава».[434] 20. И в другом месте: «И произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произрастет от корня его; и почиет на Нем Дух Господень, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия; и страхом Господним исполнится».[435] 21. Иессей же был отцом Давида, из корня второго, как сказано, процветет цветок, тот самый, разумеется, о ковром Сивилла говорит: «Чистый цветок расцветет».[436] 22. То же и во второй книге Царств «В ту же ночь было слово Господа Нафану отойди, скажи рабу Моему Давиду: так говорит Господь: ты ли построишь Мне дом для Моего обитания… Когда же исполнятся дни твои, и почиешь с отцами твоими, то Я восставлю после тебя семя твое… и упрочу царство его. 23. Он построит дом имени Моему, и Я утвержу -Престол царства его на веки. Я буду ему отцом, и он будет Мне сыном… — И будет неколебим дом твой и царство твое на веки».[437] 24. Однако то, что Соломон, сын Давида, воздвиг храм Богу и город, который назвал; своим именем — Иерусалим, стало причиной того, что иудеи этого Пророчества не поняли. То, что было сказано пророком, они отнесли к Соломону. 25. Но Соломон принял власть от отца своего, а пророки говорили о Том, Кто родится после того, как Давид с отцами своими почиет. Кроме того, власть Соломона не была вечной, ведь он правил сорок лет. 26. Далее, он никогда не именовался сыном Бога, но всегда сыном Давида. И дом, который он воздвиг, не неколебим в отличие от Церкви, которая и есть истинный храм Божий, который не в стенах, а в сердцах и в вере людей, которые верят в Него и зовутся верующими. •Тот же храм Соломона, так как был сооружен руками, от рук и погиб. 27. Наконец, отец его в 126–м псалме о творениях сына своего так пророчествовал: «Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его; если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж».[438]

14.1. Из этого становится ясно, что все пророки предвещали о Христе, что Он, некогда родившись телесно в роде Давида, воздвигнет вечный храм Богу, который есть Церковь, и призовет все народы к истинной религии Божией. 2. Этот бессмертный храм есть дом верный, и если в нем кто не принесет жертву, тот не обретет в награду бессмертия. 3. Поскольку же создатель этого великого и вечного храма Христос, то, естественно, Он пребывает в нем непреходящим Жрецом; нельзя иначе прийти к святилищу храма и к созерцанию Бога, как не через Того, Кто воздвиг храм. 4. Давид в 109–м псалме утверждает это, говоря: «Из чрева прежде денницы подобно росе рождение Твое. Клялся Господь, и не раскаивается: Ты священник вовек по чину Мелхиседе‑ка».[439] 5. Так же [говорится] в Первой книге Царств: «И поставлю Себе священника верного; он будет поступать по сердцу Моему и по душе Моей… и он будет ходить пред помазанником Моим во все дни».[440]

6. Кто же этот будущий [Первосвященник], Кому Бог обещал жреческий сан, яснее ясного определил Захария, назвав Его даже по имени. Ибо сказал так: «И показал он мне Иисуса, великого иерея, стоящего перед Ангелом Господним, и сатану, стоящего по правую руку его, чтобы противодействовать ему. 7. И сказал Господь сатане: Господь да запретит тебе, сатана, да запретит тебе Господь, избравший Иерусалим! не головня ли он, исторгнутая из огня? Иисус же одет был в запятнанные одежды и стоял перед Ангелом, который отвечал и сказал стоявшим перед ним так: 8. снимите с него запятнанные одежды. А ему самому сказал: смотри, Я снял с тебя вину твою и облекаю тебя в одежды торжественные. И сказал: возложите на голову его чистый кидар. И возложили чистый кидар на голову его и облекли его в одежду; Ангел же Господень стоял. И засвидетельствовал Ангел Господень и сказал Иисусу: 9. так говорит Господь Саваоф: если ты будешь ходить по Моим путям и если будешь на страже Моей, то будешь судить дом Мой и наблюдать за дворами Моими. Я дам тебе ходить между сими, стоящими здесь. Выслушай же, Иисус, иерей великий».[441]10. Итак, кто не решит, что иудеи тогда не были лишены ума, когда они, несмотря на то, что все это сами читали и слышали, руки нечестивые подняли на Бога своего?

11. От того же времени, когда жил Захария, до пятнадцатого года правления Тиберия Цезаря, когда был распят Иисус, насчитывается около пятисот лет; ибо он жил во времена Дария и Александра, правивших немногим позже изгнания Тарквиния Гордого. 12. Но иудеи вновь оказались захвачены ложью и заблуждением, думая, что все это говорится об Иисусе, сыне Навина, который был преемником Моисея, или о жреце Иисусе, сыне Иоседека; но в них ничего не соответствовало тому, о чем повествовал пророк. 13. Ибо никогда они не были облачены в грязные [одежды], поскольку первый был могущественнейшим предводителем тех [иудеев], второй же жрецом; ни бедствий никаких не претерпевали они, чтобы можно было их считать «головней, извлеченной из огня», ни пред взором Божиим или ангелов они не стояли, и пророк говорил скорее не о прошлом, а о будущем.

14. Следовательно, [пророк] говорил об Иисусе, Сыне Божием, чем открыл, что Он придет сперва в уничижении и во плоти. Ибо «одеяние грязное» означает, что после того как Он воздвиг храм Богу, пострадал, словно головня от огня, т. е. претерпел муки от людей и в высшей степени был испепелен. Ведь головней простой народ именует полусожженное и погасшее полено, извлеченное из огня. 15. Каким же образом и с какими предписаниями Он был послан Богом на землю, а именно, чтобы, исполнив волю Всевышнего Отца, получить право судить и [иметь] власть вечную, объяснил Дух Божий, открыв будущее через пророка. 16. «Если пойдешь путями Моими, — говорит, — и предписания Мои будешь исполнять, ты будешь судить дом Мой».

Что же значат пути Божии и что значат предписания Его, [это] вполне ясно и двух смыслов не имеет. 17. Ведь Бог, когда увидел, что порочность и культ ложных божков достигли такой силы на земле, что имя Его почти исчезло из памяти человеческой, поскольку иудеи, единственные, кому была вверена тайна Божия, оставив Бога живого, захваченные демонами в сети обмана, отклонились к поклонению [богов] вымышленных и не захотели вернуться к Богу, несмотря на призывы пророков, [тогда] Он Сына Своего, старшего из ангелов, отправил к людям, чтобы обратить их от нечестивых и бесплодных культов к познанию и поклонению истинному Богу, а равно, чтобы умы их [обратить] от неразумия к мудрости, а поступки их лишить несправедливости и наполнить справедливостью. 18. Это и есть те пути Божии, которыми Он велел ходить, и те предписания, которые вверил Он для соблюдения. Тот же [Сын] продемонстрировал верность Отцу. Ибо учил Он, что Бог один, и только Его следует почитать; и никогда не называл Он себя самого Богом, ибо не сохранилась бы верность, если бы Посланник, отвергнув богов, признавая одного–единственного Бога, провозгласил бы другого, помимо единственного. 19. Это бы значило, что Он не был Вестником того единственного Бога, Который послал Его, но значило бы, что Он поступал Сам по Себе, и отделил Себя от Того, Кто должен будет явиться в сиянии. 20. И на том основании, что Он столь верно следовал [предписаниям], поскольку ничего для Себя не стяжал, поскольку исполнил распоряжения пославшего Его, получил Он и звание жреца вечного, и почет царя высшего, и власть судьи, и имя Бога.

15. 1. Сказав о втором рождении, когда [Сын] явил Себя людям во плоти, перейдем теперь к тем достойным удивления свершениям, которые, хотя они были небесными свидетельствами Его добродетели, иудеями были восприняты как [деяния] мага.

2. Как только Он достиг определенного [свыше] возраста [coepit adolescere], пророком Иоанном Он был омыт в реке Иордане, чтобы духовным крещением смыть грехи, но не Свои, которых Он вовсе не имел, но плоти, которую Он на Себя принял: чтобы подобно тому как Он спасал иудеев чрез обряд обрезания, так же [спасти] язычников чрез крещение, т. е. через очищающее омовение. 3. Тогда послышался голос с небес: «Ты Сын мой; Я ныне родил Тебя».[442] Эти слова находятся в предсказаниях Давида. И сошел на Него Дух Божий, принявший образ голубя белого. 4. После этого Он начал совершать великие благодеяния, и не с помощью магических обманов, которые не содержат ничего истинного и прочного, но благодаря силе и власти небесной: эти благодеяния также были предсказаны еще ранее пророками.

5. Деяния эти были столь велики, что одной книги не будет достаточно для изложения их. Поэтому я перечислю их кратко и в общем, без указаний каких‑либо личностей и мест, чтобы я мог дойти до описания Его страстей и крестной смерти, к чему уже давно спешит мой рассказ. 6. Благодеяния Его, которые Аполлон назвал бы чудодейственными, таковы, что, где бы ни держал Он путь, одним словом и в одно мгновение [Иисус Христос] исцелял больных, немощных и мучимых всякого рода недугами. Он так исцелял, что люди, лишенные всех членов, вдруг обретя силу, сами несли назад постели, на которых еще недавно были принесены. 7. Хромым же, а также пораженным болезнями ног Он дал не только способность ходить, но и бегать. Тем же, взор чей в величайшей тьме пребывал [от слепоты], вернул прежнее зрение. 8. Языки безмолвных Он наполнил речью. Также глухим, уши раскрыв, [Он] дал возможность слышать. Оскверненных и покрытых позором Он очищал. 9. И все это Он совершал не действием рук или с помощью какого‑либо лечебного средства, но словом и повелением, как предсказала то еще Сивилла:

Все своим словом творя и любую болезнь исцеляя[443]

10. И не удивительно, что Он совершал эти чудеса посредством слова, ибо Сам был Словом Божиим, Которого поддерживала небесная добродетель и власть. 11. И мало того, что Он восстанавливал силы немощным и слабым, что здоровье возвращал больным, что давал уверенность несчастным и пребывающим в унынии, но и воскрешал мертвых, словно пробуждая ото сна, возвращал их к жизни.

12. Видевшие это иудеи утверждали, что Он совершает все это с помощью демонической власти, хотя то будущее, которое свершалось [на их глазах], содержали их тайные писания. 13. Ведь читали они среди других пророчеств слова Исаии: «Укрепите ослабевшие руки, и утвердите колени дрожащие. Скажите робким душею: будьте тверды, не бойтесь; вот Бог наш, придет отмщение, воздаяние Божие; Он придет и спасет вас. Тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверз–нутся. 14. Тогда хромой вскочит, как олень, и язык немого будет петь; ибо пробьются воды в пустыне, и в степи — потоки».[444]

15. Но и Сивилла то же самое возвестила следующими словами:

…и мертвые всюду воскреснут, Быстро хромые пойдут, и слышать смогут глухие, Зренье получат слепцы, обретут дар речи немые.[445]

16. Вследствие этих Его добродетелей и деяний божественных пришло к Нему великое множество и калек, и больных, и тех, кто жаждали исцелиться, и тогда взошел Он на некую пустынную гору, чтобы там молиться. В то время, как Он пребывал там в течение трех дней, народ был мучим голодом; позвал Он учеников, спросив, сколько они принесли с собой пищи. Те же ответили, что в корзине своей они имеют пять хлебов и двух рыб. Он велел принести их, а народу, разделившись по пятьдесят человек, возлечь [для трапезы].17. Когда ученики это сделали, Он разломил хлебы на небольшие кусочки, и разделил мясо рыб: то и другое приумножилось в руках Его. И когда повелел ученикам раздать это народу, оказались накормлены пять тысяч человек, и сверх того двенадцать корзин были наполнены оставшимися кусками.[446] Кто может сказать или сделать более удивительное? 18. Это же возвестила некогда и Сивилла, в стихе которой говорится следующее:

Он хлебами пятью и рыбой из моря одною Целых пять тысяч мужей легко насытит в пустыне; После, собрав те куски, что остались от пищи, наполнит Ими двенадцать корзин, да приидет надежда к народам.[447]

19. Так вот, я не считаю, что это могло быть совершено с помощью магии, чей опыт ничему не служит, как только обольщению глаз. 20. Иисус же, как было сказано [в Писании], удалившись ради молитвы на гору, повелел ученикам, чтобы они взяли лодку и отправились вперед Его. 21. Ученики же, отправившись [в путь] в тот же вечер [и плывя] при встречном ветре, начали терять силы, и когда они достигли уже середины пути, к ним приблизился, шествуя стопами по морю, Иисус, ступающий словно посуху:[448] но не так, как нафантазировали поэты об идущем по морю Орионе, который, погрузившись частью тела [в море], возвышался плечами над водой.

22. В другой же раз, когда Он уснул в лодке, очнувшись ото сна, Он повелел ветру немедленно утихнуть, и буря, которая испугала многих, успокоилась: и тут же по слову Его установилась тишина.[449] 23. Может быть, клевещут Священные Писания, утверждая, что подобное было во власти Его, что властью Своей Он заставил, чтобы ветра утихали и море подчинялось, и чтобы болезни отступали, и мертвые воскресали? 24. Но это же предсказали стихами своими Сивиллы, одна из которых, чей [стих] приведен выше, так говорит:

Словом же Он успокоит ветра и море разгладит, Всюду покой принесет и веру, по свету скитаясь.[450]

25. И другая ей вторит:

Будет ходить по волнам, людей избавлять от болезней, Мертвых поднимет и прочь отгонит тяжелые муки, Всех из котомки одной Он досыта хлебом накормит.[451]

26. Некоторые, будучи уличены этими свидетельствами, обычно начинают утверждать в свою защиту, что это стихи не Сивиллы, но выдуманы и сложены нами, [христианами]. 27. Так, конечно, не будет полагать тот, кто читал Цицерона или Варрона, а также других древних [авторов], упоминавших Эритрейскую и прочих Сивилл, из чьих книг мы приводили те примеры; те авторы жили ранее, нежели Христос вторично, во плоти родился. 28. Но я не сомневаюсь, что те стихи в прежние времена считались бессмыслицами, поскольку их никто не понимал. Ибо они предвещали какие‑то чудеса, но ни принцип их, ни время, ни творец не назывались. 29. Наконец, Эритрейская Сивилла [сама] говорит, что будет названа безумной и лживой. Ибо сказала так:

…<скажут>… я — безумная лгунья.

Но когда все свершится, слова мои вспомните сразу

И не безумной сочтете — великой пророчицей Бога.[452]

30. Итак, в течение многих веков [пророчества] отвергались, а внимание стали привлекать после того, как рождение и страдания Христа открыли их тайный смысл: как и речи пророков, которые на протяжении 1500 лет, или даже более того, читались народом иудейским, но оставались непонятны до тех пор, пока их не объяснил Христос и словом, и деяниями. 31. Ведь пророки все это возвестили; но никто не мог понять того, что они говорили, пока полностью все не свершилось.

16.1. Перехожу теперь к самим страданиям [Иисуса], которые ставят обычно нам в упрек, ибо мы почитаем человека, принявшего от людей и пытки, и казнь ужасную: я покажу, что те страда