Таинство смерти

Таинство смерти
Скачать

О книге

Эта книга освещает главную проблему человеческой жизни — смерть. «Таинство смерти» разбирает ее нерешаемость «внешней» философией и христианское видение смерти. В книге широко представлено мнение Святых Отцов на эту тему. В приложении приводится статья Василиадиса «Таинство покаяния».

Фактически все «Таинство смерти» — попытка еще раз дать единственный для Церкви ответ на смерть — экспликация рассказа о Страстях Христовых. Василиадис пишет: «Христос должен был умереть, чтобы завещать человечеству полноту жизни. Это не была необходимость мира. Это была необходимость Божественной любви, необходимость Божественного порядка. Это таинство нам невозможно постигнуть. Почему истинная жизнь должна была открыться через смерть Единого, Который есть Воскресение и Жизнь? (Ин., 14, 6). Единственный ответ заключается в том, что спасение должно было стать победой над смертью, над смертностью человека».


Читать



В монографии профессора Афинского университета Н. Василиадиса освещается важнейшая проблема человеческой жизни и православного богословия — проблема смерти. В книге показывается, с одной стороны, бессилие античной и светской философии дать удовлетворительный ответ на этот пугающий неверующего человека вопрос, а, с другой стороны, раскрывается учение Восточной Церкви о таинстве смерти и будущей вечной жизни. В монографии широко представлены мнения святых отцов на эту проблему.

Свято–Троицкая Сергиева Лавра. Лицензия № 030708 от 23.10.96 г. Формат 60x90/16. Печать офсетная. Тираж 11.000 экз. Заказ № 3126

Отпечатано с готового оригинал–макета в ПФ «Красный пролетарий» 103473, Москва, ул. Краснопролетарская, 16

Содержание

Свято–Троицкая Сергиева Лавра 1998

{стр. 2}

По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II


Перевод с новогреческого


В монографии профессора Афинского университета Н. Василиадиса освещается важнейшая проблема человеческой жизни и православного богословия — проблема смерти. В книге показывается, с одной стороны, бессилие античной и светской философии дать удовлетворительный ответ на этот пугающий неверующего человека вопрос, а, с другой стороны, раскрывается учение Восточной Церкви о таинстве смерти и будущей вечной жизни. В монографии широко представлены мнения святых отцов на эту проблему.

Перевод выполнен Издательским отделом Свято–Троицкой Сергиевой Лавры по изданию: Ν. Βασιλειάδη. Το μυστηριον του θανατου. Αθήναι, 1994.

© Η. Василиадис, Афины.

© Свято–Троицкая Сергиева Лавра, 1998.

Перевод, макет, оформление

{стр. 3}

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Я всегда восхищался русским народом — его верой, святостью, терпением, любовью и стойкостью в Православии. Поэтому я испытывал невыносимую боль, видя его тяжкие мучения, начавшиеся в 1917 году и продолжавшиеся семь десятилетий — как и пребывание древнего Израиля в плену Вавилонском!

Господь, судьбы Которого — бездна великая (Пс. 35, 7), попустил большому красному дракону (Откр. 12, 3), то есть антихристу, преследовать и мучить Русскую Церковь «до времени». Может быть, для того, чтобы явить мучеников, а землю Российскую напоить их кровью, которая некогда стала семенем для возрастания Церкви. Как сказал христианский апологет Тертуллиан, «semen est sanguis Christianorum», то есть семя, которым умножается Церковь, — это пролитая кровь христианских мучеников.

Большой красный дракон буквально бросился на Россию в сильной ярости, зная, что немного ему остается времени (Откр. 12, 12). И поскольку власть его временна, он принялся за свое черное дело изо всех сил и используя все средства, какими только располагал. Он вообразил, что может похоронить Церковь Христову!

{стр. 4}

Однако, русский народ Божий, вооружась Крестом, крепостью в вере и любовью к Пресвятой Троице, мужественно принял душевные и телесные мучения и выстоял. И не просто выстоял, но и силой Христовой низложил дракона! Еще раз овцы, христиане, победили волков — антихриста и его служителей! Иначе и быть не могло!

И ныне Крест Христов сияет в благословенной стране Российской, которую благоутробный Господь исторгнул, как головню из огня (Зах. 3, 2). Он исторгнул ее внезапно, в то время, когда никто не ожидал и снова восстановил ее в свете воскресения.

Для меня явилось весьма приятной неожиданностью предложение знаменитого древнего монастыря — Свято–Троицкой Сергиевой Лавры — о переводе на русский язык моей книги. Поэтому православное монашеское богословское братство «Спаситель», членом которого я имею честь и благословение Божие являться, с готовностью предоставило монастырю право перевода этой книги в надежде на то, что она поможет возрождению Православия в России. Члены нашего братства — клирики и миряне, возносят от всей души молитву о том, чтобы эта книга укрепила в наших единоверных братьях веру в Победителя смерти и всемогущего и премудрого Кормчего истории и человеческих дел.

Для нас, православных, слово Апостола Павла: «Христос, воскреснув из мертвых, уже не умирает: смерть уже не имеет над Ним власти» (Рим. 6, 9) — не дает угаснуть нашей надежде на вечную жизнь с Богом, сколько бы врагов и трудностей нам ни встретилось в этом временном мире. Поэтому средоточие всей нашей жизни — в победном гимне нашей Церкви:

«Христос Воскресе! Воистину Воскресе!»

Николаос П. Василиадис

Св. Пасха 1995 г. Афины

{стр. 5}

«НЕЛИЦЕПРИЯТНЫЙ ВЫМОГАТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РОДА»

Вопрос, потрясающий человека

В человеческой жизни есть два самых главных, таинственных и внушающих трепет события — рождение и смерть, причем смерть вызывает более сильные переживания и более сложные проблемы. Мы встречаемся со смертью на каждом шагу нашей жизни. Смерть всегда рядом с нами, как и жизнь. Смерть является тенью каждого земного создания, его обязательным и неизбежным концом. Раз мы родились, то мы должны и умереть.

При этом из всех земных существ только люди задумываются над смертью. Животное проводит свои дни, даже не подозревая о смерти, и потому заботится лишь о том, что необходимо в данный момент. Оно не задается вопросом, почему существует мир, не размышляет над тем, почему мир таков, каков он есть, и что происходит с теми созданиями, которые исчезают с лица земли. Иначе обстоит дело с людьми. Человек, благодаря разуму, которым наделил его Бог, живо осознает, что он смертен. Паскаль уподобляет человека тростнику, ломкому, но мыслящему, и добавляет: «Но пусть даже его уничтожит Вселенная, человек все равно возвышеннее, чем она, ибо сознает, что расстается с жизнью […], а она {стр. 6} (Вселенная) ничего не сознает» [1]. Итак, человек — единственное из земных созданий, наделенное способностью познания и осмысления феномена жизни. Для человека смерть становится поистине сугубо индивидуальным, сугубо личным событием бытия. И поскольку он знает, что рано или поздно встретит смерть, то это обстоятельство становится самым тяжелым и мучительным явлением его жизни.

Но наша трагедия и скорбь перед лицом смерти усугубляются, если мы не желаем признавать это событие! Мы не хотим смириться со смертью! Поэтому одни из нас делают все, чтобы насколько возможно отдалить ее, иные же просто пытаются… не думать о ней! Тем не менее мы вполне понимаем, что никакими стараниями не сможем отдалить до бесконечности наш уход из темницы земной жизни. Испанский художник–абстракционист Пабло Пикассо, когда ему перевалило за девяносто, восстал против науки, коль скоро она не может продлить жизнь человека… до 150 лет! Но если бы наука добилась и этого, чудак–испанец посетовал бы, что жизнь не продлена до 200 лет! Даже если мы и сумеем с помощью науки «продлить нашу жизнь на два или три века, смерть не будет побеждена, поскольку устройство нашего тела делает ее необходимой» [2]. Поэтому никто не в силах отвратить устремленность нашей жизни к могиле, несмотря на все гуманные попытки геронтологии, этой новой отрасли медицины, быстро развивающейся в последнее время. Врачи–геронтологи прописывают гормоны и витамины, рекомендуют диету и так далее, и наша цивилизация, которая «отрицает смерть», возлагает все надежды на эти современные эликсиры. Данте в «Божественной комедии», приступая к описанию сошествия {стр. 7} в ад с проводником Вергилием, заметил, что тридцать пять лет — это половина жизненного пути. Наши современники по достижении тридцати пяти или сорока лет обращают взоры к философскому камню… в геронтологии, надеясь дожить до столетнего возраста!

Но как и где избежит кто–либо смерти, этого последнего врага (1 Кор. 15, 26), который угрожает нам разными способами, приговаривает нас к физической немощи, может внезапно возникнуть перед нами незваным, прервать нить нашей жизни своей страшной косой, опустить занавес и далеко увести нас от театра земного бытия? Поэтому было бы более разумно, не прекращая думать о продлении жизни, попытаться исследовать, объяснить и осмыслить смерть. Почему, в конце концов, нужно ждать ее с тревогой и страхом? Застанет она нас врасплох или же после долгих приготовлений — зачем встречать ее с отчаянием и ужасом? Раз уж мы не можем изобрести лекарство, спасающее от смерти, разве не разумнее и не полезнее смириться с нею? Безусловно! Тем более, что это великое событие ставит перед нами чрезвычайно серьезные проблемы. Когда мы рассматриваем жизнь сквозь призму смерти, мы ясно видим, что наше жизненное предназначение достигает огромных измерений — измерений, уводящих в вечность. Сквозь призму смерти многие мучительные жизненные проблемы обнаруживают особенную глубину. Смерть ставит нас перед временностью нашей жизни и ее трагичностью. Она заставляет нас, хотим мы того или нет, увидеть непродолжительность этой жизни, осознать, что нам отводится маленький и незначительный отрезок времени в безграничном океане вечности. Смерть, «этот нельстивый палач», как называет ее святитель Иоанн Златоуст, призывает нас постоянно помнить, что земная жизнь, сколь бы она ни была продолжительной, — преходяща, временна, быстротечна. И, несмотря на наше неприятие смерти, она зовет нас к беседе! Или, скорее, к размышлению над {стр. 8} вопросом, почему человек, «как буря, поднимается и, как прах, разрушается; как огонь, разжигается и, как дым, рассеивается; как цветок, украшается и, как трава, иссыхает» [3].

Более того, смерть, этот «нелицеприятный вымогатель нашего рода», как в другом месте называет ее божественный Златоуст, ставит нас (да еще требуя немедленного ответа) перед проблемой бытия. Божия и нашего предназначения. Она требует, чтобы мы разрешили следующие загадки: куда мы отправляемся после смерти? какой мир или какого рода существование нас ожидает после земной жизни? Одним словом, смерть ставит перед нами вопросы величайшего, жизненно важного значения. Смерть волнует нас несравненно больше жизни. Насколько жизнь мы, в общем, можем уяснить, настолько смерть окутана непроницаемым мраком тайны. Можно сказать, что существует странный заговор молчания вокруг самого факта смерти человека. «К моменту погребения он (т. е. его труп) выглядит живым, и для этой цели подкрашенным, приукрашенным, «препарированным»» [4].

С этой точки зрения жизнь без смерти весьма обеднена. Без проблемы смерти наша жизнь сводится к жизни животных или растений, которые не ведают, что умрут. Смерть, наш неразлучный спутник, обогащает жизнь разумного человека ожиданием вечности и чувством долга и ответственности. Ибо без ощущения вечности не родится в глубине нашей души чувство долга по отношению к Богу и чувство ответственности по отношению к ближнему.

По этим причинам люди всех времен и народов напряженно размышляли о смерти и со страхом искали ее смысл, чтобы умирить свою тревожную жизнь. Про{стр. 9}блема смерти настолько существенна для человека, что нет такой религии — от самой примитивной до христианской, — которая бы не признавала важности и значительности смерти. Можно составить перечень религий человечества и определить позицию каждой из них в отношении проблемы смерти.

Прирожденный страх смерти

Люди озабочены разными проблемами в соответствии со своим образованием, социальным статусом, интересами. Что же касается проблемы смерти, то она встает перед каждым человеком, независимо от его образования, общественного положения, наклонностей, — перед самыми хладнокровными и флегматичными, перед эгоцентриками, замкнутыми в своем удушливом индивидуализме, перед добивающимися любой ценой самоутверждения, перед самыми важными и знаменитыми людьми своего времени. Писатель Бернард Шоу, тонкий юморист, обладавший способностью смеяться и иронизировать по каждому поводу, в последние годы жизни прекратил острить и стал меланхоликом! И даже те стоики, которые, казалось, хранили полное спокойствие, представали со страхом и страданием перед этим ужасающим явлением.

Человек видит, как тело — молодое или старое, здоровое или больное — теряет живые краски, лишается энергии, как опускается оно в землю и остается в хладных руках смерти. Человек видит, что тот, кто сегодня богат, — завтра мертв, кто сегодня украшен драгоценностями, — завтра в могиле, кто сегодня обладает сокровищами, — завтра во гробех, кто сегодня окружен льстецами, — завтра становится пищей червям [5]. И перед ним встает множество вопросов. Что есть смерть? {стр. 10} Конец или начало? Тупик или переход в другую жизнь? Уничтожение и исчезновение или начало нового творения? И сам видевший Божественные тайны преподобный Иоанн Дамаскин вопрошает: «Что сие еже о нас бысть таинство? Како предахомся тлению? Како сопрягохомся смерти?» [6] Эти вопросы, как и множество других, потрясают нас до глубины души. Паскаль сказал, что бессмертие души, проблема, непосредственно связанная со смертью, является предметом, который так сильно нас занимает и так глубоко нас трогает, что нужно потерять всякую чувствительность, чтобы не интересоваться этим. В самом деле, нужно быть бесчувственным, чтобы не взволноваться поставленными здесь вопросами.

Характерно, что история рода человеческого, как ее излагает богодухновенная книга Бытия, в сущности, начинается со смерти праведного Авеля. До тех пор смерть еще не похищала ни одного человека. Теперь же, в качестве первой жертвы, она забирает праведника и мученика Авеля (Быт. 4, 8) [7]. Начало трагических превратностей бытия человека сразу после падения Адама и Евы переплетено со страшными угрызениями совести и изгнанием братоубийцы Каина. Пророк Божий Моисей писал, что убийца не мог далее оставаться перед лицом Бога, поэтому «пошел Каин от лица Господня и поселился в земле Нод, на восток от Едема» (Быт. 4, 16).

Лорд Байрон в драматической поэме «Каин», рисуя картину братоубийства, изображает, как убийца пристально смотрит на мертвого Авеля, видит его бледное безжизненное лицо, пытается поднять холодные руки брата, которые падают вниз, будто свинцовые, и восклицает: «Смерть пришла в мир!..» Это утверждение содер{стр. 11}жит самое, быть может, поразительное открытие, когда–либо сделанное человеком. Так Адам и Ева в ужасе стали свидетелями осуществления слова Божия, когда их перворожденный сын, Каин, которого Ева приняла со смиренными словами: приобрела я человека от Господа (Быт. 4, 1), — начинает свой путь в пустыне жизни изгнанником и скитальцем на земле (Быт. 4, 12). Но, что самое главное, в этом изгнании его медлительным спутником была смерть!..

С тех пор непременным условием человеческого существования является не жизнь, а смерть. Каждый человек знает еще до наступления смерти, что она уже дана ему, или, вернее, что человек отдан ей.

И совершенно естественно, что это событие, тесно сплетенное со всем нашим бытием, стало источником прирожденного страха в человеческой природе. Поэтому и искусство, всегда отражавшее то, что глубоко затрагивает человека, не могло остаться безучастным к смерти. Все его виды — поэзия, музыка, живопись, скульптура, архитектура — с самого начала были выражением этого прирожденного трепета. Поэзией созданы элегии, исполненные лиризма, плача, экстаза и страха. Музыка в самых скорбных тонах передает те глубокие внутренние переживания, которые вызывает в нас смерть. Живопись, черпая вдохновение из Священного Писания и других источников, в вольном полете своей фантазии изображает смерть то в виде огромного ангела, то в виде скелета с косой, то в виде окутанного мраком таинственного призрака, повергающего душу в страх, ужас и дрожь. Иногда смерть изображается ненасытным чудовищем с разинутой безобразной пастью, готовым поглотить человека, иногда охотником, который расставляет сети и строит ловушки, чтобы уловить свои жертвы на вечные времена.

«Откровение» евангелиста Иоанна, поэтичнейшая книга Священного Писания с ее глубоким и таинственным содержанием, книга, которая самым возвышенным {стр. 12} образом провозглашает утешительную и радостную весть о победе Агнца Христа над антихристом, — представляет смерть в виде всадника на коне «бледном», указывающем на цвет смерти. И всадник этот, то есть смерть, с мечом, гладом и моровыми болезнями отнимает у людей жизнь и отправляет их во всепожирающую пасть ада, который следует за всадником, чтобы сразу же принимать мертвых (Откр. 6, 8) [8]. Скульптура и архитектура прекрасными монументами, внушительными мавзолеями, громадными пирамидами — гробницами фараонов Древнего Египта и другими надгробными сооружениями — в свою очередь передают ощущение этого природного человеческого страха при встрече со смертью.

Величайшая тайна премудрости Божией

«Если поистине жизнь — это непрерывно текущая река, то у нее есть два естественных предела. Человек же, неизбежно следуя по течению реки, называемой жизнью, знает по опыту один предел. О другом конце он старается не знать и даже не думать». От этого таинство смерти становится еще более таинственным и темным, поскольку все мы стоим на одном краю могилы. И мир, который находится по эту сторону могилы, то есть сей мир, — это «тленный мир, место умирания» [9]. Место же воистину живых — мир за гробом, где нет ни ночи, ни сна — «образа смерти» [10].

Бог — создатель жизни. Поэтому существование смерти в творении по Божественному произволению «осуществляет тайну Божественной премудрости. Чело{стр. 13}веческий ум не может всецело погрузиться в эту тайну», воспринять ее и постигнуть [11]. Поэтому «страшна смерть и великого исполнена ужаса» и являет собой «величайшее таинство Божией премудрости» [12]. Господь с непостижимой и недоступной для нас мудростью определяет границы этой жизни и переносит нас в иную жизнь, как восклицает гимнограф нашей Церкви преподобный Феофан Начертанный († 843): «О Господи… глубиною неизреченныя Твоея мудрости определявши живот и провидиши смерть, и к житию иному преселяеши человека» [13].

Тайна смерти тем более глубока, что ни один человек не в состоянии передать и описать опыт своей смерти. Этот самый опыт, обязательный элемент в исследовании любого явления, мы приобретаем, когда… умираем! Но тогда он нам не приносит никакой пользы! Никто не может испытать собственную смерть как событие своего земного существования. Когда человек переживает это событие (а переживает он его один–единственный раз, первый и последний), то он тотчас же прекращает существовать в этом мире. Так что смерть есть по сути осуществление невозможности нашего существования в этом мире!

В этом отношении никто не может отнять у другого человека его смерть, то есть никто не может воспрепятствовать другому умереть своей собственной смертью, Богом ему предназначенной. Я могу умереть вместо кого–то другого; я могу умереть ради кого–то другого, чтобы спасти его от смерти. Но это не означает, что я {стр. 14} умираю смертью другого. Каждый умирает своей собственной смертью. Так что человек не может воспринять и, следовательно, не может объективно исследовать явление смерти как один из этапов своего присутствия в мире.

Тайна смерти тем более непостижима, что тяжелая и непроницаемая завеса сомнения и неведения скрывает и час нашей смерти, и то место, куда переходят души, и их образ жизни. «Камо убо души ныне идут? — вопрошает в одном из своих гимнов святитель Анастасий Синаит († 599). — Како убо ныне тамо пребывают? Желах ведети таинство, но никтоже доволен поведати». А в другом гимне он говорит, что те, кто уходит, не могут вернуться, чтобы рассказать нам, «како пребывают, иже иногда братия и внуцы, тамо предваривше ко Господу. Темже множицею присно глаголем: еда есть тамо видети друг друга? Еда есть тамо видети братию? Еда есть тамо вкупе рещи псалом?» [14]

Эти очевидные вопросы, лишь некоторые из многих, показывают, сколь глубока тайна, которая окутывает проблему смерти, если, конечно, пытаться исследовать ее вне христианской истины. Эти вопросы естественны, поскольку в момент смерти обычные связи между людьми прерываются. Уходящий один предстает перед потрясающим событием смерти. Во все другие моменты нашей, жизни кто–то может быть рядом с нами, дабы облегчить нашу боль, утешить, поддержать нас. Но когда мы оказываемся перед лицом смерти и делаем этот великий шаг, все мосты сожжены! Оставшиеся по эту сторону растеряны, безмолвны, подавлены и иногда «более мертвы, чем мертвые», как сказано было кем–то в надгробном слове другу. А на другом берегу, по ту сторону, находится тот, кто ушел из этой жизни и кто теперь в совершенно ином мире!..

{стр. 15}

В одном из церковных песнопений святителя Анастасия Синаита говорится: «Что горькия умирающих глаголы, братие, яже вещают, егда отходят: братий разлучаюся, другов оставляю всех, и отхожду; камо убо иду, не вем: или како имам быти тамо, не вем, точию Бог призвавый мя…» «егда душа от тела разлучается, ужасное таинство […] душа убо плачевно отходит, тело же покрывается земли предано» [15]. Поэтому и святой Иоанн Дамаскин восклицает в скорбном гимне: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и вижду во гробех лежащую, по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, безславну, не имущую вида». Исполненный глубокого чувства, он продолжает: «О чудесе! Что сие еже о нас быти таинство? Како предахомся тлению? Како сопрягохомся смерти?» [16]

Неверующие и маловеры бегут к колдунам, прорицателям, медиумам и им подобным, чтобы получить ответы на вопросы, найти какое–то утешение или узнать что–нибудь о своих близких. Мы же пытаемся проникнуть, насколько возможно, в жизнь за гробом, имея проводником Божественное Откровение. Ибо если любая религия говорит так или иначе об этом важном предмете, то более всего нам скажет Живой Бог в Троице, который питает нашу христианскую жизнь и согревает ее верой, надеждой и любовью, и особенно надеждой, вселяемой обетами Господа «о будущем и о последних событиях» [17]. Отправимся, таким образом, в путь с проводником — Священным Писанием, с руководителями — богоносными отцами, которые толковали его, будучи просвещены Святым Духом Утешителем. {стр. 16} При этом не будем забывать, что «воспитующая мудрость Церкви всегда тщательно старалась избегать догматического синтеза, который исчерпывал бы эсхатологические воззрения». Кроме членов Святого Символа нашей веры, в которых говорится о Втором Пришествии, грядущем Суде и Воскресении мертвых, Православие «не предлагает подобных догматических установлений». Мы знаем, что к таинству смерти, как и к другим сложным вопросам, «богословы относятся с трепетом» [18]. И в то же время, как писал святитель Григорий Нисский, «…если премудрости собственно принадлежит постижение истины существ, а пророчество содержит в себе уяснение будущего, то не будет обладать полным дарованием премудрости тот, кто и будущего не будет обнимать ведением при содействии пророчественного дара» [19].

{стр. 17}

СВЕТСКАЯ ФИЛОСОФИЯ О СМЕРТИ

Нечестивое уничижение человека

Прежде чем приступить к исследованию таинства смерти, руководствуясь Божественным Откровением, Апостольским Преданием и мудростью отцов нашей Церкви, посмотрим, как понимают эту проблему другие религии и светская философия. Все философы высказывались о смерти. Некоторые из них пытались игнорировать ее, но без какого бы то ни было успеха. В самом деле, невозможно заниматься философией, не замечая при этом явления смерти и не углубляясь в исследование его. Здесь, однако, мы не собираемся входить в подробности учения о смерти других религий или проникать в темный лабиринт светской философии. Мы бросим лишь беглый взгляд, чтобы увидеть ту путаницу, те фантазии и нелепости, в которые впадал человеческий разум всякий раз, когда пробовал объяснить смерть и изучить загробную жизнь, полагаясь лишь на свои силы. Таким образом, на примере этой проблемы мы сможем еще больше оценить истинность, ясность и величие слова Божественного Откровения.

Известно, что восточные религии не признают никакой ценности ни земной жизни, ни человека. В этом мире они видят лишь зло. Поэтому такие религии как индуизм, буддизм и подобные им провозглашают, что {стр. 18} смерть — это освобождение от изгнания и от сей юдоли зла и всевозможных страданий. И поскольку смерть, согласно этим религиям, несет конец временному мучению земных тварей и погружает нас в вечное и безразличное все (παν), в бесконечное блаженство нирваны, то есть ничто, — приверженцы этих религий живут лишь для того, чтобы умереть! Они намеренно ищут смерти, ибо верят, что земная жизнь есть препятствие на пути к счастью. В результате эти религии культивируют умирание заживо. Они полагают, что если смерть сулит нам столь великое благо, нам надлежит сократить эту жизнь умерщвлением плоти и разного рода телесными страданиями. Таким образом, утверждают они, мы можем предвкушать пользу смерти еще до того, как наступит это счастливое событие.

Подобные элементы пренебрежения к человеку и к этой жизни содержатся в орфическом мифе, который пришел в древнюю Грецию из Фракии [20]. Геродот повествует, что одно фракийское племя встречало новорожденных младенцев плачем и рыданиями, тогда как мертвых провожало в могилу криками и возгласами ликования, ибо они освобождались от этой жизни. Знаменитый греческий врач Филистион свидетельствует, что одно из племен, кавсиане, «оплакивают родившихся, умерших же считают счастливыми».

Орфический миф учит, что душа при рождении сходит в вещественный и грешный мир как божественный чужестранец. Она входит в тело, которое становится ее могилой. Однако душа должна освободиться из этой темницы, чтобы снова вернуться на свою духовную ро{стр. 19}дину. Поэтому орфики прикрепляли к рукам умерших маленькие золотые пластинки, на которых были начертаны символы их веры, например: «Я тоже небесного рода». Мертвым эти таблички нужны были как … паспорт, когда они достигали врат иного мира! [21] Однако душа не останется там надолго; она снова придет на землю и снова воплотится. Она снова будет заключена в теле животного, человека или даже растения лишь затем, чтобы снова переселиться на свою изначальную родину. Этот круговорот повторяющихся «рождений» и «смертей» будет продолжаться до тех пор, пока душа не очистится. С небольшими видоизменениями эту же идею выражали Пифагор и Гераклит. К сожалению, и сегодня подобные идеи имеют хождение, особенно среди образованных людей, которые запутались в сетях теософии и масонства [22].

Не стоит продолжать изложение этих идей, которые презирают не только дар Божий — жизнь, но и человека — личность и творение Божие, отмеченное великим и высоким предназначением. Не стоит труда задерживаться на «нечестивых переселениях» орфизма и подобных заблуждениях. Такие представления, как показывает святитель Иоанн Златоуст, примитивны и кощунственны, ибо низводят Бога до людей, животных, растений и деревьев. Святой отец отвечает на них таким ироническим рассуждением: «Если наша душа из существа Божия, как вы утверждаете, и при переселении в другие тела душа входит в тыквы, дыни и луковицы, то мы должны заключить, что существо Божие и в огур{стр. 20}це!» И продолжает: «Но тогда мы оказываемся перед парадоксом: язычники смеются, когда христиане говорят им, что Святой Дух преобразовал чистую Деву в святой храм, сами же не стыдятся низвести существо Божие в тыквы, дыни, в мух, гусениц и ослов…» [23]

Но для язычников, не знавших света Божественного Откровения, подобные представления были совершенно естественны. Они были неспособны на верные суждения «ни о Боге, ни о твари». И любая христианка из простонародья знает то, «чего не знал и сам Пифагор». Вот почему и Пифагор, и те, кто придерживались подобных взглядов, могли говорить, что душа бывает «то растением, то рыбою, то псом» [24]. Но и они, и наши современники (последние гораздо больше, поскольку живут уже в христианские времена) выглядят смешными с путаницей своих многомудрований. На них подтверждается истинность слов божественного Павла: …называя себя мудрыми, обезумели… (Рим. 1, 22).

Конечно, в те ранние времена существовали и более просветленные умы. Поэт–лирик Анакреонт (ок. 570–478 гг. до P. X.), например, высказал истину, смешанную, однако, с унынием человечества, жившего до Христа. Он сказал: «Жизнь человека катится, как колесо; когда же мы умрем и истлеют наши кости, мы станем лишь горсткой праха». Позднее Диоген (ок. 400–ок. 325 гг. до Р. Х.), основатель кинической школы, с той же меланхолией восклицал: «О смертный и несчастный род человеческий! Ведь мы похожи не на что иное, как на тени!»

Мифологические и наивные представления

Микенцы, этот род героев с сильным сознанием своей неповторимой личности, испытывают глубокую скорбь, {стр. 21} когда думают о конце жизни. Они ужасаются и трепещут перед страшной тайной смерти, однако верят в то, что человек после смерти продолжает жить, обладая благотворной силой со сверхъестественными свойствами, помогающей живым и покровительствующей родине. Эта вера находила выражение в похоронных процессиях и жертвоприношениях, в особенностях культа, в предсмертных и посмертных ритуалах, в громадных усыпальницах, как индивидуальных, так и семейных.

Религия олимпийского периода, в отличие от орфизма, рассматривает смерть как нечто отвратительное и страшное. Гомер, легендарный эпический поэт Древней Греции, полагает, что физическую смерть посылает Мойра, согласно общим законам природы. Насильственную смерть насылает на человека Кер, божество смерти и уничтожения. Внезапную и преждевременную смерть, которая похищает людей молодого возраста, посылают Аполлон и Артемида.

В гомеровской мифологии Смерть представляется братом–близнецом олимпийски невозмутимого Сна (Гипноса). Смерть точно исполняет повеления Мойры, при этом внешний вид ее не описывается. На знаменитом кратере Евфрония Смерть изображена переносящей с помощью Сна — легко, почтительно, благоговейно — тело гомеровского героя Сарпедона от стен Трои в Ликию, где его похоронят близкие [25].

Для грека гомеровских времен только земная жизнь имеет ценность. Смерть рассматривается как великое зло, ибо она губит человека, приводит его к страданию и лишению радостей жизни. Она бросает его в мрачный Аид, царство которого вовсе не желанно. Душа, которую Гомер представлял себе как жизненную силу, в час смерти уходит через открытую рану или через уста. Тогда тело, выполняющее роль «я» человека, умирает, душа же {стр. 22}

[неразборчиво] идет в Аид [26]. Там она блуждает как

[неразборчиво] или, вернее, как бестелесный

[неразборчиво] форму тела [27]. У этой души

[неразборчиво] (реальная сущность жиз

[неразборчиво] сила, отсутствует [28].

[неразборчиво] как сновидение, как неулови

[неразборчиво] души в Аиде столь ущербна и бесполез

[неразборчиво] герой Ахилл, исполненный тоски по

[неразборчиво] «Лучше б хотел я живой, как поденщик

[неразборчиво] службой у бедного пахаря хлеб добывать

[неразборчиво], нежели здесь над бездушными мерт

[неразборчиво], мертвый» [29]. Мертвые в царстве Плуто

[неразборчиво] достойные оплакивания тени. Они вопиют и

[неразборчиво] бесчувственные мертвые, как «призраки из-

[неразборчиво] людей» (людей, «изможденных тяготами жиз-

[неразборчиво] радостях и наслаждениях, которых они лишились. Душа в Аиде настолько обессилена, что для того, чтобы прийти в себя, ей нужно пить нечистую кровь, которую приносят ей живые своими кровавыми жертвами. Но и таким способом она поправляется только на время; жизнь же и сознание, которые она получает, неполны [30]. Боги после смерти раздают награды и наказания, при этом награждают лучших из героев и наказывают лишь самых преступных и порочных из злодеев (таких как Тантал, Титий, Сизиф) [31].

Представления о смерти у других древних народов той же эпохи существенно не отличаются от гомеровских. Вавилоняне, например, верили, что тот, кто умер, осужден пребывать неподвижно в глубоком и непроглядном мраке подземного мира в рабстве у его владычицы. Ад {стр. 23} вавилонян подобен Аиду Гомера. Это темное место, где царит полное забытье. Праведники четко не отличаются от неправедных. Позднее вавилоняне дополнили свою веру темой воздаяний и наказаний и приняли, что только герои после смерти отправляются в страну блаженных. Поэтому их мифы и эпические поэмы пронизаны пессимистической идеей смерти, и лишь герои могут надеяться на лучшую судьбу, чем остальные смертные. Поэтому вавилоняне и не устраивали особых ритуалов для погребения умерших.

Египтяне, напротив, верили в бессмертие души и не считали, что души снова возвращаются на землю. Они также верили, что душа связана с телом после смерти. Поэтому они строили гробницы — гигантские пирамиды. Они бальзамировали тела умерших, ибо считали, что их нужно сохранить и после смерти как опору и жилище души. Таким способом обеспечивалось блаженство души после смерти. Для этой цели рядом с бальзамированным телом клали пищу и писали на стенах гробниц тексты, которые имели отношение к жизни захороненных в них.

Эти представления, мифические и наивные, свидетельствуют о том, что дохристианский мир жил в страхе перед смертью. Он жил с воспринятой от отцов верой, направленный на поиски совершенства, которого ждала и жаждала душа. Впрочем, как микенские, так и гомеровские представления о смерти не удовлетворяли греков в более позднее время. Поэтому беспокойный греческий дух стремился к более глубокому пониманию смерти, с тем, чтобы придать своим верованиям большую убедительность. Смутное верование гомеровской эпохи о воздаянии праведным и наказании лишь великих злодеев «сменяется в мидийские времена более серьезной, более чистой и твердой верой. Идеи возмездия и наказания становятся общепринятыми» [32].

{стр. 24}

Надгробные надписи древних греков

Достаточно ясно представления древних греков о смерти определяются по надгробным надписям. Естественно, что человеку присуще желание победить смерть, преодолеть предел земной жизни, которая оканчивается смертью, и оставить некий «знак» своего пребывания на земле. Он хочет оставить «памятник», память, воспоминание, свидетельство своей жизни и земных трудов. И поскольку греки высоко ценили эту жизнь, они старались увековечить память о себе в надписях, начертанных на надгробиях. Перед лицом «ненасытной смерти» [33], то есть суровой и жестокой, беспощадной и губительной, греки особенно остро ощущали собственную уничиженность.

В надгробных надписях дохристианского периода греки стремились поведать о своей кончине собратьям. Называя причину смерти, эпитафия выражает мучительное недоумение, а иногда отчаянную и горькую жалобу на смерть, которая не посчиталась ни с юностью, ни с красотой умершего. В других случаях выражаются скорбь и боль утраты любимого человека. Но по случаю смерти воина не слышно стенаний и плача. Напротив, звучат славословия и похвалы, поскольку смерть на поле брани считалась у греков почетным отличием.

Лакедемоняне [34], по свидетельству Плутарха, считали доблестью жить и умирать с радостью, что явствует из следующей эпитафии: «Эти почившие считали прекрасным не то или другое — жизнь или смерть, но и то и другое полагали долгом нести с честью». Ибо, заключает Плутарх, нельзя порицать человека за желание избежать смерти, если оно не ведет к бесчестью, как нельзя одобрять дерзкого стремления к смерти, если оно связа{стр. 25}но с презрением к жизни» [35]. Греческие надгробные надписи в большинстве случаев представляют человека «хорошим и мудрым», чтобы являть для живых пример, достойный подражания. Поэтому если умерший обладал добродетелями, то его восхваляли. Обычай греков восхвалять умерших, безусловно, связан с древним представлением, по которому о мертвых следует говорить только хорошее [36]. В некоторых надписях смерть предстает как решение богов. Но греки не ропщут на богов и не призывают их к ответу.

Начиная с V века до Рождества Христова, надгробные надписи становятся более богатыми и красивыми. В них отмечаются и восхваляются, главным образом, такие достоинства и свойства умершего, как справедливость, благоразумие, благочестие, мудрость и т. д. Так обретают на могиле бессмертие доблести и добродетели, которые иначе были бы не поняты или не замечены в этой жизни.

Специалисты, систематически изучавшие тексты эпитафий, отмечают: «В надписях ранних веков редко выражается глубокая скорбь по поводу потери близких людей. Преобладает спокойное восприятие факта смерти, что объясняется, конечно, общим отношением к смерти у греков того времени». И далее: «В большинстве надписей — особенно в аттических — нет упоминаний о жизни после смерти […]. Метафизические идеи, представления о вознаграждении и наказании после смерти за хорошую или дурную жизнь еще неизвестны» [37]. Влияние философии Платона отразится на характере надгробных надписей позднее. В некоторых надписях {стр. 26} противопоставлены тленная и нетленная части человека, но «различие проводится исключительно в материальном плане». Слово «тленный» подразумевает плоть, «нетленный» же — кости, но не душу. Наличие этой антитезы устанавливается скорее на основании «поэтических образцов», а не из собственно философии [38].

Но мы уже сказали, что души и сердца людей еще не были просвещены невечерним светом Христа. Языческая душа и в этой проблеме ощущает окружающую ее пустоту. Поэтому греческий гений пытается пересмотреть и развить понимание смерти.

«Раздирающая душу печаль» и «забота о смерти»

Представления греческих трагиков о таинстве смерти являют некоторый прогресс по сравнению с микенскими и гомеровскими, однако и они продолжают оставаться достаточно несовершенными. Эсхил, трагик, обладавший глубоким религиозным чувством, подчеркивает, что смерть неизбежна, и замечает, что среди богов лишь смерть равнодушна к дарам и поэтому ее невозможно ничем подкупить [39]. Но трагик не верит в воскресение тел, признавая лишь продолжение жизни душ. В «Эвменидах» он изображает Аполлона, который говорит: «Когда человек умирает, более нет никакого воскресения» [40].

Еврипид, сильнее других трагиков передающий чувство скорби, утверждает в «Гекубе», что мертвые живут после смерти и узнают друг друга в Аиде [41]. Софокл, великий мыслитель и мастер трагедии, выражает свои взгляды устами Антигоны: она скорбит, ибо лишается, {стр. 27} причем еще в нежном возрасте, благ этой жизни, но с радостью отправляется в Аид, потому что там встретится со своими возлюбленными отцом, матерью и братом, по отношению к которым она исполняет свой последний долг и совершает надгробные возлияния. В «Аяксе» одноименный герой, прощаясь с солнцем, заканчивает свой плач и призывает смерть следующими словами: «О Смерть, о Смерть! Брось на меня свой взор! / Но чтить тебя и там я буду, в мертвых…» [42].

Прежде чем перейти к идеям Платона, подчеркнем, что «грекам свойственна была раздирающая душу печаль, вызванная смертью человека. Этим полна греческая трагедия и поэзия» [43]. У греков самое печальное событие для человека — покинуть этот мир, полный света, приятности, красоты и симметрии, сойти в темный Аид, подчиниться неумолимой мойре (судьбе), пусть даже он и встретит на Елисейских полях своих близких. Грек тех времен рассуждал: «Раз существует смерть, то мне лучше было бы не родиться». Эта мысль, конечно, не означает, что грек охвачен метафизическим пессимизмом, как, например, индусы. Она лишь выражает печаль, которую ощущает человек–реалист. А грек тех времен, несмотря на свой идеализм, остается реалистом, то есть человеком, который признает «и человека, и мир — реальностями» [44].

Но беспокойный греческий гений, настойчиво изучая природу и проблемы окружающего мира, не мог остановиться на этих детских и во многих отношениях наивных идеях о смерти. Он просто не мог примириться с противопоставлением земной и загробной жизни и {стр. 28} искал способ навести между ними мост. И именно Платону принадлежит роль глубокого исследователя этого вопроса.

Платон много размышлял о смерти: ведь, помимо всего прочего, как сказал Сократ, философия есть не что иное, как «забота о смерти» [45]. Находясь под сильным влиянием орфического мифа и элевсинских мистерий, Платон полагает, что душа бессмертна и первична по отношению к телу. Согласно Платону, душа — это частица божественной сущности, по природе она бессмертна и дает жизнь и движение телу. В «Федре» он пишет: «Всякая душа бессмертна […] и служит источником и началом движения для всего прочего, что движется. Начало не имеет рождения. Ибо все рождающееся неизбежно рождается от начала, само же начало ни из чего не рождается: если бы начало из чего–либо рождалось, оно уже не было бы началом» [46].

Платон, разумеется, верит в переселение душ. Но в знаменитом диалоге «Федон» мы обнаруживаем все то, что смогла постичь и выразить о таинстве смерти человеческая мысль вне Божественного Откровения, отнюдь не решая при этом самой проблемы. В «Федоне» Платон стремится представить смерть как благо и нечто желанное для нас. Сократ говорит: «Поскольку у нас тело и душа связаны в одном таком зле, каким является тело, мы никогда не достигнем глубокого удовлетворения в том, чего желаем, то есть в истине. Это происходит оттого, что тело создает для нас бесчисленные препятствия и имеет постоянные требования на поддержание существования. Итак, если мы хотим когда–либо узнать что–либо в чистом виде, нам надлежит освободиться от тела и смотреть на самые вещи при помощи только {стр. 29} души» [47]. Таким образом, Сократ рассматривал смерть как исцеление и спасение от болезни. Болезнью для него является сама по себе земная жизнь, когда душа заключена в тело (могилой души называли тело пифагорейцы, которые заимствовали это выражение от орфиков). Так что смерть есть исцеление и освобождение души от рабства, с тем, чтобы последняя заново обрела духовную чистоту, которую потеряла, когда была заключена в тело. Тогда чистая и ничем не тревожимая душа совершает полет к Божеству.

Поэтому, по Платону, истинные философы всегда желают смерти и размышляют о ней. Они заботятся о том, чтобы умереть, то есть умертвить телесные страсти. Они меньше всех людей боятся смерти. Неразумно, немужественно и глупо для философа бояться смерти, в то время как простые люди и нефилософы проявляют дерзновение и храбрость перед лицом смерти, утешаясь мыслью, что встретят в Аиде того, кого они любили [48]. И раз для человека важно умерщвление страстей, то естественно считать физическую смерть за благо, ибо она решительно освобождает нас от тела с его нуждами и страданиями, которые порабощают душу [49]. Истинные философы заботятся о смерти, и для них она менее страшна, чем для кого–либо, как сказал Сократ [50]; потому и сам он за несколько часов до того, как выпить яд цикуты, был спокоен и невозмутим, размышляя о смерти и бессмертии души. Когда же ему принесли цикуту, он выпил ее сразу, не изменившись в лице. Он только мужественно, пристальным взглядом посмотрел на палача, а затем помолился, чтобы переселение из этого мира в иной совершилось благополучно [51], ибо верил, что {стр. 30}

[неразборчиво] мудрых людей и справедливых судей.

[неразборчиво] философ Сократ ранее (в «Апологии») го

[неразборчиво] он входит в лучшую жизнь, в

[неразборчиво] усомнился, так ли это. И перед тем как

[неразборчиво] он должен был выпить цикуту, он сказал: «Ну вот уже и время уходить: мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить. А кто из нас идет на лучшее дело, это известно одному Богу» [52]. Этим выражением сомнения Сократ закончил свою «Апологию»; великий философ скептичен, ибо речь идет о чисто метафизическом вопросе.

В платоновском «Федоне» подчеркивается далее, что смерть — неизменный спутник жизни, и мы неспособны понять эту жизнь без смерти. Ведь эта жизнь всецело связана с загробной, короткий ее срок — с беспредельной вечностью. Платон также учит, что поскольку душа бессмертна, то бессмертны и дела ее, которые следуют за ней вечно. «Никакое ее дело, каким бы плохим оно ни было, не убивает душу, потому что это было бы освобождением для зла. Так и смерть — не разрушает душу, но, наоборот, рельефно выявляет ее бытие» [53].

Однако и эти теории отнюдь не совершенны.

Неясности и противоречия

Благодаря Платону, исследование смерти стало излюбленной темой философии — с тех пор, как истинная философия была определена, как мы сказали выше, в качестве «заботы о смерти» [54]; так продолжалось и во времена после Сократа [55]. Эти идеи имели широчайшее распространение и в народных слоях. Сократ, то есть {стр. 31} Платон с его «Федоном» плодотворно повлиял на осознание человеком таинства смерти.

Выше было сказано, что в «Федоне» мы видим «прославление и умерщвление смерти», это диалог «покаянный, отвергающий земные наслаждения и прославляющий смерть» [56]. Не отрицая данной выше оценки, следует отметить, что идеи Платона оставляют многие вопросы без ответа. Согласно греческой философии, смерть есть естественное свойство материи, которая постоянно находится в состоянии тления, так что новые формы жизни создаются через смерть. Жизнь есть предпосылка смерти, а смерть — предпосылка жизни. В одном фрагменте из Еврипида, который Платон помещает в «Горгии», говорится: «Кто знает, не является ли жизнь смертью, а смерть — жизнью?» А Сократ добавляет: «И мы, быть может, в сущности мертвы; в самом деле, я слыхал однажды, как кто–то из наших мудрецов сказал, что мы мертвы и тело наше — могила» [57]. Ясно, что в последней фразе заключен мучительный вопрос, который предполагает, что одна форма жизни погибает, чтобы дать место другой. «Этой циклической преемственности жизни и смерти с необходимостью подлежит и человек как часть мира» [58].

Сказанное, разумеется, относится к телу, ибо душа бессмертна. Во всяком случае, Платон — и это весьма существенно — подчеркивает моральную ответственность, которую несет человек за свои действия. Важно и то, что, согласно Платону, душа сохраняет свою личность и на земле, и в мире вечности. Подчеркивая личное бессмертие души и утверждая, что она осознает свое «я» и борется на земле, осознавая эту сугубо личную ответственность, Платон побуждает человека следовать {стр. 32} добродетели, бороться, питая надежду, и быть спокойным за свою душу, если он очищает себя в этой жизни [59]. В этом, без сомнения, состоит высокая моральная ценность «Федона». Считается, что эти идеи «Федона» — квинтэссенция платоновской философии в плане ответа, который дала дохристианская греческая мысль на вопрос о тайне смерти и жизни после смерти. Это верно. Но все это было достигнуто, благодаря «семенному логосу» [60], просветившему дохристианский мир, чтобы открыть долю той истины, которая во всей полноте была явлена пришедшим в мир Сыном и Словом Божиим.

Вместе с тем следует отметить, что в учении Платона о бессмертии души есть темные места, внутренние расхождения и противоречия, объясняемые, главным образом, влиянием орфического мифа. Много неясного в его учении о переселении душ. Вообще же эсхатологические идеи «Горгия» и «Федона» не согласуются с тем, что изложено в «Федре». В «Горгии» и «Федоне» Платон говорит о вечности страдания и блаженства. В «Государстве» и «Федре» он говорит о переселении душ в другие тела. Налицо раздвоенность эсхатологической концепции и явное противоречие! [61] И еще: Платон говорит, что душа имеет Божественную сущность. Однако, возвышая душу столь «неумеренно и нечестиво», он вместе с тем унижает ее другой крайностью, когда ложным учением о перевоплощении допускает ее переселение «в свиней, и ослов, и в других животных, еще хуже» [62]. Кроме того, {стр. 33} учение Платона о бессмертии души нуждается в строгой аргументации. Оно включает доказательство a priori, как говорят в логике. Платон выдвигает и принимает как доказанное то, что ему следовало бы доказать!

Но великие и мучительные вопросы, поставленные в этой теории Платона, неисчерпаемы и сложны. Ведь темы, которые он исследует, выходят за пределы материального мира, где мы опираемся на опыт и науку. Впрочем, мир за этими пределами неизвестен и нам. Неудивительно, что Платон «впадал в великие заблуждения», желая спорить и философствовать о «неизреченном» [63], тайном и невыразимом. В загробном мире лишь невечерний свет Христа может вести нас к истине. Но этого бесценного дара, разумеется, была лишена великая мысль Платона.

Аристотель — ученик Платона, но с 354 года до Рождества Христова он вырабатывает свои собственные теории, отличающиеся от взглядов учителя. Философ из Стагиры говорит, что человеку нужно стремиться к бессмертию и «делать все ради жизни, соответствующей наивысшему в самом себе» [64]. Таким образом, Аристотель принимает совет Платона в «Теэтете», призывающего и воодушевляющего людей стремиться к «уподоблению Богу» [65]. Аристотель говорит, что смерть это разлучение души и тела [66], которое после смерти сгниет и разрушится, поскольку душа — это то, что скрепляет тело [67]. Философ из Стагиры различал три «рода» душ. Из этих {стр. 34} трех «родов» только один бессмертен: тот, который не имеет отношения к органическим функциям души. Единственный бессмертный элемент человека — это «творческий ум» [68]. Он пишет: «Ум только входит (в душевное семя, которое передается от отца и матери к ребенку), и только эта часть человека бессмертна и божественна» [69]. Философ считает смерть лучше и предпочтительнее жизни. Он пишет: «Не родиться вовсе — лучше всего. Умереть же более предпочтительно, чем жить»!

Скорбь и уныние

Римские поэты и философы во многом следуют греческой мысли в вопросе о смерти. Цицерон (106–43 гг. до Р. Х.) верил в посмертную жизнь, которую считал единственной истинной жизнью [70]. «Мы, — говорит он, — как связанные путами в виде тела, выполняем задачу, возложенную на нас необходимостью, поскольку {стр. 35} душа была низвергнута из своей Горней Обители на место, противное ее божественной и вечной природе» [71]. Он отмечает, что, приблизившись к смерти, мы приходим в гавань, и добавляет: «Одна краткая жизнь достаточно велика для того, чтобы быть прекрасной и почетной». Он сам не знает, что будет после смерти, но пишет: «После смерти я буду либо не несчастным, либо в высшей степени счастливым» [72]. Цицерон повторяет слова Сократа о том, что вся жизнь для философов есть «забота о смерти», и добавляет, что думать о смерти нам нужно не только тогда, когда мы больны или когда входим в старческий возраст, но с юности [73]. Вслед за Платоном он подчеркивает, что следует ожидать смерть без страха, поскольку смерть вводит нас в лучшую жизнь, ибо душа бессмертна. Он говорит: «Когда ты выполняешь свой долг, ты смог бы и в старческом возрасте, который есть преддверие смерти, презирать смерть. Поэтому бывает, что старики встречают смерть мужественнее и сильнее молодежи» [74].

Однако Цицерон не встретил свою смерть с мужеством и спокойствием Сократа, мыслям которого он подражал. Преследуемый врагами римский оратор бежал и скрывался — значит, он очень боялся смерти, несмотря на свою красивую и смелую риторику! Кроме того, в его мыслях о смерти мы встречаем много противоречий. Это было до известной степени естественно, поскольку Цицерон был эклектиком и заимствовал у различных греческих философских школ идеи, которые были созвучны с его собственным мнением и логикой. Помимо этого малодушия перед лицом смерти, противоречия {стр. 36} выразились в том, что он то допускал самоубийство, то осуждал его! В одних случаях он пишет, что мы не должны обрывать свою жизнь, в других же — соглашается со стоиками, которые признавали самоубийство, совершаемое по серьезной причине [75]. Веря в бессмертие души, он в то же время выражает серьезное сомнение, говоря, что смерть гасит истинную жизнь души! [76]

Поэт–лирик Гораций (65 г. до Р. Х. — 8 г. по Р. Х.) стремился к бессмертию и выражал уверенность, что он победил смерть, благодаря своему духовному труду. Он писал: «Я воздвиг памятник, который более долговечен, чем золото, и выше царских пирамид, который не смогут разрушить ни ливень, ни северный ветер, ни несметная череда лет или бег времен. Я не весь умру, но большая часть меня избежит Либитины [77]; впоследствии я буду возвеличен в похвалах потомков» [78]. Гораций также вслед за Платоном утверждал назидательную функцию смерти: «Считай, что каждый день является последним, который для тебя светит».

Ту же мысль еще более определенно выразил Марк Аврелий (121–180 гг. по Р. Х.): «Наиболее совершенный образ мыслей — считать каждый день, который ты провожаешь, последним, без страха и притворства». Для стоика Марка Аврелия тело и душа являются материаль{стр. 37}ными и тленными элементами, тогда как ум есть частица Бога, имеет духовную и бессмертную природу, почему он и возвращается снова к Богу [79]. Ясно, что этот философ–стоик находился под влиянием взглядов Платона и Аристотеля. Примечательно также, что Марк Аврелий боялся, как бы не дожить до состояния беспамятства, хотя эта опасность впоследствии ему не грозила. Он восклицает: «Я надеюсь, что ты, о смерть, придешь прежде, чем я смог бы впасть в беспамятство».

Под влиянием Платона находится и стоик Сенека, который покончил с собой в 65 году по Рождестве Христовом, после того, как стало известно, что он принимал участие в заговоре против Нерона. Сенека, которого осуждали за непостоянство и лицемерие, характеризует душу как «святую» и «вечную», тело же как «темницу» души [80].

Эпикур (341–270 гг. до P. Х.) верил, что душа после смерти разрушается, так как она состоит из частиц. Он говорил, что перед смертью не нужно испытывать никакого страха» ибо когда она придет, ощущения исчезнут; вследствие этого нет опасности ощутить горе или горечь. Он писал Менекею: «Приучай себя к мысли, что Смерть не имеет к нам никакого отношения. Ведь все хорошее и дурное заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущения. Поэтому правильное знание того, что смерть не имеет к нам никакого отношения, делает смертность жизни усладительной — не потому, чтобы оно прибавляло к ней безграничное количество времени, но потому, что отнимает жажду бессмертия. И, действительно, нет ничего страшного в жизни тому, кто всем сердцем постиг, что вне жизни нет ничего страшного. Таким образом, глуп тот, кто говорит, что он боится смерти не потому, что она причинит страдания, когда {стр. 38} придет, но потому, что она причиняет страдания тем, что придет: ведь если что не тревожит присутствия, то напрасно печалиться, когда оно только еще ожидается. Таким образом, самое страшное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения, так как когда мы существуем, смерть еще не присутствует, а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем. Таким образом, смерть не имеет отношения ни к живущим, ни к умершим, так как для одних она не существует, а другие уже не существуют» [81].

Так писал Эпикур к Менекею. Но этой сентенцией (смерть ничего не значит для человека, поскольку когда существуем мы, то она еще не существует, а когда есть она, уже нет нас) Эпикур не разрешил проблемы смерти, он просто уклонился и обогнул подводный риф этой великой проблемы. Может быть, поэтому его последователи впали в гедонизм [82], в результате чего изгнаны и римлянами (при консуле Луции Пистумии), и мессинцами.

Некоторые из латинян, одни — под влиянием материалистов–эпикурейцев, другие — под влиянием стоиков, суровых моралистов древности, рассматривают смерть как наставника жизни. Эпический поэт–атеист Лукреций пишет сочинение «О природе вещей», чтобы отвратить человека от страха Божия и смерти. Но единственное, чего он достиг, — это беседовать о тайнах, руководствуясь физикой и моралью материалиста Эпикура!

Зенон из Китиона (336–264 гг. до Р. Х.) выразил свое презрение к смерти тем, как он умер. Вернувшись из школы домой, он упал и повредил себе палец. Тогда он ударил землю рукой, произнес стих из «Ниобы» автора дифирамбов Тимофея: «Я иду, зачем ты меня зовешь?» — {стр. 39} и немедленно покончил с собой, удавившись [83]. Он восхищался кельтами, жившими у Атлантического океана, ибо они не боялись смерти. Когда кельты оказывались возле дома, который должен был обрушиться, или рядом с обваливающейся стеной, то спасаться бегством, чтобы не быть раздавленными под развалинами, они считали позором, бесчестьем и трусостью. Застигнутые океанским приливом, вместо того чтобы бежать прочь, они стояли неподвижно, пока их не накрывали волны. И это делалось для того, чтобы не показать виду, что они избегают смерти, так как ее… боятся! [84]

Стоик Клеанф (304–233 гг. до Р. Х.), последователь Зенона, умер в глубокой старости, покончив с собой. Он вызвал свою смерть отказом от всякой пищи. Клеанф верил, что души всех людей продолжат жить после смерти, но только до уничтожения мира огнем, когда они падут в объятия Зевса. Хрисипп же (281–208 гг. до Р. Х.), придавший стоической философии законченную форму, верил, что только души мудрецов и образованных людей продолжают жить после смерти до испепеления мира. Души необразованных, говорил он, разрушаются как «истощенные и немощные», лишь только отделятся смертью от тела. Излишне говорить, что Хрисипп воспринимал душу как нечто материальное.

Весьма характерны слова стоика Эпиктета (50–138 гг. по Р. Х.), выражающие его отношение к смерти. Эпиктет хотел наставить людей, и с этой целью, вообразив, что смерть приблизилась, начинает следующий диалог.

«А когда он не обеспечивает необходимым, подает сигнал к отступлению. Он открыл дверь и говорит тебе: «Иди». Куда? Не во что страшное, а в то, из чего ты произошел, в близкое и родственное, — в элементы. Сколько было в тебе огня — вернется в огонь, сколько {стр. 40} было землицы — в землицу, сколько бренного жизненного духа — в бренный жизненный дух, сколько водицы — в водицу. Нет никакого Аида, ни Ахеронта [85], ни Кокита, ни Пирифлегетона [86], а все полно богов и божеств. Кто может размышлять обо всем этом, видит солнце, луну, звезды, вкушает наслаждения, доставляемые землей и морем; тот столько же не одинокий, сколько и не лишенный помощи. «Что же, если кто–нибудь явится, когда я один, и зарежет меня?» Глупец, не тебя, а твое бренное тело» [87].

Вообще стоики, являясь пантеистами, верят, что душа есть частица мировой души и что она является материальной и телесной. Они полагают, что душа дает жизнь человеческому организму посредством ума. Они верят в Божественное Провидение и считают, что в мире существует некая целесообразность. Поэтому они учат, что душа, как часть мира, последует после смерти судьбе всех существ, то есть она будет уничтожена «всемирным огнем», как и все сущее. Также не нужно, говорят они, ожидать после смерти более совершенной жизни. Плод греха есть только утрата человеческого достоинства и искажение человеческой природы в настоящей жизни. Смерть есть не что иное, как «обращение и исчезновение человеческих частиц в большом котле вселенной» [88]. «Бессмертие индивидуальной жизни» не признает никто из стоиков [89].

{стр. 41}

Хотя позиция стоицизма бессильна перед смертью, она все же более благородна, чем в тех философских учениях, которые вообще игнорируют смерть. Эпиктет, как и все дохристианские философы, подчиняется судьбе. В позиции Эпиктета и разделяющих подобные взгляды видно мучительное противоречие. Эти «улыбающиеся пессимисты» пытаются преподнести нам педагогические рецепты и представляют себя бесстрастными перед смертью, тогда как они страждут от мук, вызываемых чудовищной пустотой в их душах. И коль скоро человек дохристианского мира слышит от них одни лишь догматические заявления, он охвачен унынием, ужасом и страхом перед смертью.

Сомнения и ограниченность

Вся мирская философия в изумлении останавливается перед реальностью смерти. Поскольку эта философия далека от света Божественного Откровения, она погружается в хаос и движется ощупью в полной тьме. Однако мы не можем уделить внимание всем нехристианским философам. В конце концов никто из них не дает нам удовлетворительного объяснения, и все они по существу оказываются в одном и том же русле. Обратимся лишь к некоторым идеям философских учений последних веков.

Французский философ Мишель Монтень (1533–1592) в одном из своих «Опытов», специально посвященном смерти, стремится убедить человека не бояться смерти. Во многом он следует древним философам и моралистам, римским классикам и, в частности, Сенеке. Но этот его «Опыт», как и другие, исполнен сомнения. Его философия с годами меняется. Вначале он выступает как стоик. В общем виде его взгляд сводится к следующему: надо любить жизнь и бояться смерти. Он выделяет мысль древних: «Философия — это наука умирать». Затем он провозглашает с большим скептицизмом, что {стр. 42} «распространенные человеческие истины» противоречат друг другу. Он восхищался Эпикуром, а когда узнал об атеисте Лукреции, был поражен! Иногда в его взглядах есть что–то позитивное, по существу же он пребывает в противоречии и скептицизме, который окрашивает большую часть его философии.

«Смерть, — говорит философ пессимизма Артур Шопенгауэр (1788–1860), — это сон, в котором забывается индивидуальность». Но этот знаменитый отрицатель жизни полон… жизнелюбия. Он делает все возможное, чтобы избежать смерти, и охвачен паникой, когда видит, что смерть к нему приближается! Когда же он говорит о смерти, утешая человека, ему удается только разбить сердце того, кого он пытается утешить! Как пантеист, Шопенгауэр верил или полагал, что верит в то, что он объяснил нам таинство смерти. Но на деле он ничего не объяснил!

«Смерть оболгана, и это худший обман в мире! Смерть в действительности — самая слабая форма жизни», — говорит Михаэль Крамер, персонаж одноименной пьесы Герхарта Гауптмана (1862–1946). Но Гауптман в своих произведениях представляет очень много противоречий, как и в упомянутой пьесе, отмеченной идеей судьбы и предопределения. Конечно, этот вопль Крамера по поводу смерти сына выражает некую истину. Однако немецкий поэт и драматург этой экспрессивной поэтической фразой лишь намечает проблему; которая остается без ответа. Он говорит, что смерть — это форма жизни. Но какая форма жизни? Его слова отвечают, по существу, смыслу строк Еврипида: «Кто знает, не является ли жизнь смертью, а смерть жизнью?»

Поэт–философ Райнер Мария Рильке (1875–1926) так же оставляет проблему смерти без удовлетворительного объяснения. Говорят, что Рильке, если и не осмыслил смерть, то, по крайней мере, показал нам ее вблизи, помогая тем самым «внутреннему познанию смерти». Но {стр. 43} тайна смерти продолжает оставаться глубокой, мрачной и недоступной.

Считается, что философия сказала свое последнее слово о смерти устами Иммануила Канта (1724–1804). Этот немецкий философ показал, что существование души и ее жизнь после смерти являются предметами, которые не в силах исследовать человеческий ум. Логически мы не можем подойти к этим вопросам, так как у нас нет эмпирических данных. Однако Кант признает существование бессмертной души на том основании, что эта фундаментальная предпосылка заложена в человеке его этическим сознанием. Так что существование и продолжение жизни души является законной надеждой, обоснованным чаянием нравственного человека.

Нам нечего сказать о взглядах на смерть атеистов–экзистенциалистов, потому что они, по существу, уклоняются от этой трудной проблемы.

Мартин Хайдеггер (1889–1976), например, попросту отказывается рассматривать смерть как событие, относящееся к его жизни в этом мире. Смерть, по его словам, лишь субъективное событие, ибо оно может быть «пережито», испытано через уничтожение «я». Те, кто живы, изучают смерть как объективное событие. Но это самообман. Он спрашивает: «Как могу я исследовать смерть, когда я не могу участвовать в том, что не существует здесь, и сжиться с тем, что не живет здесь?»

Карл Ясперс (1883–1969) относит смерть к явлениям, которые он называет «пограничными ситуациями». Смерть (как и страдание, вина и т. д.) есть, по существу, состояние непреложное. В этом состоянии для человека становятся зримы границы, с которыми он сталкивается, и тогда его сознание возвышается до освобождения от всего бренного, временного, конечного обыденной жизни.

Мизантроп Жан–Поль Сартр (1905–1980), который называет человека «бессмысленным страданием», говорит, {стр. 44} что нет смысла ни в том. что мы родились, ни в том, что умрем [90].

Из всего сказанного ясно, что позиция вышеупомянутых философов по отношению к смерти лишена глубины и серьезности. Светская философия признает свое неведение и страх перед густым и непроницаемым мраком, который покрывает загробную жизнь. «Смерть — это конец, который обнаруживает нашу временность», — говорят экзистенциалисты. Но эти модные философы нашего времени неправы. Смерть не является концом; она — начало истинной жизни, которая ожидает нас за гробом, если, конечно, мы начали жить ею здесь. Христос, «…воскрешение и живот…» (Ин. 11, 25), пришел, был распят, воскрес, вознесся на Небеса и ожидает нас там, ибо Он нас заверял: «…Иду уготовати место вам…» (Ин. 14, 2). Так что смерть открывает не нашу эфемерность; она открывает нашу бесконечность, нашу вечность. Вот почему христианин обдумывает и осмысляет тайну смерти плодотворно и деятельно. Ибо земная жизнь есть поприще и арена, где происходит великая битва за бессмертие и беспредельную вечность.

{стр. 45}

СМЕРТЬ ВТОРГАЕТСЯ В МИР

Блаженная жизнь первозданных

Теперь мы приступаем к исследованию таинства смерти, имея проводником Божественное Откровение и руководителями — богопросвещенных отцов нашей Церкви. Ибо и в этом великом вопросе Бог «не оставил нас в совершенном неведении». Он открыл нам как раз то, что полезно знать; о том же, чего мы не можем вынести по нашей человеческой немощи, Он умолчал, скрыв его от нас. Поэтому и мы ограничимся этим открытым для нас учением и не преступим «пределов вечных», не выйдем за рамки «предания Божия» [91].

Священник, прощаясь с умершим над могилой от лица воинствующей Церкви, бросает горсть земли на гроб и говорит: «Земля еси, и в землю отъидеши». Если усопший — монах, то поется тропарь «Земле, зинувши, приими от тебе созданнаго рукою Божиею прежде, паки же возвращшася к тебе, рождшей: еже бо по образу Создатель прият, ты же приими тело твое» [92]. Эти слова, которые повторяют слова Господа к Адаму (Быт. 3, 19), напоминают нам о нашей «двухчастной природе» — мы {стр. 46} состоим из тела и души. В час смерти это наше единство распадается на элементы, из которых оно «было составлено», неисповедимым и таинственным образом.

«И создал Господь Бог человека из праха земного…» (Быт. 2, 7), — говорит богодухновенный писатель книги Бытия. Наше материальное естество, тело, было создано из праха земного (Иов 34, 15) целенаправленным деянием Бога–Троицы (Быт. 1, 26–27). Это дело Божественной любви, не постижимое человеческим разумом, неоднократно подтверждается Священным Писанием: Господь создал человека из земли… (Сир. 17, 1), не только два первозданных человеческих существа, но и каждого потомка Адама и Евы на протяжении веков. Всякий потомок Адама непознаваемым способом устрояется, составляется (2 Мак. 7, 22) в сложный организм, совершенство которого убеждает в том, что он является Божественным созданием. Тело материально и перстно, но имеет высочайшую ценность, согласно с глубокомысленным словом Божиим: Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию (Быт. 9, 6), и, следовательно, никто не может и не имеет права уничтожить этот образ. Так что тот, кто лишает жизни другого человека, присваивает себе право, которое имеет только Божие величие.

Конечно, человеческое тело не просто имеет неизмеримую ценность; это самое совершенное материальное творение — как синтез, гармония, красота и среда. Тело — самое подходящее местожительство для души. Священное Писание называет его «домом», «скинией» и «одеянием» души,. Поэтому Бог …и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою… (Быт. 2, 7). Святитель Григорий Нисский пишет: «Поелику естество в нас двояко: одно тонко, духовно и легко, а другое дебело, вещественно и тяжело» [93]. Но не будем {стр. 47} анализировать непостижимую тайну, окружающую соединение человека из двух начал, тем более что это не входит в тему данной книги [94]. Скажем лишь следующее: изначально человек с его материальным телом и с его разумной и бессмертной душой принадлежит не только к вещественному, но и к духовному миру. Человек, одно из величайших и непостижимых чудес Божиих, живет на земле как единое и неделимое целое. И когда душа связана с телом и действует через тело, она сама по себе не телесна. Тело можно осязать, видеть, наблюдать; душа же недоступна нашим чувствам. И хотя душа соединена с телом, она представляет собой природу особую и совершенно отличную от природы тела — природу, которая имеет свои собственные стремления, желания и цели. Тем не менее человек существует как единая психосоматическая (душевно–телесная) сущность и обращается к Богу с лучшим, что у него есть: «Боже, Боже мой …возжада Тебе душа моя коль множицею Тебе плоть моя, в земли пусте и непроходне и безводне» (Пс. 62, 2). Следовательно, тело и душа вместе разделяют радость жизни и сострадают в горести, как говорит Иов: «Но плоть его на нем болит, и душа его в нем страдает» (Иов 14, 22).

Человек с первого дня создания стал неизменным предметом беспредельной любви Божией и премудрого Его Промысла. Весь вещественный мир, по заповеди Божией, подчинился человеку (Быт. 1, 28). Бог поставил человека «властелином» всего видимого; властелином над всеми «бессловесными и неодушевленными тварями» [95], то есть над всей природой.

Первозданный человек жил в мире безмятежном и изобильном, не зная забот, страдания или боли, не нуждаясь ни в чем. Адам не имел нужды «ни в одежде, ни {стр. 48} в кровле, ни в других подобных вещах», он был во многом подобен Ангелам. Адам был исполнен счастья: «ни горе, ни страдание, ни стенание» не существовали в этом блаженном месте, которое богодухновенный Моисей назвал аллегорически Раем [96]. И ни пот, ни труд, ни уныние, «и никакое подобное страдание не удручало» первозданных! [97]. Поэтому, как пишет святитель Василий Великий, тогда и в растительном, и в животном мире ничто не мешало росту, никакого ущерба не влекли за собою ни неопытность земледельцев, ни превратности климата — ничто не причиняло вреда урожаю. Первозданные не знали никаких помех земному плодородию. Все сие было прежде греха, за который мы осуждены есть хлеб в поте лица своего (Быт. 3, 19) [98]

Сверх того Адам был исполнен несказанной мудрости и удостоен «пророческого дара» [99]. Мудрость Адама явствует из того, что он дал имена зверям, птицам и всем бессловесным животным (Быт. 2, 19–20) [100]. Пророческий дар проявился в «удивительном пророчестве» о женщине. Бог, как повествует богодухновенный Моисей, создал …из ребра, взятого у человека, жену (Быт. 2, 22). То есть всемогущий и великий художник Бог «не другое творение произвел», но взял одно из ребр Адама (Быт. 2, 21); Он взял «часть», один фрагмент от того, которого Он уже создал, и из этого фрагмента создал другое совершенное создание — женщину. Затем человеколюбец Бог привел {стр. 49} жену к Адаму, когда тот просился; увидев жену, Адам сказал: «…Вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа [своего]» (Быт. 2, 23). До того момента Адам не получал никакого знания о происшедшем, ибо он спал и находился в забытьи; теперь же, проснувшись и в первый раз встретившись со своей женой, он «точно определяет происшедшее». Как полагает святитель Иоанн Златоуст, это свидетельствует о «даре пророчества» у Адама: Адам говорил, получив наставление Святого Духа [101].

Наряду с божественными и исключительными дарами мудрости и пророчества, наряду с чудесным счастьем, испытываемым в Раю изобилия, Адам имел и невыразимую радость общаться со своим Создателем и быть «слышателем Божественного гласа», ибо великодаровитый Бог говорил на том же языке, что и человек! [102]

В Раю изобилия царила незапятнанная чистота. Первозданные плавали в море духовной радости и блаженства. В то же время они черпали благословение и милость из вечного небесного источника нетварных энергий Божественной благодати. Они были безмятежны, исполнены света, безгрешны. Они были совершенным выражением царственного благородства человеческой природы и своего небесного происхождения. Они ощущали присутствие своего милосердного Владыки и благоволительного Создателя, «оную неизре{стр. 50}ченную сладость Рая, те неописанные доброты и красоты цветов райских, ту беспечальную и беструдную жизнь и сообщение с Ангелами» [103].

Однако, к сожалению, эта беспечальная жизнь была непродолжительной, ибо в мир устремился грех, результатом которого была смерть. «Пришедши бо смерти, сия вся потребишася», — поет преподобный Иоанн Дамаскин [104], гармоничнейшая кифара Утешителя.

Смерть связана с проблемой нашей свободы

Смерть была неведома первозданному человеку. «Возлюбив своего Благодетеля», он жил в Раю беспечальной, блаженной жизнью, без зла, в простоте и прямоте сердечной. Он был полон «мудрости и разума» [105] и обладал истинным богопознанием. Он имел то же достоинство, что и Ангелы, был «сотрапезником» Архангелов и слышателем Божественного гласа [106]. Слова книги Бытия о том, что первозданные услышали …голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня (Быт. 3, 8), позволяют понять, что Бог и человек находились в непосредственном личном общении. И тогда «Ангелы трепетали, Херувимы и Серафимы не осмеливались даже поглядеть прямо, а он (Адам) беседовал, как бы друг с другом, с Богом» [107]. Все это было не иначе как «знамения бессмертия», ибо «в начале» Бог благоизволил создать человека бессмертным [108].

{стр. 51}

Что Бог хотел «в начале» создать нас бессмертными, явствует из того, что Он даровал нам «сущность (ипостась) души», чтобы мы были «бессмертными навсегда» [109]. Душа есть создание Бога, причем она бестелесна, разумна и бессмертна. Как таковая она превосходит вещественное тело и дает ему жизнь [110].

Согласно святителю Григорию Нисскому, то, что человек был создан для жизни и бессмертия, подтверждается еще и тем, что Бог взрастил посреди рая дерево познания добра и зла (Быт. 2, 9). Сотворено это Божественной благостью, чтобы человек, живя день за днем, всецело утверждался в жизни. «Божия заповедь служила законом жизни, обещающим, что не умрет» [111].

Тело, сотворенное Создателем, было похоже на золотую статую, только что вышедшую из небесного горнила, которая «светло блестит». Ни горе, ни страдание, ни труд, ни тление, ни смерть не поражали это богозданное тело [112]. Несмотря на то, что человеческое тело было во всех отношениях совершенным, светоносным и свободным от всякого страдания, оно, однако, не было нетленным и бессмертным. Оно было и подвержено тлению, и способно к нетлению [113].

Здесь, однако, нужно сделать два важных разъяснения. Во–первых, бессмертие души не есть ее естественное свойство. Это дар благодати Божией. Во–вторых, {стр. 52} создание тела и души таким способом, бывшее делом непостижимой Божественной любви, являет глубину Божественной премудрости и Божественного попечения о человеческом роде. И вот почему. Если бы Бог создал человека бессмертным, нужно было бы тогда, чтобы человек был в то же время и не подверженным греху. Иначе, если бы он, будучи бессмертным, впал в грех, то зло продолжалось бы вечно! С другой стороны, если бы Бог в самом деле создал человека бессмертным и при этом неспособным к грехопадению, то воля человека была бы подавлена и он не был бы свободным. А если бы Бог создал человека смертным, то тогда Создатель был бы «виновником смерти» Своего создания! Об этом очень хорошо говорил Феофил Антиохийский: «Он не сотворил его ни смертным, ни бессмертным, но, как сказал выше, способным к тому и другому; чтобы, если устремится он к тому, что ведет к бессмертию, исполняя заповедь Божию, получил от Него награду за это бессмертие и сделался богом (по благодати); если же уклонится к делам смерти, не повинуясь Богу, сам (человек) был бы виновником своей смерти. Ибо Бог создал человека свободным и самовластным» [114].

Святитель Григорий Нисский учит нас, что в Раю для человека существовали две возможности: возможность жизни и возможность бессмертия, или вечной жизни. Посреди Рая древо познания добра и зла давало человеку и одно, и другое, «разумею древо жизни, и то, которого плодом была смерть…» [115]. Так что бессмертие давалось человеку как «возможность». В конце концов мы стали бы бессмертными, если бы хорошо и правильно использовали нашу свободу [116].

{стр. 53}

Итак, человек был создан, по замыслу Божию, способным к обоим состояниям — смертности и бессмертию, «не совершенно смертным, не совершенно бессмертным». И если бы он решил соблюсти заповедь Божию свободно и без принуждения, он бы получил в награду и бессмертие тела; но если бы он преступил Божественную заповедь, то сам бы стал виновником собственной смерти [117].

Рассуждая о смерти, которая была наложена на нас как наказание после первого человеческого непослушания, святитель Иоанн Златоуст как бы от лица Бога говорит первозданным: «Тело произошло из земли и будет опять землею. Чтобы этого не было, Я повелел вам не касаться того древа» [118]. Так что смерть была совершенно неизвестна в Раю. Это явление было чуждо свободной природе богозданного человека. Если бы Адам и Ева, обладая теми богатыми дарованиями, которые они получили, и врожденной способностью к бессмертию, подчинились бы добровольно и охотно Божественной воле и если бы через послушание Богу они утвердили свою свободную волю в добре, то они достигли бы бессмертия. Смерти они не испытали бы. На своем пути к добродетели они стяжали бы «богоподобие», стали бы «богами» по благодати и жили бы вечно и постоянно вместе с Богом.

Как именно это происходило бы, непостижимо для нас, живущих после грехопадения. Ибо мы находимся теперь во власти смерти; наша воля ослаблена; наш ум помрачен, поэтому «…прилежит помышление человеку прилежно на злая от юности его» (Быт. 8, 21). Из–за этого мы не можем понять царство Божественной благодати, в котором жили наши праотцы. Мы не можем постигнуть меру Божественного благоволения, которое окружало первозданных, так что они имели «само{стр. 54}обладание и неподвластность, беспечальную и неозабоченную жизнь», так что они проводили время в «божественном», и мысли их были всегда обращены к добру. Сегодня, всегда сопутствуемые в жизни тлением, обеспокоенные нескончаемыми и неотступными жизненными заботами, мы не в состоянии даже вообразить ангелоподобную райскую жизнь прародителей. И точно так же, как они не могли понять размеры бедствия, которое повлечет за собой их падение, так и мы не можем представить, какова была их жизнь в «непорочности и блаженстве» [119].

Милосердный Бог ясно предупреждал нас о страшной катастрофе, которую вызвало бы наше непокорное неразумие. Поэтому Он дал Адаму заповедь: «…От всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт. 2, 16–17).

Но углубимся далее в исполненную страданий драму человеческого рода. Смерть, неумолимая и неудержимая, вторглась в мир, чтобы в корне изменить нашу жизнь, чтобы лишить нас блаженного общения с Богом и прервать наш путь к вечной и нетленной жизни.

Первый мятеж на земле

Заповедь Господня первозданным, гласившая: «От дерева познания добра и зла не ешь от него» (Быт. 2, 17), — была для них «упражнением в послушании или непослушании» [120], испытанием их свободной воли. Если бы первозданные соблюли заповедь, они бы свободно восходили к своему нравственному совершенству и достигли бы «уподобления». Ясно, что человеколюбец Бог хотел «изначально» даровать нам {стр. 55} бессмертие. Адам был создан не для того, чтобы погибнуть, но чтобы остаться бессмертным, «шествовать к нетлению» [121] своей свободной волей. Более того, заповедь, данная ему, была легкой. От него требовалось не вкушать плодов одного–единственного древа, все остальное было в его распоряжении. Условия же, царившие в Раю, были не просто благоприятными, но наилучшими из возможных, чтобы достичь цели самосовершенствования.

Однако, к несчастью, человек плохо воспользовался своей свободой. Он переступил те пределы, которые Бог обозначил ему из любви. Несмотря на оградительные меры, которые предпринял Творец, чтобы уберечь Свое создание от падения, Адам «вообразил себя богоравным» без Бога. Он посягнул стать «как Бог», приняв соблазн лжеца и богоненавистника диавола. Итак, Адам в своем безумии немедленно попался на приманку, которую с поразительным искусством бросил ему человекоубийца, представ перед ним в образе змия.

Диавол, который первый отрекся от «сущей жизни», то есть от Бога, почувствовал великую зависть к Адаму, когда увидел, что тот живет в Раю, в «месте чистого наслаждения», и сияет в Божественной славе, и «восходит с земли на небо», с которого сам он был низвержен справедливым Богом. Содержимый завистью, доброненавистник диавол решил толкнуть человека на мятеж против Бога и сделать его рабом смерти и ада. Богоносный Максим пишет: «Диавол, позавидовав Богу и нам, обманом убедил человека позавидовать Богу и приготовил ему преступление заповеди. Он позавидовал Богу, чтобы не стала явной Его всеславная сила, соделавшая человека; человеку же — чтобы тот не стал участником в славе по образу и добродетели» [122]. Значит, не только ненависть, {стр. 56} но и зависть подвигла «человеконенавистника змия» обмануть разумное создание Божие. И поскольку он не отваживался открыто появиться перед лицом первозданного, то употребил обман и лукавство: предстал «в виде змия», «наподобие друга и доброго советника, а на самом деле — ужасный и злонамеренный поистине» [123]. Завистник диавол приблизился к Еве и обратился к ней со сладкими, но лживыми и губительными словами: «…в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги…» (Быт. 3, 5). Вы уподобитесь Богу. Вы будете самостоятельны и всезнающи. Вы познаете добро и зло, не имея нужды в Боге!

Ева знала, каковы будут последствия преступления заповеди Бога, Который предупредил, что в тот день, когда вкусите плод от древа познания добра и зла, смертию умрете (Быт. 2, 16–17), то есть станете смертными. Знала праматерь нашего рода беспредельную любовь Божию. Благодаря Божественным дарованиям, которые дал ей Создатель, Ева в силах была понять, что змий, то есть диавол, говоря так, бесстыдно лгал. Ева могла понять, что диавол, дерзко клеветал на Бога и оскорблял Его, утверждая, что Бог Истины скрывал от своих созданий правду, якобы из зависти, так как не хотел, чтобы они стали как боги! И Ева сначала попыталась сказать своему незваному собеседнику истинный смысл слов Божиих, но при втором, более решительном, нападении диавола (Быт. 3, 2–5) [124] — не дала ему отпора. С того момента, как она согласилась вступить в диалог с Денницей, она претерпела глубочайшее внутреннее измене{стр. 57}ние. Враг сумел обманом и хитростью разжечь в ее душе горделивую жажду богоравенства. Тогда ее взгляд, чистый и невинный, которым она до тех пор всегда взирала на прекрасные плоды древа познания добра и зла, помутился. И если раньше красота плода не производила на нее особенного впечатления, то теперь ее любопытство страстно и вероломно приковано к нему, и она во что бы то ни стало хочет его попробовать. Помраченным от гордого желания умом она абсолютно верит в то, что ей сказал лжец, прельститель и обманщик. И взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел (Быт. 3, 6).

И немедленно то, что было дерево хорошо для пищи, и …приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание (Быт. 3, 6), оказалось семенем смерти! С тех пор грех будет лишь кратковременным услаждением гортани, позднее же его ужасные последствия станут горче желчи, а укоры совести будут острее обоюдоострого меча (Притч. 5, 3–4). Этим безумным делом человек явил свою преступную неблагодарность и непочтение по отношению к Богу. Своею волею он отверг Источник Жизни. Поступок Евы был первым отступничеством, первым мятежом, который имел место на земле. Это была, так сказать, первая атеистическая акция разумного человека.

Об этом свидетельствуют слова самого Адама, сказанные Богу. Когда Бог воззвал (Быт. 3, 9) к Адаму в Раю пополудни, тот, представ пред Ним в стыде и страхе, сказал Ему: «Голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт. 3, 10). Тогда Создатель сказал Своему творению: «Кто сказал тебе, что ты наг? Не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?» (Быт. 3, 11). По этому поводу преподобный Симеон Новый Богослов замечает: «Ибо Адам обманулся и действительно подумал, что Бог не знал о грехе его, некоторым образом так говоря в себе: «Скажу, что я наг. Бог, не зная причины этого, спросит: «Отчего же ты стал {стр. 58} наг?» А я отвечу Ему: «Не знаю». Так я обману Его и опять получу прежнее покровение. Если же и не получу сего, по крайней мере, Он не изгонит меня теперь же из Рая и не вышлет в другое место». Адаму же следовало так ответить своему Создателю: «Ей, Владыко, истинно согрешил я, преступив заповедь Твою, послушал совета жены своей и большой сделал грех, поступив по слову ее и преступив Твое собственное. Помилуй мя, Боже, и прости». Но он не говорит этого […]. Если бы он сказал это, то опять остался бы в Раю и не подвергся бы тем лишениям, какие испытал потом» [125].

Вместо того, чтобы высказать раскаяние и просить прощения у человеколюбивого Владыки, Адам ответил с дерзостью: «…Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел» (Быт. 3, 12). Этим ответом Адам по сути сказал Богу: «Ты сам виноват, ибо меня прельстила жена, которую Ты дал мне» [126]. Вследствие этого вина Адама становится еще большей, коль скоро праотец наш попытался перенести ответственность за свое преступление на Самого Бога! Он посягнул представить ответственным за свое преслушание Того, Кто его создал из любви! Адам обвинил Того, Кто предназначил его для нетления, бессмертия и блаженства! Он забыл, что Преблагой Бог в Троице дал ему Еву как помощника по нему (Быт. 2, 18). Забыл, что ему, как главе жены, надлежало ее правильно направлять, а не быть «игрушкой» и безвольным существом в ее руках.

Вслед за тем Бог обращается к Еве и спрашивает и ее: «Что ты это сделала?» (Быт. 3, 13). Он ее спрашивает, говорит преподобный Симеон Новый Богослов, «чтобы хоть она сказала: «Согрешила я». Ибо по какой другой причине сказал бы ей Бог такие слова, кроме разве для того, чтобы побудить ее сказать: «О Владыко, по неразу{стр. 59}мию моему сделала я это, бедная и несчастная, и преслушала Тебя, Господа моего, помилуй меня и прости мне!» Но она сказала не это, а что? — «змей обольстил меня? (Быт. 3, 13).

Таким образом, Ева в свою очередь попыталась оправдаться. Но ее оправдание было отнюдь не оправдательным; более того, оно было беспомощнее, чем оправдание Адама. Поэтому преподобный Симеон продолжает: «О нечувствие окамененное! И ты, Ева, после того, как согласилась беседовать со змием, предпочла […] заповеди Господа твоего совет его и почла его (змия) более истинным, чем заповедь Божия […]! Так, поелику и она не захотела сказать: «Согрешила я», то и она изгнана из Рая сладости и отделена от Бога […], если бы они покаялись, то не были бы изгнаны из Рая и осуждены возвратиться в землю, из коей взяты» [127].

Грех Евы никоим образом не был малым, ибо «не нужно забывать, что по сути дела Ева не была принуждена к соблазну, но сама позволила, чтобы ее соблазнили». Ведь она помедлила с согласием в продолжение разговора с диаволом и все же совершила преступление — «плод заблуждения и греховного во всех отношениях произволения и решения» [128]. Некоторые считают, что грех Евы был не одинарным, но тройным! Сначала она прислушалась ко внушениям диавола, когда тот говорил ей, что преступление заповеди Божией не будет иметь никаких последствий. Он уверял ее так же, что запрет Божий был продиктован якобы завистью, нежеланием, чтобы люди были как боги. Ева, таким образом, уступив Антихристу, согрешила двумя духовными грехами: против веры и против любви к истинному и человеколюбивому Богу. Вследствие этих двух {стр. 60} духовных грехов появляется и «бесчинное» желание плоти, и Ева видит, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание, и тогда она сама, без всякого принуждения протянула руку, взяла плодов его и ела. Первоначальный грех был поистине огромен. Вера в Бога была оставлена, любовь творения к Создателю остыла, и бесчинные страсти, телоубийственные и душепагубные, возобладали в человеческой природе!..

Так начинается новая эпоха. Время скорбей, бед, страданий, стенаний. Время, когда грех — погибель души — вторгается в мир, чтобы воцариться в человеческом роде. Грех «достоин плача и немолчных рыданий», ибо он вводит смерть и становится, таким образом, «смертью бессмертной» души [129]. Грех отлучает душу от Бога, Который есть жизнь и бессмертие [130].

Смертный приговор «утвержден в тот же самый день»

С пагубным наущением завистливого искусителя человек претерпел то же, что и диавол. Как тот согрешил, ибо возмечтал о себе более своего достоинства и захотел поставить свой престол выше Престола Божия, так и человек: подстрекаемый диаволом, человекоубийцей и отцом лжи, много возомнил о себе. Соблазнившись, он подумал, что, оставив Бога, получит еще больше благ. Однако он тотчас убедился, что потерял и те, что имел [131], ибо понял, что страшная угроза Бога, смертию умрете отныне становится реальностью. Человеконенавистник {стр. 61} диавол своим богопротивным наущением излил на человека, как ад, свою смертоносную силу [132]. Конечно, грех диавола несравним с падением Адама. Поэтому для всезлобного диавола нет спасения. Адаму же было обетовано спасение через крестную смерть Спасителя нашего Иисуса Христа. Вина Адама может быть прощена. Грех же диавола непростителен. Так или иначе Адам «немедленно» после своего греха «умер для лучшей жизни», поскольку променял «божественную» и блаженную жизнь в Раю на «неразумную и скотскую». С тех пор «нас прияла в себя мертвенная жизнь, так как сама жизнь наша некоторым образом умерла. Ибо в прямом смысле мертва жизнь наша, лишенная бессмертия» [133].

Смертию умрете! Итак, преступление Божией заповеди «привело смерть», ибо «прежде грех, а потом смерть», его горький плод [134]. С тех пор смерть сопутствует греху. Смерть — величайшее из зол, связанное с грехом, но она, конечно, не была единственным его плодом. С первым человеческим непослушанием в мир устремилось зло в разнообразных проявлениях, с его страшными и ужасающими последствиями: страхом, скорбями, страданиями, всевозможными болезнями, мучительными угрызениями совести и т. д. Но самый горький плод греха — это смерть.

Обычно, когда мы говорим «смерть», то имеем в виду отделение души от тела. Но эта смерть есть следствие духовной смерти. Духовная же смерть — это отделение {стр. 62} нашей души от ее собственной «души», которая есть Бог! Духовная смерть — это «отчуждение от Бога», то есть отдаление, отлучение от Бога. Духовная смерть — это «смешение уставов, извращение всех в совокупности житейских благ» [135]. Адам согрешил, «став дурным, не желая того», по неосторожности; «он умер через грех», ибо возмездие, которое грех воздает своим рабам, — это смерть (Рим. 6, 23) [136]. Насколько Адам удалился «от жизни, в такой мере приблизился к смерти, потому что Бог — Жизнь, а лишение жизни — смерть. Поэтому Адам сам себе уготовал смерть чрез удаление от Бога», по слову Псалмопевца: «Яко се, удаляющий себе от Тебе, погибнут…» (Пс. 72, 27) [137]. Вследствие этого смерть «в подлинном смысле этого слова есть отделение от Бога, жало же смерти — грех». С тех пор, как Адама стало подгонять жало греха, он сделался отделенным от Бога и от «древа жизни», за чем последовала с необходимостью и телесная смерть [138].

Своими неправедными оправданиями и доводами перед Богом, попыткой обвинить Бога в своем тяжком грехе (Быт. 3, 12) [139] Адам показал, что он уже потерял свою невинность, простоту, искренность и ту близость, которую он имел к своему Создателю. Он показал, что следует теперь дерзкому похитителю своей души, а не любвеобильному и человеколюбивому Создателю. Он показал, что уже лишился бесценных даров изначальной праведности. После грехопадения человек, который был «образ Божий», принял «гнусную личину», ибо «греховная {стр. 63} скверна обезобразила красоту образа» [140]. Преступлением заповеди Божией мы «помрачили и исказили» черты образа Божия; «сделавшись злыми, лишились общения с Богом»; «оказавшись вне жизни», сделались рабами тления и смерти [141]. Поэтому преподобный Исидор Пелусиот сказал: «В смерти Адама произошло не отделение души от тела, но отдаление Святого Духа от бессмертной души» [142]. Таким образом, прежде телесной смерти мы претерпели «смерть души», то есть духовную смерть, которая есть «отделение души от Бога» [143].

Таково было последствие акта непослушания. Бог предрек первозданным: «В день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь». Но Адам и Ева не умерли телесной смертью сразу, как только вкусили запретный плод. После преступления и своего безумного восстания против Бога они жили еще сотни лет! Святитель Григорий Нисский пишет: «Первозданный жил после преслушания многие сотни лет». Это, однако, не означает, что Бог солгал, сказав: «В день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь». Ибо как только первозданный отдалил себя от «действительной жизни», то есть от Бога, «в тот же самый день утвержден над ним смертный приговор» [144]. И преподобный Симеон Новый Богослов отмечает: «Так душою Адам умер тотчас, как только вкусил, а после, спустя девятьсот тридцать лет, умер и телом. Ибо как смерть тела есть отделение от него души, так смерть души есть отдаление от нее Святого Духа, {стр. 64} Которым осеннему быть человеку благоволил создавший его Бог, чтобы он жил подобно Ангелам Божиим». И в другом месте тот же святой отец учит, что смерть души пришла после обличительного приговора Божия «тот час, — человек совлекся одежды бессмертия» [145].

Поэтому наши прародители, по сути, умерли сразу же после того, как согрешили, согласно предупреждению Бога в Троице! Как только они преступили заповедь человеколюбивого Бога, они сделались подвержены смерти.

Духовная смерть

Духовная, или душевная, смерть, этот горький плод греха, родилась, как мы говорили, немедленно после грехопадения. Эту смерть и имел в виду Бог в той заповеди, которую Он дал Адаму и Еве. Как только произошло преслушание, пишет святитель Григорий Палама, «душа Адама, отделенная от Бога, была умерщвлена». После этой духовной смерти Адам, который, конечно, был восприимчив к покаянию, прожил девятьсот тридцать лет (Быт. 5, 5), когда наступила, наконец, телесная смерть. В другой беседе тот же святой говорит: «Грех — это мыслимая смерть. Ибо «ощутимая» упраздняется, когда придет будущее Царство, «мыслимая же входит в силу» для тех, кто преступил закон Божий здесь и ушел с земли нераскаянным» [146]. Так что «смерть души» — это, по сути, наличие греха [147], или, по словам святого Фалассия, «худой навык есть болезнь души, а грех, действительно сделанный, есть смерть ее» [148]. С тех {стр. 65} пор те, кто удаляет себя «по своей воле от Бога», отделяются от Него. Отделение же от Бога — это смерть. И как отделенный от света погружается во тьму, так и отделение от Бога имеет следствием отвержение благ и даров Божиих. Те, кто отверг своим отступничеством Божественные дары, лишаются всех благ и «пребывают во всяческом прещении». Так что духовная смерть, или смерть души, есть не что иное, как отчуждение человека от самой Жизни, то есть от Бога [149]. И как говорит преподобный Макарий Египетский, «истинная смерть сокрывается внутри, в сердце; и человек умерщвлен внутренно» [150].

С того момента, как человек поверил в слова измыслителя лжи и начальника зла диавола, а не в Бога истины и любви, в его душе стал господствовать миродержитель тьмы века сего (Еф. 6, 12), тот, кто имеет силу и державу смерти (Евр. 2, 14). Люди, закованные в кандалы греха, подобны народу, который блуждает во тьме и живет во стране и сени смертней (Ис. 9, 2). С тех пор, как они были порабощены грехом, они не имеют просвещенного разума истинного богопознания; они похожи на мертвецов, хотя их биологическая смерть еще не пришла [151]. То, что рабство духовной смерти поистине мучительно, явствует из слов божественного Павла, ко{стр. 66}торый пишет: «Христос пришел избавить нас от власти тьмы» (Кол. 1, 13)». Божественный Апостол не сказал просто «от тьмы», но от власти темныя, так как она «над нами имеет великую силу и господствует». И если страшно и тягостно кому бы то ни было быть под игом духовной смерти, то несравненно страшнее то, что она господствует над нами «с властью» [152].

Эту смерть и имел в виду Господь, когда некто, захотев последовать за Ним, попросил разрешения прежде пойти похоронить своего отца. На эту просьбу Господь ответил: «…Предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф. 8, 22. Лк. 9, 60). Мертвые, которые будут погребать мертвецов, конечно, не были мертвы телесно. Как могли бы они тогда погребать мертвых? Мертвые в данном случае были духовно мертвы. Господь, пишет святитель Григорий Палама, назвал мертвыми и тех живущих, которые были «умершие душою» [153]. То же самое хотел подчеркнуть Господь и в волнующей притче о блудном сыне, когда отец сказал старшему сыну: «…Этот сын мой был мертв и ожил…» (Лк. 15, 24), то есть: этот мой сын был умершим, потому что отделился от меня, отца своего (Бога), а теперь покаялся и возвратился в отчий дом (Церковь) и снова ожил! И когда Господь говорит иудеям: «Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь. Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут» (Ин. 5, 24–25), — то под словами «смерть» и «мертвые» Он имеет в виду духовную смерть от греха и людей, мертвых духовно.

{стр. 67}

Страшное состояние духовной смерти, которое теснейшим образом связано с грехом (Рим. 5, 12) [154]. применимо не только к тем, кто жил до Христа и был мертв по преступлениям и грехам своим (Еф. 2, 1; 5. Кол. 2, 13), но и к тем, кто живет после Христа, но порабощен греху. Поэтому божественный Павел призывает их подняться от мрачного сна греха, восстать от смерти, чтобы осветил их Свет жизни, то есть Христос (Еф. 5, 14) [155].

По этому поводу святитель Григорий Богослов в надгробной речи своему отцу говорит: «Одна для нас жизнь — стремиться к жизни; и одна смерть — грех, потому что он губит душу. Все прочее, о чем иные думают много, есть сонное видение, играющее действительностью, и обманчивая мечта души» [156].

Итак, смерть, по сути дела, есть содеянный грех (Иак. 1, 15), ибо он пленил душу и завладел ею. Этот грех отделяет нас от Бога, Который есть Жизнь и Источник Жизни. Следовательно, «евангельская Божественная истина такова: святость — это жизнь, греховность — смерть; благочестие — это жизнь, нечестие — смерть; Бог — это жизнь, диавол — смерть. Смерть — это отделение от Бога, жизнь же — обращение к Богу и жизнь в Боге» [157].

Кроме тягостного состояния духовной смерти, существует и другое состояние, еще более скорбное. Если великим злом является нравственная смерть души, по{стр. 68}скольку она отделяет и отчуждает душу от Бога, то величайшее зло — вечная смерть; она, как неисправимое зло, есть вершина всех зол. Для тех, кто умер духовно, но еще жив телесно, остается надежда на покаяние, восстание и спасение. «Я знаю, — пишет святитель Иоанн Златоуст, — что мы все подлежим наказанию. Но для нас еще не стало невозможным прощение, и мы не находимся вне покаяния. Ибо мы еще стоим на стезе каждодневного борения за свою кончину во Христе и готовы к суровым трудам покаяния» [158]. Однако когда мы уходим из этого мира «во грехах», нераскаянными, и впадаем в объятия «бессмертной смерти» [159], уже не существует больше никакой возможности борьбы, покаяния, восстания из мертвых и просвещения Божественным Светом Христа.

О вечной смерти речь пойдет в соответствующем разделе. Ниже мы рассмотрим телесную смерть как результат нашего преступления Божественной заповеди.

Естественное следствие нашего преступления — телесная смерть

Если бы Адам, созерцая и постигая Создателя, сохранил подобие «сущему Богу», то достиг бы, помимо всего прочего, вечной нетленности. Афанасий Великий пишет: «…Человек, как сотворенный из ничего, по природе смертен; но, по причине подобия Сущему, если бы сохранил оное устремлением к Нему ума своего, мог замедлять в себе естественное тление и пребыл бы {стр. 69} нетленным, как говорит Премудрость: наблюдение законов — залог бессмертия… (6, 18) [160]. то есть внимательное хранение заповедей Божественной Премудрости — это утверждение в нетленности.

К сожалению, Адам не сохранил заповедь своего Создателя. Результатом была духовная смерть. Следствием этого стала затем и телесная смерть. После отделения от Бога человек разрушился как духотелесная сущность, то есть последовало отделение души от тела. Человек, отделенный от истинной жизни и Источника Жизни — Бога, вкушает горькие плоды страдания (Быт. 3, 16–19) и живет в атмосфере смерти. Поскольку смерть полностью покорила человеческую природу, последовало и «умерщвление». С тех пор «нами была унаследована мертвая жизнь, некое подобие той жизни, которая умерла для нас. Ибо жизнь для нас мертва, лишена бессмертия», «Вкушение запретного плода, — учит святитель Григорий Нисский, — стало матерью смерти для людей» [161]. Святитель Иоанн Златоуст также учит нас, что вкушение запретного плода и преступление заповеди Божией навлекло на Адама смерть [162].

Таким образом, за отделением человека от Бога последовало отделение души от тела. С тех пор, согласно определению Божию, каждому человеку назначено умереть однажды (Евр. 9, 27) [163]. Телесная смерть стала для людей чем–то естественным и необходимым. Грех стал с этого времени неизменным предшественником смерти. Он обрывает нить жизни, приготовляет подходящую почву для разнообразных болезней, делает условия {стр. 70} нашей жизни тягостными и мучительными, сеет болезнетворные семена. Своими многочисленными и постоянными ударами грех вызывает немощь человека, то есть расслабление наших телесных сил, вплоть до того, что «обращает нас в уничижение», а затем вводит в холодные объятия смерти. Об этом выразительно поведал Псалмопевец Ветхого Завета своей богозвучной лирой: «Дние лет наших в нихже седмьдесят лет, аще же в силах, осемьдесят лет, и множае их труд и болезнь» (Пс. 89, 10). Это значит, что с возрастом умножаются немощь и скорби человека, ибо истощаются его телесные и душевные силы.

Примечательно, что в пятой главе Бытия, где дана первая родословная человеческого рода от создания человека до Потопа, есть сведения о том, сколько лет жил Адам и его потомки до Ноя. При том, что все они жили много лет: Адам — 930, Сиф — 912, Енос — 905, Мафусаил (самый долголетний) — 969 и так далее, — вслед за исчислением лет их жизни Священное Писание для каждого отмечает: «И он умер!» Этими тремя словами, которые богодухновенный текст повторяет восемь раз, подчеркивается, что смерть господствовала над всем человеческим родом! Смерть стала совершенно неизбежной, поскольку связь души и тела была разрушена.

«Патмосский орел» Иоанн Богослов описывает смерть в виде всадника на коне бледном. За конем следует мрачный ад, готовый немедленно поглотить жертвы всадника (Откр. 6, 8). По божественному Павлу, смерть есть не что иное, как неизменная и не знающая усталости шпора всадника. «Жало же смерти — грех», — пишет он к коринфянам (1 Кор. 15, 56). Так смерть, жестокий и беспощадный всадник, злорадно жалит шпорой греха бока бледного коня. И «конь блед» несется без остановки в могилу!.. Поэтому несчастные рабы греха, преступающие Божественный закон, делают не что иное, как сокращают свою земную жизнь, поспешно {стр. 71} приуготовляя себе тление в различных его формах, и, наконец, сдаются смерти, превратившись в душетелесные руины.

Но неповиновение Богоданному закону и презрение Божественной любви, вызвавшие тление и смерть человека, привели также к разрушению и тлению всей природы. Падение первозданных разрушило мирные и гармонические отношения человека с его окружением. Отступничество и падение человека поражают и весь природный мир. Эти явления живейшим образом отражает святой гимнограф в песнопении шестого гласа в Неделю сыропустную: «Солнце лучи скры, луна со звездами в кровь преложися, горы ужасошася, холми вострепеташа, егда раи заключися» [164].

Конечно, смерть поразила и исказила человека, разумную тварь Божию. Все остальное не было создано с предназначением к бессмертию, как разумный человек. Поэтому «в жизни бессловесных животных смерть есть лишь простой естественный момент в жизни рода». Смерть «приняла трагический характер и дурное значение для всей твари по причине падения человека — и только. Неким образом тварь заразилась от трупного ада разложения человека» [165]. Так и она подверглась печальным последствиям страшного потрясения, которое испытала человеческая душа. Согрешил и восстал против Бога «царь всех видимых», и с тех пор …вся тварь совоздыхает и сболезнует даже доныне (Рим. 8, 22). Бремя жизни падшего человека сопровождается стенанием природы. Как увядает человек, так увядают и деревья, и другие растения, и наказываются, и истребляются от гнева Божия. Как страдает, мучается, голодает и болеет человек, так же страдают и животные. Некоторые из отцов Церкви останавливаются на этом {стр. 72} вопросе специально. Они отмечают: «Грех же человека испортил их, ибо с преступлением человека и они преступили» [166]. Это, конечно, не означает, что животные несут вину, поскольку вина предполагает разум и свободу. Как для животных, так и для растений смерть «всегда есть простое прерывание индивидуального существования, тогда как для человека смерть буквально разбивает личность. А личность есть нечто несравненно большее, чем индивидуальное существование» [167].

Губительный результат греха первозданных внес онтологическое смятение в человеческое существование. Человеческая природа раздвоилась «сама в себе». В тело вошла многочисленная «толпа страстей», разорвав гармоническую связь тела и души, и между ними установилась «непримиримая борьба» [168]. Наше тело стало не похоже на то богозданное тело, которое вышло, «сияющее и блестящее», из рук Создателя. Оно потеряло свою прежнюю красоту, благородство, силу и здоровье; оно потеряло свою непорочность, которую имело в Раю. По причине «позора» греха, который возобладал над человеком, последний утратил свое истинное самосознание; он отождествил себя с бессловесными и неразумными животными (Пс. 48, 21) [169]. Позднее, поскольку он отдалил себя от Бога Слова — Логоса и стал α–λόγος (греч, «неразумный»), бездумным, потерянным, как овца, не имеющая пастыря, враг улучил удобный момент, {стр. 73} и «похитил» его, и вверг в ад, и предал смерти, чтобы она его пасла! [170]

В то же самое время наше тело оказалось неразрывно связанным с тлением, поработилось страстями и, что еще страшнее, — восстало против души. Закон плоти стал «ин закон» — другим законом, который противоборствует святому закону души (Рим. 7, 23) [171].

Поэтому не следует забывать две важные истины: 1) насильственное разлучение души и тела через смерть противоестественно и временно. Это разлучение упразднится, когда исчезнет причина разлучения, то есть грех; 2) тление стало естественным свойством тела. Оно сопутствует телу, непрерывно поглощая и истощая его, пока не вынудит предаться земле, по которой оно ходит. Но тление не есть онтологический признак человека. Это болезненное и противоестественное состоящие тела, которое обусловлено страстями, властвующими над ним посредством греха [172]. Кроме того, мы должны помнить, что телесная смерть стала постоянным свойством природы человека после грехопадения, но придет время, когда она упразднится. Телесная смерть явилась «вследствие первого грехопадения» и потому «сделалась необходимой для нашей природы», но «скоро упразднится» [173]. Последний же враг истребится — смерть (1 Кор. 15, 26). Смерть пришла в мир вслед за диаволом {стр. 74} и за преслушанием и исчезнет вслед за ними. Нет сомнения, что Крестная Жертва и Воскресение Господа сделали возможным уничтожение смерти, затем смерть будет уничтожена на деле.

До тех пор смерть будет царствовать над родом смертных. Однако заметим: будет царствовать, но не вечно! Как поется в каноне Великой Субботы: «Царствует ад, но не вечнует над родом человеческим» [174]. Это значит, что ад властвует ныне над человеческим родом из–за преступления первозданных, но не вечно его царствие [175].

Всеобщее явление

С грехопадением Адама телесная смерть стала не только естественным явлением, но и явлением всеобщим. С тех пор смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили (Рим. 5, 12), и поэтому в Адаме все умирают (1 Кор. 15, 22). Мы не будем углубляться в большую и сложную тему наследования праотеческого греха. Божественный Павел не счел необходимым полностью объяснить нам эту тайну. Однако суть его слов ясна. Для святого Апостола, бывшего восхищенным до третьего неба, где обитают ангельские силы (2 Кор. 12, 2), достаточно того, что через Адама мы все стали смертными. Как объясняет святитель Иоанн Златоуст, толкователь Апостола Павла, «Апостол доказал это ясно и многими доводами». Согласно тому же отцу, апостольское изречение «грешни быша мнози» означает, что «после смерти Адама» и тот, кто не вкусил {стр. 75} от запретного плода, через него «стал смертен». Поскольку над телом первозданных стало властно тление, биологическое наследование его у их потомков является естественным и достодолжным [176]. Раз первозданные стали тленными, замечает в другом месте Иоанн Златоуст, «то мертвость вошла и в рождающихся по преемству» [177]. Поскольку грех имел следствием тление и смерть (духовную, телесную и вечную) и «поелику единожды примесилась к естеству смерть, то мертвость вошла и в рождающихся по преемству» [178]; тленность и смертность передались по наследству потомкам первозданных. Святитель Григорий Палама учит: поскольку Адам съел тлетворный плод и был побежден диаволом (Адам же есть «корень» человеческого рода), постольку он, «в свою очередь, произвел подверженные смерти отпрыски» [179]. Святитель Анастасий Синаит добавляет: так как Адам «рождал детей» после грехопадения, по естественной причине и «происшедшие от него как от тленного тленными произошли» [180]. Преподобный Никодим Святогорец замечает, что сказанное Богом Адаму: земля еси и в землю отидеши (Быт. 3, 19) — относилось и к Еве, «потому что и Ева явилась для Адама причиной преступления. Для всего «рода» было наказание, ибо через первозданных перешло на весь род человеческий» [181].

{стр. 76}

Ни один человек не избежал и не избежит смерти. Каждый смертный, который живет в этом мире, в землю пойдет, отнюдуже и создан бысть (Иов 34, 15). С того момента, как были услышаны страшные слова земля еси, и в землю отидеши, — брение снова возвращается в землю (Иов 10, 9) [182]. Пророк и царь Давид спрашивает: «Кто есть человек, иже поживет и не узрит смерти, избавит душу свою из руки адовы?» (Пс. 88, 49). Премудрый Сирах утверждает: …это приговор от Господа над всякою плотью. Итак для чего ты отвращаешься от того, что благоугодно Всевышнему? десять ли, сто ли, или тысяча лет, — в аде нет исследования о времени жизни (Сир. 41, 5–7). И хотя наше тело продолжает быть живым свидетельством особенной любви Божией — своей красотой, величием и гармонией, — оно очень недолговечно! Об этом убедительно говорит богодухновенный пророк, когда определяет наше тело как траву, которая утром цветет и зеленеет, вечером же опадает ее цвет, подсекается и засыхает (Пс. 89, 6) [183].

Только два человека в истории мира явились исключениями из общего правила смерти. Один был праведный Енох, которого преложи Бог (Быт. 5, 24. Евр. 11, 5) [184], поскольку нашел, что тот сохранил «образ добродетели» и потому «мог вознаградить» его за благочестие, прощая ему грех Адама. Все же Бог и его преложи, а не оставил жить как бессмертного на земле, чтобы у людей не иссяк страх перед грехом [185]. Вторым был огненный пророк Илия: и взят бысть Илия вихром яко на небо (4 Цар. 2, 11; 1 Мак. 2, 58), когда говорил с учеником своим Елисеем. За этими двумя исключениями смерть есть {стр. 77} общий жребий человеческого рода. Авраам и Давид, Павел и Петр, святители Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст, и каждый святой, и великий пророк, и самый непобедимый полководец, и всемогущий царь — каждому и всем нам сопутствует тление, которое предвещает смерть. Конечно, те, кто будет жить в день Второго Пришествия Господа, не умрут. Но и они, как и те, кто умерли раньше их, претерпят изменение тела и вместо тленного тела получат нетленное (1 Кор. 15, 51–53) [186].

Между телесной смертью и грехом, без сомнения, существует причинно–следственная связь. Поскольку наше тело стало смертным, оно стало одновременно и «страстным», и «удобовосприимчивым ко греху». Но это не означает, что тление и телесная смерть имеют непременно характер греха. Биологическая смерть сама по себе не имеет ничего достойного порицания. Существует «телесная мертвенность» (телесная смерть), как существует и смерть духовная, но телесная смерть есть «от природы, а не от желания». Она произошла, конечно, от первого грехопадения, впоследствии же сделалась свой ством нашей природы [187].

Разумеется, мы не повторяем тот же самый грех, который совершил Адам, однако грешим. Наши ежедневные грехи обусловливают впоследствии и нашу собственную смерть. Мы наследуем от первозданного «не собственно грех Адама, но самого праотца», который «в нас по необходимости существует», ибо мы его потом{стр. 78}ки, и который «вечнует через непрерывное и до конца мира длящееся преемство человеческих поколений. Поэтому и умираем мы в нем. Таким образом, Василий Великий хочет подчеркнуть, что грех Адама есть образ греха вообще, к которому склоняется человек» [188].

Преподобный Симеон Новый Богослов излагает нам эту истину более простыми словами. Он пишет: «И как Адам по преступлении заповеди изгнан был из Рая и удален от сладостей его, от сообращения с Ангелами, какое имел там, и от Самого Бога, так и мы, когда грешим, отдаляемся от Церкви святых рабов Его, совлекаемся божественного оного одеяния, Самого, говорю, Христа Господа, в Коего веруем и в Коего облеклись, когда крестились, лишаемся Жизни Вечной и света оного, невечернего и непрестающего, и вечных благ, равно как освящения и сыноположения, и из ставших было небесными и по всему подобными второму Человеку, Господу Иисусу Христу, делаемся опять перстными, как был первый оный человек, и не только это, но делаемся повинными смерти, имеющими наследовать тьму кромешную и огонь неугасимый, идеже плач и скрежет зубов. Пусть не терпим мы изгнания из видимого Рая и не слышим осуждения в поте лица возделывать землю; но мы сами себя изгоняем из Царства Небесного, отчуждаем от оных благ, не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку (1 Кор. 2, 9), и делаем повинными нескончаемому мучению» [189].

Кто–нибудь, возможно, заметит, что, дескать, если бы у нас тело не было тленно и смертно, мы бы не согрешили. Но это неверно. Ибо смертность и страсти тела не являются причиной совершения греха. Если бы грех был обязан своим существованием смертности и тленности тела, тогда бы Адам, который жил в Раю свобод{стр. 79}ным от этого, не согрешил бы. Еще меньше согрешил бы Денница, который бестелесен. Если бы тление и смертность тела были причиной греха, тогда не было бы ни одного добродетельного человека: «если бы пороки зависели от природы тела, то они были бы общи всем» [190].

Итак, смерть устремилась в дотоле чистый мир из–за преслушания одного человека. Вкушенная им «оная снедь для людей стала матерью смерти» [191]. И все люди, которые жили, живут и будут жить в этом мире, «были осуждены на смерть из–за преступления в Адаме, причем вся человеческая природа это терпит из–за него, ведь был он началом рода» [192]. Таким образом, телесная смерть предстала нашим «палачом неумолимым» и «приговором неотвратимым»; она стала «насильником рода нашего, нелицеприятным и непритворным убийцей» [193].

Только мы и никто другой!

Когда человек встречается с явлением смерти в мире, когда он видит, как смерть похищает его любимых в зрелом и раннем возрасте, он спрашивает: почему же Бог допустил смерть? Он, всеведущий, разве не знал, что человек согрешит, и что, следовательно, Он осуществит угрозу, которую изрек первозданным: смертию умрете (Быт. 2, 17)? Неужели Сам Бог является виновником смерти, пусть и косвенно?

Нет, брат мой, прочь богохульство! Бог создал человека, чтобы тот имел «всякую честь» и не отступил никоим образом «от ангельского поведения». Человеколюбец Бог создал свое разумное творение, чтобы оно жило среди {стр. 80} света, в радости и чистоте Его собственного присутствия. Путь к обожению — естественной цели, к которой по милости Божией был устремлен человек, — прервали мы сами. Ева «вообразила себя богоравной», превознеслась с надеждой на богоравенство, поскольку приняла совет диавола. Затем она поспешила вкусить от запретного плода, «туда она устремляла и ум, и мысль», не заботясь ни о чем другом, кроме как о том, чтобы выпить чашу с ядом, которую ей преподнес в тот страшный час враг [194]. Грехопадение произошло, как сказано выше, исключительно из–за того, что мы злоупотребили своей свободой; верховодник греха, человекоубийца змий соблазнил первозданных, но не лишал их свободы и возможности выбора [195].

Следовательно, человеколюбец Бог ни в коей мере не является виновником смерти. Вечный и бесконечный Бог смерти не сотворил, и Ему отнюдь не радостна и не приятна утрата живых. Он создал человека из любви и совершенной благости, чтобы тот остался нетленным и бессмертным, создал его как образ Своей вечности (Прем. 1, 13; 2, 23) [196]. Феофил, епископ Антиохии, учит нас, что Адам, ослушавшись Бога, сам стал виновником собственной смерти [197]. Великий светильник Александрийской Церкви совершенно правильно отмечает, что люди, «уклонившись от вечного» и по совету коварного диавола «обратившись к тленному», сами для себя стали {стр. 81} «виновниками тления в смерти» [198]. Если бы наши праотцы не согрешили, они не знали бы смерти — наказания и искупления греха [199]. Святитель Григорий Нисский подчеркивает, что, приняв без принуждения предложение диавола, человек поставил себя вне Бога, Который есть Источник Жизни. Поэтому человек «сам по себе добровольно измыслил противное природе» [200]. В другом месте тот же отец учит, что Адам избрал легкий путь, предпочтя жить вдали от Бога, Который «Сам есть Жизнь», и потому прямо впал в объятия смерти. И чтобы у нас не оставалось ни малейшего сомнения, он пишет: «Бог смерти не сотворил, но отцом смерти сделался царь злобы, сам себя лишивший жизни (то есть диавол). Завистию же диаволю смерть вниде в мир».

Бог, конечно, знал, что предстояло пережить Его разумному созданию. Ибо перед Его всевидящим взором все ясно, обнажено и лишено покровов (Евр. 4, 13). Следовательно, Он знал о грядущем грехопадении человека и потому предрек его. Но то, что Он подразумевал, предвозвестил и допустил это, не означает, что Он Сам это содеял. Святитель Григорий Палама обращает внимание человека, высказывающего вышеприведенные сомнения, на богодухновенные слова Бытия и поясняет: «Слушающие со знанием и вниманием могут усомниться в том, что Бог не создал ни душевную, ни телесную смерть. Ибо Он изначально не дал заповедь, «чтобы все умерли» в тот самый день, когда вкусят от запретного {стр. 82} плода, но сказал: «Умрете»; также не сказал Он: «Теперь возвратись в землю», — то есть тотчас умри и возвратись в землю, из которой ты был создан, но сказал: «Возвратишься» (Быт. 3, 19). Этими словами Бог предвозвестил, допустил справедливые последствия преслушания и не воспрепятствовал им» [201].

Человек согрешил, ибо был прельщен наизлейшим диаволом. Здесь, однако, важно подчеркнуть следующее: диавол соблазнил человека на грех, но его борьба, по сути, велась не против человека. Его ненависть к нам есть продолжение демонической ненависти, направленной против Бога и Его дела. Ибо Люцифер, «вместилище всякого зла», не мог стать Богом и был Богом наказан. Тогда он излил всю свою злобу и нечестие на человека, образ Божий, «выказав ненависть к Богу». По существу диавол, ставший «человеконенавистником», ибо он есть «и богоборец» [202], хотел полностью уничтожить человеческий род, но не сумел сделать своего губительного дела. Ибо всемогущий «Бог связал большую часть разрушительной силы» врага «неразрешимыми» законами и нанес ему решительный и смертельный удар через Крестную смерть и светоносное Воскресение Спасителя Христа [203].

Итак, человек согрешил, ибо был обманут лукавым диаволом, который ненавидит человеческий род. Ориген отмечает, что в тот самый день, когда Адам и Ева вкусили от запретного плода, они немедленно умерли духовной смертью. Виновником их смерти был не кто иной, как «человекоубийца диавол», который достиг своей цели, когда «прельстил Еву через змия» [204]. Ученик Оригена, святитель Григорий Чудотворец († ок. 270), {стр. 83} епископ Неокесарийский, говорит в одной из своих бесед: «Ева, уединенно прогуливающаяся в Раю, своим разумом, пребывавшим в состоянии лености, расслабления и оцепенения, не задумываясь, приняла слова коварнейшего диавола, и тем самым «мудрость разума была повреждена». Лукавый диавол, излив свой яд, смешанный со смертью, через разум «ввел» смерть «в целый мир» [205].

Человек согрешил, но грех, один из плодов которого есть смерть, не является элементом творения Божия [206]. Грех не относится к тем явлениям, о которых Бог сказал, — и сделалось; Он повелел, — и явилось (Пс. 32, 9). Все, что сотвори Бог, было хорошо весьма (Быт. 1, 31); оно было превосходно, как только желала бесконечная премудрость Его и премудрая благость Его. В числе «доброго зело» был и человек; более того, он был наилучшим из творений Божиих. «Ибо что иное было бы так добро, как уподобление пречистой доброте?» — спрашивает святитель Григорий Нисский [207]. Святитель Григорий Палама позднее будет учить: «Как болезнь не была сотворена Богом, хотя подверженное болезни есть Его создание, так и грех не произошел от Бога, даже если разумная душа и склоняется ко греху. Сам грех, творимый по нашей воле, наше отпадение от жизни, создает смерть, поскольку удаляет нас от Бога» [208].

Но пытливый человек, может быть, задается вопросом: «Раз Бог решил создать нас свободными, почему Он не сделал так, чтобы мы непременно жили вместе с Ним и никогда бы не могли уклониться от близости к Нему? {стр. 84} Разве не лучше было бы, если бы Он бесповоротно обратил побуждения наших праотцев к добру, и тогда катастрофы можно было бы избежать? Не была ли свобода воли, дарованная Адаму и Еве, даром напрасным?»

Это недоумение, однако, нелогично! Ибо свобода и принудительная приверженность к добру суть два состояния, диаметрально противоположные. Свобода означает возможность и свободу выбора пути, тогда как чисто инстинктивное делание добра означает вынужденное движение в заданном направлении. А это есть лишение свободы. Божественное всемогущество неограниченно, но оно действует всегда разумным и свободным образом. И творения оно создает разумные и свободные.

Бог создал нас свободными и дал нам право самим выбирать себе путь добра и добродетели или же путь порока и зла. Ибо, как говорит святитель Григорий Нисский, «добродетель не знает над собою властелина, она произвольна, свободна от всякой необходимости». Разумный человек должен сам, по своей собственной воле, выбрать добро, «ибо добродетели надлежит быть свободною от всякого страха, не по жестокому над собой владычеству, но по добровольному рассуждению избирать доброе». Добро не должно быть «вынужденным», чем–то, что полагается по необходимости; оно должно быть «преуспеянием произволения». Добродетель есть «неуправляемое благо», она не предполагает господина и не должна быть насаждаема им, но есть плод нашего свободного произволения; «принужденное же и невольное» не может быть добродетелью [209]. Святитель Василий Великий учит: «Богу угодно не вынужденное, но совершаемое по добродетели»; «добродетель же происходит от произволения, а {стр. 85} не от необходимости и принуждения» [210]. С другой стороны, не следует забывать, что «по природе» мы были созданы для добродетели, как говорит святитель Климент Александрийский, «не в силу преимущества рождения», но чтобы мы были способны приобретать ее самостоятельно, конечно, всегда с помощью Божественной благодати [211]. Преподобный Иоанн Дамаскин очень хорошо обобщает это учение: «То, что делается по принуждению, не есть добродетель» [212].

Кроме того, нужно иметь в виду, что Бог создал человека свободным, но не оставил его без помощи. Он направил еще не испытанную волю Своего создания к добру, чтобы человек, и отстраняемый от добра, обратился все же к Нему и утвердился в добродетели.

Таким образом, зло проникло в мир исключительно из–за нашего нерадения и отнюдь не исходит от Бога [213]. Божество, «по естеству благое, неповинно никакому из зол» [214]. Поскольку мы злоупотребили даром свободы, «зло в аду причинено не Богом, но нами самими». Следовательно, «не Бог сотворил смерть, но мы сами навлекли ее на себя лукавым соизволением» [215]. Повинны в нашей катастрофе только мы сами и никто другой!..

Так учат нас богоносные отцы. Вот почему «Православное Предание признает, что смерть пришла в человеческий род как следствие подчинения человека {стр. 86} диаволу, после того, как прервано было общение с Богом» [216].

«Какой подвиг предстоит душе!»

Лозу добрую, истинную и плодоносную насадил Виноградарь Бог в Своем саду Эдема. Но, к сожалению, она обратилась, как говорит пророк, «в горесть» (Иер. 2, 21). После грехопадения Адама и Евы «каждый из нас выбирает наказания, сам согрешив добровольно» [217]. Ибо, как сказал и философ Платон, ответственность падает на того, кто делает выбор, ибо Бог безупречен [218].

После грехопадения все переменилось для человека; все распалось и оказалось во взаимной вражде. Адам и Ева, подавленные страшными угрызениями совести, которую они попрали, разбитые духовно и физически, покидают Рай — место блаженного своего пребывания. Их сопровождают черные тучи, молнии, бури природы, которая скорбит, страждет и стенает вместе с ними (Рим. 8, 22). Изгнанники из Рая несут с собой явление смерти, которая уже укоренена в них и во всем сущем вокруг них. Отныне смерть станет «вечным источником страдания и скорби. Все нервы смерти берут свое начало в человеке, ибо он есть главная железа смерти» [219].

С этого момента смерть переходит в решительное наступление на человека. Разрушительница смерть поглощает и подтачивает человеческое существование и изнутри, и извне. Извне — искушениями, соблазнами, обольщениями греха, в который люди легко впадают (Евр. 12, 1). Изнутри — дурным произволением, «зане прилежит помышление человеку прилежно на злая от юности его» (Быт. 8, 21). И, конечно, злое желание увле{стр. 87}кает человека, затягивает его и пленяет обманом наслаждения, пока не будет зачато и порождено греховное деяние. Грех же содеян раждает смерть (Иак. 1, 14–15).

Премудрый Сирах в исступлении останавливается перед смертью и возглашает: «О, смерть! как горько воспоминание о тебе для человека, который спокойно живет в своих владениях, для человека, который ничем не озабочен и во всем счастлив и еще в силах принимать пищу. О, смерть! отраден твой приговор для человека, нуждающегося и изнемогающего в силах, для престарелого и обремененного заботами обо всем, для не имеющего надежды и потерявшего терпение. Не бойся смертного приговора: вспомни о предках твоих и потомках. Это приговор от Господа над всякою плотью» (Сир. 41, 1–5).

Действительно, смерть — это явление, в которое мы все всматриваемся постоянно и пристально. Это горький опыт, некое нежелательное и жестокое начало в лоне жизни. Из–за смерти жизнь — это тревога и постоянный кризис. Конечно, смерть в определенном смысле благотворна для души, ибо кладет конец ее земным скорбям; смерть освобождает душу и переносит ее на вечную родину. Тем не менее она не может не быть сильнейшим переживанием для души. Это переживание души в час телесной смерти — возможно, самое мучительное, что мы можем вообразить. Ведь душа отделяется от тела, в котором она жила долгие или пусть немногие годы, с которым переносила тяготы, с которым плакала в трудные времена или радовалась в счастливых обстоятельствах. И это разлучение не может сравниться ни с одним из треволнений в настоящей жизни. Правда, в теле бесплотной душе приходится переживать естественные испытания, вызываемые присутствием этой ее материальной оболочки. В час же смерти, в час отъединения от своего земного жилища душа переживает испытание, вызванное отсутствием ее тленного спутника. Да, душа освобождена, но разве она {стр. 88} не любила тело? Не воодушевляла ли она его в прекрасном устремлении стать и быть «храмом живущего … Святаго Духа?» (1 Кор. 6, 19). Она была заключена в темницу? Но и внутри этой «темницы» — вспомним метафору греческой философии — разве не пережила она и прекрасные устремления, и возвышенные моменты вдохновения?

И разве Бог Слово в Своем Божественном Воплощении не жил с телом? Разве Он его не любил, не почитал, не проявлял заботу о теле скорбящих, больных или голодных? Разве Он не питал Свое всесвятое тело, разве не позволял, чтобы его умащали драгоценным миром? Итак, если любил тело Сам Бог, Который есть Дух (Ин. 4, 24), то как же не любить его душе? Как же ей не скорбеть из–за отделения от него? Об этом говорит и песнопение при отпевании: «Увы, мне, каковый подвиг имать душа, разлучающися от телесе! Увы, тогда колико слезит, и несть помилуяй ю!» [220]. Она терпит страдания, проливает слезы, как говорит преподобный Иоанн Дамаскин в этом потрясающем душу песнопении. Действительно, душа чувствует сугубую печаль из–за окончания своего гармонического и таинственного единения с телом. Душа уходит, возносится, освобождается. Спутник же ее — тело, до сих пор державшее ее в своих объятиях, остается бездыханным, мертвым. Теперь его объемлет и лобызает холодная земля, чтобы разрушить его, разлагая на то, «из чего составися»!

Святитель Фотий Великий (820–891) весьма выразительно описывает лицо мертвеца такими словами: «Эти уста молчат глубоким и тягостным молчанием, а эти губы замкнулись и застыли, но уже не в присущем им выражении и изъявлении достоинства и скромности — они сложены, чтобы разложиться. А эти глаза? Увы, страданию подобает безмолвие, и нет никаких слов! Что {стр. 89} же сказать мне о глазах? Они излили до последней капли всю свою живую влагу, и мертвые веки прикрывают пустые глазницы. Ланиты, утратившие естественный румянец, темны и мертвенны, лишены свойственной им формы. Все лицо для тех, кто взирает на него, являет ужасающее и страшное зрелище» [221].

О, смерть! как горько воспоминание о тебе… О, смерть! отраден твой приговор… (Сир. 41, 1–3).

Разлучение души и тела

Телесная смерть кладет конец нашей земной жизни и отделяет душу от ее обиталища — тела. Существенно, однако, что Священное Писание, говоря о смерти, не употребляет выражения «разлучение души и тела». Оно обычно говорит о «разрешении», «отшествии» (Флп. 1, 23. 2 Тим. 4, 6) от этого мира и всегда подчеркивает, что после физической смерти жизнь человека продолжается в, его душе. Ибо биологическая смерть не является концом человеческой личности, это лишь временное разлучение души и тела. Поскольку после грехопадения смертным и тленным стало только тело, то именно оно подвергается смерти и разложению. Со смертью заканчивается лишь наша телесная, земная жизнь. Душа продолжает жить после смерти.

Богодухновенное Бытие говорит нам, что патриарх Авраам скончался в старости добрей, старец исполнен дний и приложися к людем своим (Быт. 25, 8). Исаак также умер, и приложился к народу своему (Быт. 35, 29). То же сказано и о Иакове (Быт. 49, 33), Аароне и Моисее (Чис. 20, 24; 27, 13; 31, 2). Один за другим они прилагаются к людем своим, то есть праотцам, и это означает, что эти праотцы живы. Поэтому Бог называет Себя Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова (Исх. 3, 6) и утвер{стр. 90}ждает, что Он не Бог мертвых, которые исчезли со смертью и отошли в небытие, но Бог живых (Мф. 22, 32. Мк. 12, 27). Он Бог [ветхозаветных] Патриархов, которые живут «духом» в жизни за гробом. Если бы с их телесной смертью приходил конец их жизни, то прервалась бы и их связь с Богом. Это относится не только к Аврааму, Исааку и Иакову, это относится и ко всем тем, кто умер для нас. Все ушедшие из этой жизни недавно или много веков назад — у Него все живы, утверждает Господь (Лк. 20, 38). Они живут не в состоянии летаргии и бесчувствия, но находясь в живой связи и общении с Богом, о чем подробнее говорится в другой главе.

Хотя Священное Писание для обозначения смерти не употребляет выражения «разлучение души и тела», богоносные отцы нашей Церкви, усвоившие и достоверно истолковавшие ту истину, которую нам открыл Бог, определенно говорят, что «смерть есть разлучение души от тела» [222]. Святитель Григорий, епископ Нисский, замечает: «Смерть есть не что иное, как разрешение души и тела» [223]. Тезоименитый ему [Григорий], названный Богословом, в одном из своих стихотворений противопоставляет жизнь и смерть следующим образом: «Подобно тому как жизнь есть соединение тела и души, так же и смерть есть отделение одного от другого» [224]. И третий, тезоименитый им светильник Фессалоникийский, пишет к почтеннейшей монахине Ксении: «Отделение души от тела есть смерть тела» [225].

Явление тления и телесной смерти мы наблюдаем не только в тот час, когда кто–либо из наших братьев покидает этот суетный мир. Мы переживаем его ежедневно и {стр. 91} постоянно. После грехопадения, как пишет святитель Григорий Нисский, наше тело пребывает «в разложении»; оно повседневно живет в смерти, его существование неизменно продвигается к угасанию «телесных чувств», «деятельности» и «движения» [226]. Иначе говоря, мы с каждым днем угасаем; наши силы постоянно уменьшаются и истощаются, пока не придет смерть! Это непрерывное тление и есть, можно сказать, «растянутая смерть», или, скорее, «мириады смертей», следующие друг за другом до того момента, пока мы не придем «к окончательной смерти, которая продлится на долгие времена и многие годы» [227].

При всем этом наш всемилостивый Бог не пожелал лишить дара свободы Свое создание, которое злоупотребило этим даром, подчинившись необузданному желанию [228], но нашел способ позаботиться об этом создании со снисхождением и беспредельным человеколюбием. Бог изначально составил для человека благотворный план. Вместе с наказанием Он дал неблагоразумному человеку и надежду. Предавая проклятию змия (как проклял Он и землю, но не Свое создание, которое было наказано Им лишь для назидания) [229], Он заключил: «И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем тоя: той твою блюсти будет главу…» — то есть оно будет противоборство{стр. 92}вать тебе и поразит тебя окончательно (Быт. 3, 14–15). Таким образом, когда Адам и Ева покинули всечестный Рай, это их богозданное жилище, они могли ясно различить на горизонте омраченной природы, скорбящей вместе с ними, луч надежды. Мрак человеческой души и природы был ознаменован радугой, которая несла надежду Божественного обещания, гласящего: после грехопадения человечество будет заблуждаться, страдать, падать, восставать, пока не встретится после невообразимых мучений, когда придет полнота времени (Гал. 4, 4), с распятым, воскресшим и вознесшимся Богочеловеком Иисусом, Который сокрушит голову змия!.. Кроме того, человеколюбец Бог предусмотрительно устроил так, что даже сама телесная смерть во всю дохристианскую эпоху и до Второго и славного Пришествия Спасителя Христа является знаком благоволения Божия к человеку!

С самого начала Святой Бог старался помочь Своему созданию исправить его грех и обрести «первозданную красоту». Таким образом, согрешивший по своей воле человек снова обретет то, что потерял, и даже немного больше, если только будет совершенствоваться по доброй воле, без принуждения. Тогда добро восторжествует в человеке, что и было изначальным планом Создателя. Временные омрачения и задержки не смогут разрушить Божественный план. До тех же пор смерть и разрушение человеческого тела не будут разрушением «богозданного животного» — человека, не будут «погибелью существа». Смерть будет только «истреблением смертности» и «уничтожением тления» [230].

{стр. 93}

НАКАЗАНИЕ СТАНОВИТСЯ БЛАГОДЕЯНИЕМ

Чтобы не согрешить нам вечно

Как возможно, чтобы смерть, этот горький плод преступления, была благодеянием для человека? Разве смерть не есть прекращение и потеря жизни — великого дара человеколюбца Бога Своему разумному созданию? Разве смерть не является тем последним «врагом», который будет побежден, по слову Апостола Павла (1 Кор. 15, 26)? Разумеется, все это так. И тем не менее это зло представляет для нашего грешного мира… некое добро! Ибо премудростию Божией, которая знает, как извлечь из горечи сладость, это было устроено с благосердием и беспредельным человеколюбием. И странный на первый взгляд парадокс стал реальностью: враг — смерть — преобразуется в благодеяние! Наложенное на нас наказание в конечном счете возвелось в пользу и благотворение для человеческого рода! Таким образом, разлучение души от тела, сколь бы ни было оно мучительно и тягостно, оказывается благопотребным, оно имеет важнейшее положительное значение [231].

Святитель Феофил Антиохийский (III в.), отвечая на критику христианства, пишет своему другу, язычнику {стр. 94} Автолику, что через физическую смерть Бог оказал человеку «великое благодеяние», ибо таким образом ограничивается время греховного состояния человека. Смерть служит гарантией тому, чтобы человек «не был вечно связан грехом» [232]. Святитель Григорий Нисский высказывает эту истину еще более ясно, с присущей ему философской рассудительностью и проницательностью: чтобы не увековечилось зло, которое развилось в душе человека, «сосуд», то есть тело, на время разрушается смертью; и это есть милость мудрой Благости и человеколюбивого Промысла Божия [233].

Брат святителя Григория Нисского, Василий Великий, подчеркивает, что виновны в смерти мы сами, а не Бог. Бог не воспрепятствовал нашему разрушению, то есть отделению души от тела, чтобы «самого недуга не сохранить в нас бессмертным» [234]. Так грешный человек не останется навеки живым трупом из–за отделения его от Источника Жизни — Бога. С этой точки зрения телесную смерть нужно рассматривать не как наказание или восстановление Божественной справедливости, но как выражение Божественной любви [235]. Смертью человеколюбец Бог более исцеляет, чем наказует человеческую природу, которая впала в грех [236].

{стр. 95}

Святитель Кирилл Александрийский идет еще дальше и пишет, что Божественный Законоположник телесной смертью прерывает путь греха и этим способом утверждает «человеколюбивое наказание». Поскольку Адам согрешил и понес наказание, которое ему предрек Создатель, Всеблагий устраивает дела так, чтобы наказание обернулось спасением! Поэтому смерть «разрушает эту тварь (человека), и прекращает действие пагубы», и в то же время освобождает человека от страданий; она освобождает его от трудов, изгоняет «горести и помыслы» и кладет «конец» различным страстям телесным. Завершая свои рассуждения, святитель восклицает в восхищении: «С таким человеколюбием соединил Судия наказание!» [237].

Другой каппадокийский отец, «уста богословия», отмечает, что человек с телесной смертью получает прибыток. Хотя смерть была дана ему как наказание, это событие в конце концов обратилось в благодеяние. Ведь через телесную смерть пресекается грех, «чтобы зло не стало бессмертным». Таким образом, наказание Божие восходит в человеколюбие. И далее святитель добавляет: «Ибо так, в чем я уверен, наказывает Бог» [238].

Божественный Златоуст, размышляя об изгнании Адама из Рая и лишении его блаженной жизни, говорит, что Бог сделал это по Своему великому человеколюбию. Адам в Раю не проявил воздержания, он был побежден. Его пребывание там явило «образец большого невоздержания». Существовало опасение, что он осмелится вкусить от плода «древа жизни». Но тогда смертный человек {стр. 96} мог бы стать бессмертным и вместе с ним стало бы бессмертным и зло! При этом Адам сделался бы невыносимо несчастным, будучи бессмертным и в то же время продолжая грешить. Ибо грех тогда не совершался бы временно, с тленным и смертным телом, но совершался бы вечно, поскольку тело, как орган души, было бы вечным и бессмертным. Следовательно, изгнание Адама из Рая было «более Божественной заботой, чем негодованием». И Златоуст заключает со свойственной ему афористичностью: «Благодетельно установлена смерть!» [239] В другой своей беседе, толкуя слова Псалмопевца: «Обратись душе моя в покой твой, яко Господь благодействова тя. Яко изъят душу мою от смерти» (Пс. 114, 7–8), — он утверждает, что хотя смерть вошла в мир из–за греха, Бог обратил ее ко благу для людей [240]. И в другом месте, снова обращаясь к тому же стиху псалма, он говорит: «Бог называет смерть «благодеянием, а ты сетуешь». Если кто и должен был бы плакать, то только диавол, поскольку мы благодаря смерти идем к большему благу. Ибо смерть — это покой и «тихое пристанище» [241].

С телесной смертью «человеческое тело гниет и разрушается. От его телесной сущности остается лишь немного праха. Человек оставляет свое тело, собрата души, в малом клочке земли». Но «через смерть умерщвляется грех, зло не становится бессмертным. О мудрость и милосердие Божие! Грех порождает смерть, а смерть убивает грех!» [242] Вот почему наша Святая Церковь напоминает нам в молитве Последования погребения эту {стр. 97} великую истину: смерть в конечном счете есть благодеяние, «ибо зло не может стать бессмертным» [243].

Смерть усмиряет наше тщеславие

Царственное положение человека в видимом мире стало его ахиллесовой пятой. По наущению диавола человек дерзнул последовать иным путем, чем тот, который ему предписал всемудрый Бог. Если бы первозданные остались верными Владыке Богу и старались быть мудрыми и смиренными, они не потеряли бы своего царственного достоинства, не лишились бы той чести, которой их удостоил Бог [244]. К сожалению, свободу от страстей и отсутствие смерти они не почитали как дары благодати Божией. Они расценили это как преимущества для достижения богоравенства тем путем, который им указал человекоубийца диавол.

Давайте проследим, что говорит по этому поводу святитель Иоанн Златоуст. Поскольку Адам «не сумел воспользоваться благополучием, но оскорбил своего Благодателя» и счел обольстителя диавола более достойным доверия, чем Бога, возвеличившего его; поскольку он ценил себя выше, нежели следовало по его возможностям, и посягнул стать богом своими собственными силами, то вмешалось Божественное научение, чтобы предохранить его от большего крушения и от непоправимой катастрофы [245]. И, как видите, план Божественного Промысла таков, чтобы человеческая природа могла восстановиться. Человек стремился перейти границы, внутри которых ему следовало пребывать, и Бог с любовью снова водворяет его в безопасные пределы. Он {стр. 98} делает тело тленным «для блага души, дабы смирить гордость и низложить высокоумие ея» [246].

Бог действует таким образом не потому, что ненавидит Свое творение иди питает к нему отвращение, но потому, что заинтересован в нем, и этими мерами препятствует в корне «пагубе и губительной гордыне», которыми была отравлена человеческая душа. Святитель Иоанн Златоуст представляет, как Бог объясняет Свое действие по отношению к человеку: «Я тебя призывал к большей чести, ты же, проявивший себя недостойным дара, изгоняешься из Рая. Несмотря на это, Я тебя не презрю, но буду исправлять твой грех и возведу тебя на Небо. Поэтому Я попускаю тебе умереть; Я оставляю твое тело гниению и тлению. Ты же, видя все это, поймешь свое бессилие, свое земное начало, свою малость и не будешь «воображать о себе» и «мечтать» более надлежащего о себе» [247].

Действительно, «в хладном покое могилы заканчивает человек свою жизнь, хоронит свои мечты и труды, свое горе и страдание». При телесной смерти «груда земли торжествует над существованием, глумится над жизнью. Хотя мир продолжает свой путь, когда творение поражено […], владыка земли, господин творения, главное действующее лицо на сцене истории, беспощадно умещается на клочке земли, которым закончится его лихорадочная жизнь и бурная деятельность!» [248]. Итак, смерть заставляет нас осознать нашу незначительность и ничтожность. Она ограничивает и сдерживает наше высокомерие и эгоизм. Если бы наши тела не были подвластны тлению, во многих оставалось бы тщеславие, «худшее из всех зол». Мы видим смерть, видим {стр. 99} червей, обоняем зловоние, и даже при этом многие из нас осмеливаются провозглашать себя богами! Что же могло бы случиться, если бы всего этого не произошло? [249]Следовательно, наша подверженность тлению и смерти имела целью держать нас в смирении.

Благодетельное назидание и непостижимая мудрость Божия проявляются в случае со смертью Авеля. Бог не позволил Адаму умереть первым; Он попустил, чтобы прежде умер его благочестивый сын, так что Адам, преступивший заповедь, узнал, сколь тяжела, удручающа и труднопереносима смерть. Если бы Адам умер первым, он бы не познал ужас смерти, поскольку не видел бы перед этим другого умершего. Но вот, когда Адам еще жив, умирает не кто иной, как его сын. Горе отца было сугубо тяжким, если принять во внимание добродетели праведного Авеля и его юношеский возраст. Ибо смерть взяла Авеля не в старости, но «в расцвете лет». И умер он не естественной смертью, но несправедливо и насильственно, от предательского удара своего брата. Всеми этими обстоятельствами «лицо смерти приуготовлялось страшным». Видя своего сына бездыханным и недвижным, видя его юное тело безгласным и тленным, Адам испытал боль и страдание, подобные испепеляющему горнилу. Все его существо было потрясено, ибо он увидел праведного Авеля «не внемлющего звукам, невменяемого, не плачущего», не рыдающего и не стенающего, не состраждущего своему отцу, который пребывал в скорби. [250]

Быть может, сегодня все это не производит на нас впечатления. Однако если мы мысленно перенесемся в ту эпоху, когда смерть явилась впервые, к тому же столь внезапно, коварно, жестоко и предательски, мы поймем, {стр. 100} сколь ужасной она предстала Адаму. Мы поймем, как наказание Божие смертию становится благом, ибо оно возвращает нас и наставляет на безопасный и спасительный путь смирения и самопознания.

Разрушение тела есть благодеяние

То, что смерть премудростию Божией оказывается для нас благом, подтверждает и разрушение тела. Известно, что за разрывом гармоничного и таинственного единения души и тела следует разрушение последнего. Но это разрушение, которое обычно считают полным уничтожением человека и чем–то в высшей степени ненавистным и нежелательным, на деле есть великое благодеяние Божие! «Бог попустил это не с тем, чтобы унизить нас, — рассуждает божественный Златоуст. — Ибо если предположить что–либо подобное, Он не оставил бы душу бессмертной» [251].

Восхваляя это Божие благодеяние, святитель Феофил Антиохийский использует образ сосуда: если обнаружится в сосуде какой–либо изъян, то он заново переливается или переделывается, чтобы стать новым, целым и неповрежденным. То же самое, говорит епископ Феофил, происходит и с человеком через смерть. Человек некоторым образом разрушается грехом. Однако он умирает, чтобы при Воскресении тела стать «здоровым», то есть «чистым, и праведным, и бессмертным» [252]. Другой церковный писатель II века по Рождестве Христовом, священномученик Ириней, епископ Лионский, говорит: «Хотя тело и разрушается на время, это его разрушение есть большое благодеяние. Ибо поскольку тело проходит через «горнило земли», оно будет воссоздано. Кажется, {стр. 101} что в земле оно уничтожается; по сути же оно очищается и осветляется» [253].

Вышеприведенные мнения разделяет и развивает священномученик Мефодий, епископ Олимпа. Он пишет что человек был поставлен под властью смерти, чтобы грех «мог умереть вместе с телом», а тело — восстановиться, «освободившись от греха». И как ваятель, увидев, что созданию им с особой любовью статую калечит дурной и порочный человек, не желает смириться с повреждением и заново отливает свое произведение, чтобы исцелить его, — так и Бог, увидев, что Его «благопристойнейшее создание», то есть человек, осквернено зловонием греха, внушенного врагом, попускает смерть и разрушение тела, не допуская тем самым бессмертия порчи и порока. Так тело преобразуется, украшается и снова восстает [254].

Ту же картину изображает святитель Иоанн Златоуст, своей непревзойденной кистью делая ее еще более выразительной. «Ты печалишься, — говорит он тому, кто страдает, — что истлеет тело? Но это тление есть причина большой радости! Ибо тот, кто тлит, — это смерть. То, что тлеет, — это смертное, а не «сущность тела». Когда ты видишь, что статую бросают в горнило и она расплавляется, то ты не говоришь, что это разрушение уничтожает статую, но что она получает лучший образ. Так же рассуждай и о смертном теле и не плачь» [255].

Прекрасно и утешительно говорит он об этом в другой своей беседе, еще ярче подчеркивая человеколюбие Божие через смерть. «Две вещи породил грех, — утверждает божественный отец, — скорбь и смерть. Бог же ими обеими истребил грех: грех уничтожается, во-{стр. 102}первых, через печаль, яже по Бозе, которая имеет результатом покаяние, ведущее ко спасению (2 Кор. 7, 10); во–вторых, через смерть «истребился грех». И так «Он устроил, что мать гибнет от чад своих». Поскольку печаль и смерть — чада греха, в конце концов чада пожирают свою мать! «Скорбь и смерть» родились от греха и «истребляют грех»! Итак, — заканчивает он, — не будем бояться смерти, но станем бояться только греха и о нем скорбеть» [256].

Следовательно, по общему убеждению всех богопросвещенных отцов Церкви, Бог попустил, чтобы телесная смерть делала свое разрушительное дело для пользы человека. Таким образом, смерть, хотя и представляется злом, обращена человеколюбцем Богом в великое благодеяние. Ей суждено стать благом, чтобы не пребывала немощь человеческая вовеки [257]. Божественным Провидением дается возможность положить предел нашей полной страданий и мук телесной жизни, чтобы осуществить в урочное время воссоздание и обновление тела. Ибо «разрушается ощутимое», то есть разрушается тело, «но не исчезает». Ведь исчезновение — это уход в небытие, тогда как разрушение есть распадение тела на элементы мира, из которых оно и было составлено. А то, что из них было образовано, не пропадает, пусть мы и не можем это осознать [258].

Смертью земля в известном смысле засеивается человеческими телами. И земля снова их возродит силою Воскресшего Господа нашего, когда придет День Воскресения всех мертвых. Поэтому в Неделю Всех Святых наша Церковь, исполненная благодарности к Восставшему Избавителю, поет: «От персти смертныя, ты {стр. 103} падшее мое паки наздал еси существо, воскрес, и нестареющееся, Христе, устроил еси, явив паки якоже царский образ, нетления жизнь блистающ» [259]. То есть: Ты, Христе, Своим Святым Воскресением восставил снова из праха смертного человеческое существо, впавшее в грех, и устроил так, чтобы оно более не состарилось, и являешь его опять как царственный образ, который сияет ярким светом нетления».

Побуждение к здравому любомудрию

С телесной смертью мы не только не понесли ущерба, но и получили выгоду! Смертность пошла нам на пользу, поскольку мы грешим «не в бессмертном теле». Кроме того, телесная смерть становится поводом к полезному и спасительному любомудрию. Благодаря этому грозному событию мы имеем, по словам святителя Иоанна Златоуста, «тысячи побуждений к любомудрию. Грядущая и ожидаемая нами смерть располагает нас быть умеренными, целомудренными, воздержными и удаляться всякого зла» [260].

Действительно, телесная смерть представляет действенное и спасительное лекарство для обуздания низменных страстей души. Как в отношении тела «противное служит целительным средством для противного», по выражению врачей, или как мы согреваем охлажденное и «увлажняем» то, что засохло, когда нужно вылечить, так и премудрый врач душ, Бог в Троице, нашел способ устроить все со снисхождением и безграничным человеколюбием, чтобы исцелились греховные страсти души. Через грех душа была порабощена отчаянием и безумным мятежом против Бога. Она исполнилась ранами и {стр. 104} язвами. Поэтому благий Господь употребляет лекарство, которое обуздывает ее эгоизм, ее диавольское высокомерие и дерзкое восстание. Какое же это лекарство? Смерть! Потому не смертное только тело Он создал, но устроил так, чтобы оно и гнило и смешивалось, изобиловало источниками червей, разрешалось в гной и исполнялось зловония, наперед полагая основание смиренномудрию и не допуская когда–нибудь гордиться да же сильно безумствующему. Что, в самом деле, зловоннее человеческого тела? Что ничтожнее скончавшегося? [261].

В другом случае божественный Златоуст учит: «Тому, кто умер, смерть совсем не вредит, а тот, кто жив, приобретает от этого события очень много, пожиная большую пользу. Ибо когда он видит, как тот, кто вчера или позавчера ходил рядом с ним, сделался добычей червей и разрушается в прах, пыль и пепел, и если он еще имеет неразумие и безумную гордость, которую имел диавол против Бога, то он будет страшиться и трепетать, сосредоточится, обретет терпение, научится любомудрствовать и примет в свою душу смирение — мать всех благ. Таким образом, отходящий не терпит никакого вреда, ибо, совлекая с себя это тело, получит тело нетленное и бессмертное. А находящийся еще в жизни приобретает очень много. Следовательно, Бог привнес в нашу жизнь полезного учителя — любомудрие: «не случайным учителем любомудрия вошла смерть в нашу жизнь». Этот учитель воспитывает наш ум, устилает ковром наши пути, утишает волны житейской бури и водворяет тишину! [262]

Лицезрение умершего побуждает к благоразумию и вызывает полезные, чуждые зла и греха мысли. «Вы замечали, — говорит тот же отец, — как богатые и {стр. 105} себялюбцы сжимаются, когда стоят у гроба покойника и видят человеческое тело распростертым, глухим и недвижным; когда они видят, что дети умершего остаются сиротами, его жена — вдовой, что его друзья омрачены, его слуги одеты в черные одежды, и весь дом погружен в скорбь? Смотрите, как все они смиряются и раскаиваются. Ведь они слышали множество поучений и при этом не получили никакой пользы, но как только увидели умершего, то без всякого принуждения склонились к продолжительному размышлению. Ибо теперь они замечают смертность, ничтожность и тленность человеческой природы, осознают слабость и непостоянство здоровья и своих сил. В несчастьях других они зрят грядущие «свои собственные изменения». Святитель продолжает: — существует смерть, и существуют при этом столь многочисленные хищения и алчность. Сильные поедают тех, кто победнее, подобно тому как «большая рыба съедает маленькую». А что бы происходило, если бы смерти не было? Хотя люди видят, что из–за смерти они не могут радоваться вожделенным вещам, ибо, хотят они того или нет, вещи эти придется оставить другим, — и тем не менее они хищны и безжалостны к слабым. Что бы происходило, если бы люди жили беспечно, без страха смерти? Что их удерживало бы от бесчестных и преступных дел? Что подавляло бы в них пагубные желания?» [263]

Кроме того, смерть тела, хотя и нежелательна, хотя и приводит нас в ужас, есть все же благодеяние Божие еще и потому, что она является выходом из мира земного в мир небесный, переходом из границ времени в бесконечную вечность. Это звучит странно, но это именно так: бессмертная жизнь пришла через… смерть! Самое парадоксальное в смерти — то, что она проистекает из {стр. 106} неимоверной глубины Божественной премудрости и любви.

Если бы после преступления Адама и Евы бесконечно добрый и премудрый Бог не послал смерть, наше существование в этом мире было бы ничтожным и бессмысленным. Но теперь наша земная жизнь приобретает смысл, глубину и цель, ибо она завершается смертью, которая открывает нам вход на Небо. Если бы мы считали материальный мир самодостаточным, то все в нем было бы тщетным. Однако мы знаем, что телесная смерть — эта ужасная и мучительная терапия, — одновременно ступень навстречу вечности; когда мы уясним, что эта болезненная и исполненная печали процедура есть единственный способ перейти через пропасть между настоящим и вечным, то мы поймем, сколь благодетельна телесная смерть.

Иными словами, смерть как будто говорит нам: «Не обманывайтесь, реальности мира сего постоянно меняются, бегут, уходят. Вечность, к которой стремится ваша душа, существует в другом месте. Туда я вас и перенесу. Я была дана вам, людям, как наказание и уничтожение, но Бог использует меня премудро — как транспорт, который доставляет вас в столь желанное вашей душе место. По Божественному произволению и непостижимому Провидению я перевожу вас от тленного к нетленному, от земного к небесному, от временного к вечному!»

Нам открывается поприще мученичества

Благословен Бог, ибо Он устраивает все для нашей духовной пользы неведомым и неизъяснимым для человека способом. Богопросвещенное рассуждение Златоуста открывает бездну Божественного человеколюбия, объясняя, что смерть есть благодеяние, ибо, кроме всего прочего, она для нас есть отдохновение от трудов многострадальной жизни. В могиле окончательно прекра{стр. 107}щаются горе, страдание, житейские бури! Поэтому он восклицает: «Не пагубна, о братие, но полезна смерть!» Об этом Иов сказал: «Смерть бо мужу покой (Иов 3, 23). Ведь тот, кого уносит смерть, освобождается от совершения греха и приложения зла ко злу; он не гневит больше Бога своими грехами. «Послушай благоразумно, — гласит Златоустово слово, — смерть есть мольба для младенцев, отдых для труждающихся, разрешение гнетущих забот для тех, кто измучен житейскими тяготами; смерть — это препятствие греху и его пресечение. Если бы не было смерти, люди бы съели друг друга! Если бы мы не имели судию приходящего, у нас не было бы надежды в жизни. Итак, видишь ли человеколюбие Владыки? Наказание за преступление — то есть смерть — стало спасением» [264].

Хотя смерть есть плод греха, но беспредельное изобилие Божественной премудрости и благодати, совершенство и дальновидность заботы Божией о людях употребили ее для пользы нашего рода. Почему же, в конце концов, нежелательна смерть? Разве не отвращает она нас от тревог и мучительных тягот этой жизни? Разве она не есть пресечение и сокрушение греха? Безусловно, это так. Поэтому отход к иной, Вечной Жизни является для нас отдохновением и освобождением [265].

И премудрый Сирах слагает похвалу смерти такими словами: «О, смерть, отраден твой приговор для человека, нуждающегося и изнемогающего в силах, для престарелого и обремененного заботами обо всем, для не имеющего надежды и потерявшего терпение» (Сир. 41, 3–4).

Но телесная смерть принесла и другие, еще большие блага! Бог соблаговолил, чтобы через телесную смерть сплетались для Его людей венцы мученичества. «Отсюда {стр. 108} и венцы мученические, награды апостольские». Смертью был оправдан добродетельный Авель; праведный Авраам — тем, что готов был принести в жертву Богу своего сына Исаака; и три благочестивые отрока; и пророк Даниил; и святой Иоанн Предтеча, обезглавленный порочным Иродом [266].

Без сомнения, смерть есть последствие греха и худшее из зол. И в то же время благий Бог из смерти делает для Своих людей награды нетленные, небесные, вечные, ибо добродетельные люди, святые, преподобные, пророки, исповедники ради Бога, ради любви и славы Божией по своей воле избирают мученическую смерть. И Христос вооружает этих людей мужеством, дерзновением и стойкостью, помогая им презреть страх, ужас и страдания мученичества. И не просто презреть, но принять муки ради Христа с несказанной радостью! Так мученическая смерть людей Божиих способствует тому, чтобы еще ярче воссияла их добродетель. Следовательно, согласно Иоанну Златоусту, «этот недостаток, смерть», для мучеников оказывается великим «приобретением». Ибо, добавляет святой отец, если бы они не были смертными, они не могли бы стать мучениками. И делает вывод: «Не будем скорбеть и сокрушаться, что мы стали смертными, но будем благодарить Бога, ибо «смертию» открылось для людей «поприще мученичества; через тленность мы получили возможность для венцов; отсюда мы имеем повод к подвигам». Обращаясь к верующему, он добавляет: «Видишь ли, «как величайшее из зол, верх нашего бедствия», «введенное диаволом», то есть смерть, премудростию Божией обратилось нам в честь и славу? Ты видишь, как через нее Бог ведет Своих подвижников к нетленным и вечным наградам мученичества?» И чтобы предупредить возможное затруднение {стр. 109} верующих, святитель замечает: «Так что же? Будем благодарить диавола за смерть? — Да не будем! — восклицает он. — Это не по его мысли. Это благодать и это высочайший дар многообразной мудрости любящего Бога. Диавол ввел грех и горький плод греха — смерть, чтобы погубить нас, чтобы лишить всякой надежды на спасение. Христос же, приняв смерть, обратил ее во благо и через нее опять возвел нас на Небо!» [267].

Действительно, всякий раз, когда христианская душа размышляет о человеколюбии Божием и премудром устроении Его касательно телесной смерти, она пребывает в восторге. Она благоговейно преклоняет колена в глубокой признательности перед Престолом благодати и восклицает вместе с божественным Павлом: «О бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его» (Рим. 11, 33) в деле спасения человеческого рода!

Бог вселяет надежду

Еще одно свидетельство любви Божией к нам, неразумием своим ввергнувшим себя в грех и объятия смерти, выразилось в том, что всемилостивый Бог, превращая наказание смертью в благодеяние, изначально дал нам и надежду воскресения. Без этой надежды наша жизнь была бы невыносимой; полная отчаяния и страха, она стала бы постоянным и мучительным томлением.

Люди всегда пытались бороться со смертью: то старались забыть ужас и страх смерти, то обращались к идеализму и другим философским системам. Однако отчаяние не только не проходило, но, напротив, росло и подавляло их. Человек не находил никакого лекарства от ужаса и страха перед смертью. Обычная социальная {стр. 110} жизнь знает только одно средство против смерти — деторождение, продолжение человеческого рода. Кажется, что таким образом жизнь побеждает смерть. Но эта победа, относящаяся лишь к жизни вида, то есть жизни физической, есть победа призрачная и мнимая. Ведь тот, кто рождает, все равно осужден или обречен на смерть. Он приносит в мир смертных потомков — мужчин и женщин, обреченных на смерть! Значит, человек этим способом, в сущности, не побеждает смерть [268]. Как он сам, так и его потомки продолжают оставаться под властью и в руках смерти.

Только христианская вера, которая нерушимо держит слово Воскресения, дает твердую веру и истинную надежду на победу над смертью. И эта надежда есть дар Божий. Бог, будучи нашим воспитателем, не дал нам воскресения изначально. Но Он дал изначально нам надежду на воскресение. Говоря первозданному, что отныне тот будет есть хлеб в поте лица своего, Он добавил: «Доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят» (Быт. 3, 19). Святитель Иоанн Златоуст комментирует эти слова Создателя следующим образом: «О приговор, о страх», исполненный человеколюбия! «О приговор», исполненный надежды «призвания!» Бог еще не «исключил» первозданного из Рая, а призвал его; еще Он не «изверг» его, не изгнал его из Рая, а уже «снова взял его», снова приблизил его к Себе. Бог не сказал Адаму: «Доколе не исчезнешь, доколе не погибнешь», но сказал Ему: «Доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят», — чтобы ты имел рассуждение, что тебе дана «надежда воскресения». Я посылаю тебя туда (в землю), откуда Я тебя взял; поскольку когда Я тебя создал, Я тебя взял оттуда, так же «Я могу и снова» тебя взять. Ибо «земля еси и в землю отидеши» (Быт. 3, 19); ибо тело твое есть земля, и после телесной смерти ты разложишься и {стр. 111} станешь землей. Ты не исчезнешь, не «отидеши», разрушишься и опять станешь землей. Это «отхождение» (απελεύση), отмечает святой отец, некоторые объясняют как «восхождение» (επανελεύση) [269], что означает, что «ты снова возвратишься», то есть «воскреснешь».

Итак, Божественное человеколюбие тотчас Дало человеку, который согрешил, надежду воскресения — «смутно и как бы в загадке». Когда боязнь греха «была сильно увеличена, она потрясла дух человека», и поскольку человек удостоверился в том, сколь ужасна смерть, Бог привел его к надежде на воскресение — «смутной и неясной», но все же к надежде [270].

После того, как Бог сказал Адаму: «Доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят», — смертью праведного Авеля Он подтверждает истинность Своего смертного приговора. Ибо преложение Еноха свидетельствует, что этот приговор временный и что смерть упразднится (Быт. 5, 21–24, Евр. 11, 5). Бог через преложение Еноха извещает Свое создание, что основания смерти слабы. Он говорит, что как грех — пища смерти, так праведность — «опровержение и исчезновение» смерти. Смерть взяла в качестве первой добычи праведника Авеля. Но вот другой праведник, Енох, разрушает смерть, побеждает ее и показывает ее бессилие! С течением времени образы воскресения предстают все более ясными (избавление Ионы из чрева кита). Избавление этого пророка было предвестием о Воскресении Богочеловека, а, следовательно, нашего Воскресения, ибо и Сам Он говорил: «Как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи» (Мф. 12, 40). И разве восхи{стр. 112}щение пророка Илии (4 Цар. 2, 11–12) не вселило в людях надежду воскресения? [271]

Надежду воскресения вселяли и другие события: воскрешение сына сарептской вдовы пророком Илией (3 Цар. 17, 17–24); воскрешение сына суннамитянки пророком Елисеем (4 Цар. 4, 32–37); воскрешение умершего, которого израильтяне из страха перед грабителя ми поспешно бросили в могилу пророка Елисея. Как только мертвец коснулся костей пророка Елисея, он ожил и встал на ноги, что повергло в страх и трепет моавитян (4 Цар. 13, 21).

Еще пророк Иезекииль ясно указывает на Воскресение мертвых и Суд, когда говорит: «Душа, яже согрешит, та умрет […], правда праведного на нем будет, и беззаконие беззаконника на нем будет» (Иез. 18, 4; 20). Наиболее ясно говорит он о Воскресении, изображая величественную картину иссохших костей в открытом поле (Иез. 37). Пророк обращается, по велению Божию, к костям «сухим зело». И те, лишь только услышав «слово Господне», тотчас поднимаются на ноги и идут все вместе, полные жизни и небесной силы! Эта картина символизирует, в первую очередь, восстановление Израиля, но изображает и Воскресение мертвых. Вот почему вышеописанное пророчество воспоминается в наших храмах на вечерне Великой Пятницы, по вносе Святой Плащаницы после обхода. Исаия пророчествует еще более ясно, чем Иезекииль: «Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела» (Ис. 26, 19). [Текст Септуагинты еще точнее: «Мертвии будут воскрешены, и те, кто во гробах, восстанут»]. Даниил же умножает надежды на Воскресение следующим образом: «И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление» (Дан. 12, 2). И премудрый Соломон утверждает: «А души праведных в {стр. 113} руке Божией, и мучение не коснется их. […] Надежда их полна бессмертия» (Прем. 3, 1; 4). Души праведных после смерти находятся в руках вечного и всесильного Бога, они пребывают под Его покровительством, и их не коснется никакое мучение или вред. Их надежда исполнена бессмертия. Они умирают в непоколебимой уверенности в новой, вечной и блаженной жизни.

Во времена Маккавеев горизонт надежд на воскресение становится еще шире и яснее. Третий из Маккавеев отвечает палачу, готовому отсечь ему язык и руки: «От неба я получил их и за законы Его не жалею их, и от Него надеюсь опять получить их» (2 Мак. 7, 11). Подобный же ответ дал своим палачам и благочестивый иудей Разис, один из старейшин. Стоя на крутой скале, под ударами и пытками, он вырвал свои внутренности и бросил в собравшуюся толпу. Затем Разис призвал Господа «живота и духа», чтобы Он снова дал ему жизнь и дыхание в какой–либо из дней! (2 Мак. 14, 37–46). И этот день не какой–нибудь иной, но день Воскресения мертвых.

Таким образом, задолго до Пришествия Христа Бог дал нам надежду победить смерть. Наставляя примерами чьих–либо личных или общенародных страданий, Он возвышает и постепенно ведет Свое создание к идее воскресения. Он помогает человеку понять, что за временным неустройством существует небесная гармония. Что земля, где хоронят умерших, не есть та надежная почва, где праведник обретает награду. Таким образом, Божественная Любовь предлагает Своему созданию оптимистические откровения, полные благих надежд, которые, подобно светлым потокам, насыщают ум разумного человека и облегчают горе, проистекающее от наказания смерти и ада.

Человеколюбие Божие преобразует нас «к лучшему»

Во времена Ветхого Завета явились «блаженные» люди и «святые образы». Избранный народ Божий, Изра{стр. 114}иль, показал себя, с одной стороны, как «род лукавый и прелюбодейный» и «грешный» (Мф. 12, 39. Мк. 8, 38); не раз он оказывался непослушным и неверным; он роптал против Моисея и Самого своего Благодетеля. С другой стороны, он явил и мужей, которые отличались верой, добродетелью, мудростью, любовью и горячей ревностью к Богу. И все же никто из этих праведников не мог исцелить глубокую рану самого корня человеческого рода. Ничья добродетель не могла быть достаточной «во освящение, и благословение, и возвращение жизни». Победа над смертью и адом была одержана окончательно и бесповоротно жертвой единого безгрешного и всесвятого Богочеловека Иисуса. Он победил и уничтожил смерть. Он сокрушил ядовитое жало смерти, то есть грех (1 Кор. 15, 55–56). С Его тридневным светлым Воскресением из мертвых те предвозвещания, которые были даны до тех пор дохристианскому миру для сохранения в нем живой надежды Воскресения, стали «ясными, очевидными, вполне истинными». После Воскресения Господа «произросли у нас и сонмы мучеников — когда смерть была разрушена, а воскресение сияет» [272]. О славном Воскресении Господа, Который «начаток умершим бысть» (1 Кор. 15, 20) и Который открыл человеческому роду путь к воскресению, речь будет идти в следующей главе.

Завершая же сказанное об обращении смерти в благодеяние, приведем два ярких отрывка из творений святителей Иоанна Златоуста и Григория Паламы.

Святитель Иоанн Златоуст говорит: «Благодаря Воскресению Спасителя смерть не просто упраздняется; мы наследуем блага большие и несравненно более высокие! Ибо диавол сумел заставить нас согрешить и чтобы так мы были изгнаны из рая, имея смерть своим сотоварищем. Но человеколюбец Бог не презрел человеческий {стр. 115} род. И чтобы показать диаволу, что тот потерпел неуда чу в том, чего он достиг, Бог окружил человека большой любовью и заботой и даровал ему «через смерть бессмертие». Диавол достиг того, что изгнал человека из Рая; Владыка же Христос Своим Воскресением и Вознесением «ввел» человека «на Небо». Следовательно, «приобретение больше, чем убыток»! [273]

А вот что читаем мы у Григория Паламы, святого столпа Православия и почитаемого кладезя божественных догматов Церкви. В приводимом рассуждении излагается христианское воззрение на телесную смерть как на благодеяние и знак человеколюбия премудрого Бога: «Чтобы хорошо понять беспредельную высоту Божественного человеколюбия и неизмеримую глубину премудрости Божией, чтобы мы не оставались в неведении относительно того, почему Святой Бог отложил упразднение смерти на столько лет, нужно принять во внимание следующее. Во–первых, Он наказал нас милостивым и сострадательным образом. Он не наказал нас сурово, по всей справедливости, чтобы мы не отчаялись вконец. Нам было дано еще время для покаяния. Между тем с постоянным рождением новых поколений людей утихала та печаль, которую вызывает в нас смерть близких. Род наших потомков по воле Божией умножился на столько, что превзошел числом тех, кто умер. Вместо единого человека, Адама, который сделался жалок и нищ, ибо вкусил запретный плод, Бог произвел многих других, которые обогатились «богопознанием, и добродетелью, и знанием, и божественным расположением». Таковыми были Сиф, Енос, Енох, Ной, Мелхиседек, Авраам и те, кто явился до и после них или одновременно с ними. Поскольку, однако, никто из этих столь многочисленных и достойных праведников не прожил совершенно безгрешную жизнь, чтобы суметь искупить {стр. 116} новой борьбой то поражение, которое потерпели наши праотцы в Эдеме, исцелить рану корня человеческого рода и обеспечить для всех будущих поколений «освящение, благословение и возвращение к жизни», то Бог послал в мир Своего Единородного Сына. Он завершил дело спасения и довел до конца премудрый план Домостроительства, который Бог Отец задумал для нас». И богомудрый Григорий, размышляя о неисследимости желаний Божиих, повторяет слово божественного Апостола: «О глубина богатства, и премудрости, и разума Божия!» (Рим. 11, 33). Ибо, добавляет он, если бы смерти не существовало или если бы «и прежде [посланной Господом] смерти наш род как таковой был смертен по природе своей», мы не были бы призваны на небеса. Человеческая природа нас не возвела бы на престол «превыше всякого Начальства, и Власти, и Силы, и Господства»; она бы нас не удостоила быть «одесную престола величия на небесах» (Еф. 1, 21. Евр. 8, 1). Таким неисследимым образом и предполагает Бог преобразовать «человеколюбиво к лучшему» через Свою премудрость и силу те грехи, в которые мы впадаем добровольно из–за преступления Божественной заповеди [274].

Из всего сказанного явствует следующее: благодаря беспредельной любви и непостижимой премудрости Бога в Троице, в явлении телесной смерти мы, в сущности, видим не наказание человеческого рода, но лишь благодеяние! Сколь же глубоко человеколюбие нашего всемилостивого Бога!.. [275]

{стр. 117}

ВОПЛОЩЕНИЕ БОГА СЛОВА — НАЧАЛО УПРАЗДНЕНИЯ СМЕРТИ

«Человеком смерть бысть, человеком и воскресение»

Человеколюбец Бог не только с милосердием и состраданием обратил смерть во благо нам, но совершил гораздо большее. Человечество, которое потеряло ориентацию и двигалось, опустошенное и отчаявшееся, …во тьме… в стране и тени смертной (Мф. 4, 16), должно было вновь обрести силу и путь к Небесам.

Святитель Афанасий Великий говорит: «Когда же смерть более и более овладевала […] людьми и тление в них оставалось, тогда род человеческий растлевался, словесный же и по образу созданный человек исчезал, и Богом совершенное дело гибло […]. Итак, когда истлевали словесные твари и гибли такие Божии произведения, что надлежало сделать Богу, Который благ? Попустить ли, чтоб тление над ними превозмогло и смерть ими обладала? Но какая же была нужда сотворить их вначале? Надлежало бы лучше не творить, нежели сотворенным оставаться непризренными и гибнуть. Если Бог, сотворив, оставляет без внимания, что произведение Его истлевает, то из такого нерадения в большей мере познается бессилие, а не благость Божия, нежели когда бы не сотворил Он людей вначале. Если бы не сотворил, то никто и не подумал бы вменять этого в бессилие. А {стр. 118} когда сотворил и привел в бытие, вовсе было бы ни с чем не сообразно гибнуть произведениям, и особенно в виду Сотворившего. Итак, надлежало не попускать, чтоб люди поглощались тлением, потому что это было бы неприлично Божией благости и недостойно ее» [276].

Человеколюбец Бог премудро управил ход событий. Прежде всего, Всеблагий промысл Божий стремился вразумить и спасти мир от греха различными путями и в разные времена. Святитель Григорий Богослов пишет: «В преграждение многих грехов […] человек и прежде вразумляем был многоразлично: словом, Законом, пророками, благодеяниями, угрозами, карами, наводнениями, пожарами, войнами, победами, поражениями, знамениями небесными, знамениями в воздухе, на земле, на море, неожиданными переворотами в судьбе людей, городов, народов (все сие имело целию загладить повреждение); наконец стало нужно сильнейшее врачевство […]. И оно было следующее. Само Божие Слово, превечное, невидимое, непостижимое, бестелесное, Начало от Начала, Свет от Света, Источник Жизни и бессмертия […], Образ неизменяемый, определение и Слово Отца приходит к Своему образу, носит плоть ради плоти, соединяется с разумною душою моей души, очищая подобное подобным». И, исполнившись восхищения, возглашают «уста богословия»: «О новое смешение! О чудное растворение! О сколь досточудно новое единение Бога и человека! О сколь дивно сложение божественного и человеческого! Сый начинает бытие; Несозданный созидается; Необъемлемый объемлется. Сущий бесконечно, безначально и предвечно — создается, появляется, Несотворенный — творится, рождается. Ничем не ограниченный — ограничивается. Дающий богатство — {стр. 119} становится бедным. Богатящий обнищевает — обнищевает до плоти моей, чтобы мне обогатиться Его божеством […]. Я получил образ Божий и не сохранил его; Он воспринимает мою плоть, чтобы и образ спасти, и плоть обессмертить» [277].

Так что Творец и Слово Божие взял на Себя наше спасение. Святитель Афанасий Великий, отец нашей Церкви, имя которого означает «бессмертие», пишет: «Бесплотное, нетленное и невещественное Слово Божие […], видя, что словесный человеческий род гибнет […], сжалилось Оно над родом нашим, умилосердилось над немощию нашею, снизошло к нашему тлению, не потерпело обладания смерти, и, чтобы не погибло сотворенное и не оказалось напрасным, что соделано Отцем Его для людей, приемлет на Себя тело, и тело, не чуждое нашему. Ибо не просто восхотело быть в теле и не явиться только пожелало. А если бы восхотело только явиться, то могло бы совершить Свое Богоявление и посредством иного, совершеннейшего. Но приемлет наше тело от […] Девы […]. Будучи всемощным и Создателем вселенной, в Деве уготовляет в храм Себе тело и усвояет Себе оное как орудие, в нем давая Себя познавать и в нем обитая. И таким образом у нас заимствовав подобное нашему тело, потому что все мы были повинны тлению смерти, за всех предав Его смерти, приносит Отцу» [278].

Святитель Григорий Нисский подчеркивает единение Бога Слова со всем свойственным человеку по природе. Результатом этого единения стало восстановление всей человеческой природы в изначальной красоте. Как в лице Адама пал весь человеческий род и в известном смысле была осквернена вся человеческая природа, так {стр. 120} в Новом Адаме, во Христе, вся человеческая природа поднимается и восстанавливается [279].

Богомудрый Григорий Палама обращает внимание на то, что Новый Адам, который спас древнего Адама и весь человеческий род, должен был быть не только человеком, но и Богом; должен был быть реально и воистину жизнью, мудростью, справедливостью, любовью, благоутробием. Только так Он мог бы достичь успеха в «обновлении и восстановлении к жизни древнего Адама», «обветшания и смерти» которого добился «началозлобный змий», использовавший противоположное [280], то есть смерть, зависть, ненависть.

Вочеловечение Божества должно было произойти, и Бог Слово должен был принять всю человеческую природу, ибо, как пишет святитель Григорий Богослов, «невосприятое неуврачевано, но что соединилось с Богом, то и спасается» [281]. Эти слова Богослова содержат основной элемент учения всех святых отцов. И таким образом предвечное благоволение Троичного Бога стало для нас реальностью. С Божественным Воплощением явилось «еже от века утаенное и Ангелом несведомое таинство», как воспевает наша Святая Церковь. Или, как об этом пишет евангелист Иоанн, «живот», ипостасная Жизнь, то есть Иисус Христос, «явися» как человек. И эту Жизнь мы (Апостолы) …видели своими очами… отчего …и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, {стр. 121} которая была у Отца и явилась нам, Апостолам и первым ученикам (1 Ин. 1, 1–2).

Таким образом, благодаря Вочеловечению Божию, человеческая природа, объединенная с Божеством, обязывается «смертью упразднить имеющего державу смерти, то есть диавола». Этой победой надлежало освободить тех, кто от страха смерти через всю жизнь были подвержены рабству (Евр. 2, 14–15) предсмертной борьбы и смятения о том, что они умрут и лишатся нынешней жизни и что им предстоят мучения посмертного осуждения.

Обратим внимание на следующее: в Иисусе Христе мы не имеем какой–то иной человеческой природы, но ту же самую здоровую природу Адама. Это очень важно. Ибо позор и проклятие падения могли быть истреблены только в том случае, если тот, кто был побежден в Раю, вышел бы вновь на битву. Таким образом, естество, побежденное в Райском саду Эдема, одержало бы победу над злом. Ибо, как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых (1 Кор. 15, 21). Ибо, как толкует божественный Златоуст, «побежденному […] должно самому восстановить свое падшее естество и самому победить, потому что таким только образом может загладиться его бесчестье» [282].

{стр. 122}

Сверхъестественное зачатие от Святого Духа и рождество Господа от Пречистой Богородицы было делом премудрого Божественного Промысла и преследовало две цели. Во–первых, чтобы Бог Слово воспринял человеческую плоть, избавленную от праотеческого преступления и бесчестья, которые передавались всем потомкам Адама. Во–вторых, такого рода зачатие и рождение Богочеловека сделали возможным начало круга воссоздания человеческого рода. Первый Адам, сотворенный из девственной земли и получивший жизнь от Бога, потерпел поражение. Второй Адам, Господь Иисус, рожденный «от Духа Свята и Марии Девы», достиг того, чего не сумел первый. Господь воспринял чистую и безгрешную плоть, бывшую плотью Адама в Раю: «Христос имел не грешную плоть, а подобную нашей грешной, но безгрешную и по природе одинаковую с нами» [283]. Преподобный Никодим Святогорец замечает: «Как медный змей», которого Моисей вознес в пустыне, «имел образ змея, не обладая его ядом, так и Господь имел тело человека, не имея человеческого греха» [284]. Поэтому и боговдохновенный Павел сказал, что Бог, чтобы загладить грех, послал в мир Сына во плоти, имевшей только подобие, но не бывшей в действительности плотью греха. Так Он осудил и уничтожил грех плотью Сына Своего, которая хотя и была безгрешной, но, подчиняясь последствиям греха, была предана на смерть. Так что в Божественном Воплощении Богом Словом была воспринята «изначальная (бывшая прежде падения) человеческая природа: свободная от первородного греха, «кроме греха» […]. В воплощении, которым был восстановлен образ Божий в человеке, Бог Слово воспринял изначальную природу человека, созданную по образу Божию». И это восприятие не было восприятием, распространявшимся и на {стр. 123} страсти, не было восприятием «человечества со страстями». Иными словами, это было восприятие жизни человека, но не смерти его» [285].

Таким образом, в лице Воплотившегося Господа греху и смерти были нанесены смертоносные удары.

Совершенная безгрешность Господа

Господь наш Иисус Христос, рожденный сверхъестественным образом «от Духа Свята и Марии Девы», как мы исповедуем во святом Символе Веры нашей, был непричастен не только первородному греху. Он был непричастен всякому греху в течение всей своей земной жизни. Он был совершенно безгрешен. Единственный, кто прожил на земле «кроме греха». Единственный, Кто сказал неслыханное и непостижимое: «Кто от вас обличает Мя о гресе?…» (Ин. 8, 46). Святые Апостолы в своих богодухновенных писаниях уверяют, что …в Нем нет греха (1 Ин. 3, 5), что Он не сделал никакого греха, и не было лести в устах Его (1 Пет. 2, 22. Ис. 53, 9). Его характеризуют как непорочного и чистого Агнца, как не знавшего греха (1 Пет. 1, 19; 2 Кор. 5, 21; Евр. 7, 26; 4, 15).

Этому учению Священного Писания следуют и божественные отцы. Святитель Григорий Нисский, богозвучная лира боговдохновенных песнопений, акцентирует внимание еретика Евномия на том, что слова божественного Павла «как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых» (1 Кор. 15, 21) — отнюдь не означают, что Богочеловек Господь был тем же, чем был Адам. Господь Иисус не был простым, обычным человеком, но совершенным Богом и совершенным Человеком. Божественная природа оставалась совершенно свободной от страстей в Воплощении Слова. {стр. 124} Страдание имеет отношение только к человеческой природе Христа: «Так что и бесстрастным исповедуется Единородный Бог и страждущим Христос» [286].

Святитель Григорий Богослов подчеркивает, что Бог Слово становится совершенным Человеком «по всему, кроме греха» [287]. Эту же основную истину подчеркивает и святитель Григорий Палама, который добавляет, что Новый Адам — Богочеловек Господь — должен был не только быть безгрешным, но «и не поддающимся обману» и абсолютно непобедимым. Более того, Он должен был смочь простить грехи и «повинных сделать неповинными» во грехе. Он должен был не только жить, но и животворить, соделать причастными жизни тех, которых прощает, и дать жизнь умершим прежде. Поэтому в другом месте божественный Павел восклицает: «…первый человек Адам стал душею живущею; а последний Адам (Господь наш Иисус Христос) есть дух животворящий» (1 Кор. 15, 45). И божественный отец заключает: «Безгрешный же, и животворящий, и могущий отпускать грехи есть не кто иной, как Бог» [288].

К тому же послушание Господа воле Небесного Отца было абсолютным и, следовательно, совершенно противоположным непокорству и непослушанию заповеди Божией первого Адама. Господь, когда говорил как Человек, всегда обращал внимание на то, что Он творит не Свою человеческую волю, но всецело следует воле Бога Отца. И перед страшным часом крестного мучения Он сказал: «…Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия…». Но тотчас же от сердца прибавил: «…Впрочем не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26, 39). Такое абсолютное и безграничное послушание Богу Отцу сделало Его послушным даже до смерти, и смерти крестной {стр. 125} (Флп. 2, 8), которая была самой мучительной и позорной смертью.

Разумеется, основанием абсолютной безгрешности Господа является единение в Нем двух природ: Божеской и человеческой. Человеческая природа укрепляется и освящается единением с Божеской природой. Через зачатие от Святого Духа, как говорит святитель Кирилл Александрийский, совершается «освящение плоти, святой не по природе, но в причастии ее к Богу» [289]. А преподобный Иоанн Дамаскин добавляет: «С того времени, как (Господь) вселился во утробу Святой Приснодевы и сделался плотью, плоть была помазана Божеством» и таким образом с нами освящается по человечеству [290].

Таким образом, человеческая природа Господа, свободная от первородного греха и освященная таинственным приобщением к Божеской природе, сразу направляется и до конца сообразуется с благой, благоприятной и совершенной волей Бога Отца. Так во Христе уничтожаются немощи и страсти, вошедшие в мир вместе с грехом. Благодатью Богочеловека Господа человеку дается новая закваска, новая природа, ибо старая погибла, поскольку удалилась от Бога. «Вместо прежней плоти, — говорит божественный Златоуст, — которая, по естеству своему происходя из земли, была умерщвлена грехом и лишена жизни, всеблагий Господь через Единородного Своего Сына привнес, так сказать, другой {стр. 126} состав и другую закваску — Свою плоть, которая хотя по естеству такая же, но чужда греха и исполнена жизни» [291]. И, как следствие, в лице Богочеловека Господа мы имеем совершенный образ Нового Адама, нового Человека, в котором было истреблено всякое прежде «отчужденное» начало [292].

Благодаря Божественному Воплощению, человеческая природа, которая из–за греха разделилась сама в себе [293], снова достигает гармонии, правильного и естественного устроения и действования. Тело, которое до Христа легко побеждалось грехом, теперь становится послушным и удоборуководимым инструментом Святого Духа [294]. И в то время как Божеская природа, совершенная и не имеющая ничего чуждого, входящего извне, не изменилась вовсе, человеческая природа от сверхъестественного соединения с Божеской природой получила огромную пользу, снискав несказанную и неописуемую славу. Ибо, как говорит божественный Златоуст, «высокое в общении с уничиженным нисколько не теряет собственного достоинства, а уничиженное возвышается чрез то из своего уничижения». Это именно и произошло со Христом. Ибо, вследствие Божественного Воплощения, Его Божеская природа нисколько не умалилась, но нас, людей, находившихся в бесславии и тьме греховной, Он возвел и возвысил в славу неизреченную [295].

{стр. 127}

Господь открыл нам путь к Небесам

Абсолютная безгрешность Богочеловека была сокрушительным ударом против греха и духовной смерти. И вот почему.

Первый Адам преступил заповедь и отступил от Бога. Новый Адам, Богочеловек Иисус, послушен Богу Отцу даже до смерти, более того — крестной смерти, и таким путем Он достигает оправдания отступника человека. И как через преслушание одного человека, Адама, стали грешными и виновными множество потомков первозданного, так же и через совершенное послушание, выказанное одним, Иисусом Христом, сделаются праведными множество тех, кто верует в Него (Рим. 5, 19).

«Поелику, — говорит святитель Григорий Нисский, — смерть вошла в мир ослушанием (первого) человека, то изгоняется она послушанием второго Человека». Для того Христос становится послушным (вплоть) до смерти, «чтоб уврачевать послушанием преступление преслушания, а Воскресением из мертвых уничтожить вошедшую преслушанием смерть». Ибо «воскресение человека до смерти» есть «уничтожение» смерти [296].

Богочеловеком Господом совершенно побеждается и сам изобретатель греха — человеконенавистник диавол. Лукавый враг искушал Спасителя в пустыне. Он принял Его за обычного человека и, улучив момент, напал на Него. Как он пищей ввел в искушение первого Адама, так старается искусить и Нового Адама. Как он постарался отлучить Адама от Бога, так же пытался отлучить и Иисуса от Бога и привлечь Его на свою сторону! Как в Раю он подсказал Адаму иной, ложный, конечно, путь достижения обожения, так и в пустыне он предлагал Иисусу якобы помощь свою, суля дать Ему власть и силу! Как он подстрекал Адама стать будто бы равным Богу путем восстания, так же подстрекал он и {стр. 128} Иисуса беспрепятственно и безотлагательно объявить Себя мировым Мессией! Диавол испытывал Господа искушениями, которые затрагивали одновременно Его зрение, воображение и суждение. Но Господь твердо и сокрушительно дал ему отпор. И диавол отступил не просто побежденный, но и посрамленный Господним повелением: «…Отойди от Меня, сатана…» (Мф. 4, 1–11. Лк. 4, 1–13).

Богочеловек оставался непобежденным также и законными, или естественными, страстями человеческой природы: голодом, жаждой, болью, слезами и т. п. Но Он воспринял и эти страсти в Свою пречистую плоть. Ибо после сорокадневного поста Он взалкал; возжаждал у источника Иаковля; спал в лодке; Он прослезился, когда шел ко гробу Своего друга Лазаря. Но у Господа, как у совершенного Человека, эти страсти были безупречны, без греха. [297]

Преподобный Никодим Святогорец в толковании на ирмос 9 песни Трипеснца Великого Понедельника: «Возвеличил еси, Христе, рождшую Тя Богородицу, от Неяже, Создателю наш, в подобострастное нам облеклся еси тело, наших прегрешений решительное; Сию ублажающе вси роди, Тебе величаем» — пишет: «От пречистых кровей Богородицы Ты, Творче наш и Боже, облекся в тело, подобострастное нашему. Имеется в виду подобострастие Богоипостасного тела Господа нашему ничтожному телу в отношении только естественных, необходимых и существенных для тела страстей, которые называются также безгрешными и беспорочными, {стр. 129} каковы суть: голод, жажда, холод, жар, сон, утомление, боль, биение, пронзение, страдание, распятие, смерть и подобные. Греха же Господь не воспринял, поскольку грех противоестественен и введен извне».

Эти страсти, хотя они в самом деле естественны и безупречны сами по себе, могут привести ко греху и духовной смерти, если человек оставит их в небрежении. Однако Господь как Человек ни на миг не был побежден ими! Напротив, Он безропотно все вынес и таким образом сокрушил диавола и стал победителем смерти как совершенный Человек.

Святитель Кирилл Александрийский добавляет, что если бы одна Божеская природа победила диавола в искушениях, то мы, люди, не получили бы от этого никакой пользы, ибо не принимали бы никакого участия в битве. «Когда бы Бог победил, я ничего не приобрел бы от победы, поскольку ничего к ней не прибавил». Кроме того, диавол мог бы возгордиться, вознестись, похваляясь тем, что сражался с Богом и был побежден Богом, а не человеком [298]. Но теперь диаволу нечем гордиться. Ибо он сражался с человеческой природой и был полностью побежден ею! Благодаря Божественному Воплощению, Слово сражается со лжецом и обольстителем диаволом как Человек. «Бог Слово, противопоставив врагу зрак раба, одерживает победу через побежденного некогда» [299]. Таким образом, замечает преподобный Иоанн Дамаскин, человеческая природа, которая некогда была побеждена вселукавым диаволом, наносит врагу поражение в тех же нападениях, в которых тот победил ее в Раю [300].

{стр. 130}

Следовательно, Господь наш подобно нам был искушен во всем (Евр. 4, 15), без того, однако, чтобы подпасть под какой–либо грех, и нанес сокрушительное поражение всякому виду искушения и всякой страсти. Слабая человеческая природа, укрепленная всемогущей Божеской природой, с которой она была таинственным образом соединена, доблестно сразилась с искушением. В этой битве человеческая природа Господа была укреплена Божеской природой настолько, насколько был бы укреплен Богом и первый Адам, если бы он противостал искушению. Во всяком случае, Богочеловек победил и уничтожил врага «человеческим любомудрием», а «не властью Божества», как пишет святитель Кирилл Александрийский [301].

Этой победой Христос открыл нам путь к Небесам. Ибо Он предоставил нам возможность «во плоти пожить на земле и недоступною греху показать ту плоть, которую Адам по первом создании имел безгрешною, но чрез преступление соделал ее доступною греху и ниспал в нетление и смерть» [302]. Благодаря Богочеловеку, наша человеческая природа становится вновь способной к освящению, способной победить как грех, породивший смерть, так и саму смерть, и достичь Воскресения и Царства Небесного.

Итак, через Божественное Воплощение восстанавливается изначальная непорочность и полнота человеческой природы; человек снова приобщается Богу — главным образом и прежде всего он воссоздается и становится «новым».

Господь истребляет смерть

Божественное Вочеловечение было началом и основанием битвы Богочеловека против диавола, греха и смер{стр. 131}ти. Воплощенное Слово Божие дало нам возможность и средства к освящению и обновлению наших душ. Одновременно Оно уничтожило и духовную смерть, а с ней и телесную. «Спаситель Вочеловечением явил сугубое человеколюбие и тем, что уничтожил в нас смерть и обновил нас…» [303]. «Он явился нам, соединив Божество с душою и телом, чтобы как Богу избавить от смерти и душу и тело» [304]. Или, как говорит святитель Григорий Богослов, Слово Божие «истощается ненадолго в славе Своей», воспринимает мою плоть» и становится Человеком, «чтобы и образ спасти и плоть обессмертить» [305].

До Пришествия Христа Спасителя «в наш земной мир мы, люди, знали только смерть, а смерть нас. Все человеческое было проникнуто смертью, пленено и побеждено ею. Смерть была ближе и реальнее для нас, чем мы сами. Она была сильнее, несравненно сильнее каждого человека в отдельности и всех людей, вместе взятых, земля была ужасной темницей смерти, а мы — беспомощными узниками и рабами ее (Евр. 2, 14–15). Только с Пришествием Богочеловека Христа и жизнь явилась; явилась жизнь вечная нам, отчаявшимся смертным, жалким рабам смерти (1 Ин. 1, 2) [306].

По принятому в православной иконографии канону, святая икона Рождества Христова весьма выразительно передает сокрушение смерти и ада, начинающееся Божественным Вочеловечением. Так, пелены Божественного Младенца имеют образ смертного савана, который Ангел показал Мироносицам в утро Воскресения, возвестив победу Воскресшего Христа над смертью. Неподвижность Младенца Иисуса в яслях означает молчание {стр. 132} Великой Субботы и напоминает нам слово священного песнописца: «Спит Живот, и ад трепещет» [307]. Божественный Младенец, озаренный небесным светом, как противоположение черному фону, символизирует грядущее сошествие Господа во ад. Кроме того, темный цвет пещеры символизирует мир, омраченный грехом, «жалом смерти». И этот мир уже освещает Христос, Свет человеков, который …во тьме светит… (Ин. 1, 4–5).

Борьбу Богочеловека против смерти и ада знаменует укрощение Им также земных начал, которые некоторым образом являются укрывателями злых сил. Это вода, воздух и пустыня. В пустыню уходит Господь и там сражается с диаволом. Позднее Он «запретит» ветру и разволновавшемуся морю (Мф. 8, 26. Мк. 4, 37, 39). Один из тропарей праздника Богоявления представляет Господа обращающимся к Предтече и говорящим: «Пророче, гряди крестити Мене», не сомневайся ничуть об этом деле, ибо Я должен уничтожить «таящегося в водах борителя, князя тьмы», «избавляя мир от его сетей ныне и подая, яко человеколюбец, живот вечный» [308].

Два других песнопения этого праздника также весьма выразительно подтверждают сказанное. Одно из них гласит: «Приклонил еси главу Предтечи, сокрушил еси главы змиев. Пришед в струи, просветил еси всяческая, еже славити Тя, Спасе, Просветителя душ наших» [309]. Другое песнопение говорит: «Адама истлевшаго обновляет струями Иорданскими и змиев главы гнездящихся сокрушает Царь веков Господь» [310].

Богослужебный язык, упоминая о еще не освященных водах, называет их «влажным гробом». Вот почему православная икона Крещения изображает Господа входя{стр. 133}щим в воды Иордана, как в водяную могилу, которая заключает в себя пречистое тело Богочеловека [311]. По этому поводу святитель Кирилл Иерусалимский замечает, что, поскольку бесовские силы, противоборствующие воле Божией, таились в водах, Господь сошел в воды Иорданские, чтобы сокрушить главы змиев и связать сильного. «Притекла жизнь, дабы наконец прекратить действие смерти», так, чтобы все мы, спасенные, возгласили: Смерть! где твое жало? ад ! где твоя победа?» (1 Кор. 15, 55). И святитель Кирилл добавляет: «Крещением притупляется жало смерти» [312]. Жало же смерти — грех… (1 Кор. 15, 56), которым, как ядовитая змея, она уязвляет человека. Поскольку Святое Крещение устраняет и уничтожает всякий след греха, то совершенно очевидно, что уничтожается и жало смерти.

Вот какие неисчислимые милости даровало нам Воплощение Сына и Слова Божия. Через него Христос стал средоточием всей человеческой природы, «начатком общего смешения, посредством Которого Слово облеклось в наше естество». Бог Слово «стоящий склоняется к падшему» (человеку) и через это опустошение и уничижение восставляет того, кто находился на земле, будучи рабом смерти [313]. Если бы, как говорит святитель Василий Великий, не осуществилось пребывание Христа во плоти, Спаситель наш не разрушил бы святым Своим делом царства смерти. Если бы тело, которое носил Господь, было отлично от нашего, над коим господствовала смерть, то последняя продолжала бы свое дело. Святые «страдания богоносной плоти» не пошли бы нам на пользу. Господь не умертвил бы греха. И мы, умершие с Адамом, не оживотворились бы через Христа. В таком {стр. 134} случае не был бы восставлен наш падший род. Сокрушенное не восстановилось бы. Не соединилось бы с Богом отчужденное обманом змия. Однако, благодаря Богочеловеку, как смерть (достигшая нас через плоть Адама) была поглощена и уничтожена Божеством, так и грех был целиком и полностью уничтожен праведностью, дарованной нам через Иисуса. Таким образом, во время Воскресения мертвых мы снова обретем тело, более не подлежащее смерти и неповинное во грехе [314].

Предзнаменования Воскресения

Не только Божественное Рождество, Святое Крещение и проповедь Богочеловека были предвестием победы над грехом и смертью, предвестием Воскресения, но и вся Его земная Жизнь. Еще до того, как Господь нанес на Кресте последний, решающий удар диаволу и смерти, Он показал людям свидетельства Своей власти над смертью. Так, Он воскресил из мертвых единственного сына вдовы Наинской повелением: «…Юноша! тебе говорю, встань!» (Лк. 7, 14). Он воскресил и единственную двенадцатилетнюю дочь начальника синагоги Иаира словами: «…Девица! встань!» (Лк. 8, 54). Он воскресил и четверодневного мертвого Лазаря, брата Марфы и Марии, призывом: «…Лазарь! иди вон» (Ин. 11, 43).

Из этих трех воскрешений, с точки зрения исследуемого предмета, наиболее интересно последнее. Поэтому остановимся на нем подробнее. Господь знал, что для человека смерть была мучительным состоянием, чем–то ужасным. Этим и объясняется то, что Христос, воскресение и жизнь, прослезился у гроба Своего друга Лазаря. Когда Господь увидел плачущих иудеев, Он восскорбел, как человек, духом… и возмутися Сам (Ин. 11, 33). Он подошел к могиле, …опять скорбя внут{стр. 135}ренно… (Ин. 11, 38). Безгрешная человеческая природа Господа глубоко потрясена. Он охвачен скорбью. Он плачет и пытается сдержать внутреннее волнение и ужас при виде мертвого друга, пленника холодных объятий смерти.

Но «слезы» Жизни были уже преддверием победы. Все, что затем произойдет на глазах у пораженных учеников и толпы иудейской, будет предвосхищением трехдневного Воскресения Спасителя. И Господь молится [315], прежде чем повелеть Лазарю воскреснуть, но это была молитва не о воскресении мертвого, а о немощи и маловерии тех, кто при этом присутствовал. Это подтвердил Сам Господь, когда сказал: «Отче! Благодарю Тебя, что Ты услышал Меня. Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня; но сказал сие для народа здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня» (Ин. 11, 41–42). Что молитва была не о воскресении мертвого, доказывается и тем, что Лазарь воскрес не сразу после молитвы. Он воскрес, когда услышал повеление: «Лазарь! иди вон» (Ин. 11, 43).

{стр. 136}

Святитель Иоанн Златоуст, подвигаемый этим чудом, начинает характерный диалог со смертью и адом и говорит: «О сила смерти! О могущество силы, удерживающей душу! О ад! Совершилась молитва, и ты не освобождаешь мертвого? Нет, говорит ад. Почему? Потому что мне не дано повеления. Я страж, удерживающий здесь виновного; если не получаю повеления, то и не отпускаю; молитва же была не для меня, а для присутствовавших неверных; не получая повеления, я не отпускаю виновного; ожидаю голоса, чтобы освободить душу». И действительно! Едва раздалось Господне повеление: «Лазаре, гряди вон!» — как мертвый тотчас разрушил законы смерти [316].

В этих Господних словах заслуживает специального внимания и следующее. Господь не сказал: «Лазаре, оживи», но «иди вон». Почему? Чтобы научить присутствовавших, что Зовущий есть Бог живых, а не мертвых. Погребальные одежды и саван удостоверяли, что Лазарь действительно умер, «одежды и повязки свидетельствовали о смерти, а немедленное послушание и безудержный страх возвестили о власти Господа». Господь воззвал громким голосом, ибо этим громким, мощным голосом Он предъизобразил будущее Воскресение, когда ангел… вострубит, и мертвые воскреснут… (1 Кор. 15, 52) [317].

«А для чего Христос позвал мертвого по имени? […] Для того, чтобы, обратив речь вообще к мертвым, не вызвать всех из гробов […]. «Лазарь! иди вон»; тебя одного Я вызываю в присутствии этого народа, чтобы частным воскресением показать и силу будущего; так Я, воскресив одного, воскрешу вселенную» [318]. «Он не удвояет {стр. 137} слова», чтобы не воскрес и не разбежался во все стороны весь мир мертвых. Этими словами Он говорил: «Одного мертвеца Я зову, не приходите все. Еще не настало время для того повеления, когда услышат мертвые глас Сына Человеческого […]. А пока пусть придет сюда только один, пусть один освободится как друг одного Единородного, одного только узника Я требую. Пусть никто из обитателей преисподней не противится Моему повелению, ни привратник тьмы, ни мрачный приставник темницы, ни ключники преисподней […]. Пусть это будет для вас первым уроком того, как отдавать Моих. И ты, ад, молчи, загради свои уста […], повинуйся Владыке, ничем не прикрывайся. Человек уже убегает из твоих затворов. Лазаре, гряди вон: будь победителем смерти в силу Моего повеления» [319].

Конечно, Господь, порвавший цепи смерти, мог развязать и погребальные пелены, которыми был обернут Лазарь. Однако Он оставляет этот труд иудеям, чтобы те лично удостоверились в чуде. Чтобы они убедились в том, что Христос — властитель жизни и смерти. И еще, чтобы подтвердить Свою победу над смертью прежде той космической битвы, которая Ему предстояла на Кресте [320].

Тропарь празднику святого и праведного Лазаря, друга Христова, и Недели Ваий также возвещает победу Господа над смертью и адом. Он гласит: «Общее воскресение прежде Твоей страсти уверяя, из мертвых воздвигл еси Лазаря, Христе Боже. Темже и мы, яко отроцы победы знамения носяще, Тебе, победителю смерти, вопием: осанна в вышних, благословен Грядый во имя Господне» [321].

{стр. 138}

РАСПЯТИЕ — ЭТО УПРАЗДНЕНИЕ СМЕРТИ

Христос умер за всех

Если Божественное Воплощение представляет собой начало освобождения человека от уз смерти и ада, если вся земная жизнь Богочеловека Господа и особенно совершенные им воскрешения мертвых — сына вдовы Наинской, дочери Иаира и Четверодневного Лазаря — предвещали победу над смертью, то сама победа над смертью, «спасение наше, совершилась на Голгофе, а не на Фаворе, хотя и там уже говорилось о Кресте Христовом (Лк. 9, 31). Христос должен был умереть, чтобы завещать человечеству полноту жизни. Это не была необходимость мира. Это была необходимость Божественной любви, необходимость Божественного порядка. Это таинство нам невозможно постигнуть. Почему истинная жизнь должна была открыться через смерть Единого, Который есть Воскресение и Жизнь? (Ин. 14, 6). Единственный ответ заключается в том, что спасение должно было стать победой над смертью, над смертностью человека» [322].

Следовательно, честные Страсти и светоносное Воскресение явились решающим и окончательным ударом против смерти. Поэтому преподобный Иоанн Дамаскин пишет, что крестная смерть Христа — это «венец Вопло{стр. 139}щения Бога Слова». В другом месте, поясняя эту истину, он пишет, что каждое дело и чудотворное действие Иисуса и божественны, и чудесны, но поразительнее всего Честной Крест Его. Ибо не чем иным, как только Крестом Господа нашего Иисуса Христа, была упразднена смерть, разрешен грех нашего праотца, изгнана тьма и разрушена сила адова, нам даровано Воскресение и дана способность презреть материальную жизнь и саму смерть, совершилось наше возвращение к прежнему блаженству, открылись врата рая, человеческое естество удостоилось места одесную Отца, мы сделались детьми и наследниками Божиими. Все это было достигнуто крестной смертью Господа [323].

Когда зло человеческое достигло апогея и предела [324], Сын Божий воплотился, чтобы принести Себя в «жертву, которая могла бы очистить нас» [325], и сверх того примирить нас с Богом Отцом (Рим. 5, 10. Кол. 1, 22).

Мы, люди, грехом воздвигли Крест. И в то время, как должны были быть распяты мы, виновные, пригвождается ко кресту Тот, Кто не был повинен никакому осуждению или смерти, ибо …Он не сделал никакого греха, и не было лести в устах Его (1 Пет. 2, 22). Так совершенно безгрешный Господь «взял на Себя наши немощи и понес болезни (Мф. 8, 17), был язвен за нас, чтобы ранами Его мы исцелились (Ис. 53, 5). Христос искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клятвою… (Гал. 3, 13), претерпел поноснейшую смерть, чтобы нас возвести к славной жизни» [326]. Господь поднимает крест, и {стр. 140} принимает пригвождение на нем, будто злодей, и, таким образом, несет на Себе проклятие греха и смерти до того момента, пока словом «совершилось!» (Ин. 19, 30) не обозначает конец греха и смерти. Бог Отец соблаговолил попустить, чтобы Единородный Его Сын, не знавший греха, был осужден за нас, как грешник, чтобы мы через наше единение с Ним сделались праведными пред Богом (2 Кор. 5, 21).

Господь пожертвовал Собою как представитель всех людей, всех поколений, …умер за всех… (2 Кор. 5, 14). Он принес жертву однажды и навсегда (Евр. 7, 27; 9, 28; 10, 10–12) и покрыл грехи всех людей от начала мира до скончания века. Господь, как говорит божественный Златоуст, принес жертву «однажды, и этого довольно навсегда» [327]. Его жертва была принесена «за всю природу» и была «достаточна для спасения всех» [328].

Благодаря Искупительной Жертве Господа, как пишет священномученик Игнатий Богоносец, люди живут «по образу Иисуса Христа, Который умер за вас, чтобы вы, уверовав в смерть Его, смерти избежали» [329]. Святитель Афанасий Великий подчеркивает, что Господь воспринял тело, подобное нашему, потому что все мы ответственны за тление смерти, и что Он предал это тело на смерть за всех, и отмечает: «Слово знало, что тление не иначе могло быть прекращено в людях, как только непременною смертию; умереть же Слову как бессмертному и Отчему Сыну было невозможно. Для сего–то самого приемлет Оно на Себя тело, которое бы могло умереть, чтобы, как причастное над всеми Сущего Слова, довлело оно к смерти за всех, чтобы ради обитающего в нем Слова пребыло нетленным и чтобы, наконец, во всех прекращено было тление благодатию Воскресения». {стр. 141} «И, — продолжает столп Православия, — самое тление в смерти не имеет уже власти над людьми ради Слова, вселившегося в них посредством единого тела. […] Ибо погиб бы род человеческий, если бы Владыка и Спаситель всех, Сын Божий, не пришел положить конец смерти. […] Ибо Слово принесением в жертву собственного Своего тела и положило конец осуждавшему нас закону и обновило в нас начаток жизни, даровав надежду Воскресения. […] Ибо ныне уже не как осужденные умираем, но как имеющие восстать ожидаем общего всех Воскресения» [330].

Разумеется, Господь взял на Себя грехи всех и умер за всех [331], сделавшись за нас клятвою (Гал. 3, 13), но Сам по Себе Он оставался совершенно безгрешным. «И хотя Он стал грехом, но пребыл тем, чем был, то есть святым по естеству как Бог». И смерть святой Его Плоти, произошедшая «убиением плоти», была смертью «святой и священной» и благоприятной Богу и Отцу, как благовонный ладан [332].

К тому же, крестная смерть Господа нашего была абсолютно «вольной», добровольной. Это было выражение безмерной любви Бога к человеку. Никакая внутренняя или внешняя необходимость, никакая сила не принуждала Его к распятию (Ин. 10, 16–18). Богочеловек не был немощным созданием, силой и необходимостью привлеченным на крест и попавшим в безвыходное положение. Как Сын Божий, Он имел силу тотчас уничтожить всякую внешнюю силу (Мф. 26, 53) и молниеносно нейтрализовать всякое бесовское понуждение. Честные {стр. 142} Страсти Господа были совершенно добровольными. Два песнопения нашей Святой Церкви прекрасно выражают это. Первое гласит: «Благословенную нарекий Твою Матерь, пришел еси на страсть вольным хотением, возсияв на Кресте, взыскати хотя Адама, глаголя Ангелом: срадуйтеся Мне, яко обретеся погибшая драхма; вся мудре устроивый, Боже наш, слава Тебе» [333]. Другое песнопение гласит: «Се виден бысть живот всех, Христос, повешен волею на древе. И сия видящи земля потрясеся и много святых восташа яве, телеса усопших, и узохранительница адова поколебася» [334].

Крестная смерть Спасителя была «вольной», потому что в нескверной человеческой природе Богочеловека, свободной от первородного греха, не было смерти как врожденной необходимости. Смерть была врожденной необходимостью в наших телах, оскверненных грехом. Господь наш умер добровольно, из безграничной любви к нам, Его творениям. Смерть не имела никакой власти над совершенно безгрешным Господом. Богочеловек «предал дух» на кресте по Своей воле. Об этом свидетельствовало и преклонение святой главы Его на Кресте. Преподобный Никодим Святогорец пишет: «Когда Божество приказало смерти прийти из побуждений лучшего устройства, то есть, чтобы «упразднилась» «смерть смертью, тогда и смерть приблизилась, послушавшись божественного приказа, как раб», к Распятому, «однако со страхом и трепетом […]. Это показывало и преклонение главы Господа на кресте», потому что «преклонением Он позвал подойти ближе смерть, боящуюся покинуть свое обиталище, чтобы приблизиться, как толкует Афанасий Великий».

{стр. 143}

Преклонение главы Господа не было естественным, но сверхъестественным и удивительным, поэтому евангелист Иоанн называет его чудом, а не свойством природы, говоря: «…И, преклонив главу, предал дух» (Ин. 19, 30). Ибо «остальные люди во время агонии, когда им предстоит предать дух, не наклоняют голову вниз, может быть, потому, что так легче душе покинуть тело, но когда предадут дух, тогда наклоняют голову вниз. Господь наш поступил наоборот: сначала преклонил главу, а потом «предал дух», что и является сверхъестественным и удивительным. Поэтому священный Феофилакт Болгарский сказал: «Он поступил наоборот по сравнению с нами: мы прежде предаем дух, затем преклоняем главу, а Он прежде преклонил главу, потом испустил дух. Всем этим показывается, что Он был Владыкой смерти и все делал по власти». И Евфимий Зигабен сказал: «Он не потому преклонил главу, что испустил дух, как это происходит с нами, но потому испустил дух, что преклонил главу», чтобы «мы знали, что Он умер, когда захотел. И так вот, Его властью, Святая Его душа отделилась от непорочной плоти» [335].

Эта добровольная смерть есть смерть «Того, Который Сам есть Жизнь Вечная», Который воистину есть Воскресение и Жизнь. Речь идет, конечно, о смерти Человека, но в Ипостаси Слова, воплощенного (Бога) Слова. И поэтому речь идет о смерти, которая воскрешает […]. Было бы, может быть, правильно сказать, что Бог умер на кресте только по человеческой природе (которая была одного существа с нашею). Это была добровольная смерть Единого, Который Сам был Жизнью Вечной. Это была действительно человеческая смерть, смерть, со гласно человеческой природе, и однако смерть в Ипостаси Слова, Воплощенного Слова. То есть смерть, предполагающая Воскресение. Крещением должен Я {стр. 144} креститься… (Лк. 12, 50). «Это была смерть на кресте и кровь излившаяся, которою был крещен Христос», как говорит святитель Григорий Назианзин (Сл. 37, 17). Эта смерть на кресте как крещение кровью была глубочайшей сущностью спасительного таинства Креста» [336].

Крест и смерть Христовы были страданиями не Божеской, но человеческой Его природы. Божеская природа была бессмертна. Только человеческая Его природа «имела возможность вкусить смерти и страдания». Но так как Господь наш был Бог и Человек, то есть носитель двух природ в одном лице, и communicatio idiomatum (совокупность свойств) составляла единое целое, то можно говорить о смерти бессмертного Слова, о богоубийстве и т. д. [337]. Божеская природа усваивает страдания человеческой в Едином Лице Христа, но не испытывая в той мере мучения и не разделяя смерти как «природа бесстрастная и бессмертная» [338]. В том же духе рассуждает святитель Кирилл Иерусалимский, когда говорит, что Спаситель мира, Тот, Кто принял страдания на кресте, был не «слабым человеком», но «Богом вочеловечившимся», принявшим на Себя «подвиг терпения» [339].

Следовательно, смерть Спасителя стала роковым, сокрушительным ударом смерти и греху именно потому, что это была смерть Воплощенного Бога Слова, в Котором присутствовала вся полнота человеческой природы. Как смерть Богочеловека Она имела величайшие последствия. Воплотившийся Единородный Сын и Слово {стр. 145} Бога Отца на Голгофе совершил «страшное и преславное таинство крестной смерти». Поэтому святитель Василий Великий учил: «Итак, не брата ищи для своего искупления, но Того, Кто превосходит тебя естеством, не простого человека, но Богочеловека Иисуса Христа» [340]. Или, как это выразил богословски просвещенный Святым Духом святитель Григорий Назианзин: чтобы освободиться от проклятия греха и вечной смерти, «мы возымели нужду в Боге воплотившемся и умерщвленном, чтобы нам ожить» [341]. Так что правильнее всего было бы сказать, что ради нашего спасения на кресте «умер» Бог только по его человеческой природе, бывшей одного существа с нашей [342]. Поэтому в Великую Субботу мы поем: «Ужаснися, бояйся, небо, и да подвижатся основания земли». Почему? «Се бо в мертвецех вменяется в вышних Живый и во гроб мал странноприемлется. Егоже отроцы благословите, священницы воспойте, людие превозносите во вся веки» [343].

Он дает жизнь людям и творению

Богочеловек не только предал Себя для искупления всех (1 Тим. 2, 6), чтобы мы освободились от смерти. Он сразился с диаволом и одержал на Кресте единственную в своем роде победу, раз и навсегда покрывающую весь человеческий род до скончания века.

В следующей главе мы будем говорить о том, как Победитель Христос сошел в ад и даровал свободу мертвым «от века». Сейчас мы лишь приведем одно поразительное замечание святого Златоуста, чтобы подчеркнуть полное поражение и сокрушение смерти и ада. {стр. 146} Потому что «в православной сотериологии центр тяжести искупительной силы Креста падает не столько на удовлетворение Божественной справедливости и снятие вины с преступного (человека), сколько на сокрушение смерти и силы диавола» [344]. Поэтому богомудрый отец отмечает: «Не сказано (в Священном Писании): отверз медная врата, но …сокруши врата медная, (Пс. 106), чтобы темница сделалась негодною; и не снял вереи, но «сломи» их, чтобы стража сделалась бессильною. Где нет ни двери, ни засова, там не удержать никого, хотя бы кто и вошел». Итак, Христос, «желая показать, что смерти пришел конец, сокрушил ее врата медные. Медными назвал их пророк не потому, что эти врата были из меди, но чтобы показать жестокость и неумолимость смерти». Медь и железо символизируют «суровость и непреклонность», «вид упорный, бесстыдный и ожесточенный» [345].

Крест, стоящий на страшной Голгофе, месте великой вселенской битвы и победы, говорит о том, что Христос «уничтожил» смерть «приношением сходственного» [346], то есть Пречистого Тела Своего, которое отвечало этой жертве. Крест провозглашает, что через честные Страсти Спасителя мы наследуем бесстрастие, а через Его смерть — бессмертие [347]. Поэтому возглашает гимнограф в Великий Четверг: «На страсть, всем сущим из Адама источившую бесстрастие, Христе грядый, другом Твоим рекл еси: с вами Пасхи сея причаститися возжелах. Единороднаго бо Мя очищение Отец в мир послал есть» [348]. {стр. 147} То есть, душелюбивейший Христе, когда Ты взял на Себя по Своей воле спасительную Страсть, которая была источником освобождения всех людей от страстей греховных, то сказал Своим друзьям — любимым ученикам: «В эту последнюю таинственную и духовную пасху Моей земной жизни хочу есть вместе с вами, прежде чем буду распят и удалюсь от вас (Лк. 22, 15), ибо Бог Отец послал в мир Меня, Единородного Своего Сына, чтобы Я был принесен в жертву во искупление и избавление от грехов всего мира».

Кроме, того, Христос Своей крестной смертью оживотворяет всех нас, людей. Прекраснейшая Похвала второй статии Чина погребения Тела Господня использует живой и символический образ пеликана, чтобы выразить эту великую истину: «Якоже неясыть уязвлен в ребра Твоя, Слове, отроки Твоя умершия оживил еси, искапав животныя им токи» [349]. Пеликан питается, как известно, помимо прочего, и змеями. И его кровь становится чудесным противоядием, которое может исцелить его детенышей, если их укусит ядовитая змея. Существует легенда, что пеликан, узнав, что его птенцам грозит смерть от укуса ядовитой змеи, решается на поступок, раскрывающий его огромную любовь. Он встает над бессильными птенцами и начинает выклевывать себе бок, пока из образовавшейся раны не польется кровь. Эта кровь родителя капает в клюв маленьких пеликанов. И те, приняв кровь как противоядие, вновь оживают и спасаются, благодаря самоотверженной ране родителя, который произвел их на свет, а теперь возрождает! То же самое, как говорит благоговейный составитель Чина погребения, случилось и с нами, благодаря крестной смерти Господа. Как птица пеликан, разрывая клювом свой бок, кровью оживляет птенцов, так и Ты, Слове Божий, дал жизнь нам, людям. Ибо тот древний змий, началь{стр. 148}ник зла диавол, нас ужалил в Раю грехом, своим смертоносным жалом, и отравил нас (1 Кор. 15, 56). Но вот Ты проливаешь в отравленные души Твоих детей, людей, Честную Кровь Твою, которая истекла в изобилии от «источников жизни», животворящего и животочащего ребра Твоего и святых ран Твоих. И эта Кровь нас «оживила», дала нам жизнь! «Излия яд змий в слухи Евины иногда», — гласит один из тропарей Блаженств. «Христос же на древе крестнем источил есть мирови жизни сладость» [350]. Оживотворение человека Страстьми Христовыми выражают и другие похвалы Чина погребения: «Умерщвлена древле Адама завистно, возводиши к животу умерщвлением Твоим, Новый, Спасе, во плоти явлейся Адам» [351]. То есть: «Спаситель мой, восприняв человеческую плоть и явившись миру как Новый Адам, Ты Своей смертью возводишь в новую жизнь Адама, умерщвленного завистливым диаволом». И другое песнопение гласит: «Прободаешися в ребра, и пригвождаешися, Владыко, руками, язву от ребра Ты исцеляя и невоздержание рук праотец» [352]. То есть: «Ты снисходишь, Владыко, до того, чтобы Тебя побивали и пронзили копьем Твое святое ребро (Ин. 19, 34) и чтобы пригвоздили Твои пречистые руки ко Кресту, но так Честною Твоею Кровью Ты исцеляешь рану и невоздержанность рук наших праотцев, через которых в мир вошли тление и смерть».

Таким образом, «пресвятой» и «всечестной» Крест Господень стал «живоносным насаждением» и «животворящим древом» [353] для нас, вкусивших, по неразумию нашему, запретный плод в Райском саду, из–за чего в нас вошел грех и умертвил нас.

{стр. 149}

Поэтому христолюбивая душа почитает Крест Христов не позором, а славой: «Аще и ят был еси, Христе, от беззаконных мужей, но Ты ми еси Бог, и не постыждуся; биен был еси по плещема, не отметаюся; на кресте пригвожден был еси, и не таю. Востанием Твоим хвалюся: смерть бо Твоя живот мой, всесильне и человеколюбче Господи, слава Тебе» [354].

Вот почему со светлой радостью и несказанным ликованием наша Святая Церковь поет в понедельник Светлой Седмицы и каждое воскресенье на простой, безыскусный и очень мужественный 3–й глас: «Твоим Крестом, Христе Спасе, смерти держава разрушися и диаволя прелесть упразднися. Род же человеческий верою спасаемый, песнь Тебе всегда приносит» [355].

Но крестной смертью Господа оживляется не только человек — обновляется и оживляется и все творение. Святитель Григорий Богослов пишет, что Крестной Жертвой Господа достигнуто «очищение не малой части вселенной и не на малое время, но целого мира и вечное» [356]. Далее он с неописуемой радостью рассматривает возрождение природы, но подчеркивает, что все это — лишь малость по сравнению с возрождением человека. Он пишет, что во время распятия произошли многие великие чудеса — затмилось солнце, раздралась завеса в храме, истекли кровь и вода из святого ребра Господня, камни расселись, отверзлись многие могилы, и мертвые воскресли, но ничто не было равноценно нашему спасению. Несколько капель Честной Крови Господа заново творят мир и становятся для всех людей как сычужная закваска; эти капли нас сгущают как закваска, сверты{стр. 150}вающая молоко в сыр, собирают и соединяют в некую общность таинственной любви и нерушимой духовной связи [357]. Так что из знаков смерти — пронзенного копьем ребра и ран на пречистых ногах и руках Богочеловека — «стекли непрерывные волны вечной жизни» [358].

Он распят там, где царствовала смерть

Вселенская, спасительная для всего мира победа над смертью и адом, достигнутая крестной смертью Господа, изображается на иконе Распятия, согласно православному иконографическому канону. Основание креста обычно изображается опущенным в мрачную пещеру под каменистой вершиной Голгофы. В пещере находится череп, на который стекает Честная Кровь Распятого Господа. Это череп Адама, пещера же — ад.

Это изображение не есть плод фантазии православного иконописца. Оно восходит к очень древней и благочестивой традиции, о которой Ориген свидетельствует следующее: «Что касается Лобного места (Мф. 27, 33), то до меня дошел слух, что у евреев есть предание, будто там был погребен Адам. И поскольку как в Адаме все умирают и Адам воскрес смертью Христовой, то …так во Христе все оживут…» (1 Кор. 15, 22) [359]. Эту традицию принимает и святитель Василий Великий, который пишет: «Господь, изыскав начатки смерти человеческой, приял страдание на так называемом Лобном месте. Он был распят там, чтобы в том самом месте, где получило начало тление людей, началась бы и новая жизнь Царства Небесного. И как смерть «стала сильною в Адаме», так {стр. 151} она была обессилена и побеждена в смерти Христовой» [360]. Эту древнюю традицию принимает и божественный Златоуст, который пишет, что некоторые говорят, будто Адам умер и похоронен на Лобном месте [361]. Поэтому Иисус и воздвиг Крест, «знамение победы, на том самом месте, где царствовала смерть» [362]. Таким образом «было устроено» Богом, как пишет толкователь Святого Писания Евфимий Зигабен, «чтобы там же, где древний Адам был поражен смертью, был поставлен и знак победы над смертью Нового Адама», то есть Спасителя нашего Христа. Этот победный знак — Крест. Или, как пишет Блаженный Августин, «чтобы там воздвигся врач, где лежал больной» [363].

Но Животворящее Древо было не только символом победы и торжества над диаволом, грехом и смертью, не только «мерилом праведным» [364]. Оно было еще и «открытием вечности: оно стояло посреди (двух разбойников) как символ связи между Царством и адом» [365]. Кроме того, Крест — это знак славы. Как пишет выдающийся русский богослов прот. Г. Флоровский, «православное богословие есть главным образом «богословие славы», потому что это прежде всего «богословие Креста». Этот самый Крест и есть знак славы. Крест рассматривается не столько как вершина смирения Христова, сколько как Откровение Божественной силы и славы». Господь тотчас после ухода Иуды, которому предстояло Его предать, сказал очень {стр. 152} важные слова: «…Ныне прославися Сын Человеческий, и Бог прославися о Нем» (Ин. 13, 31). Так что крестная смерть Господа, которою должна была разрушиться наша смерть, была не только крайним унижением Богочеловека, но и славой. Ибо это была победа и торжество над силами сатаны. Ибо это было освобождение нас, людей, от греха и смерти и наше примирение с Богом Отцом. Именно это мы исповедуем каждое воскресенье в прекрасном песнопении «Воскресение Христово видевше», которое поется сразу после утреннего Евангелия. И в нем говорится: «Се, бо прииде Крестом радость всему миру». Радуется весь мир, ибо смерть Господня «на Кресте была явлением жизни». Дело сотворения человека «исполнилось на Кресте». Поэтому, согласно богоносным отцам, крестная смерть Господа была не только смертью невинного и непорочного, «не просто знаком смирения и терпения и не просто проявлением человеческого послушания, но прежде всего смертью Воплотившегося Бога, Откровением Господства Христова» [366].

Златоустый отец превосходно выразил эту истину. «Видны, — говорит он, — гвозди и крест. Но самый–то этот Крест […] есть символ Царства. Потому называю Его Царем, что вижу Его распинаемым на Кресте, так как долг царя — умереть за подвластных» [367].

Крест Господень — еще и «печать спасения», знамя победы и силы, «силы победы» над смертью. Наша Святая Церковь поклоняется Честному Кресту Господню, ибо на нем Богочеловек одержал единственную в своем роде победу и неповторимое торжество. Ибо Крест — это символ новой жизни, символ нетления. Поэтому мы поем: «Якоже жизнь твари, Твой Крест предлежащий вселенная целует, Господи…» [368]. Так что Живоносный {стр. 153} Крест, или, правильнее, Честная Страсть Господня на Кресте, есть знак «печати» нашего спасения и одновременно знак славы Богочеловека.

И с этой точки зрения православная иконография данного сюжета, призванная помочь верующему осознать эти великие истины, опять–таки достоверна. Как известно, нечестивые распинатели Господа, стремясь осмеять и унизить Его, сделали на Кресте надпись I.N.Ц.I., то есть «Иисус Назорей Царь Иудейский» (Ин. 19, 19); православный же иконописец помещает на Кресте другую надпись: «Царь Славы»!

«От смерти мы сделались бессмертными».

Многие песнопения Православной Церкви изображают свободу от смерти и новую жизнь, дарованные нам крестной смертью Господа. Обратим внимание на два песнопения из Последования исходного монахов, которые образно выражают эту истину. Одно гласит: «Царски мне подписал еси свобождение, шары [369] червлеными персты Твоя окровавив, Владыко, и обагрив Твоею кровию. И ныне Тя верою молим, с первородными Твоими причти, и праведных Твоих радости сподоби улучити, пришедшаго к Тебе, Благоутробному» [370].

Другой тропарь исполняется, когда останки положены в могилу и священник, взяв горсть земли и крестообразно посыпая ею усопшего, говорит: «Господня земля и исполнение ея». Изливая таким же образом масло, он произносит: «Образом Креста Твоего, Человеколюбче, смерть умертвися, и ад пленися, и древле умершии воставше, песнь Тебе принесоша. Темже вопием Ти, Христе Боже: преставльшагося от нас упокой, идеже всех есть веселящихся жилище в Тебе, еже славити Твое Божество» [371].

{стр. 154}

Дар бессмертия и нетления, данный нам Господом крестной смертью, — важный повод для радости и веселия Православной Церкви, празднующей Воскресение. Поэтому мы поем: «Сделав и показав нас «новыя вместо ветхих, вместо же тленных нетленныя Крестом Твоим, Христе», Ты повелел нам в дальнейшем жить достойно «во обновлении жизни» (Рим. 6, 4; 7, 6) [372]. И в другом песнопении мы поем: «…Восприим мене ради еже по мне распятие, и спасаеши мя, в славу вводиши мя, Избавителю мой, слава Тебе» [373].

Торжественный тон вышеуказанных песнопений, как Последования погребения, так и Цветной Триоди, есть проявление невыразимой радости, которую испытывает наша душа от упразднения смерти Распятым. Ибо, как утверждает божественный Апостол, Богочеловек пришел для того, чтобы Своей смертью …лишить силы имеющего державу смерти, то есть диавола… и избавить тех, которые от страха смерти через всю жизнь были подвержены рабству, боясь потерять жизнь и подвергнуться посмертному наказанию (Евр. 2, 14–15). Поэтому мы должны помнить, что спасение, дарованное нам Избавителем, — это «не только прощение грешника. Это не только «примирение» с ним Бога. Спасение — это устранение и оставление греха, освобождение человека от греха и смерти. Спасение полностью совершилось на Кресте, Кровию Креста (Кол. 1, 20. Деян. 20, 28. Рим. 5, 9. Еф. 1, 7). Не только Страстями на Кресте, но и смертью на Кресте. Так была упразднена смерть» [374] и побеждена окончательно.

Святой Златоуст по поводу приведенных выше слов Апостола из Послания к Евреям замечает: «Здесь он (Апостол) выражает ту удивительную (вещь), что чем {стр. 155} диавол побеждал, тем и сам побежден». И то, что было в его руках сильным оружием против вселенной, то есть смерть, Христос использовал, чтобы его же «поразить» и одолеть окончательно. Как раз это и «означает и вели кую силу Победившего. Видишь ли, какое благо произвела смерть Спасителя?» [375]

Весьма примечательны те параллели и противопоставления, которые использовали богоносные Отцы и священные гимнографы нашей Церкви, чтобы подчеркнуть победу греха в Адаме и его поражение в Новом Адаме, Христе. Преподобный Симеон Новый Богослов пишет: «Как от преслушания первозданного Адама последовала клятва на род человеческий, за клятвою растление […], за растлением смерть, так от послушания Второго Адама пришло на род человеческий вместо клятвы благословение, за благословением нерастление […], за нерастлением бессмертие, за бессмертием жизнь, подобная первоначальной жизни от Бога и с Богом» [376]. И во Святую и Великую Седмицу мы поем: «Разбойника благоразумнаго во едином часе раеви сподобил еси, Господи, и мене древом крестным просвети и спаси мя» [377]. «Со злодеем яко злодей, Христе, менился еси, оправдал нас всех от злодейства древняго запинателя» [378]. «На Тя меч обнажися, Христе, и меч крепкаго убо претупляется, и меч же обращается Едемский» [379]. Вход в Новое Царство теперь открыт и свободен для всех. Крест явился могучим оружием, на котором «затупились мечи могучих» светом «всемогущего действия и воли Святой Троицы» [380].

Обратим внимание и на замечательное сравнение святого Златоуста. Этот великий отец нашей Церкви {стр. 156} говорит: «Видишь ли дивную победу? Видишь ли действие Креста? Сказать ли тебе нечто другое, более удивительное? Узнай способ победы, и тогда ты изумишься еще более. Чем победил диавол, тем же преодолел его и Христос; взяв его же орудия, Он ими и победил его, а как — послушай. Дева, древо и смерть были знаками нашего поражения: девою была Ева, так как тогда она еще не познала мужа; древом было дерево Рая; смертию было наказание Адама. Но вот опять дева, и древо, и смерть — эта знаки поражения — сделалилсь знаками победы. Вместо Евы — Мария, вместо дерева познания добра и зла — древо Креста, вместо смерти Адамовой — смерть Христова. Видишь ли, чем победил диавол, тем и сам побеждается? Через древо поразил диавол Адама, чрез Крест преодолел диавола Христос; то древо низвергло в ад, это же древо и отшедших извлекло оттуда. […]. На ту смерть осуждались те, кто будет жить после нее, эта же смерть воскресила и тех, кто жил прежде нее».

И, исполнившись удивления, восклицает божественный Златоуст: «Чрез смерть мы сделались бессмертными; таковы действия Креста. Узнал ли ты победу? Узнал ли способ победы? Узнай же, как легко (для нас) совершилось это дело. Мы не обагряли оружия кровью, не стояли в строю, не получали ран и не видели сражения, а победу получили; подвиг — Владыки, а венец — наш. Итак, если эта победа стала и нашею, то все мы, подобно воинам, воскликнем ныне победную песнь; скажем, воспевая Владыку: «…Поглощена смерть победою. Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?» (1 Кор. 15, 54–55) [381].

{стр. 157}

СОШЕСТВИЕ ГОСПОДА ВО АД

Победа простирается и на ад

Торжество Богочеловека над смертью и адом началось именно в тот момент, когда враги считали, что победили Его и стерли с лица земли. Сообщники человекоубийцы диавола… поставили у гроба Иисуса стражу, и приложили к камню печать (Мф. 27, 66). Но с того самого часа победа, которую стяжал Господь на Кресте, должна была распространиться и на ад. В Православной Церкви Великая Пятница, разумеется, есть день скорби, день благоговейного молчания. Христос пребывает во гробе. Поэтому Церковь в этот день не совершает Божественной литургии. Но с вечера Великой Пятницы начинается, по слову святителя Амвросия, благословенная Суббота: «Суббота есть преблагословенная, в нейже Христос, уснув, воскреснет тридневен» [382]. То есть Суббота — самая благословенная, день поистине великого праздника, ибо в день Воскресения Христос, уснувший смертным сном, воскреснет, когда исполнятся три дня, которые Он будет во гробе.

Грех был, как мы уже сказали, матерью–кормилицей смерти. И если бы нашелся некто совершенно безгреш{стр. 158}ный, то смерть не смогла бы удержать его в узах [383]. Таким образом сила греха была бы уничтожена. Именно это и было осуществлено Пречистым, Непорочным и Святым Спасителем Христом. Господь наш, который …не сделал никакого греха, и не было лести в устах Его… (1 Пет. 2, 22), расторг узы греха–смерти и сделал человека, побежденного грехом и преданного смерти, торжествующим победителем.

Господь, добровольно принимая позорную смерть на Кресте, принял ее, как славный разрушитель смерти. Он шел к Голгофе, «неся Крест как знак победы над державою смерти», и точно так же, как победители, Он нес на плечах символ победы — Крест [384]. Он принял распятие, чтобы Своей смертью сделать бессильным имевшего силу и могущество смерти, то есть диавола (Евр. 2, 14). Христос, как говорит святитель Кирилл Александрийский, принял на Себя смерть промыслительно, чтобы разрушить «державу смерти» [385].

Господь умер, и пресвятая душа Его отделилась от пречистого тела и сошла в ад. Безжизненное тело было взято Иосифом, достопочтенным членом иудейского синедриона (Мк. 15, 43. Ин. 19, 39), и Никодимом и погребено в «новом» гробе. И именно с этого момента начинает совершаться таинство нашего Воскресения. Ибо телу Господню предстояло упразднить законы тления и сделать смерть бессильной.

{стр. 159}

Погребение тела Господня — событие, которому поразились чины ангельские. Это неизреченное таинство пытается изобразить священный гимнограф великолепным песнопением: «Ужасошася лицы ангельстии, зряще Седящаго в недрех Отчих, како во гроб полагается яко мертв Бессмертный…» [386] Да, Он, окруженный чинами ангельскими, в аду вместе с мертвыми, ликующими от радости скорого освобождения, — прославляемый и величаемый как Создатель и Господь всего мира, видимо го и невидимого.

После отделения от души телу Господню надлежало естественным образом начать разлагаться и разрушаться. Но оно оставалось совершенно целым и нетленным. Оно оставалось вполне невредимым, как это и предсказал ветхозаветный Псалмопевец, а позже подтвердили первоверховные Апостолы Петр и Павел: «…Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление» (Пс. 15, 10. Деян. 2, 31; 13, 35–37). Иначе и быть не могло. Ибо «пречистое тело Господа было свободно от смерти, под которую из–за греха и преслушания подпала первозданная человеческая природа. Смерть Господа была вполне реальна, но это был «скорее сон» [387]. Поэтому мы поем: «Плотию уснув, яко мертв, Царю и Господи, тридневен воскресл еси» [388]. Или, по прекрасному выражению приснопамятного сладкопевца преподобного Иоанна Дамаскина, «тогда сон смерть показася человеческая» [389].

{стр. 160}

Пресвятое и пречистое тело Господне не увидело тления, которое для него было невозможно, и оставалось совершенно нетленным, потому что, как мы дальше скажем подробнее, оно было соединено с Божеством. «Хотя умерло тело, — говорит святитель Афанасий Великий, — для искупления всех, но не видело тления, ибо воскресло всецелым, потому что было телом не кого–либо иного, но самой Жизни» [390]. Христос, Сам будучи Жизнью, не подлежал смерти. Эту же спасительную истину подчеркивает и святитель Григорий Нисский, когда пишет, что Богочеловек смертью «прекращает действие нетления; в том и состоит разрушение смерти, чтобы сделать бездейственным нетление». Ибо «животворящим естеством» Христа уничтожается тление. «Таким–то образом Господь и смерти подвергается, и смерть не владычествует над Ним» [391]. А его брат, святитель Василий Великий, добавляет: «Смерть была совершенно уничтожена и «пожерта была Божеством» [392].

О том, что тление совершенно не затронуло пресвятого тела Христа Спасителя, поет в прекраснейших песнопениях наша Святая Церковь: «Мироносицам женам, при гробе представ, Ангел вопияше: мира мертвым суть прилична, Христос же нетления явися чуждь» [393]. Один из тропарей Канона Великой Субботы гласит: «Смертию смертное, погребением тленное прелагаеши, нетленно твориши бо, боголепно бессмертно творя приятие. Плоть бо Твоя нетления не виде, Владыко, ниже душа Твоя во аде страннолепно оставлена {стр. 161} бысть [394]. То же мы исповедуем и в другом песнопении: «Во гробе же нетления не виде святое тело Избавителя душ наших» [395]. Но далее мы изучим глубже эту обнадеживающую и спасительную истину.

Сошествие Христа в ад

Учение Православной Церкви о спасительном сошествии Господа в ад основывается, главным образом, на двух показательных отрывках из богодухновенного Нового Завета. Оба они принадлежат первоверховному Апостолу Петру.

Божественный Апостол Петр в проповеди после сошествия Святого Духа обратил внимание на то, что Господь не мог быть удержан смертью. Исходя из стиха Псалмопевца: «Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление» (Пс. 15, 10), он учил, что эти слова Давида относятся к Иисусу. Ибо Иисус — это Тот, Кто душою сошел в ад, но ни душа Его не осталась в хранилищах адовых, ни пречистое тело его не испытало тления (Деян. 2, 24, 27–31). В другом отрывке Апостол учит, что Господь Своей крестной смертью спас всех людей, и живых и мертвых. Он полагает, что читателям его Послания известно о сошествии Господа в ад как об истине, в которую верили все и которую исповедовали. Поэтому он отмечает только, что Христос …быв умерщвлен по плоти, но ожив духом, которым Он {стр. 162} и находящимся в темнице духам, сойдя, проповедал благую весть о спасении (1 Пет. 3, 18–19).

И в другом месте того же Послания богомудрый Апостол повторяет и дополняет вышеназванную истину. Говоря о будущем Суде и ответе, который мы дадим во время Второго Пришествия перед страшным престолом Судии, он добавляет, что именно для того было благовествуемо мертвым, которые содержались в аду до Пришествия Христова, чтобы они, подвергшиеся Суду по человеку плотию, наказанные за грехи смертью, вошедшей в тленное тело, теперь, после Благовестия Христова, жили по Богу духом, оживотворенные сверхприродной Жизнью Божией (1 Пет. 4, 6).

Апостол Павел говорит также, что Христос, Которого Бог воскресил из мертвых, не увидел тления (Деян. 13, 37), и …нисходил прежде в преисподние места земли (Еф. 4, 9). Это нисходил, как полагают некоторые толкователи, относится к сошествию Господа во ад, который определяется как «преисподние места земли». В другом месте божественный Павел говорит еще яснее, что Христос для того и умер, и воскрес, и ожил, чтобы владычествовать и над мертвыми и над живыми (Рим. 14, 9). В другой связи Апостол Павел повторяет торжественное слово пророка о том, что смерть упразднена совершенно (Ис. 25, 8), так что мы можем сказать, как и пророк Осия: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?» (1 Кор. 15, 55. Ос. 13, 14: LXX). Где же, о смерть, грех — твое ядовитое жало, которым ты поразила и отравила человека? Где, о ад, твоя кратковременная великая победа? У смерти нет более жала. Вознесем же благодарение Богу, даровавшему нам победу над смертью через Господа нашего Иисуса Христа. И мы не просто повторяем это апостольское слово, но включаем его в пасхальное Огласительное слово [396] и несем его как песнь и клич победы и торжества.

{стр. 163}

Апостол Иоанн, свидетель неизреченных таинств и небесных видений, пишет в Откровении: «Я услышал Ветхого денми, то есть Господа Иисуса, говорящего мне: Я есмь Первый, ибо постоянно существую прежде веков, и Последний, ибо Я буду существовать во веки вечные, всегда, как бесконечный Бог. Я также Тот, Кто живет непрерывно и имеет жизнь от Самого Себя. И Я сделался мертвым, ибо умер ради спасения людей. И вот, вопреки Моей крестной смерти, Я жив во веки вечные. И в руках Моих ключи ада и смерти [397] (Откр. 1, 17–18). Но когда же Господь получил в Свои руки эти ключи? Когда же Христос стал Господином жизни и смерти? Именно тогда, когда тотчас после Своей смерти Он сошел в ад и разрушил смерть, Он получил власть над адом и одолел его, уничтожив все его оружие.

И Сам Господь предсказал Свое сошествие во ад, сравнивая его с трехдневным пребыванием пророка Ионы во чреве кита. Он сказал: «…как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи» (Мф. 12, 40). И действительно, пророк Иона «предписал пребывание Господа во аде» [398]. Иона «прообразовал Христа, имевшего сойти во ад» [399], как говорит святитель Кирилл Иерусалимский.

Уже, как отмечено выше, во времена Ветхого Завета Бог открыл о сошествии Сына Своего и Слова во ад. Псалмопевец говорит от имени Мессии: «…Ты не оставишь души Моей во аде…» и не позволишь Посвятившему Себя Тебе испытать тление и смертное разложение, но изведешь Его из гроба нетленным (Пс. 15, 10). Псалмопевец подтверждает победу Спасителя над смертью и адом и торжественно восклицает: «Яко сокруши врата медная и вереи железныя сломи» (Пс. 106, 16). И правед{стр. 164}ный Иов, за целых шестнадцать веков до Христа, пораженный Божественным всемогуществом, которое через Спасителя явится в аду, восклицает: «От страха перед Тобой открылись ли мрачные и неприступные врата того места, где царствует смерть и держит в плену усопших? И неустрашимые стражи ада, видя Тебя, задрожали от страха» (Иов. 38, 17). Пророк Осия приблизительно за восемьсот лет до Рождества Спасителя от имени Бога также предсказывает: «Я освобожу Тебя из рук ада и избавлю от смерти. И тогда Я торжественно скажу: о смерть, где твой приговор? О ад, где твое жало?» (Ос. 13, 14: LXX).

После Божественного Вочеловечения и победы Господа над смертью и адом толкователи Священного Писания и божественные отцы, глубоко изучив эти пророческие отрывки и другие параллельные места, излагают основы учения нашей Церкви по этому вопросу более досконально. Так, святитель Климент Александрийский посвящает целую главу этой истине [400]. Ориген учит, что Господь сошел во ад человеческой душой, но «лишенной тела», и возвестил Благовестие спасения бестелесным душам, находившимся в аду [401]. Эта истина свидетельствуется всем апостольским Преданием Церкви, исповедуется оглашенными во время Святого Крещения и составляет неотъемлемую часть священной проповеди и богослужения. Она нашла отражение и в Божественной литургии святителя Василия Великого. Молитва Возношения, которую воссылает иерей в минуты, когда поется победный гимн «Свят, свят, свят Господь Саваоф…», гласит: «Христос, сойдя во ад крестной смертью, чтобы все наполнить Своим явлением, разрушил страдания, причиняемые смертью. И, воскреснув из мертвых в третий день […], ибо не мог быть удержан тлением {стр. 165} Начальник Жизни, Он сделался начатком умерших, первородным из мертвых…»

Всем верующим также хорошо известно прекрасное песнопение в честь Пренепорочной Владычицы, которое поется перед великим славословием на утрене. В нем мы славим Пречистую Благословенную Деву Марию, ибо через воплотившееся от Нее Слово «ад пленися, Адам воззвася, клятва потребися, Ева свободися, смерть умертвися и мы ожихом».

Кроме того, Православная Церковь специально празднует в Великую Субботу торжественное событие Сошествия Христа Спасителя во ад. «Великая Суббота важнее Пасхальной вечерни» [402]. Синаксарь этого великого дня дает поистине великое известие о благословенной Субботе: «Во святую и Великую Субботу боготелесное погребение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа и еже во ад сошествие празднуем», которым неизреченное человеколюбие Божие призвало человеческий род вернуться от тления к тому состоянию, в котором он находился до того, как согрешил Адам, вернуться и снова достичь Вечной Жизни. И святой составитель синаксария, восхваляя событие погребения тела Господня и Сошествия Господа во ад, добавляет: «Напрасно и тщетно ты охраняешь гроб, римский стражник, ибо невозможно удержать гроб Того, Кто Сам есть Жизнь и Источник Жизни. Так «смерть была совершенно уничтожена и исчезла» [403].

Вообще песнопения Великой Субботы, несравненные и непревзойденные в их поэтическом мастерстве и духовной силе, своей глубиной потрясающие души и сердца верующих, насыщены этой истиной. «Днесь ад стеня вопиет», — повторяют три стихиры самогласны вечерни Великой Субботы, составленные великим учителем нашей Церкви преподобным Иоанном Дамаскиным. {стр. 166} Вопиет и рыдает ад, ибо «разрушися власть» его, ибо упразднена и «изнемогает держава» его [404]. В тот же день читается прекрасное, такое благодатное и живое пророчество Ионы. Ведь в этом пророчестве «ясно преднаписано таинство» Сошествия Господа во ад. Речь идет о пророке Ионе, «безвредно сокрывшемся в ките и без болезни исшедшем из кита» и предначертавшем почти за восемьсот лет до Рождества Христова будущее пребывание Господа в аду [405]. Поскольку же приключение Ионы рассматривается как одно из наиболее важных прообразований смерти и Воскресения Господня, оно является и предметом песнословия Воскресения Христова (Пасхи): «Снисшел еси в преисподняя земли и сокрушил еси верей вечныя, содержащий связанныя, Христе, и тридневен, яко от кита Иона, воскресл еси от гроба» [406].

Наша Церковь придает спасительной истине о Сошествии Господа во ад столь важное значение, что в одном только Последовании Честных Страстей Святого и Великого Пятка и Великой Субботы это событие славится более пятидесяти раз. Мы поем, например: «Плоть бо Твоя нетления не виде, Владыко, ниже душа Твоя во аде страннолепно оставлена бысть», «Ты бо, положся во гробе, Державне, живоначальною дланию смерти ключи развергл еси, и проповедал еси от века тамо спящим, избавление неложное…» [407]. В другом песнопении мы поем: «Когда Ты, Спаситель всех, был положен за спасение {стр. 167} мира во гроб, то ад, видев Тебя, был объят страхом, вереи сломились, врата сокрушились, гробы отверзлись, мертвые востали». И еще: «ад, Слове, срет Тя, … огорчися», «Уязвися ад, в сердце прием» как мертвого Тебя, Спасителя Господа!..

Спасительная истина о сошествии Христа во ад подчёркивается и во время праздников светлой Пятидесятницы свыше двухсот раз. Так, мы, восхваляя, поем: «Сущим во аде сошед Христос благовествова»; «врата медныя сокрушил еси, Христе». Что же сказать о воскресных и праздничных песнопениях всего года? В них, согласно одной оценке, о Сошествии Господа во ад упоминается более ста пятидесяти раз [408], поскольку многие из этих песнопений поются и во время других праздников и священных последований. Например, в тропаре воскресном второго гласа мы восклицаем: «Егда снизшел еси к смерти […], тогда ад умертвил еси блистанием Божества». А в тропаре третьего гласа мы призываем к неизглаголанной радости небо и землю: «Да веселятся небесная, да радуются земная», ибо «Господь […] из чрева адова избави нас». В тропаре же шестого гласа мы поем: «Господи, Ты пленил еси ад, не искусився от него».

Не только поэзия, гимнография, богослужение и молитвословие, но и иконопись Православной Церкви, выражающая посредством икон учение нашей веры, образно представляет эту истину. Она черпает материал главным образом из Священного Писания, церковных песнопений и учения богоносных отцов, а также из беседы, приписываемой святителю Епифанию, архиепископу Кипрскому [409]. Важно отметить, что икона, изображающая Сошествие Господа во ад, рассматривается православной иконописью как «подлинная икона Воскресения».

{стр. 168}

В основании этой иконы между обрывистых скал разверзается темная бездна. Зияющая бездна — это преисподняя земли, или хранилища адовы, в которые сошел Избавитель Христос, чтобы возвестить Благовестие спасения (1 Пет. 4, 6) «от века тамо спящим». Господь, как гласит коленопреклоненная молитва святой Пятидесятницы (которая черпает свое содержание из Священного Писания), — это Тот, Кто разорвал «смерти узы неразрешимая и закрепы адовы». Это «во ад сведай, и вереи вечные сокруши вый и во тьме едящим восход показавый» [410].

Над темной пещерой изображается в сияющей одежде Победитель Христос внутри прозрачной округлой «манд орлы», разрываемой Его крестообразным нимбом, Христос живый, имеющий ключи ада и смерти (Откр. 1, 18). Нимб, лучезарные одежды Господа и победные трофеи, которые Он держит, символизируют Его торжество. Победные трофеи — это Адам и Ева, которых Он извлекает из глубин ада сильным движением, являющим Его власть и всемогущество. О силе этого движения говорят широко развевающиеся одежды торжествующего Христа. В левой руке Он держит огромный крест — символ победы. Две дверные створки, врата ада, которые сокрушил торжествующий Христос, изображаются крестообразно под Его пречистыми ногами, на которых различаются раны от гвоздей.

Другие изображения этого сюжета еще более выразительны. Господь держит в одной руке крест, «непобедимую победу», или свиток, возвещающий Светлое Воскресение. Справа и слева от Господа — два Ангела. Смерть изображается как закованный в цепи старец. Это те же цепи, которыми смерть сковывала людей, свои несчастные жертвы. В темной пещере ада видны звенья от разорванных цепей, разбросанные ключи, гвозди, {стр. 169} задвижки, засовы и т. д. Все это являет собой полное разрушение и окончательное уничтожение тиранического царства ада. Воскресший Христос извлекает из гроба и освобождает вместе с первозданными ветхозаветных праведников и прочих благочестивых людей, добродетельно поживших на земле и с верою ожидавших пришествия Мессии. Поэтому справа и слева на иконе изображаются фигуры праведников, царей, пророков и преподобных Ветхого Завета [411]. Таким образом, Христос, восстающий из «живоносном гроба», видится скорее выходящим не из гроба, но из брачного чертога. Выходя же, светлый, державный и торжествующий, Он освобождает «от века узники» и дарует «нетление» и вечную жизнь человеческому роду [412].

«Прият тело, и Богу приразися»

Богочеловек Господь, добровольно приняв смерть и погребение, продолжал и после распятия и погребения оставаться «Единым от Святая Троицы». Таинственное, необъяснимое и непостижимое для людей единение Сына Божия с человеческой природой не было прервано смертью и погребением. Поэтому священный песнописец изумленно восклицает: «Ужаснись, бойся, небо, и да подвивается основания земли: се, АО в мертвецах вменяется в вышних Живай и во гроб мал странно приемлется. Гоже ойроты благословите, священник воспойте, Люде, превозносите во вся веки» [413].

Преподобный Иоанн Дамаскин говорит: «Хотя Христос и умер как человек и святая душа Его разлучилась с пречистым телом, однако же Божество Его осталось неразлучным с обоими — я разумею как душу, так и {стр. 170} тело. И таким образом одна Ипостась не разделилась на две Ипостаси». Ибо пресвятая душа Господа, отделившись от тела во время смерти, пребывала, однако, «ипостасей» единой с Богом Словом. Так что Ипостась Христа всегда едина. Следовательно, «хотя душа разлучилась с телом по месту, однако же была соединена (с ним) ипостасей через Слово» [414].

Таким образом, единая Ипостась Богочеловека, Слова Божия, принявшего человеческую природу, никогда не разделялась, пусть даже душа и отделялась пространственно на время от живоносного тела. Другими словами, «пусть и разделенные смертью, душа и тело оставались объединенными Божеством Слова, от Которого ни одно из двух не было отчужден. Это не меняет онтологического характера смерти, но меняет ее смысл. Это была «нетленная смерть», и, следовательно, в ней смерть была побеждена, и с нее начинается Воскресение» [415].

Все это прекрасно обобщили в песнопениях Великой Субботы священные гимнографы нашей Церкви. Так, мы поем, что во время три дневной смерти и погребения Господня «Едино Боше неразлучное, еже во аде, и во гробе, и во Едем Божество Христово, со Отцем и Духом, во спасение нас, поющих: Избавителю Боже, благословен еси» [416].

В другом песнопении подчеркивается та таинственная и спасительная истина, что смерть лишь на время разрушила естественное единство человеческой природы Христа Спасителя, не нанося при этом ущерба неделимому единству двух природ — Божеской и человеческой: «Бен был еси, но не разделился еси, Слове, еже причастился еси плоти, аще АО и разорился Твой {стр. 171} храм (Ин. 2, 19) во время страсти, но и Тахо един бе состав Божества и Плоти Твое. Во обоих бо Един еси Сын, Слово Божие, Бог и Человек» [417].

И в двух Похвалах Последования погребения Тела Господня очень живо подчеркивается неделимое единство двух природ Господа: «И во гроб сошел еси и недр, Христе, отеческих никакоже отлучился еси: сие странное и преславное купно» (Похвалы, ст. 1). «Недр отеческих неисходен пребыв, Щедре, и Человек быти благоволил еси, и во ад снисшел еси, Христе» (Похвалы, ст. 2).

Иисус Христос, «придя безоружным» в мир, «взял оружие человека», то есть тело. «И с его помощью Он сражался и убил смерть, мертвым телом был умерщвлен враг, тем же оружием был осужден в теле грех» [418]. Таким образом, человеческая природа, которая от Адама до Христа многократно была побеждена грехом, теперь через Богочеловека одержала не имеющую себе равных, выдающуюся и всемирную победу. Грех и смерть пытались поразить и Господа. Они предполагали, что смогут завладеть правом власти над Ним. Но они жестоко обманулись. В этой попытке они потерпели сокрушительное поражение. Они были обличены и осуждены. И справедливо: ибо до сих пор «смерть встречала грешников». Но Господь был совершенно безгрешным. Поскольку же грех «предал» на смерть «тело безгрешное» Господа, то он, «как сделавший несправедливость, подвергся осуждению». Следовательно, Христом были упразднены права смерти над человеком. Из чего проистекли радостные последствия — воскресение и бессмертие, великие дары, которые Создатель хотел дать нам изначально, но мы их {стр. 172} отвергли безумным преступлением святой заповеди Божией [419].

Весьма впечатляющий образ использует божественный Златоуст для истолкования победы Спасителя над смертью. Уподобляя смерть дракону, пожирающему мертвых, он говорит, что смерть, приняв тело Христово, совершила огромную ошибку. Она сочла, что это было обычное тело — грешника и смертного, такое, как остальные, которые она держала в своей тиранической власти. Как потребляющие пищу, которую не в состоянии переварить их желудок, изрыгают не только неудобоваримую пищу, но и все, что бы они ни съели, так и смерть. Она поглотила пренепорочное и нетленное тело Господа, но бессмертная Жизнь была горькой и неудобоваримой пищей для ненасытного и прожорливого ада. Поэтому он не мог Его переварить и изрыгнул! Но вместе с Ним он выкинул и всех мертвых, которых держал «от века» в своей утробе! «Свойственная и сообразная пища смерти есть греховное естество», тогда как безгрешное тело Господа было пищей неподходящей. Оно было подобно камню, которым не только нельзя насытиться, но который может повредить и порвать желудок, если останется внутри него. Итак, смерть, проглотив «краеугольный камень», пресвятое тело Спасителя, «мучилась и терзалась», «вся сила ее изнемогла». Поэтому божественный Петр сказал: «…Егоже Бог воскреси, разрешав болезни смертныя…» (Деян. 2, 24). Ибо ни одна женщина не страдает во время родов так, как смерть, когда держала у себя тело Владыки. И что произошло с вавилонским драконом, который, приняв пищу, приготовленную пророком Даниилом, расселся (Дан. 14, 23–27), то же самое случилось и со смертью. Ибо Христос не вышел «чрез {стр. 173} уста смерти», но «из внутренностей […] с великою славою», устремляя Свои Божественные лучи не только до неба, но и до самого «Горнего престола» благодати [420].

Таким образом, смерть, как говорит в Огласительном слове священный Златоуст, «прият тело, и Богу приразися; прият землю, и срете небо; прият еже видяще, и впаде во еже не видяще». Ад принял земное тело, все в ранах и следах от побоев, но встретил беспредельную силу Неба, Божественное всемогущество. Он принял то, что внешне казалось обычным телом простого земного человека, но пал, побежденный Божественным всемогуществом, оставшимся для него невидимым, побежденный Божеской природой, скрытой в человеческом естестве!

Сошел во ад как победитель

В то время, когда живоносное тело Владычне, ипостасно объединенное с Божеством, «положено было во гроб […], не отлучаясь от него, Слово сходило» в мрачное царство ада. Оно сошло, чтобы проповедать {стр. 174} Благовестие спасения и находящимся в темнице духам (1 Пет. 3, 19) [421]. Оно сошло, чтобы силой Богоявления и спасительной проповедью освободить их и показать им путь, ведущий ко спасению [422]. Как пренепорочным телом во гробе Он упразднил телесное тление и прообразовал наше собственное нетление и воскресение, подобным же образом Он разрушил разумной душой державу ада, благовествуя душам спасение человеческого рода. Святитель Афанасий Великий пишет: «Душею Бога разрушена держава смерти, совершено и благовествовало душам воскресение из ада, а телом Христовым в бездействие приведено тление и явлено из гроба нетление» [423].

Как Божественное Слово явилось среди людей в человеческом образе, так же Оно явилось бестелесно, только душой, среди бестелесных душ, находившихся в аду. «Мы видели Иисуса во гробе, — пишет святитель Анастасий Синайский, — и у Него не было ни души, ни человеческого дыхания. Мы видели Его в аду, и у Него не было ни тела, ни крови, ни костей, ни плотности, ни материального вида, но была только разумная сложенная душа, отделенная от тела» [424]. Как учит преподобный Иоанн Дамаскин, «обоженная душа нисходит во ад». Обоженная душа Господа сошла, чтобы воссиял свет и тем, которые находились в аду, «в стране и сени смертней», точно так, как взошло и воссияло Солнце Правды всем бывшим на земле. Чтобы осуществилось и в аду то, что Он проповедал на земле [425]. И эта душа Богочеловека, {стр. 175} объединенная с Божеством, но лишенная пречистого тела, оставшегося во гробе, спустилась в кромешную тьму смерти. Или, как говорит святитель Епифаний Кипрский, Господь «Божеством и душею сходит в преисподняя» [426]. А митрополит Киевский Петр Могила пишет: «Душа Христова, отделясь от тела, была всегда соединена с Божеством и с Ним сходила во ад» [427]. Именно это мы подчеркиваем и провозглашаем в прекрасном тропаре Светлой седмицы: «Во гробе плотски, во аде же с душею яко Бог, в рай с разбойником и на престоле был еси, Христе, со Отцем и Духом, вся исполняяй, Неописанный». Так что «сошествие во ад» Владыки Христа «есть прежде всего и главным образом «вхождение», или, скорее, даже «проникновение», в область смерти и тления» [428].

Сошествие «обоженной души» Христовой во ад произошло тотчас после «совершилось!» — победного возгласа на кресте. Тогда пресвятая душа отделилась от пречистого тела. Господь находился в аду на протяжении всего трехдневного периода, когда Его святое тело, мертвое, но нетленное, пребывало в запечатанной гробнице — с вечера Великой Пятницы до раннего утра Пасхального Воскресенья. Это предсказал и Он Сам: «Как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи» (Мф. 12, 40). Великий учитель Православия преподобный Иоанн Дамаскин определяет момент сошествия Господа во ад следующим образом: едва только Спаситель сказал: «совершилось!», — и тьма покрыла землю, именно в «этой тьме Божественная и пресвятая душа Господня, отделившись от священного и животворящего {стр. 176} тела, отправилась в сердце земли» [429]. В конце концов Божественная душа Спасителя, Который как Человек был во всем подобен нам, «кроме греха», не могла не отделиться тотчас после смерти от пречистого тела и не сойти в общее место пребывания всех человеческих душ. Это было естественное следствие человеческой природы и действительной смерти Христа, добровольно принявшего смерть и взявшего на Себя все ее последствия. Для Господа, поскольку Он был безгрешен, не существовало неизбежной необходимости смерти. Но Он все же снизошел и принял смерть ради любви к нам, из горячего желания избавить нас от греха и вечной смерти. Честные Страсти Христовы и Его смерть были «благоволением» Божиим к нам, велением необъяснимой и безмерной любви Божией к Своему творению (Ин. 7, 26). И все это Господь совершил с присущей Богу силой и властью [430]. Ибо, как мы уже говорили, Он принял смерть добровольно, по собственному изволению. И святая душа Его отделилась от непорочной плоти «властно», ведь «когда Он захотел, тогда и умер» [431].

Добровольную жертву и добровольную смерть Господа мы воспеваем в следующих словах: «Гробом и печатьми, Невместиме, содержим был еси хотением…». И в другом месте: «Земля покрывает Мя хотяща…» [432] И еще: «Умерщвлен волею и положён под землю, Жизноточне Иисусе мой, оживил еси умерщвлена мя…»; «Под землею хотением низшед, яко мертв…» [433]

Все это Владыка Христос совершил не по принуждению тирании смерти и ада. Он сошел во ад как победи{стр. 177}тель, как Господь жизни. Он сошел «в славе», а не «в смирении», хотя и через унижение. Он принял смерть как властитель и господин: тело Владычне «умерло не по немощи естества вселившегося Слова, но для уничтожения в нем смерти силою Спасителя» [434].

Господь сходил во ад как державный покоритель смерти, чтобы исполнить предначертанный Божественный план нашего спасения, чтобы «Самому собственным Своим присутствием в Своем образе всецело освободить человека» [435]. Он спустился в ад не по необходимости, как все мы, люди, после разлучения души и тела. И ужасный ад не имел над Ним власти. Его сошествие в мрачный ад не было также и умалением или отъятием Его Божественной силы, величия и славы. Господь вошел туда Своей властью как единственный в мертвых свободь (Пс. 87, 6). Он сошел не «как раб бывших там, но как Владыка, готовый бороться» [436], то есть не как раб тех, кто там царствовал, но как Владыка и Господь, готовый выполнить царственную миссию, чтобы побороть и победить. Находясь бездыханным во гробе, Он одно временно был и в аду новым и необычным его Посетителем, пребывая там как «мертвый жизненачальнейший», мертвый всемогущий и «всесильнодетель». Увидев израненного и измученного страданиями, но «обоженного мертвого», Адам возликовал. В то же время беспощадный, зловещий и ужасный для человека ад огорчился, задрожал, сделался безгласен, сотрясаясь до основания, и пал совершенно пораженный! Мертвый! [437] «Егда снизшел еси к смерти, Животе бессмертный, — поет Церковь, — тогда ад умертвил еси блистанием {стр. 178} Божества» [438]. «Уязвися ад, в сердце прием Уязвеннаго копием в ребра, и воздыхает, огнем божественным иждиваемь…» [439]: ад получил сокрушительный и смертоносный удар в сердце, приняв в себя Владыку Христа, ребро Которого было пронзено копьем на кресте (Ин. 19, 34). Рана от этого удара была столь тяжела, что ад стонал от боли, уязвляемый невещественным огнем Божества, и таял, как тает и истощается пламенем свеча.

Господь предсказал Свое сошествие во ад и уподобил его тридневному пребыванию Ионы во чреве кита (Мф. 12, 40). По этому поводу святитель Кирилл Иерусалимский замечает, что Иона был послан проповедать покаяние народу Ниневии (Иона, 1). Покаяние узникам ада должен был проповедовать и Господь. Иона, возможно, вынуждаемый Богом, против воли «брошен был» во чрево морского чудовища. Тогда как Господь наш сошел по Своей доброй воле «туда, где мысленный оный кит смерти». Он сошел, чтобы смерть «изблевала» поглощенных ею, согласно слову пророка: «От власти ада Я искуплю их, от смерти избавлю их» (Ос. 13, 14). Едва смерть столкнулась с Господом, она была поражена и испугана, «увидав нового Кого–то, пришедшего во ад, Который не был связан узами оного» [440].

«Мост к новой жизни»

Радостное и спасительное для мира событие сошествия Господа во ад наша Святая Церковь торжественно празднует в Великую Субботу, то есть в день между {стр. 179} Великой Пятницей, когда происходит крестная смерть, и Пасхальным Воскресеньем, когда празднуется живоносное Воскресение Господа. «Во Святую и Великую Субботу, —гласит синаксарь этого дня, — боготелесное погребение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа и еже во ад Сошествие празднуем, имиже от тли наш род воззван быв, к Вечной Жизни прейде». Это показывает, что Православная Церковь «спразднует посмертное сошествие души во ад и одновременно погребение тела», и таким образом сошествие Господа во ад располагается «между смертью и Воскресением» [441]. И как Пресвятая Дева стала «вратами и входом для Пришествия Бога Слова в мир», подобным же образом и смерть стала «вратами и входом для Его сошествия во ад» [442].

Господу не было нужды дольше пребывать в аду. Трехдневный срок был более чем достаточен, чтобы Он исполнил свою спасительную миссию. Ибо хотя Сын — Слово Божие — воздействовал на бесплотные души во времени, действие это было в известном смысле мгновенным и «по существу вне времени» [443]. Дух воздействует на дух сразу, мгновенно, ибо для него нет никаких препятствий и ограничений. Святитель Григорий Нисский восхваляет невероятную силу Христа, совершившего великое дело нашего спасения в столь малый срок, и замечает: «Итак, уничтоживший в три дня такое скопление зла, собиравшееся от устроения мира до совершения нашего спасения чрез смерть Господа, — ужели малое дал для тебя доказательство превосходной силы?» [444]

Так Господь добровольно и победоносно сошел во ад, «общее вместилище» душ. Он посетил все души, находив{стр. 180}шиеся там, и проповедовал грешникам и праведникам, иудеям и иноверным. И как «живущим на земле воссияло Солнце Правды», так же воссиял свет Его и находившимся «под землей во тьме и сени смертней». И как на земле провозгласил он мир, прощение грешникам, прозрение слепым, так и находившимся в аду, чтобы смиренно склонилось перед Ним «всяко колено небесных, и земных, и преисподних» сил [445]. Богочеловек, сойдя не только на землю, но «и под землю», открыл Истинного Бога для всех и всем проповедал Евангелие спасения, чтобы все было «исполнено Божества» [446], чтобы Он стал Господом и мертвых и живых (Рим. 14, 9). Сошествие Господа во ад стало поводом для всеобщей радости и ликования. Поэтому мы поем: «Да радуется тварь, да веселятся вси земнороднии: враг бо пленися — ад; с миры жены да сретают, Адама со Евою избавляю всеродна, и в третий день воскресну» [447]. Так что результат сошествия Господа во ад — это воскресение всего человеческого рода! [448]

Следовательно, цель Сошествия Господа во ад была двоякой: во–первых, упразднить смерть и имевшего силу и державу смерти, то есть диавола (Евр. 2, 14), разрушить и окончательно уничтожить власть смерти и ада (1 Кор. 15, 55. Откр. 1, 18) и освободить Адама от рабских уз. Всем этим Он явил совершенную силу, победу, власть, господство и славу над мертвыми и живыми (Рим. 14, 9. Еф. 4, 10). Во–вторых, чтобы проповедать и душам усопших, содержавшимся от века в плену у греха, {стр. 181} Евангелие спасения (1 Пет. 4, 6; 3, 19) и таким образом освободить и избавить тех, кто принял бы Его проповедь. Поэтому один из святых отцов [Прокл, архиепископ Константинопольский; † 446] восклицает: «О нисхождение во ад, возведшее умерших искони к оживлению!» [449]

Следовательно, «благословенная Суббота» — это не «предпразднество», не канун дня нашего спасения. Это и есть «день спасения», о котором великий пророк Моисей говорил «тайным», сокровенным образом [450]. «Сошествие Господа во ад уже есть воскресение, как об этом ясно свидетельствует иконография» [451]. И это справедливо, ибо как только смерть была сокрушена державным и могучим Словом Божиим, как только было уничтожено тление, тотчас естественным образом последовало воскресение. Как только цепи разорваны, естественно на ступает освобождение, точно так же после уничтожения тления человеческая природа воскрешается и неуклонно движется к постоянному нетлению и Вечной Жизни [452].

Ад небом соделал!

Христос спустился сразиться с адом один на один, вышел же оттуда, взяв «многая победы корысти», как гласят стихи, чтомые после кондака и икоса в Пасхальное Воскресенье. Он проповедал всем душам, находившимся в аду, но Благовестие Его — как и на земле — {стр. 182} приняли не все и, следовательно, не все были освобождены от духовной смерти [453].

Дело Избавителя было завершено в аду. В то время как на протяжении стольких веков никто не заставил смерть освободить ее узников, «Ангелов Владыка сошед» в эту мрачную темницу, вынудил смерть освободить всех узников! И, «связав» крепкого тирана, Он «похитил» его оружие! Сияющее Божество Солнца Правды «осветило» мрачное логово ада, опустошило его и везде рассеяло невечерний свет Его славного Воскресения. Пренепорочное тело Господне, как яркий светоч, было положено в землю, и неудержимое свечение и сильнейшее сияние разогнало мрак, царствовавший в аду, и озарило концы вселенной. Об этом прекрасно говорит Похвала: «Якоже света светильник, ныне плоть Божия под землю яко под спуд крыется и отгоняет сущую во аде тьму» [454]. Озаряя концы вселенной, поразительное блистание Божества умертвило смерть и ад: «Егда снизшел еси к смерти, Животе бессмертный, тогда ад умертвил еси блистанием Божества…» [455] И теперь все: небо, земля и преисподняя — приняло свет безмятежной славы Пресвятой Троицы. Теплотой этого Божественного Света оживляется человек, мир, все творение, празднуя и веселясь с невыразимым ликованием [456].

Всем этим Господь и смерть умертвил, и «ад небом соделал»! Ибо «где Христос, там и небо». «Как иной царь, поймав главаря разбойников, нападавшего на города, грабившего везде, и скрывшегося в пещере, и спрятавшего там богатство, связывает этого разбойника и пре{стр. 183}дает его казни, а сокровища его переносит в царское казнохранилище — так сделал и Христос». «…Хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства…» (Ис. 45, 3), богатства неисчислимые сосредоточил в своем логове разбойник и похититель наших душ. Но Христос, сойдя как властелин в его логово, «начальника разбойников и темничного стража, диавола, и смерть связал Своею смертию, а все богатство, то есть род человеческий, перенес в царское хранилище». Как пишет божественный Павел, Бог избавил нас от власти тьмы и ввел в Царство возлюбленного Сына Своего (Кол. 1, 13).

Но самое удивительное то, что к узникам смерти и ада «Сам Царь явился […]. И не постыдился и узников […], сокрушил врата, сломил вереи, явился в ад, бессильною сделал всякую охрану его, и, взяв связанным темничного стража […], возвратился к нам. Мучитель приведен пленным, сильный связан, сама смерть, бросив оружие, обнаженною прибегла к ногам Царя» [457]. Поэтому мы поем: «Смерти державу истребил еси, Сильне, смертию Твоею». И гроб Твой стал «живоносным» и источником нашего Воскресения. «Таким образом, под смертью Богочеловека подразумевается уничтожение смерти: «смертию смерть поправ» [458].

Когда дело в аду было исполнено, когда «смерть Господа умертвила смерть» [459], когда, наконец, узники услышали Благовестие и приняли спасение, пречистое тело Господне снова соединилось с Его обоженной душой. Первое, невредимое и нетленное, поскольку победило тление телесной смерти, сопряглось с пречистой душой, победившей смерть духовную. Ни смерть не взяла верх, чтобы удержать «душу Слова в пленении уз», ни тлению {стр. 184} не удалось внести свое тираническое растление в пресвятое тело [460]. Это произошло потому, что «неописанное Божество» сопутствовало и телу, и душе [461]. Едино и неделимо было Божество Христово. Это единое Божество было и в гробу вместе с Телом, и в аду с Душой, и в раю, неделимо объединенное с Отцом и Пресвятым Духом [462]. Живоносная плоть Господня смертью была отделена на время от сопряженной с ней души. Но даже когда тело лежало бездыханным в гробу, оно продолжало иметь «объединенное с ним беспредельное Божество». Боговместимая душа Спасителя на мгновение отделилась от тела, оставаясь, однако, «неразрывно связанной» с Божеством. Ею Он сошел, как мы уже писали, «державно» в мрачные области смерти. Никакая сила не могла разделить две природы Богочеловека. Смерть просто нарушила естественное единство человечности Спасителя и то только временно. Она совершенно не коснулась таинственного и необъяснимого единства двух Его природ. Таким образом, святая плоть Господня, которая «как в жизни, так и в смерти была плотью богоносной и боговместимой», и, следовательно, «превозмогла разложение и закон естественного тления» и воскресла в третий день нетленной. Воскресла, вновь объединившись с душой, и обе они торжествующе взошли на престол величия на небесах (Евр. 8, 1) [463].

{стр. 185}

Конечно, эти великие истины нашей веры непостижимы для нашего ограниченного разума. Было бы «совершенно немыслимо», как пишет святитель Кирилл Александрийский, попытаться исследовать это с помощью вопросов и человеческих рассуждений [464]. В любом случае …Христос, воскреснув из мертвых, уже не умирает: смерть уже не имеет над Ним власти (Рим. 6, 9). Он воскрес «богоприличной властью и силой», без всякого затруднения, поскольку Он уничтожил зло и смерть [465]. Таким образом Он открыл для всего человеческого рода путь к нетлению, бессмертию и вечной славе.

{стр. 186}

ВОСКРЕСЕНИЕ — ВОЗНЕСЕНИЕ — ПЯТИДЕСЯТНИЦА

Победа была утверждена

Если Божественным Воплощением Спасителя началась битва с диаволом, грехом и смертью, если Его крестной смертью было дано это спасительное для мира сражение, если сошествием Его во ад открылись врата адовы, то светоносным Воскресением Его была утверждена победа. Ибо когда иудейские первосвященники в своем злонамеренном ослеплении …поставили у гроба стражу, и приложили к камню печать (Мф. 27, 66), Господь, оставив нетронутыми печати, восстал из гроба таким же образом, как во время рождества Своего Он не повредил девства Своей неискусомужней Матери. Он воскрес и нам открыл врата рая [466]. И, конечно, Он воскрес светлым и прекрасным, как жених, выходящий из брачных покоев. Он воскрес нетленным, богосильным и непорочным Своим телом, в котором таилась вся сила Небес (Кол. 2, 9), «беспредельная Ипостась Слова, богосильная полнота троичной энергии» [467]. Как пишет столп Православия святитель Афанасий Великий, Гос{стр. 187}поду не подобало, чтобы Его тело долго пребывало в гробу; оно пребывало там столько, сколько требовалось ввиду Его борьбы со смертью, чтобы показать, что Он действительно мертв. В третий же день пренепорочное тело воскресло, облеченное символами победы над смертью, то есть нетлением и бесстрастием, которые оно стяжало. Ибо Господь мог воскреснуть из мертвых и без этих качеств и вновь явить тело цветущим и полным сил, но Он предусмотрительно этого не сделал [468]. Он воскрес «из гроба красен», сияющий и светозарный, и осветил мир духовным (нетварным) светом Своей Божественной силы [469].

Зло полагало, что умертвило Царя славы. Он же Крестом и Воскресением Своим обновил человечество. Ибо «Воскресением завершилось Воплощение как откровение Жизни в человеческой природе» [470]. Ибо Воскресением Он сокрушил планы неверных; провалились происки вождей и правителей народа, Воскресение разрушило их черные замыслы и преступные цели [471].

Домостроительство Божие о Христе — от божественного Рождества до славного Вознесения — замечательно обобщает святитель Василий Великий, который пишет: «Он родился от Женщины, чтобы возродить рожденных. Он был добровольно распят, чтобы собрать около Себя тех, кто был распят не по своей воле. Он умер добровольно, чтобы восставить умерших против воли. Он принял смерть, к которой не был восприимчив, чтобы оживотворить подлежащих смерти. Смерть, не {стр. 188} ведая, поглотила Его, но тотчас узнала. Кого она поглотила. Она поглотила Жизнь, и сама была поглощена Жизнью. Она поглотила Единого за Всех, и через Единого лишилась всех. Она похитила, как лев, и раздробила себе зубы. Поэтому мы и презираем смерть как немощную. Мы больше не боимся ее, как льва, но попираем, как содранную шкуру!» [472]

С Воскресением Спасителя из мертвых снова восторжествовало Божественное человеколюбие. Ибо тогда как люди привели на смерть Сына Божия, Он Воскресением привел их к бессмертию! Люди, подстрекаемые человекоубийцей (диаволом), попытались «сделать Бога смертным, а Бог Воскресением сделал людей бессмертными. Распятый Бог воскрес и убил смерть» [473], тогда бессмертие хлынуло и буквально затопило человека. Человек был спасен, как только освободился от греха и духовной смерти, которую грех породил и ввел в мир. Таким образом, как «начало смерти» произошло от одного человека и «перешло на весь человеческий род», так и «начало Воскресения чрез Единого», то есть Богочеловека, распространилось «на все человечество» [474].

Мы не будем подробно останавливаться на великом чуде Воскресения. Нашей целью не является доказательство сверхъестественного Воскресения Господа. От метим только, что Воскресение — это чудо из чудес, достойно венчающее все сверхъестественное служение Богочеловека, дивнейшее событие из всего, что когда–либо видел и слышал мир. Воскресение это не только событие, привлекшее весь мир, это не только воскрешение надежд и исполнение желаний, не только восход новой жизни, к которой от того момента с великими чаяниями устремилось человечество. Это главным {стр. 189} образом и прежде всего наше примирение с Богом, это всецелое поражение диавола, это окончательное уничтожение смерти.

Враги Христа попытались истолковать Воскресение рационалистически. Но сверхъестественнейшее из чудес невозможно так интерпретировать. Слуги Антихриста постарались оклеветать Воскресение. Но ни одно событие в мировой истории не было засвидетельствовано столь точно и надежно, столь бесспорно и безоговорочно, как Воскресение. Это событие — скала непоколебимая. Только слепое предубеждение может привести к заключению о неубедительности его доказательств. О Воскресении повествуют люди мудрые и рассудительные. Они уверяют, что видели Воскресшего, что беседовали и вкушали пищу с Ним вместе. Пред ними Воскресший …явил Себя живым, по страдании Своем, со многими верными доказательствами, в продолжение сорока дней являясь им и говоря о Царствии Божием (Деян. 1, 3). Они перечислили и описали явления Воскресшего, не говоря нам, однако, когда точно воскрес Господь и как произошло его Воскресение. И это тоже важный элемент объективности.

Отрицающий Воскресение не в состоянии объяснить явление пустого гроба и бесстрашие Апостолов, до того момента охваченных ужасом, которые во всеуслышание объявили, что «…воистину воста Господь…» (Лк. 24, 34). Отрицающий Воскресение не может объяснить мужество ранних христиан, стойкость мучеников, поразительные духовные подвиги святых, преподобных и подвижников. Он не может объяснить истинный поток чудес, непостижимым образом орошающий мир. Он не в состоянии решить загадку основания и стремительно го расширения Церкви. Что бы ни случилось во гробе Христа, говорит рационалист Адольф фон Гарнак, каков бы ни был способ явления Его ученикам, одно несомненно: «…что этот гроб стал местом рождения нетленной веры, что смерть побеждена и уничтожена, что сущест{стр. 190}вует Вечная Жизнь» [475]. И величайшее доказательство торжества Воскресения следующее: чем больше человек борется с грехом и усваивает дары Воскресшего Христа, тем больше укрепляется его вера в то, что …воистиину воста Господь, что Он умертвил смерть, что только силою Воскресшего человек может сокрушить диавола, грех и смерть. Поэтому нет на свете несчастнее того, кто не верит в светлое Воскресение Живодавца Господа (1 Кор. 15, 19) [476].

Совершенные и сияющие в вечности

В предыдущих главах мы говорили о том, что душа и тело, дух и материя составляют целого человека. Душа сотворена для тела и тело для души. Следовательно, они составляют таинственный и непостижимый, но истинный и гармоничный союз, хотя в нынешней жизни они часто оказываются в споре и разладе из–за греха. Господь же, как мы говорили, в Божественном Воплощении принял всю человеческую природу: тело и душу. Вот почему победа над смертью Крестом и трехдневным Воскресением и обретение вновь славной Божественной жизни имеет благоприятные последствия для всего человека: и для души, и для тела. Воскресением Богочеловека весь человек, как цельное душетелесное единство, приводится окончательно и бесповоротно к блаженству Вечной Жизни.

Святитель Григорий Нисский говорит: «Поелику должно было совершиться возвращение от смерти целого естества нашего, то, как бы к лежащему простирая руку и для сего приникнув к нашему трупу, Он настолько приблизился к смерти, что коснулся омертвения и Собственным Своим телом дает естеству начало Вос{стр. 191}кресения, силою Своею совосставив целого человека. Поелику не отъинуда, но из нашего смешения была богоприемная плоть, в Воскресение превознесенная вместе с Божеством, то […] воскресение части распростирается на все» [477], то есть на душу и тело человека.

Поэтому, исполненные радости о нетлении, которое даровал нам светоносным Воскресением Избавитель, мы поем: «Тление испровержеся, нетление процвете, союз временный разрешися. Небеса да веселятся, земля и подземная, воскресе бо Христос, пленися смерть…» [478] И в Неделю Всех святых мы поем: «Распныйся воста, великовыйный паде, падый и сокрушенный исправися, тля отвержена бысть и нетление процвете, жизнью бо мертвенное пожерто бысть» [479].

Следовательно, как был человек совершенным во времена своей невинности и безгрешности, так он будет совершенным и сияющим в вечности, благодаря Святому Воскресению. И ныне телесная смерть насильно разлучает душу и тело, но это неизбежное разделение временно. Когда наступит великий час Воскресения мертвых, это единство снова восстановится. Тело будет воскрешено нетленным, чтобы объединиться с бессмертной душой. Ибо, как говорит божественный Златоуст, «человек есть не только душа, но душа и тело. Поэтому, если воскреснет душа, то существо воскреснет только наполовину, а не всецело» [480]. О том, как произойдет общее Воскресение из мертвых, мы скажем далее. Здесь же лишь подчеркнем великую и спасительную истину, что Воскресением Спасителя человеческая природа целост{стр. 192}но совоскресает с торжествующим Господом в свое прежнее славное и блаженное состояние. Священномученик Мефодий, епископ Олимпский, отмечает, что Христос пришел не для того, чтобы преобразовать или видоизменить человеческую природу, но чтобы восстановить ее в том виде, какой она была изначально, до согрешения [481].

Ибо, как замечает поборник веры святитель Афанасий Великий, благость Божия не могла допустить, чтобы «однажды сотворенные разумные существа и причастные Слова Его погибли и чрез тление опять обратились в небытие». Упразднение Божественной заповеди было бы поруганием Божественной справедливости. Даже покаяние не могло изгладить целиком последствия преступления первозданных, ибо покаяние только освобождает виновного от тяжести грехов. А человек не просто согрешил: он был предан тлению. И для того именно воплотился Бог Слово и стал Человеком, чтобы снова дать людям жизнь и возвести их к бессмертию. И Он преуспел в этом, освободил людей от смерти, усвоив Себе человеческое тело, воспринятое через Вочеловечение, и благодатью Воскресения истребил смерть, «как солому огнем» [482]. Итак, человеколюбивым таинством устроения смерти и Воскресения Господа полностью упраздняется смерть. Поэтому святитель Григорий Нисский пишет: «Он павших и мертвых вновь оживотворил, поврежденный сосуд опять возобновил и неприятного вида останки, во гробах находящиеся, преобразовал человеколюбиво в нетленное живое существо» [483]. {стр. 193} Таким образом, через Воскресение бессмертная душа вновь обрела свою былую красоту, свою прежнюю славу и просветилась. «Образ», затмившийся и искаженный из–за греха первозданных, был воссоздан и укреплен, чтобы он мог уже в нынешней жизни достичь «подобия» Божия. Человеческое тело получило способность уже в настоящем мире стать храмом живущаго в нас Святаго Духа (1 Кор. 6, 19), обителью Троичного Бога. А в день Второго Пришествия оно будет воскрешено, преобразованное и ставшее нетленным, чтобы стяжать одинаковый с Ним славный и нетленный образ и жить, объединившись с душой, в бесконечной вечности (Флп. 3, 21). Поэтому погребальный тропарь на «Благословен еси Господи» гласит: «Древле убо от не сущих создавый мя, и образом Твоим божественным почтый, преступлением же заповеди, паки мя возвративый в землю, от неяже взят бых, но еже по подобию возведи, древнею добротою вообразитися».

Следовательно, «человек воистину рождается не тогда, когда мать принесет его в мир, но когда уверует в Воскресшего Спасителя Христа, ибо тогда он рождается к бессмертной и Вечной Жизни, в то время как мать рождает ребенка на смерть, ко гробу. Воскресение Христово — мать всех нас, всех христиан, мать бессмертных. Верой в Воскресение Господне человек рождается вновь, рождается для вечности […]. Истинная жизнь на земле начинается именно с Воскресения Спасителя, ибо это жизнь, которая не кончается смертью. Без Воскресения Христова человеческая жизнь есть не что иное, как медленная агония, неизбежно завершающаяся смертью. Но истинная жизнь — это та, которая не кончается смертью. И такая жизнь стала возможна на земле только через Воскресение Богочеловека Христа» [484].

Так что Крестом и Воскресением положение человека и смерти кардинально изменилось. Смерть, страшная и {стр. 194} ужасная для человека, потеряла свою силу и власть. Все перевернулось так, что с того момента человек стал страшен для смерти! Если человек живет с живой верой и надеждой на Воскресшего Христа, то его жизнь становится лучше, светлее и краше. Более того, человек силой Воскресшего Христа побеждает грех и духовную смерть, которая перестает быть тираном и владыкой и оказывается теперь у его ног. Более того, она лежит пред ним трупом. Когда же человек покидает нынешнюю жизнь, он временно теряет материальную часть своего существа. Человек снимает ее, как одежду, чтобы вновь надеть ее светлой, славной и нетленной в день Второго При шествия Господня и жить вечно в нескончаемом блаженстве детей Божиих.

Прямые и очевидные результаты

Результаты спасительной для мира победы Воскресшего Христа были прямыми и очевидными. Битва с диаволом, смертью и адом по природе была мистической и невидимой для людей. Но святые Ангелы могли следить за происходящим. Они видели, что «древо безоружное, крест без железа и мертвое тело победили и умертвили диавола и ангелов его». Ибо «сильнейший», то есть Господь Иисус, «умертвил сильного в доспехах» (диавола), победив его «его же собственным всеоружием» [485].

Поэтому божественный Златоуст, толкуя слово Апостола Павла, который искал праведности «от Бога по вере», чтобы «познать Его, и силу воскресения Его» (Флп. 3, 10), спрашивает: «Что значит силу воскресения Его? Показан некоторый новый образ воскресения […], ибо многие мертвые воскресали и прежде Христа, но так, как Он, не воскрес ни один. Все другие воскресав{стр. 195}шие опять возвращались в землю и, освободившись на время от владычества смерти, опять подвергались ее власти; а тело Господа по воскресении не возвратилось в землю, но вознеслось на небеса, разрушило всю власть врага, воскресило с Собою всю вселенную». Итак, «умершее тело», благодаря Божественному Воскресению, и воскресло, и перешло в жизнь бессмертную, не имеющую ни предела, ни конца», как уверяет и Апостол: «…Христос, воскреснув из мертвых, уже не умирает: Смерть уже не имеет над Ним власти» (Рим. 6, 9). Следовательно, «здесь двойное чудо: воскреснуть и воскреснуть таким именно образом» [486].

Так что согрешение Адама, говоря словами священного песнописца, было «человекоубийственно, но не богоубийственно»: оно принесло смерть человеческой природе Христа, но не смогло умертвить бессмертную Божественную Его природу. Ныне же, благодаря Божественному Воскресению, «царствует ад, но не вечнует над родом человеческим»: ад царствует над человеческим родом, вследствие преступления первозданных, но Царство его не вечно. Ибо державный Господь, «положся во гробе», сокрушил «смерти ключи» Своею живоначальною дланию и проповедал от века умершим «избавление неложное», то есть истинное, и стал одновременно «мертвым первенец» [487], первым, Кто воскрес после смерти.

Преподобный Никодим Святогорец разрешает недоумение, которое может возникнуть по поводу слов святого гимнографа: «Царствует ад, но не вечнует над родом человеческим, Ты бо, положся во гробе, Державне, живоначальною дланию смерти ключи развергл еси». Он пишет: «Гроб, смерть и ад воспринимаются гимнографом как близкие понятия, поскольку один другому есть {стр. 196} слуга и помощник, как говорит Никита (Стифат), толкователь Григория Богослова. Ибо диавол, уязвляя людей жалом, а именно сластью греха, предает их на смерть, а смерть, принимая умерщвленных, отсылает их в ад. Скорее же диавол разумеется как ад и смерть, поскольку он — первовиновник их обоих. Также и святитель Григорий Богослов в своем Слове на Пасху называет ад диаволом: ведь ад и смерть, будучи отрицательными именами, не имеют собственной силы и не царствуют над людьми, но диавол, как существо, обладающее собственной силой, был именно тем, кто правил ими [488].

Таким образом Господь, сокрушая Своим пресвятым телом железные засовы ада [489], тотчас выпустил и оживотворил всех его узников и прямо открыл всем нам дорогу к Воскресению [490]. Следовательно, светоносное Воскресение Христово было победой не только над Его собственной смертью, но над смертью вообще. Мы, верующие, ликуя и торжествуя, превозносим Спасителя, ибо «смерти празднуем умерщвление, адово разрушение, иного жития вечнаго начало» [491]. Вместе с Воскресшим Христом совоскрешается все человечество: «род человеческий облечеся в нетление» [492]. Вот почему эту новую, вечную и бесконечную жизнь, дарованную нам Воскресшим, преподобный Никодим Святогорец называет «великим даром, богатейшим счастьем […]. Это дар из даров, благо из благ, благодеяние из благодеяний» [493].

Освобождение от вечной смерти всех тех, кто уверовал и верует в Воскресшего Господа — прямое. Освобож{стр. 197}дение же от телесной смерти — косвенное. Ибо яд смерти, влитый в человеческую природу грехом, еще циркулирует в наших тканях и в нашем теле; мы, люди, продолжаем умирать телесной смертью. Однако страх и отчаяние перед смертью теперь упразднены. Упразднено и владычество тления. Теперь мы живем в надежде воскресения и новой жизни. Божественный Павел не оставляет у нас никаких сомнений. Он пишет, что если нет воскресения мертвых, то Христос не воскрес. Ибо если мертвые не воскресают, то и Христос не воскрес. А если Христос не воскрес, то вера наша тщетна… и бессодержательна (1 Кор. 15, 13, 16–17). Этими словами боговдохновенный Павел хочет научить нас, что Воскресение Христово было бы непонятно и бесцельно, оно было бы тщетно, если бы с Ним не предстояло воскреснуть всем верующим в Него и составляющим таинственное тело Его Святой Церкви. Однако Христос воскрес из мертвых, даруя и нам благодать воскресения. Как ранние плоды, поспевающие прежде других, нам предвозвещают о том, что скоро последует и весь урожай, так и Христос: Он воскрес первым из всех прочих и уверяет своим воскресением, что затем последует воскресение и всех остальных умерших (1 Кор. 15, 20–22). Так что телесная смерть была побеждена Сошествием Богочеловека во ад, но воскресение наших собственных тел и их воссоединение с душами произойдет во время Второго и славного Пришествия Господня. Это не произвольная вера. Есть малый, но огромной силы пример. Евангелист Матфей пишет, что тотчас после смерти Спасителя и сошествия Его во ад и гробы отверзлись, и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во Святый град и явились многим (Мф. 27, 52–53). Следовательно, первенцем из мертвых (Кол. 1, 18) был воскресший Господь, за Которым следовали Им освобожденные! Воскресший был не один: у Него были сотоварищи, воскресение которых произошло тотчас после восстания Владыки, {стр. 198} чтобы доказать, что Христос действительно разрушил силу смерти и царство ада. Конечно, евангельский отрывок не говорит определенно о том, что случилось с воскресшими и кому они явились. Но большинство толкователей сходятся на том, что их воскресение было окончательным и что они вместе с Господом «взошли» «во Святый Град», и в земной и в небесный [494]. Во всяком случае, все те, кто «в один миг» был перенесен Воскресшим в светлые райские кущи, являются порукой нашего собственного воскресения [495]. К тому же это свидетельство того, «что смерть упразднилась смертию Христовой […]. Ибо смерть Христова предоставила нам, виновным, возможность войти в Небесный Иерусалим» [496].

Все указанное подтверждает то, о чем пишет святитель Иоанн Златоуст: после Воскресения Христова мы умираем, но не остаемся у смерти; это не есть смерть. Ибо тирания смерти и действительная смерть есть та, во время которой мертвый больше не имеет возможности вернуться к жизни. Когда же он, умерев, вновь оживает, и даже к лучшей жизни, «это не смерть, а успение»! [497] Об {стр. 199} этом же учит и святитель Афанасий Великий: «Поелику умер за нас общий всех Спаситель, то несомненно, что мы, верные о Христе, не умираем уже теперь смертию, как древле, по угрозе закона, потому что таковое осуждение отменено; с прекращением и уничтожением тления благодатию воскресения, по причине смертности тела, разрешается уже только на время, какое каждому определил Бог, да возможем улучить лучшее воскресение. Наподобие семян, ввергаемых в землю, мы, разрешаясь, не погибаем, но как посеянные воскреснем; потому что смерть упразднена по благодати Спасителя» [498].

Благодаря Воскресшему Господу нашему, «воскресение есть таинственное рождение в бессмертие, в новую, непрерывную, то есть Вечную Жизнь. Сама смерть становится рождением […]. Все будут воскрешены […]. С этого времени отделение души от тела становится преходящим» [499].

Десница Господня не только содеяла чудеса, но она содеяла их и чудесным образом. Ибо «смертию попрана смерть; клятвою разрешена клятва и подано благословение». Из Рая нас «изгнала дева» — Ева. Но и «Жизнь Вечную мы обрели» через Деву, Владычицу Богородицу. Кроме того, все содеянное Господом было страшным и поразительным: «Разрушена смерть, расторгнут ад, отверст рай, открыто небо, обузданы бесы […], оживилась надежда воскресения, чаяние бессмертия, вкушение неизреченных благ» [500].

«Бог и люди соединились в один род»

Если бы дело Богочеловека завершилось светоносным воскресением, оно и так было бы великим. Но Господу {стр. 200} недостаточно было предоставить нам только дары Воскресения, как бы велики они ни были. Он совершил и нечто большее.

После блестящей победы на Кресте и трехдневного Воскресения Он вознесся в теле на Небеса и сел одесную Престола Бога Отца (Пс. 109, 1. Евр. 1, 3). Господь наш был унижен, распят и умер, за каждого человека Он испил горькую чашу смерти. Ныне, после Святого Воскресения и телесного Божественного Вознесения Своего, Он был увенчан совершенной славой и честью, чтобы ввести в вечную славу и многих людей (Евр. 2, 9–10). Вознесшийся Господь взошел на Небо и сел одесную Отца; Он вступил в предвечную славу и призвал весь человеческий род пребывать с Ним на Небесах (Еф. 2, 4–6), там, где Он навсегда воссел одесную Бога! (Евр. 10, 12).

Через славное во плоти Вознесение Господне человек, бывший мишенью злоначальника диавола, не просто почитается, но совосседает и соцарствует вместе с Богом Словом. Поэтому на праздник Вознесения Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа мы поем: «Низшедшее естество Адамово, в дольнейшыя страны земли, Боже новосотворивый Собою превыше всякаго начала и власти, возвел еси днесь; яко бо возлюбив спосадил еси, якоже помиловав соединил еси Себе, яко соединивый спострадал еси, яко бесстрастен пострадав, и спрославил еси…» [501].

Кроме того, человек, благодаря Божественному Вознесению, имеет возможность личного обожения, которая предоставляется нам, конечно, по благодати Победителя смерти и ада. Святитель Василий Великий говорит, что Господь наш Иисус Христос «не удовольствовался тем одним, что оживотворил нас, мертвых, но еще даровал нам достоинство Божества, уготовал вечные упокоения, {стр. 201} великостию веселия превышающие всякую человеческую мысль» [502].

Благодаря Распятию, Воскресению и Вознесению на Небеса Богочеловека, мы совлекаем с себя образ земной и облекаемся в образ небесный. Закончился период нашего изгнания из Рая, ибо двери его снова открылись, чтобы принять нас. Это благотворение было сделано не только раз и на все времена, но и окончательно. Во Христе смерть потеряла свою силу. Теперь смерть ужасна только по названию, но не по существу [503]. Поэтому «на земли мир», но и «мир на небеси и слава в вышних» [504].

Этими неизмеримыми и непостижимыми дарами новое во Христе творение сделалось много выше первого. Ибо Господь даровал нам полезного даже не столько, сколько вреда принес Адам своим согрешением, но гораздо больше [505]. Избавление, воссоздание и восхождение наше к Богу — полное и окончательное. Воскресшим и вознесшимся Христом низменная и тленная человеческая природа почитается так, что превосходит все степени созданных творений. Поэтому в Православной Церкви мы поем: «Чудо новолепное, человеческое бо естество на небеса взыде, соединившееся Слову Богу Вседержителю» [506].

Удивительно, что человек, через восприятие его природы Богом Словом, Главой Церкви, помещается не просто наверху, но «превыше» ангельских сил [507] и становится {стр. 202} причастником Божественной славы! И святитель Златоуст вопрошает: «Какому естеству сказал Бог «седи одесную Мене?» Тому, которое слышало: «Земля еси и в землю отыдеши»! То есть человек, который явил себя недостойным божественных даров и сделался «игрушкой бесов» и узником смерти, теперь препобеждает смерть и облекается в нетление. Павший до «крайнего уничижения» человек теперь взошел на «крайнюю степень власти». И теперь он сидит одесную Престола Божия, ибо «где глава, там и тело, нет никакого перерыва между главой и телом, и если бы (связь между ними) прерывалась, то не было бы ни тела, ни главы», — замечает божественный Златоуст. Пораженный, он восклицает: «О, и Церковь куда Он возвел!» И в другом месте: «О подлинно дивные дела!» [508]

Замечательно излагает эту истину святитель Симеон Новый Богослов: «Если б они покаялись тогда, когда находились еще в Раю, то получили бы опять только Рай, и ничего более. Но поелику, изгнаны быв из Рая за нераскаянность, потом раскаялись, много плакали и бедствовали, то Владыка, всяческих Бог, за труды их и поты, за бедствия, претерпенные ими, и за доброе их покаяние благоволил паче почтить их и прославить, чтоб заставить их забыть все понесенное ими зло. И что же делает? Смотри, сколь велико человеколюбие Его! Сошедши во ад и изведши их оттуда, Он не ввел их опять в тот же Рай, из которого они изгнаны, но возвел на небо небесе и, когда воссел одесную Бога и Отца Своего, спосадил их с Собою. Помысли же, какою великою почтил Он честию Адама (человеческую природу, человеческий род), который был раб Ему по естеству, и сподобился быть отцом Ему по благодатному Домостроительству? Видишь, на какую высоту вознес его Влады{стр. 203}ка наш Христос?» Но человеколюбец Бог наш почтил и прославил «не только Адама, но и нас, сынов его, которые восподражали его покаянию, слезам, плачу […] и даже доселе прославляет Он и чтит, как Адама, тех, которые каются, как следует, и делают то, что делал Адам» [509].

Священный Златоуст сравнивает то, что мы потеряли из–за преступления, с тем, что мы приобрели через Богочеловека, и констатирует, что в начале творения был «сотворен человек по образу Божию, а ныне соединен с Самим Богом. Тогда Бог повелел ему обладать рыбами и зверями, а теперь вознес начаток наш превыше небес». Поскольку Вознесшийся со святой Своей плотью Христос стал, как иной ранний плод, начатком усопших, «одною плотию Своею, как начатком, Он низвел благословение на весь род наш». Прежде, по причине греха, «ничего не было презреннее человека», теперь же «ничто не сделалось почтеннее человека» [510]. Через Воскресшего и Вознесшегося Христа человек побеждает тление и приобретает нетление. Человек побеждает смерть, ибо смерть окончательно сокрушена и совершенно уничтожена, так что нигде ее не сыскать, а человек приобретает нетление и обожается. Ныне действительно «Бог и люди соединились в один род» [511].

Это имеет в виду благочестивый песнописец и потому пишет в величании 9 песни Канона Вознесения: «Взятся яве великолепие выше небес, плотию обнищавшаго, и соседением Отца почтеся естество наше отпадшее. Торжествуим, и согласно вси воскликнем, и восплещим руками радующеся».

{стр. 204}

Но чтобы дары Вознесшегося Христа были усвоены, человеку необходимо умереть вместе с Иисусом и жить жизнью Иисуса. Тогда он смог бы воскликнуть вместе с Григорием Богословом: «Вчера я распинался со Христом, ныне прославляюся с Ним; вчера умирал с Ним, ныне оживаю; вчера спогребался, ныне совоскресаю. Принесем же дары Пострадавшему за нас и Воскресшему» [512]. Таким образом, наше соучастие в благодеяниях Вознесшегося Господа делает Пасху праздником «тайноводства к тамошним благам», через который мы оставляем «этот Египет […] многотрудной и примрачной жизни, побеждаем тление и смерть и радостно шествуем к земле обетованной, Горнему Иерусалиму, где царствует Вечная Жизнь и нескончаемая радость» [513].

Даровал нам благодать Святого Духа

Скажем и о святой Пятидесятнице, которая есть «вершина благ», дарованных нам Воскресшим, «столица праздников» и «плод обетования» [514]. Ведь во время святой Пятидесятницы человеческая природа получает богатые дары Духа Утешителя. Господь наш покидает эту землю, и на нее приходит Утешитель. Сын восходит в славу безначального Света, а Пресвятой Дух переносит эту славу на творение! Священный Златоуст говорит: «Господь вознес наш начаток и низвел Духа Святого» в доказательство того, что Он «примирил Отца» с нашей человеческой природой [515]. Ибо Богочеловек вознесся «во славе» на небо и перенес пред изумленными ангельскими силами начаток человеческой природы как пример и {стр. 205} залог дела, совершенного Им на земле. Как залог и ручательство Своего спасительного дела Он послал на землю Третье Лицо Святой Троицы — Духа Утешителя. Это еще раз показывает, что Христос примирил Отца с нами, людьми. И святитель использует один из образов своей эпохи, чтобы пояснить эту великую истину: «Христос взял начаток нашего естества и воздал нам благодать Духа; и как бывает после продолжительной войны, когда кончено сражение и заключается мир, так что бывшие между собою во вражде дают друг другу поруку и заложников, так произошло и между Богом и человеческим естеством: оно послало Ему в поруку и заложником свой начаток, который вознес Христос, а Он взамен послал нам в поруку и заложником Духа Святаго» [516]. Итак, у нас теперь есть «верный залог» Будущей Жизни и вечного царства. Это «вверху — тело Господне», «внизу — Дух Святой в нас» [517].

Иконография и богослужение Православной Церкви, выражающие по–своему великие истины нашей веры, подчеркивают эту радостную истину. Икона Пятидесятницы представляет богозванных Апостолов мирно сидящими полукругом в светлой горнице с радостным и умиленным взором и …языки, как бы огненные… над их головами во свидетельство того, что …исполнились все Духа Святого… (Деян. 2, 3–4). Все они держат в руках свитки — знаки данной им благодати учительства, в соответствии с которой они могут возвещать народу проповедь покаяния, строящуюся вокруг Креста и Воскресения. Внизу под полукругом, где сидят божественные Апостолы, на черном фоне, указывающем на область мрачного ада, изображен старец в царской одежде и венце. Он держит в руках полотно с двенад{стр. 206}цатью свитками. Старец символизирует мир, который состарился «во грехах», а также природу, находящуюся в плену у «князя мира сего». Глубокий мрак, окружающий его, означает тьму и сень смертную (Лк. 1, 79), ад, которым порабощен мир и от которого уже освобождается. Двенадцать свитков, которые он держит, — это символы проповеди двенадцати боговдохновенных Апостолов, несущих свет и проповедующих отпущение пленникам смерти и ада.

Прекрасное песнопение Недели Пятидесятницы ублажает чад Церкви, принимающих дары Святого Духа: «Решительное очищение грехов, огнедухновенную приимите Духа росу, о чада светообразная церковная. Ныне от Сиона бо изыде закон, языкоогнеобразная Духа благодать» [518].

Третья молитва Великой Вечерни святой Пятидесятницы также говорит о Сошествии Спасителя во ад и призывает Божественную помощь всем умершим от создания мира: «Христе Боже наш, Ты, Который «смерти узы неразрешимыя и заклепы адовы» сокрушил «и во тьме седящим восход» показал, Ты, который «смертным жалом уязвенных» оживляешь надеждой воскресения, Ты, Владыко, показавший нам в великий и спасительный день Пятидесятницы таинство Святой, Единосущной, Превечной, Нераздельной и неслиянной Троицы, Ты, Который удостоил нас принять во время этого всесовершенного и спасительного праздника «очищения убо молитвенная» о тех, кто умер, упокой души их «на месте светле, на месте злачне, на месте прохлаждения; отонудуже отбеже всякая болезнь и печаль, и воздыхание». Ибо «не мертвии восхвалят Тя, Господи […], но мы, живии, благословим Тя, и молим, и очистительныя молитвы и жертвы приносим Тебе о душах их» [519].

{стр. 207}

Поистине велики, непостижимы и невыразимы дары Спасителя нам, людям. Он разрушил узы ада, уничтожил имя смерти и «как сопротивную троицу — диавола, смерть и ад — наших тиранов и гонителей, потопил Своей алой кровью» [520]. Смерть и ад потерпели полное и сокрушительное поражение. Будем же радоваться, ликовать и веселиться. Ибо, хотя не мы, но Владыка наш победил и водрузил знамя победы, это также и наша радость и веселие [521]. Ведь Господь сделал все для нашего полного избавления от диавола, смерти и ада.

{стр. 208}

СМЕРТЬ ДО И ПОСЛЕ ХРИСТА

Смерть была страшна до Христа

Чтобы яснее показать результат триумфальной победы Богочеловека над смертью и адом, надо рассмотреть, как относились к смерти потомки Адама во времена Ветхого Завета. До Креста, Воскресения и телесного Вознесения Спасителя уже само имя смерти приводило людей в страх и трепет. Это было естественно. Ибо первозданный был осужден, так как Бог заповедал ему: «…Смертью умрешь» (Быт. 2, 17), а отделение души от тела называлось не только смертью, «но и адом». Во многих местах Ветхого Завета преселение от этого мира называется «смертью и адом» [522]. Например, Патриарх Иаков говорил своим детям, вернувшимся из Египта, кроме Симеона, задержанного Иосифом: «Нет, я не дам вам Вениамина, ибо, если с ним что–нибудь случится, то вы сведете старость мою с печалию во ад (Быт. 42, 36–38). И пророк Исаия говорил: «И разшири ад душу свою и разверзе уста своя, еже не престати», чтобы принимать и непрерывно пожирать мертвых (Ис. 5, 14). Царь и пророк Давид воспевает Бога за то, что Он спас душу его от глубин мрачного ада и от верной смерти (Пс. 85, 13).

{стр. 209}

Сколь ужасной была смерть до Христа, видно и из отношения к ней ветхозаветных праведников. Ибо «прежде боялись смерти не только грешники, но и святые люди, имевшие великое дерзновение пред Богом […]. Лик смерти прежде был страшен, и все ужасались ее и трепетали» [523]. Приведем конкретные примеры. Почему Боговидец Моисей, великий пророк, вождь и законодатель Израиля, бежал из Египта и отправился в пустыню? Из–за страха смерти, полагает Златоуст [524]. Тот же святой отец, восхваляя веру, мужество и добродетель праведного Авраама, восхищаясь его доверием к Богу и абсолютным послушанием, отмечает, что были моменты, когда этот человек, «друг Божий», робел перед страхом смерти. Он предпочел, как говорит святитель Иоанн Златоуст, солгать египтянам, что Сарра была ему не женой, а сестрой. Он предпочел предать Сарру на прелюбодеяние (хотя Бог в итоге сохранил ее от этого унижения), чтобы самому спастись от смерти! (Быт. 12, 11–13). Святой отец возвращается к этому событию не для того, как он говорит, чтобы обвинить праведного, но чтобы показать душевное устроение даже и праведных той эпохи в отношении к смерти. Ибо, как он замечает, лицо смерти было еще ужасно, не были еще сокрушены «врата медная», ее ядовитое жало «еще не было притуплено» [525].

Подобным же образом божественный Златоуст пишет и об Иакове, внуке Авраама. Иаков, с юных лет «показавший апостольское любомудрие», то есть добродетель, подобную апостольской, — что же делает он после мно{стр. 210}гих достижений веры и подвигов добродетели, вернувшись на родину в Ханаан от своего тестя Лавана? Опасаясь встречи с братом Исавом, мести которого боялся, ибо лишил старшего брата отеческого благословения, он молится Богу и говорит: «Избавь меня от руки брата моего, от руки Исава, ибо я боюсь его, чтобы он, придя не убил меня и матери с детьми» (Быт. 32, 11). И святой отец продолжает: «Видишь ли, как и он боялся смерти, как трепетал и взывал к Богу об этом?» [526]

Вспомним пример другого ветхозаветного праведника: огненный пророк Илия стал беглецом и переселенцем из–за страха смерти. Человек, который своей молитвой затворял и отверзал небо, который сводил огонь с небес, который явил ангельскую жизнь в человеческом теле, ужасается смерти, ибо до Христа «смерть была страшна». Не побоявшись изобличить Иезавель, он испугался, когда та стала угрожать ему смертью. Тот, кто был «выше всего человеческого», устрашившись угроз распутной Иезавели, встал и пошел в отдаленное место, до которого он шел сорок суток (3 Цар. 19, 2–9). И божественный Златоуст спрашивает: «Видел, как Илия бежал от женской угрозы ради смерти?» [527]

И даже Иов, великий подвижник терпения и веры, справедливый и непорочный, праведный и богобоязненный, как называет его Ветхий Завет (Иов 1, 1), умоляет Бога даровать ему облегчение невыносимой боли: «Остави мене почити мало, прежде даже отиду, отнюду же не возвращусь в землю темну и мрачну» (Иов 10, 20–21). Подобно и царь Езекия, будучи смертельно больным, молился Богу, прося продлить ему жизнь. «Господи, — говорил он, — ныне я в расцвете человеческих сил и в зените царского благополучия и славы попаду во врата ада! Находящиеся в этом ужасном месте {стр. 211} не получают Твоей милости, не восхваляют, и не славят Тебя, и не надеются на Твое благоутробие» (Ис. 38, 1–14).

Итак, все, и даже праведные Патриархи и богопросвещенные пророки Ветхого Завета, трепещут перед смертью и адом!

Смерть была «невыносимой и достойной многого плача»

То, что смерть была чем–то ужасным до Христа, что она считалась величайшей из всех бед человеческих, невыносимой и достойной многого плача, как пишет божественный Златоуст в послании к диакониссе Олимпиаде [528], видно и из того, как ветхозаветные праведники погребали своих мертвых. «Смерть святых» в те времена «чествовали сетованием и слезами». Поэтому горько плакал Иосиф об умершем Иакове (Быт. 50, 1), отмечает святитель Василий Великий [529]. Как нам рассказывает богодухновенная книга Бытия, Иосиф пал на лице умершего отца своего, Иакова, и плакал над ним, и целовал его (Быт. 50, 1). Но плач там не прекратился. Иосиф, чтобы похоронить отца, идет в землю Ханаанскую. С ним приходят и слуги фараона, и «колесницы, и конницы, и бысть полк велик зело». Великое шествие достигло области при Иордане, которая называлась гумном Атадовым. Там они оплакивали Иакова плачем великим и весьма сильным; и сделал Иосиф плач по отце своем семь дней (Быт. 50, 7–10). Златоустый отец, толкуя этот поступок Иосифа Прекрасного, пишет: «Ты, возлюбленный, слушая это, не оставляй без внимания, но сообрази время, в которое все это происходило, и не подвергай Иосифа никакому осуждению. Тогда еще не были сокрушены врата ада, не были расторгнуты узы смерти, и {стр. 212} смерть еще не почиталась успением. Смерть была чем–то ужасным для людей дохристианской эпохи. И все это они делали, потому что боялись смерти» [530].

Плачем и рыданиями была отмечена смерть не только Патриарха Иакова. Глубока была скорбь израильтян и по поводу смерти Моисея: оплакивали Моисея сыны Израилевы на равнинах Моавитских [у Иордана близ Иерихона] тридцать дней (Втор. 34, 8). Целый месяц народ Израиля стоял в пустыне, оплакивая своего вождя и освободителя. Священное Писание не говорит, что народ оплакивал Боговидца Моисея у его гроба, ибо …никто не знает места погребения его… (Втор. 34, 6). Место его захоронения держалось в тайне, так как была опасность, что народ сотворит из него кумира и обоготворит Моисея. Никто не узнал, где и как был погребен этот великий ветхозаветный пророк, вождь, освободитель и законодатель Израиля. Иначе народ не поколебался бы использовать его останки в магических целях, поскольку, как показали события, они охотно обожествляли камни и поклонялись идолам. С великим плачем, многими слезами и всенародной скорбью, как было и с Моисеем, иудеи хоронили и пророка Самуила. Когда он умер, …собрались все Израильтяне, и плакали по нем, и погребли его в доме его, в Раме… (1 Цар. 25, 1).

Есть, конечно, и другие примеры, но мы ограничимся лишь этими. Ибо и это немногое показывает, насколько болезненна, люта, «страшна» и «недоступна» была смерть до Христа. Ибо еще не были «усечены ее жилы». Не была еще разрушена ее власть и сила. Тогда царствовал грех и «процветало» проклятие, и неприступно «стояла» крепость диавола [531]. Поэтому, хотя праведные мужи сияли в дохристианском мире верой и совершенной добродетелью, они дрожали и трепетали перед лицом смерти. «И все оплакивали умирающих как погиб{стр. 213}ших», — пишет святитель Афанасии Великий [532]. Люди оплакивали умерших как навсегда потерянных, как если бы им никогда не суждено было снова увидеться!..

Так что мир до Христа жил не только в заблуждении и идолопоклонстве. Мир жил также в непрерывном и постоянном страхе смерти. И люди, ожидая смерти и страшась этого неизбежного и неотвратимого события, не могли радоваться и наслаждаться чем–либо в этом мире. «Ожидая постоянно, что они умрут, и боясь смерти, они не могли чувствовать никакого удовольствия, потому что этот страх постоянно был в них» [533]. Они всегда боялись смерти гораздо больше, чем несчастные рабы в ту эпоху боялись своих жестоких и деспотичных хозяев. Они не получали радости от жизни, ибо ожидание, тем более в непредвиденный час, беспощадной и бесчеловечной смерти наполняло их души тревогой, страхом и трепетом.

Теперь она «только носит название смерти»

Страх и трепет вызывала в человеке смерть до Христа. Но после Божественного Воплощения, Креста, Сошествия Господа во ад, Воскресения и славного телесного Вознесения Спасителя, после смерти Христа «за жизнь мира и спасение» смерть уничтожается до того, что «только носит название смерти, а лучше сказать, и само название ее уничтожено: мы уже не называем ее и смертию, но упокоением и сном»! [534]

Господь сказал о Своем друге Лазаре: «…Лазарь, друг наш, уснул; но Я иду разбудить его» (Ин. 11, 11). Он не сказал «умер», несмотря на то, что Лазарь был уже мертв. Доказательством того, что слова «успение» и «сон» были до тех пор неизвестны, является удивление учени{стр. 214}ков, которые сказали Господу в ответ: «Господи! если уснул, то выздоровеет» (Ин. 11, 12). Этим они хотели сказать, что Лазарь спит естественным сном. Но ученик, описывающий чудо воскресения Лазаря, сообщает нам: «Иисус говорил о смерти его, а они думали, что Он говорит о сне обыкновенном» (Ин. 11, 13). Для Господа воскресить Лазаря из мертвых было так же легко, как для нас разбудить спящего! Это был, несомненно, не единственный раз, когда Господь назвал смерть «сном». Он назвал ее так и в случае с мертвой дочерью Иаира. Он сказал об умершей: «…Не плачьте; она не умерла, но спит», тогда как слышавшие Его смеялись, так как были уверены, что девушка мертва (Лк. 8, 52–53).

И если «до Пришествия Христова и смотрения Креста» имя смерти было ужасно, то теперь ее имя есть «сон, успение, преставление», и оно приятно, поскольку включает в себя твердую надежду на воскресение. Успением и сном смерть называет божественный Павел, когда пишет к фессалоникийцам: «Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели…». И немного далее: «…мы живущие… не предупредим умерших» (1 Фес. 4, 13; 15).

Даже само место, где погребаются мертвые, ныне носит имя, приносящее душе великое утешение и окрыляющее надежды на Царство и Жизнь Вечную. Это место, как отмечает божественный Златоуст, «названо усыпальницей». Рассуждая об этом названии, он обращается к христианину со словами: «Когда ты провожаешь сюда мертвого, не сокрушайся, потому что ты провожаешь его не к смерти, а ко сну […]. Знай же, куда провожаешь его, — в усыпальницу; и когда провожаешь — после смерти Христа, когда узы смерти уже расторгнуты». Так что у нас есть в качестве сильного и действенного лекарства против уныния и печали, кроме прочего, и «название места» [535].

{стр. 215}

Но давайте послушаем, как говорит божественный Павел о своей собственной смерти. Смерть не вызывает никакого страха в его блаженной душе. Напротив, Апостол жаждет смерти, …имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше (Флп. 1, 23). Для ветхозаветных праведников смерть была ужасна, но для Апостола Христова она несравненно лучше жизни! Для них это было нечто «неприятное», Отвратительное, а для него — «приятное», радостное! Это справедливо: до Христа «смерть низводила во ад», а теперь «смерть препровождает ко Христу». И в то время как Патриарх Иаков говорил: «…Сведете старость мою с печалию во ад» (Быт. 42, 38), — божественный Павел сказал: «…Разрешиться и быть со Христом.. несравненно лучше»! (Флп. 1, 23).

Во времена Ветхого Завета о смерти даже самых праведных скорбно стенали, рыдали и проливали множество горьких слез, ныне же слышатся в храмах возносимые верующими людьми «песнопения, молитвы и псалмы» Богу. Эти псалмы и песнопения имеют скорбную мелодию, но они вселяют в нас мужество и надежду в отношении ушедших [536]. Поскольку смерть была упразднена и стала теперь сном и последним в земной жизни [неразборчиво]ением, поскольку у нас есть верная надежда на воскресение после преставления и перехода от одной жизни к другой, мы спокойны и оптимистичны. Мы можем радоваться и веселиться. Наше ликование и радость возрастают, если осознать, что наше преставление совершается не просто «от жизни в жизнь». Мы не просто покидаем один вид жизни, чтобы оказаться в другом, но [неразборчиво] переносимся «из худшей», тленной жизни, «в лучшую. Мы переносимся «из временной в вечную, из земной в небесную» жизнь [537]. Святитель Василий Великий {стр. 216} добавляет: «А ныне скачем [т. е. ликуем, радуемся. — Ред.] при кончине преподобных, потому что качества скорбного изменились после Креста. Не плачем уже сопровождаем смерть святых, но в восторженных ликованиях веселимся при их гробах, потому что смерть для праведных — сон, вернее же сказать, отшествие к лучшей жизни» [538].

Лишь диавол «остался истинно мертвым»!

Послание к Евреям подчеркивает, что Господь вочеловечился, дабы смертью лишить силы имеющего державу смерти, то есть диавола, и избавить тех, которые от страха смерти через всю жизнь были подвержены рабству (Евр. 2, 14–15). «Ныне же, когда окончательно побежден диавол, для чего вы страшитесь?» — спрашивает божественный Златоуст. — Почему вы боитесь попранной смерти? Той, которая теперь стала «ничтожною и ничего не стоящею?» [539] И добавляет, что, благодаря светоносному Воскресению, «рассеяно бесовское обольщение», поэтому мы и «посмеиваемся над смертию» [540].

Эта «насмешка», то есть свое превосходство и пренебрежение к смерти, четко видны в жизни христиан, особенно мучениц и мучеников–детей, которые по при роде своей существа слабые и робкие. Смерть, перед которой до Христа дрожали добродетельные мужи, имевшие великое дерзновение пред Богом, после Христа ставят ни во что «юноши и девы». Ужасная и безжалостная смерть воспринимается теперь с таким презрением, что многие встречают ее с большой охотой и радостью, {стр. 217} так что даже торопятся, спешат к «переселению из худшего мира в лучший» [541].

Святитель Афанасий Великий отмечает: «Поелику Спаситель воскресил тело, смерть уже не страшна, но все верующие во Христа попирают ее как ничтожную и скорее решаются умереть, нежели отречься от веры во Христа. Ибо несомненно знают, что умирающие не погибают, но живы и чрез воскресение сделаются нетленными. Один лукавый диавол, древле зло надругавшийся над нами смертию, остался истинно мертвым». Ибо Бог расторгнул узы смерти (Деян. 2, 24). «И вот доказательство этому: люди, прежде нежели уверуют во Христа, представляют себе смерть страшною и боятся ее, а как скоро приступают к Христовой вере и к Христову учению, до того пренебрегают смертию, что с готовностью устремляются на смерть и делаются свидетелями воскресения […]. Столько немощною стала она, что и жены, прежде обольщенные ею, смеются теперь над нею как над мертвою и расслабленною» [542].

О том же говорит и святитель Иоанн Златоуст, восславляя священномучениц Веронику и Просдоку и мать их Домнину: «Прославим же Владыку, что страшное для пророков Он сделал презренным для жен. Илия убегал от смерти, жены прибежали на смерть; он отскочил от смерти, а они стремились к смерти […]. Мужи, подобные Аврааму и Илие, боятся смерти, а жены попрали смерть, как грязь, своими ногами». И добавляет: «Благословен Бог — жена смело восстает на смерть, — жена, введшая смерть в нашу жизнь, (жена) — древнее орудие диавола, это (орудие) низложило силу диавола; сосуд немощный и удобосокрушимый стал оружием непобедимым; жены смело восстают на смерть: кто не{стр. 218} изумился бы? Да посрамятся язычники, да постыдятся иудеи, не верующие Воскресению Христову. Для чего, скажи мне, ищешь ты большего знамения этого Воскресения, когда видишь совершившеюся такую перемену в делах?» До Христа не было ничего сильнее смерти и «ничего слабее нас», а теперь «нет ничего слабее ее и ничего сильнее нас». И эта «превосходная перемена» произошла, благодаря трехдневному погребению и Воскресению Господа. «Если бы Он не сокрушил врат медных, то жены не дерзнули бы войти так легко […]; если бы Он не сломил железной вереи, то девы не смогли бы снять ее; если бы Он не сделал темницу непригодною, то мученицы не вошли бы с таким бесстрашием» [543].

Святитель Игнатий Богоносец, один из множества мучеников раннехристианской эпохи, с радостью идя на муки, писал христианам Рима: «Пускай огонь и крест, толпы зверей, рассечения, расторжения, раздробление костей, отсечение членов, сокрушение всего тела, лютые муки диавола придут на меня — только бы достигнуть мне Христа». Святой епископ просил верующих молиться о нем, чтобы он не испугался ожидающих его мучений. Он столь сильно желал мученической смерти, чтобы оказаться рядом с Небесным Отцом, что писал: «Живой пишу вам, горя желанием умереть. Моя Любовь распялась, и нет во мне огня, любящего вещество, но вода живая, говорящая во мне, взывает мне изнутри: «Иди ко Отцу!» Столь велика была его любовь ко Христу и столь мужественны убеждения перед лицом смерти, что он продолжает: «Молитесь о мне, чтобы я достиг […]. Если пострадаю — значит, вы возлюбили; если же не удостоюсь — вы возненавидели меня» [544].

{стр. 219}

Так что «закалаемые мученики радуются», как сказал святитель Василий Великий. Ибо мученик Христов в час страшного страдания «смотрит не на опасности, но на венцы; не ужасается ударов, но вычисляет награды». Так велико его стремление к Воскресшему Господу на небеса, что он «видит не исполнителей казни, бичующих здесь, на земле, но представляет себе Ангелов, приветствующих с неба» [545] и ждущих его, чтобы увенчать неописанной радостью. И это вполне естественно. Ибо святые и мученики Христовы переживают смерть с внутренней радостью, свободные от всего обыденного, земного и тленного. Смерть для них — это лишь новое рождение в истинную жизнь, бесценный дар. «Смерть может стать благом», — говорит святитель Григорий Нисский. В жизнеописании своей сестры, святой Макрины, святитель очень трогательно рассказывает о ее смерти. Особенно умилительно то, как эта святая женщина встретила смерть, воспослав на небо горячую молитву незадолго до своего отшествия. Божественный отец пишет: «Солнце склонялось к закату, но радостное настроение духа не оставляло ее: напротив, чем ближе приближалась она к исходу, тем больше созерцала красоту Жениха, тем с большею поспешностию стремилась она к Возлюбленному, обращая речь уже более не к нам, присутствующим, но к Тому Самому, на Которого напряженно устремляла свои взоры, ибо постель ее обращена была на восток» [546]. Это легко понять; ведь, как пишет преподобный Макарий Египетский, так себя ведут те, в ком столь сильно желание встретиться со Христом и чье «уязвила сердце» божественная любовь «к небесному Царю Христу» [547].

{стр. 220}

Отчего же все это? Оттого, что Царь Христос Своей Крестной смертью и тридневным Воскресением из мертвых разрушил ад и упразднил смерть. Вот почему «золотые уста» возглашают: «Древо Креста произрастило прекрасные отрасли мучеников; таковы действия Христовой смерти» [548].

Верующий христианин поэтому поет: «Владыко Христе, я больше не боюсь вернуться в землю естественной смертью. Ибо когда я находился внизу, опутанный болезнями и скорбями, как отверженный и пленник, в мрачных темницах ада, Ты восставил меня многим Твоим благоутробием и любовью к высоте небесной через Твое Святое Воскресение и украсил меня сиянием нетления и вечности» [549]. «Поистине сладостно возвращение творения к своему Творцу!» [550]

{стр. 221}

НЕВЕДЕНИЕ О СМЕРТНОМ ЧАСЕ — ЭТО БЛАГО!

Час смерти неизвестен

Благодаря безмерной и неисследимой любви Божией, мы приходим от не бытия к бытию и движемся к вечности. Но чтобы ее достичь, согласно премудрому плану Божественного Домостроительства, необходимо пройти через телесную смерть. «Одна дорога», ведущая в вечность, — дорога «смерти для всех, и нет другой». Телесная смерть — это «единственный мост, который невозможно обойти», приводящий нас к загробной жизни. Кроме того, смерть — это не только «всеобщая необходимость» и «всеобщий конец», это не только «всеобщая чаша», которую все мы призваны испить. Это и «божественный, нелицеприятный меч», никого не щадящий. Смерть «не страшится царя, не оказывает почтения первосвященнику, не жалеет старость, «не снисходит к красоте, не щадит юности», не чувствует сострадания к единственному ребенку, ее не трогают слезы, она не боится начальника, от нее не откупиться деньгами, и «она не смотрит ни на лица, ни на достоинство, но одинаково постигает всех» [551].

{стр. 222}

Но, несмотря на то, что смерть — это неизбежное событие нашей жизни, день и час смерти нам неизвестны. Как день Второго Пришествия Господня наступит …якоже тать в нощи… (1 Фес. 5, 2), подобным же образом и смерть каждого из нас придет в неизвестное время. Ибо час смерти «уподобляется» Второму Пришествию, «потому что имеет сходство и сродство с ним». То, что мгновенно и всецело сделает Пришествие Господне, то же день смерти делает «для каждого в частности». Следовательно, конец жизни каждого из нас есть «образ […] кончины», и не было бы ошибкой назвать смерть «всеобщей кончиною», концом света. Поэтому священный Златоуст говорит человеку, который изо всех сил стремится узнать, когда наступит конец света: «Не составляет ли для каждого кончина века конец его жизни? Отчего много любопытствуешь о всеобщей кончине и отчего причиняешь себе этим печаль?» [552]

Все мы, в основном, живем под угрозой нежданной смерти. Ибо смерть — не только «насильник рода нашего нелицеприятный», она еще и невежа, ибо является незваной. Она приходит, как «палач неумолимый», «без доклада» [553]. Она приходит, как враг, устраивающий засаду на дороге человека, путника двух миров. Конечно, бывает, что она посылает нам какие–нибудь предупреждения, как, например, неизлечимую болезнь, а иногда человек сам призывает смерть! Но излюбленная тактика смерти — внезапность!.. И никто не знает, будет ли он жив завтра или через час. Наша жизнь готовит нам самые неожиданные сюрпризы. Сегодня ты видишь, как смерть похищает старика, а завтра — прекрасного юношу в расцвете сил. Немного спустя она забирает того, на чьем лице едва показались усы, следом — «сильного и {стр. 223} цветущего», затем пожилую женщину вместе с юной девушкой [554].

Продолжительность нашей жизни столь неопределенна и скрыта от нас, что святитель Василий Великий спрашивает того, кто откладывает дело спасения: «Кто тебе твердо назначил предел жизни? Кто определил срок твоей старости? Кто у тебя достоверным поручителем за будущее? Не видишь ли, что смерть похищает и детей, увлекает и приходящих в возрасте? Не один срок положен жизни» [555]. Единственное, что мы, люди, можем сказать об этом: смерть приходит, когда исполняются пределы жизни, которые изначально для каждого определил благой «и праведный Суд Божий». Только Бог издали предвидит и заранее знает Своим всеведением точный час отшествия каждого создания из нынешней жизни. Это Он Своей премудростью предопределяет пределы жизни человека, и всегда для блага нашей души [556]. Вот почему наша Церковь поет: «Глубиною судеб Твоих, Христе, Всепремудре Ты предопределил еси коегождо кончину жизни, предел и образ» [557].

Итак, смерть «одинаково постигает всех. Те, которые сегодня находятся с нами, завтра будут лежать там пред нами; те, которые сегодня дружески целуют нас, завтра далеко отправляются от нас, возбуждая наше сострадание; кто сегодня наслаждается жизнию, завтра будет в гробу; люди замечательные сегодня — завтра пожираются червями; умащенные сегодня благовонными мазями — завтра будут издавать зловоние». Часто, не зная о {стр. 224} смерти того или иного человека, мы спрашиваем: «Где тот? Где этот?» А в ответ слышим: «Умер, преставился, скончался, отправился на тот свет [558], в иную жизнь…»

Но почему же Бог не открывает человеку великий, страшный и критический момент его смерти? Почему Он не дает нам знать, когда именно мы умрем? Когда окончательно и неотвратимо опустится занавес нашей жизни? Ответ мы дадим далее.

Почему час смерти скрыт от нас?

Тому, кто задается естественным вопросом, почему Бог не открывает нам заранее час нашей смерти, мы могли бы ответить словом Псалмопевца: «…Судьбы Твоя — бездна многа…» (Пс. 35, 7). Планы и мудрые решения Божии, которыми управляется жизнь отдельных людей и народов, непостижимы, как непостижимы глубины океана. Богогласный Златоуст углубляет приведенную мысль Давида и замечает, что сокрытие дня нашей смерти — это не бесцельная или бессмысленная случайность. Это тоже дело человеколюбивой, но не постижимой для нас премудрости Божией: «То, что мы не все знаем ясно, есть дело премудрости Божией» [559]. Следовательно, если бы знание дня нашего преставления было полезно нашей душе, то человеколюбие Божие непременно дало бы нам это знание. Ниже мы подробно разберем эту истину, чтобы восхититься как премудрым решением Святой Троицей и этого вопроса, так и многой любовью Божией к нам.

То, что неисследимая воля Божия, сокрывающая время скончания нашей земной жизни, исключительно мудра и благотворна для Его разумных творений, поясняют следующие пять обстоятельств.

{стр. 225}

1. Некоторые благочестивые и богобоязненные люди говорят: «Если бы я знал час моей смерти, я приложил бы все усилия, чтобы явиться более готовым пред Престолом Божиим, но теперь…» Но пусть они услышат важную истину, ускользнувшую от их внимания: добродетель, в которой упражняются под воздействием страха смерти, уже не добродетель. Она имеет характер рабства и принуждения. «То, что делается по принуждению, неразумно и не является добродетелью», — учит преподобный Иоанн Дамаскин [560]. А божественный Златоуст замечает, что в таком случае и святые не имели бы воздаяния за добродетель, если бы знали точно день своей смерти. Ибо, если бы они знали, что непременно умрут после трех лет, а прежде не могут, какое право имели бы они на награду за то, что решались на опасные подвиги? И в подтверждение этой точки зрения он напоминает об Аврааме, Апостоле Павле и трех отроках. Ведь если бы патриарх Авраам знал, что в конечном итоге он не принесет в жертву свое единственное дитя, Исаака, разве заслуживала бы награды его добродетель послушания Богу? Безусловно, нет. Если бы Апостол Павел, подвергаясь опасностям, встречал их с уверенностью, что будет спасен и не умрет, то разве нуждалась бы в награде его добродетель самоотречения? При таких условиях даже ленивый не вошел бы разве в самое пламя, если бы ему достоверно сказали, что он ничуть не пострадает? Но три отрока получили венцы, ибо вошли прямо в печь, не зная, вмешается ли Бог и каким образом. Они сказали Навуходоносору: «Бог наш, Которому мы служим, силен спасти нас от печи, раскаленной огнем, и от руки твоей, царь, избавит. Если же и не будет того, то да будет известно тебе, царь, что мы богам твоим служить не будем и {стр. 226} золотому истукану, которого ты поставил, не поклонимся» (Дан. 3, 17–18) [561].

2. То обстоятельство, что час смерти неизвестен, препятствует злодеям осуществить свои преступные планы. Ведь если бы злодей знал точный день своей смерти, то до того дня он позволял бы себе все, что угодно, «и стал бы убивать, кого бы только захотел, и наделал бы тысячи злодейств», чтобы отомстить своим врагам. И умер бы удовлетворенным, ибо покарал тех, кто ему вредил [562].

Святитель Анастасий Синаит пишет, что если бы люди изначально знали час своей смерти, то совершали бы «много неподобающего […]. Каждый, имея врага и зная, что уже приблизился день его смерти, пошел бы и убил его (врага), полагая: вот я умираю, от руки Божией или человеческой, но прежде я убью моего врага» [563]. Так что неведение смертного часа представляет собой сдерживающую преграду для дел злоумышленников.

3. Если бы мы знали точный час смерти, то, возможно, некоторые люди ревностно упражнялись бы в добродетели, другие, главным образом нечестивые, плотоугодники и любители наслаждений, с еще большим усердием следовали бы своему девизу: «…Станем есть и пить, ибо завтра умрем!» (1 Кор. 15, 32). Иные же, не исключено, впали бы в состояние разочарования, скорби и подавленности. Следовательно, у этих людей появилось бы замешательство, бездействие, оцепенение. В целом же человеческое общество из–за всего вышеуказанного страдало бы от постоянных неурядиц и споров, что привело бы к губительным последствиям для самого существования человечества.

4. Если бы людям был известен точный день смерти, то «никто никогда во всю жизнь свою не стал бы забо{стр. 227}титься о добродетели», отмечает божественный Златоуст. Если бы люди знали последний день своей жизни, они прибегли бы к риску совершать всяческое зло и лишь накануне смерти пытались бы покаяться. Ныне, как говорит божественный Златоуст, когда неведение смертного часа владеет нашей душой, многие из тех, кто расточает время своей жизни во грехе, приходят креститься едва ли не в последние дни жизни [в те времена люди приступали ко Святому Крещению в зрелом возрасте — Н. В.]. Если же они бы знали, когда наступит конец, «кто тогда позаботился бы когда–нибудь о добродетели?» Если бы не страх перед неведомым часом смерти, «кто был бы тогда целомудрен, кто кроток? Никто!» [564]Подобное же говорит святитель Афанасий Великий. Если бы, отмечает он, человек знал изначально день своей смерти, он безбоязненно грешил бы всю жизнь и лишь за два–три дня до смерти подумал бы о покаянии, полагаясь (конечно, ошибочно) на слова, сказанные Богом через пророка: «В чем найду тебя, в том и буду судить». И божественный Афанасий добавляет: «Итак, какая же благодать, чтобы ты совершил сто убийств, Презрев Бога, и два дня только удержался от зла?» [565]

О том же учит и святитель Анастасий Синаит. Тот, кто изначально знал бы, что ему предстоит жить сто лет, не думал бы о праведности и добродетели, а всю жизнь прозябал бы во грехе и распутстве, позаботившись о покаянии всего лишь за несколько дней до смерти. Но тогда «какая благодать человеку, всю жизнь работавшему сатане и несколько дней по необходимости поработавшему Богу?» [566]

Эту же истину подчеркивает и другой великий синайский подвижник, преподобный Иоанн Лествичник. Он {стр. 228} говорит, что Бог, скрывая от нас предведение смертного часа, «чудным образом устраивает через это наше спасение». Ибо никто не приступил бы немедленно ко Святому Крещению и не вступил бы в монашескую общину, если бы знал точный час своей смерти. Проведя все дни жизни своей во грехе, человек поспешил бы «ко крещению или к покаянию» в день отшествия из этого мира. Но разве он смог бы этого достичь? Разве было бы это возможно? Многолетнее зло и дурная привычка стали бы его второй натурой. Сердце такого за это время ожесточилось бы, воля была бы парализована. Таким образом, он отошел бы в жизнь иную, исполнившись греха и оставаясь совершенно «без исправления» [567]. И несчастный вошел бы в вечность, неся с собой вместо дел добродетели тяжкий груз своих грехов!

5. Неведение часа смерти помогает нам также быть всегда готовыми к жизни иной. «Бог не объявил нам дня нашей смерти, с тем, чтобы, не зная, когда ее ждать, мы постоянно соблюдали себя добродетельными» [568]. Господь сказал Своим ученикам: «…Будьте готовы ибо в который час не думаете, приидет Сын Человеческий» (Мф. 24, 44). Но день Второго Пришествия, день «кончины» и, следовательно, суда для каждого человека — это, по сути, день смерти. Так что через неведение наше о дне преставления мы должны быть, как того хочет Господь, «всегда озабочены сретением Его и всегда добродетельны». Господь хочет, чтобы мы были в постоянной готовности, в непрерывном духовном борении, чтобы мы бодрствовали на страже нашей души. Постоянное ожидание помогает нам утвердиться на стезе добродетели [569].

{стр. 229}

Действенным оружием человекоубийцы диавола, жаждущего нашей вечной погибели, является отсрочка, а через нее и срыв покаяния и нашего возвращения к Богу. Вот почему «златые уста» советуют и старцам, и юношам помнить о смерти и не откладывать дело своего спасения. Юноши пусть не забывают, что многие их сверстники скончались прежде стариков. Ветхий Завет гласит: «Не медли обратиться к Господу, и не откладывай со дня на день» (Сир. 5, 8), «потому что не знаешь, что родит тот день» (Притч. 27, 1). Помни, что из отсрочки происходит «опасение и страх», а «немедленное обращение — верное и надежное спасение». Итак, ревностно стремись к христианской жизни. И тогда, если ты покинешь этот мир в юном возрасте, это будет безопасно, если же преставишься в старости — то уйдешь с большим духовным богатством. Не говори: «Будет еще время», ибо эти слова — «весьма прогневляют Бога» [570].

Следовательно, человеколюбец Бог, премудро устраивающий спасение каждого и многоразличными способами добивающийся нашего возвращения, «сделал неизвестною нашу кончину, чтобы мы сделали известною свою заботливость и осмотрительность» о святой жизни. Тем более, что в настоящем мире вещи ненадежны, неустойчивы, преходящи, «весьма переменчивы». «Мы не властны в смерти», но мы можем и должны быть «властны в добродетели» [571].

О неведении смертного часа и о том, что мы должны жить всегда в духовном бодрствовании, говорит и слово Первоверховного Апостола: «Придет же день Господень, как тать ночью…» (2 Пет. 3, 10). И этот день приходит внезапно и непредвиденно, как вор на кражу, для того, «чтобы сделать нас осторожнейшими». Ибо тот, кто ждет {стр. 230} вора, пребывает без сна и зажигает огни внутри и вокруг своего дома. Подобным образом и мы: да держим зажженными «светильники в постоянном бодрствовании» после того, как зажгли «свет веры и праведной жизни». Поскольку мы точно не знаем, «когда придет Жених», мы должны быть готовы «всегда», так, чтобы Он, придя, нашел нас бдящими и готовыми [572].

Если же мы откладываем наше спасение и позволяем себе жить в равнодушии и расслабленности, руководствуясь только стремлением к хорошей жизни, то существует опасность, что мы достигнем «общего моря смерти» [573]не только внезапно, но и будучи к этому совершенно неготовыми. Прекрасно говорит святитель Григорий Нисский: «Голова уже седеет, близка жатва жизни, может быть, серп точится против нас, и я боюсь, чтобы тогда, как спим мы и в суете праздно проводим время, не пришел нечаянно грозный жнец. Но я юноша, — говоришь ты, —еще не состарился. — Не обманывайся. Смерть не стесняется условиями возраста, она не боится находящихся в цвете лет; не над стариками только имеет власть» [574].

И преподобный Никодим Святогорец советует нам помнить, «что смерть — это нежданный вор, о котором не знаешь, когда он придет. Он может прийти в сей день, сей час, сию минуту, и тот, кто прекрасно чувство вал себя с утра, может не увидеть вечера, а тот, кто достиг вечера, может не дожить до утра […]. Итак, сделай вывод из этого, брат мой, и скажи сам себе: «Если мне предстоит умереть и, возможно, внезапной смертью, что станет со мной, несчастным? Что за польза мне {стр. 231} будет, если я вкушу все наслаждения мира? Что я получу, совершив этот грех? Что со мною будет, если я сделаю это зло? Иди за мною, сатано и злое измышлениее: я не хочу тебя слушать, чтобы не согрешить» [575].

Вот какую великую и важную пользу получает человек оттого, что Бог не открывает нам день смерти. Поэтому вместо того, чтобы с ненужным любопытством и без всякой пользы толковать о том, когда мы умрем, давайте вспомним, что «время жизни бежит». Следовательно, не будем в тревоге тратить впустую наши дни, но обретем «христианскую кончину живота нашего, безболезненну, непостыдну, мирну», и будем стремиться дать «добрый ответ на Страшнем Судищи Христове», как просим мы во время каждой Божественной литургии.

{стр. 232}

СТРАХ СМЕРТИ

Кто боится смерти?

Несомненно, смерть потрясает каждого человека. Она вызывает страх и трепет. Эти душевные состояния достались нам в наследие от прародителей, преступивших Божию заповедь. И мировая философия пыталась смягчить страх смерти и приготовить человека к смертному часу. Но ей в этом плане мало что удалось. В отдельных случаях удавалось лишь скрыть проявления паники, которая перед смертью охватывает людей, не знающих Христа.

Пытаясь преодолеть страх смерти, философы призывали: «Станем есть и пить, ибо завтра умрем!» (1 Кор. 15, 32). Этот девиз подвергал насмешке надежду на Будущую Жизнь, на Суд и воздаяние после смерти. Но очевидно, что это эпикурейское отношение к смерти нисколько не устраняло тревоги. Материалистическая установка «буду жить и наслаждаться жизнью сегодня, ибо завтра умру» есть не что иное, как попытка скрыть ужасную пустоту и великий страх души перед лицом смерти. Взирающие так на жизнь и смерть показывают тем самым, что трепещут больше других! Призыв: «Станем есть и пить, ибо завтра умрем!» — это не возглас торжества, но вопль паники и ужаса. Естественно, люди, которые сводят жизнь лишь к биологическому {стр. 233} существованию, буквально теряются перед лицом смерти. Когда они видят, как кого–нибудь настигает смерть, их волнует лишь один вопрос: «Чей же черед теперь?»

Богоносные отцы исследовали и этот аспект смерти. Они просвещают нас, имея премудрость, нисходящую свыше (Иак. 3, 15). Почему же столь велик страх перед смертью? Возможно ли его побороть?

1. Часто страх смерти бывает посеян человеконенавистником диаволом. Хитрый враг использует ужас смерти, чтобы обратить нас в панику, поколебать нашу веру в благость, любовь и милость человеколюбивого Бога и тем самым успешно завершить свое коварное дело: ввести в заблуждение и окончательно поработить нашу душу.

2. Обычно же страх смерти является результатом нашего удаления от истин веры. Материалистическая жизнь, вероотступничество и вообще грех вызывают жестокие и постоянные муки совести, которые заставляют душу осознавать смерть как час ужаса и страданий, тяжкий час великого страха. Страшна смерть потому, как говорит божественный Златоуст, что «мы не живем как должно, не имеем чистой совести». Если бы мы строго следовали воле Божией, если бы совесть не была отягощена делами, прогневляющими Бога, то нас не страшила бы ни смерть, ни потеря средств к существованию, ни любое другое зло, подобное этому [576].

Преподобный Исаак Сирин замечает, что «человек, пока в нерадении, боится часа смертного… Когда остается кто в ведении и житии телесном», то есть пока имеет мирское сознание и живет плотской жизнью, «ужасается он смерти» [577]. Нерадивый и плотской человек убоится смерти, как неразумное животное — заклания. {стр. 234} Напротив, тот, кто живет богоугодно, не боится ни будущего осуждения, ни смерти. И богоносный отец, преподобный Иоанн Лествичник, наставляет нас: «Боязнь смерти есть свойство человеческого естества происшедшее от преслушания; а трепет от памяти смертной есть признак нераскаянных согрешений» [578].

3. Следующей причиной страха перед смертью является преувеличение ценности настоящей жизни. Настоящая жизнь есть дар Божий. Вот почему для нас естественно любить эту жизнь. Вот почему мы противимся тлению и всему, что называется смертью. Но после падения в Раю человеческий род склонен приписывать настоящей жизни ценность несравненно большую, чем подобает. Афанасий Великий отмечает, что с грехом прародителей множество страстных желаний вторглось в нашу душу и овладело ею, мы стали до такой степени наслаждаться ими, что боимся их потерять. Вследствие этого произошли в душе «и боязнь, и страх, и удовольствие, и мысли, свойственные смертному». Душа любит пустые удовольствия настоящей жизни настолько, что желает того, что ее пленит и губит. В результате душа «боится смерти и разлучения с телом» [579].

Грешнику, чья жизнь осквернена, говорит Исаак Сирин, «вожделенна жизнь временная». Поэтому преподобный советует плотскому человеку: «Все доброе и худое, что ни приключится с плотию, почитай за сновидение. Ибо не в смерти одной отречешься от сего, но часто и прежде смерти оставляет это тебя». И добавляет, что страх смерти гнетет и печалит человека, имеющего виновную совесть, но «кто имеет в себе доброе свидетельство, тот столько же желает смерти, как и жизни» [580]. Об этом {стр. 235} говорил и Апостол Павел: «Влечет меня то и другое: имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше» (Флп. 1, 23).

4. Еще одна причина, по которой человек трепещет смерти, состоит в том, что он не боится будущего наказания грешников. «Златые уста» проповедовали с Антиохийского амвона: «Если бы обладал душами нашими страх геенны, не овладел бы нами страх смерти: как в телах, когда постигнут нас две болезни, сильнейшая обыкновенно подавляет слабейшую». И далее: «Если бы был в душе страх будущего наказания, он подавил бы всякий человеческий страх. Следовательно, если человек постоянно помышляет о геенне, он отнесется невозмутимо к любому виду смерти. Пренебрежение же это освободит его и от беспокойства, и от вечной смерти, поэтому боящегося геенны образумит охватывающий страх» [581]. Если же люди по–другому относятся к этому вопросу, то они — дети умом (1 Кор. 14, 20). Ибо «дети боятся пустой маски и не боятся действительно страшного огня», протягивая руки к заложенному светильнику, чтобы потрогать пламя. Итак, вместо того, чтобы уподобляться «детям по уму», нужно стать невинными и простодушными в отношении зла младенцами, тогда не будет страшна смерть [582].

5. Мы боимся смерти, поскольку не охватила наше сердце любовь к многожеланному Царствию Небесному.

Нас не уязвила любовь к Царствию, не воспламенило желание будущих благ, то есть мы не пренебрегли вещами настоящего мира, как блаженный Павел, почитавший все тщетою и достойным всякого презрения ради превосходства познания Христа Иисуса (Флп. 3, 8). Об этом и говорит святой Златоуст: «Дай мне… сделаться подобным Павлу, и я никогда не стану бояться смерти» [583]. {стр. 236} Один из подвижников, преподобный Феогност, стяжавший чистотой жизни дар Святого Духа, очень хорошо писал: «Если же боишься смерти, то ты еще не сорастворился любовию со Христом. Ибо если ты соединишься со Христом, то, совсем не считаясь со своей земной жизнью, поспешишь отправиться туда, где твой Возлюбленный» [584].

6. Мы боимся смерти еще потому, что лишь поверхностно смотрим на вещи и не углубляемся, чтобы увидеть, что же такое, по существу, смерть. Здесь важно обратить внимание на слова священного Златоуста о том, что смерть есть не что иное, как… смена одежды! Ибо душа носит тело, как одежду. Но одежду эту мы сбрасываем через смерть лишь на время, чтобы по воскресении вновь облечься в нее с большей славой. Смерть есть «временное путешествие, сон, который дольше обыкновенного». Потому, если боишься смерти, должен бояться и сна. А если сожалеешь об умерших, сокрушайся о ядущих и пиющих. Поскольку как пища и питие — вещи естественные, так и смерть естественна для смертного человека [585].

7. Наконец, страх смерти вызывается и безразличием, с которым мы противостоим греху. Мы боимся смерти, поскольку «не ведем строгой жизни, какая прилична христианам, но полюбили эту изнеженную, роскошную и беспечную жизнь». Крестная жизнь — сильное средство для избавления от смертного страха [586]. Если христианин изо дня в день несет свой крест и ведет суровую борьбу, как делал это Апостол Павел, который вел подвижническую жизнь и ежедневно готов был умереть, и смеялся над смертью, не сожалея о земной жизни, — то тогда нет ни малейшей причины бояться смерти. Так {стр. 237} было с тремя преподобными отроками в пещи Вавилонской. Мужественные юноши, «не убоявшись огня, избежали огня; так и мы, если не будем бояться смерти, избежим смерти». Они не убоялись огня, ибо не было преступлением быть сожженными за отстаивание веры отцов. Боялись они лишь греха, ибо оскорбить Бога было для них великим преступлением. Этим и подобным им стойким в вере мужам будем подражать и мы! Если будем угождать Богу, «не станем бояться опасностей — и избегнем опасностей». Давайте мужественно, в подвижническом и благородном расположении духа бороться с грехом, который, по существу, есть единствен но страшное зло. «Итак, не будем бояться смерти, но станем бояться только греха и о нем скорбеть» [587]. Ибо если не бояться греха, то душа обречена на панический страх перед лицом смерти, тогда как боязнь греха упраздняет страх смерти.

{стр. 238}

КАК ПОБЕЖДАЕТСЯ СТРАХ СМЕРТИ?

Смерть есть врата в вечность

Пытаясь преодолеть этот страх, человек нарекал смерть разными именами и изображал ее в различных видах. Мы уже упоминали представления светской философии, которая, несмотря на все усилия, не сделала смерть менее страшной. Даже современный экзистенциализм не преуспел в этом. Он представил смерть как последнюю веху бытия, но этим не принес человечеству никакого утешения.

Совершенно иное отношение к смерти у Церкви Христовой. Именно христианская вера предоставляет единственное сильное средство, помогающее мужественно встретить смерть. Святитель Иоанн Златоуст говорит: «Разве басня наше учение? Если ты христианин, то веруй Христу; если веруешь Христу, то покажи веру в делах. Как же ты покажешь веру в делах? Если будешь презирать смерть. Этим мы и отличаемся от неверных. Они справедливо боятся смерти, потому что не имеют надежды на воскресение; но ты, идя лучшим путем и имея возможности любомудрствовать о надежде на будущее, какое найдешь оправдание, когда, веруя в воскресение, боишься смерти, подобно не верующему в воскресение?» [588]

{стр. 239}

«Страшна смерть и великого исполнена ужаса», но не для верующих, почитающих ее «переходом» и сном дольше обычного. Верующие не трепещут, но радуются встрече со смертью, ибо знают, что, оставив эту тленную жизнь, они перейдут к иной, несравненно лучшей и светлейшей, вечной и бесконечной. Неверующие испытывают ужас перед смертью, считая ее разрушением и уничтожением человеческого бытия [589]. Верующие же знают, что смерть есть путь к венцам, что разложение тела не есть погибель существа, то есть уничтожение и исчезновение бытия, но «истребление смертности, уничтожение тления». Верные знают, что смерть «не тело погубляет, а истребляет тление» [590].

Следовательно, христианская вера приносит человеку новое видение, истинное знание смерти. Согласно этому новому видению, человек смотрит на смерть как на переход в вечность, как на возвращение в объятия человеколюбивого Бога. Вера утверждает человека в том, что за гробом он вновь встретится с ушедшими прежде него. Следовательно, страх смерти устраняется только надеждой на воскресение и верой в Вечную Жизнь. Для преодоления смерти нужно, разумеется, чтобы укрепил нас в вере Бог, поскольку, к сожалению, наше плотское сознание здесь нам ничем не поможет. Об этом с божественной мудростью говорит нам святой Иоанн Златоуст: «Итак, не будем трепетать смерти. Хотя душа по самой природе имеет любовь к жизни», но от нас зависит разрешить ее от привязанности к жизни или полностью подчинить ей душу. Бог всеял в глубине души «любовь к жизни… чтобы отвратить нас от самоубийства, а не для того, чтобы воспретить нам презирать настоящую жизнь». Это сделано и для того, чтобы помешать нам пренебрегать настоящей жизнью, которая является особым даром Божиим. Имеющий в своем уме такую истину{стр. 240}не бросится «сам собою на смерть», сколько бы бед и несчастий он ни встретил. Не пойдет к смерти со страхом, но с оптимизмом и смелостью, «предпочитая Будущую Жизнь настоящей» [591].

Итак, смерть не так страшна, как кажется и как ее представляют люди, далекие от Бога. Поэтому верующий не трепещет перед нею. Святые отцы лишь в одном случае оправдывают страх смерти и плач по уходящему — «погибшие во грехах» являются для богоносных отцов достойными слез и рыданий. Лишь одна смерть должна глубоко волновать человека — смерть грешников, которая обычно люта и постыдна (Пс. 33, 22). Любая другая смерть не внушает страха и чрезмерной скорби — ни насильственная, ни несправедливая. Насильственная смерть совершенно не вредит умершему, как не причиняет вреда и несправедливая смерть, ибо несправедливо умерший перейдет туда, где пребывают все Божии святые. В самом деле, те, кто был угоден Богу и просиял на земле добродетелями, в большинстве своем «умерли незаслуженною смертию». И первый из всех — праведный Авель. Он был убит Каином не потому, что в чем–то согрешил против брата, не потому, что чем–нибудь оскорбил его, «но за то, что почитал Бога». Однако его несправедливая смерть стала поводом для воздаяния от Бога, Который уготовал для праведного Авеля «за столь неправедную смерть… блистательнейший венец». Таким образом, если и должно чего бояться, то не «незаслуженной смерти, но смерти во грехах» [592]. Но о «смерти во грехах» речь пойдет в специальной главе.

«Плачь, но тихо»

Встреча со смертью глубоко потрясает все человеческое существо. Никто не остается безразличным перед лицом смерти — «страшным перепутьем разбой{стр. 241}ника» [593], как называет ее святитель Василий Великий. Лишь человек из всех творений Божиих способен размышлять о смерти и видеть ее сквозь эту призму. Вот почему он чувствует себя подавленным, видя бесконечную череду каждый миг уходящих из этой жизни. И уже одно воспоминание об этом событии вызывает у нас боль и ужас, тем более же лицезрение мертвого. Как не разразиться человеку рыданиями при виде своего близкого, внезапно или после долгой болезни и мучительной агонии превратившегося в безжизненный хладный труп, видя его бездыханным и неподвижным, глухим к стенаниям живых, и безучастного к их слезам?

Христианская вера помогает преодолеть страх смерти и тем самым смягчает и эту человеческую боль, обращая ее в мир и покой. Прежде всего наша Святая Церковь не возбраняет слез по умершему, не осуждает этой скорби. «Плачь над умершим (Сир. 22, 9), …над умершим пролей слезы» (38, 16), — писано в Ветхом Завете. И глубокий знаток человеческой души святитель Иоанн Златоуст говорит: «Я и не воспрещаю этого», потому что «я не зверь и не бесчеловечен». Человек не может не сожалеть о смерти своего близкого; «это сам Христос показал, потому что прослезился над Лазарем. Так и ты поступай: плачь, но тихо, но благопристойно, но со страхом Божиим». Если плачешь так, то это знак не того, что не веруешь воскресению, но того, что печалишься как человек, не сгибаясь, однако, от разлуки с близким. Плачь так, как если бы ты провожал отходящего в далекую страну. Говорю же это, добавляет святой отец, «не с тем, чтобы поставить вам в закон, но по снисхождению» к человеческой слабости [594].

Следовательно, от верующего требуется проявление и выражение скорби «с благонравием», со скромностью, {стр. 242} спокойствием и сдержанностью. Скорбь никогда не должна быть чрезмерной. Меру нам установил опять же человеколюбец Господь, Который прослезился (Ин. 11, 35): не разразился рыданиями, воплями и судорожным плачем, просто прослезился, показав нам «меру, правила и пределы скорби, которых преступать не должно». На ту же заповедь Владыки указывал и божественный Павел, когда писал: «Не хочу же оставить вас, братия в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды» (1 Фес. 4, 13). Скорби, говорят богодухновенные уста, но не как язычник, «не ожидающий воскресения, не имеющий надежды на Будущую Жизнь» [595].

От верующего не требуется оставаться бесчувственным перед лицом смерти, однако он должен перенести смерть как мужественный подвижник, «показывающий», как говорит Василий Великий, «крепость и мужество не в том одном, что поражает противников, но и в том, что с твердостию терпит их удары». И в подобные моменты, пишет святитель, он призван «сохранить душу свою в положении прямом, непогружаемою», как мудрый и мужественный кормчий [596].

Скорбь, превосходящую меру, вопли, рвание на себе волос, причитания и тому подобное строго осуждает божественный Златоуст. Все это свойственно «душе безрассудной, умоисступленной и слабой». Такие души являют пример «бесчинства», делания «напоказ», «тщеславия» и женского «ремесла». Верующий же «в душе будет тихо» скорбеть у себя дома. Такое достойное и сдержанное состояние показывает истинное сострадание умершему и приносит пользу скорбящему [597].

Более того, святой отец на вопрос, как можно человеку не скорбеть, отвечал: «Напротив, я скажу, как можно {стр. 243} скорбеть человеку, почтенному словом, и разумом, и надеждами будущих благ?» На встречный же вопрос, кто не предавался этому чувству, отвечал: «Многие, и часто, и из нас, и из предков наших». Он приводит в пример Иова и Авраама. Первый потерял внезапно, меньше чем за год, одного за другим своих детей. И хотя диавол, по попущению Божию, «весь плод» Иова «сорвал», но этим «дерева не повалил»; лукавый «все море возмутил волнами, а ладьи не потопил, истощил всю силу, а столба не потряс». Иов, в то время как на него сыпались отовсюду удары, печалился и скорбел, но оставался непоколебимым. «Тучи стрел неслись, а его не поражали, или, лучше, направлялись в него, но не уязвляли». Авраам хотя и имел единственного сына, но, когда получил повеление от Бога, заклал его (не заклал его рукою, но в произволении), встречая, таким образом, смерть любимого сына с исключительным мужеством [598].

И если с таким мужеством встречали смерть своих родных люди Ветхого Завета, то сколько мужества и духовной высоты должны являть мы, живущие после Воскресения Христова?

Богоугодное поведение в отношении смерти

У святых отцов есть впечатляющие аргументы, помогающие верующему преодолеть страх смерти и вести себя перед ее лицом так, как подобает христианину и боголюбцу. Попытаемся кратко изложить их, ибо это будет весьма полезно.

1. О язычниках, горевавших и плакавших перед лицом смерти без надежды на воскресение, святой Златоуст с уважением говорил, что даже они, не знающие ровно ничего о Воскресении, утешают друг друга словами: «Переноси мужественно, случившегося нельзя пере{стр. 244}менить и исправить плачем». «А ты, — прибавляет святой отец, — слушая высочайшие и назидательнейшие истины, не стыдишься малодушествовать больше их. Мы не говорим тебе: переноси мужественно, потому что случившегося нельзя переменить, но говорим: переноси мужественно, потому что несомненно, что умерший воскреснет. Спит отроча твое, а не умерло, покоится, а не погибло; оно воскреснет, и получит Жизнь Вечную, бессмертие и жребий ангельский. Или ты не слышишь, что говорит Псалмопевец: «Обратися, душе моя, в покой твой, яко Господь благодействова тя» (Пс. 114, 6). Бог называет смерть благодеянием, а ты сетуешь. Что бы ты больше этого сделал, если бы был противником и врагом умершего?» [599]

2. Чрезмерные слезы и рыдания оскорбляют Богочеловека, победившего смерть. «Что же ты напрасно плачешь? Смерть уже есть не что иное, как сон. Для чего же ты сетуешь и рыдаешь?» — вновь вопрошает Златоустый отец. — Христиане должны с насмешкой относиться к язычникам, так поступающим. Поэтому нет оправдания христианам, поступающим по–язычески неразумно, — и правильно, поскольку очевидно, что мертвые воскреснут. Разве ты не слышал слова богодухновенного Апостола: «Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным?» (2 Кор. 6, 15) [600]. Итак, превосходящая меру скорбь, рыдания и причитания делают верующего согласным с неверующим. Таковые следуют не человеколюбивому Господу, но человеконенавистнику диаволу и пособникам его.

3. Василий Великий в прекрасном утешительном послании к супруге Нектария, потерявшей своего благочестивого сына, писал: «Утешься, ибо то, что случается с {стр. 245} нами, не происходит без согласия и вне мудрого и спасительного плана Божественного Промысла. Итак, то, что случилось с нами, случилось по воле Сотворившего нас. А воле Бога кто может воспрепятствовать? Перенесем же постигшее нас. Негодованием не поправляем случившегося и, более того, самих себя губим. Не будем жаловаться на Праведный Суд Божий: мы слишком невежественны, чтобы опровергать неизреченную и необъяснимую волю и суд Его. Теперь случай тебе за терпение сподобиться части мучеников. Велико горе (и в этом я согласен), «но велики и награды Господа» тем, кто явил в подобных случаях терпение». Святитель напоминает благочестивой госпоже случай с матерью Маккавеев, увидевшей смерть семерых своих детей, но не стенавшей и не проливавшей «малодушных слез». Напротив, она вознесла благодарность Богу! За это благодарение, за то, «что увидела, как огонь, железо и мучительные удары разрешили их от уз плоти, и признана она «благоискусною» пред Богом, «приснопамятною» же у людей» [601].

Следовательно, смерть для верующего человека — благоприятная возможность показать свое отличие от язычника и неверующего, проявить христианское мужество, выразить на деле, как он любит Бога, коль скоро безоговорочно вверил всю свою жизнь благому и мудрому Промыслу Божию. Это благой случай «за терпение сподобиться части мучеников».

4. Богоносные отцы учат, что тот, кто сверх меры скорбит и рыдает о смерти родных, воюет сам с собою. Ведь своими слезами и рыданиями они вызывают в себе бурю и волнение в момент, когда усопший «отправился в гавань» упокоения. Он перешел в жизнь, где нет никакого зла. Там отбеже болезнь, и печаль и воздыхание. Там радость вечная (Ис. 35, 10).

{стр. 246}

Более того, такое поведение позорит умершего, а живущих обращает в страх и трепет перед смертью. Оно побуждает их укорять щедрого Бога в том, что он якобы совершил много зла для людей. Священный Златоуст говорит: «Не ропщи, не малодушествуй, не негодуй; воздай благодарение Взявшему и, украсив отшедшего, препроводи его к Нему в светлой погребальной одежде. Если станешь роптать, то оскорбишь и умершего, и прогневаешь Взявшего, и повредишь самому себе; но если будешь благодарить, то и его украсишь, и прославишь Взявшего» [602].

Стенание, скорби, слезы, вырывание волос и тому подобное не приносят чести умершему, но «крайнее бесчестие». Честь для него — «священные песни и псалмопения, и добрая жизнь» со стороны провожающих его, поскольку отходящий в иную жизнь, если жил благочестиво, отойдя отсюда, отойдет с Ангелами, хотя бы и никого не было при его останках. А человек развратный, хотя бы целый город провожал его, не получит из того никакого плода» [603].

5. У святых отцов есть еще одно наставление для тех, кто встречает смерть не подобающим для христианина образом. Они говорят: «Неверующий, когда плачет и погружается в непомерную скорбь и печаль, поступает в соответствии со своим упованием». Для того, кто ничего не знает о Воскресении и «эту смерть почитает смертью», вполне естественно скорбеть и плакать безутешно. Ведь он думает, что умерший ушел и исчез навсегда! Но у верующего нет причины вести себя таким образом, иначе он будет непоследователен в своей вере [604].

{стр. 247}

К тому же если христианин по–язычески встречает смерть, плача и рыдая, подобно не имеющим надежды на воскресение (1 Фес. 4, 13), то как он будет говорить неверным о бессмертии и Будущей Жизни? «Я стыжусь, — говорит святитель Иоанн Златоуст, — поверьте мне, и краснею, когда вижу, как на торжище толпы женщин бесчинствуют, рвут на себе волосы, ломают руки, царапают щеки, и притом — на глазах у язычников. Чего ни скажут они, чего не наговорят о нас? Это ли любомудрствующие о Воскресении? Должно быть, они; но дела их не согласуются с учением; на словах они рассуждают о Воскресении, а на деле поступают как не ожидающие его. Если бы они твердо убеждены были, что есть Воскресение, то не делали бы этого; если бы уверены были, что умерший отошел к лучшей жизни, то не плакали бы. Это и еще больше этого говорят неверные, слыша такой плач» [605].

В другом случае тот же святой отец вопрошает: «Как станем мы говорить другому о бессмертии, как можем уверить в этом язычника, когда сами более его боимся и трепещем смерти?» Многие из эллинов, несмотря на то, что не имели никакого понятия о бессмертии, по смерти детей своих украшали себя венцами, облекались в белые одежды, чтобы приобрести настоящую славу» [606]. Ксенофонт, например, получил весть о гибели своего сына Грюла в битве при Мантинее в момент, когда приносил жертву богам. По обычаю язычников в час жертвоприношения он был в венке, но в знак скорби тотчас снял его, узнав о печальном событии. Когда же ему сообщили, что сын его пал смертью храбрых, он снова надел венок на голову. Говорят, что Ксенофонт не проронил ни од{стр. 248}ной слезы и лишь воскликнул: «Я знал, что сын мой смертен» [607].

6. Мы переживаем глубокое волнение, когда близкий человек угасает у нас на руках, подобно светильнику. Только что в нем теплился огонек жизни, и вот он умер, уста его сомкнулись, голос умолк. Еще большим трепетом охватывается наша душа в тот момент, когда мы предаем его в холодные объятия земли, прощаясь с ним со словами: земля еси, и в землю отидеши (Быт. 3, 19). Но христианин после победы Богочеловека над смертью знает очень хорошо, что смерть стала сном. Вглядываясь в лицо дорогого покойника и давая ему последнее целование, христианин уверен, что очи, которые он закрыл с такой нежной любовью, откроются вновь, чтобы увидеть новую действительность. И что уста, умолкнувшие и не отвечающие на вопросы близких, однажды нарушат молчание, чтобы сказать «добро пожаловать» провожавшим его сегодня, когда тех в свою очередь будут провожать в вечность другие. Если же и люди Ветхого Завета «столь мужественно встречали кончину» своих родных, то тем более так должны поступать мы, живущие во времена Нового Завета, «когда смерть есть одно только имя без значения… пристань, избавление от смятения и освобождение от житейских забот» [608]. Как не отчаиваемся и не волнуемся мы при виде спящего, зная, что он проснется, так должны относиться мы и к умершему. Не будем терзаться и отчаиваться, поскольку смерть — всего лишь более длительный сон, от него {стр. 249} родной человек пробудится к другой жизни, которую сейчас мы даже не можем вообразить.

7. Как говорят святые отцы, «над нынешними мертвы ми совершается великое таинство» — таинство «величайшей премудрости Божией», таинство «страшное и ужасное, но поистине достойное песнопений и радости». «Если, — говорит святитель Иоанн Златоуст, — царь призвал бы кого–нибудь из нас во дворец, должны ли остальные плакать? Конечно, нет. То же самое и со смертью нашего близкого. Приходят Ангелы — посланники Небесного Царя, чтобы призвать и сопроводить его туда, и ты плачешь? Это событие не надо оплакивать. Душа оставляет свое земное жилище и устремляется ко Господу и Владыке своему, а ты скорбишь? Но тогда должны мы скорбеть и при рождении младенца, поскольку дитя рождается из утробы своей матери на другой свет — освобождается от заключения. Так и благочестивая душа, с совестью благой и чистой оставляя тело, «сияет светло». Вообрази, в каком состоянии бывает душа, какое испытывает изумление в час своего отхода из мира, какое видит чудо, какую невыразимую радость чувствует» [609].

Следовательно, не должно плакать об уходящих, но, напротив, нужно радоваться. Земледелец, видя, что посеянные семена не проклевываются, волнуется и боится за будущий урожай. Когда же уверится, что семя в земле умерло, радуется, так как смерть этого зерна — начало будущего урожая. Так и мы будем радоваться, когда тленный дом распадается, когда смертью «человек сеется» в землю. Потому что смерть, могила и тление — посев, который несравненно лучше материального посева. За севом материального семени следуют «смерти, труды, опасности, заботы». Сеяние же человека, то есть погребение его, если живем по воле Божией, сменят {стр. 250} «венцы и награды». За посевом семени следуют «тление и смерть», за смертью же и погребением человека — «нетление, бессмертие и бесчисленные блага» [610].

Таким образом, смерть, согласно богодухновенным отцам, является нашим переходом в другую, светлейшую жизнь, и поэтому мы должны встретить это событие с оптимизмом. Смерть — сон, но это и пробуждение для блаженства и Вечного Царства, где царит любовь Божия и где свет невечерний. «Благочестивый христианин, — говорит святой Макарий Египетский, — знает очень хорошо, что душа после смерти отправляется туда, где истинно верующие имеют небесную духовную храмину и ту нетленную славу, которая в День Воскресения созиждет и прославит и храмину тела» [611].

Поэтому прекрасно заключает Златоустый отец: «Если кому и должно плакать, то пусть плачет диавол, пусть он скорбит и рыдает о том, что мы идем получить высочайшие блага». Страх, ужас, рыдания» причитания, слезы и мучительные вопли достойны «его злобы», но не тебя, созданного «по образу и подобию» Божию, не тебя, разумного создания Божия, «долженствующего увенчаться и успокоиться» в вечном блаженстве [612].

{стр. 251}

ХРИСТИАНИН ТВОРЧЕСКИ МЫСЛИТ О СМЕРТИ

«Успокойтесь, взгляните и смотрите»

Каждый христианин может встретить смерть без страха, благодаря истинам, открытым для нас Богочеловеком. Более того, у него есть возможность разумно и плодотворно размышлять о таинстве смерти.

Не забудем, что час нашей смерти — второго рождения в Истинную и Вечную Жизнь — час очень важный и таинственный. Свет вечности начинает озарять в этот час нашу временную жизнь, которая еще теплится и вот–вот погаснет. По мере нашего старения и приближения смертного часа, когда заканчивается наша земная жизнь ради встречи с вечностью, все решительнее встают вопросы о смысле жизни.

В наше первое рождение, то есть во время нашего перехода из небытия в бытие, вступления в земную жизнь, мы не могли спросить, куда мы идем, поскольку мы пришли сюда младенцами. Однако при нашем втором рождении в новую жизнь, то есть в час смерти, хотим мы того или нет, перед нами встанут следующие вопросы. Что же в конце концов означают все труды, страдания и немощи, гнетущие нас в течение всей жизни? Почему мы боимся смерти, если знаем, что с момента рождения неумолимо приближаемся к ней? Дано ли нам достаточно времени, чтобы познать эту истину и {стр. 252} преодолеть ужас смерти? И, может быть, было бы полез ным, если бы кто–нибудь вернулся из загробной жизни, чтобы поведать нам, что испытывают души «лицем к лицу» с Богом?

С этими и подобными вопросами христианину опять–таки справиться легче, чем другим, поскольку вера и надежда срывают покров с тайны. Об этом говорит божественный Златоуст: «Давайте внимательно подумаем о тех, кто погрузился в другую жизнь. Сядьте, лежащему перед вами умершему «не причиняйте беспокойства… успокойтесь и смотрите на великое таинство». И в тишине вопросите: «Что это за великое таинство предо мною? Тот, кто вчера был для меня «желанным, сегодня лежит предо мною, возбуждая отвращение; кто вчера был членом моим, на того гляжу сегодня, как на чуждого; кого недавно я обнимал, к тому сегодня не хочу даже и прикоснуться. Обливаю его слезами как близкого мне и в то же время бегу от гноя его, как будто он совершенно чужд мне» [613].

В другом случае святитель советует: «Когда увидишь, что кто–либо из ближних отошел отсюда, — не ропщи, но умились сердцем, войди в самого себя, испытай совесть, помысли, что и тебя немного позже ожидает такой же конец… Мы (христиане) тем и отличаемся от неверующих, что иначе судим о вещах». Так рассуждаем и в отношении смерти: неверующий «видит мертвого — и считает мертвым, я же смотрю на умершего — и взираю на смерть, как на сон… Мы смотрим на события одинаковыми глазами, но не одинаковой мыслью и разумением» [614].

Волнение, которое испытывает душа перед лицом смерти, столь сильно и глубоко, что даже те, кто ника{стр. 253}кого урока не извлекли из многих поучений, от лицезрения мертвого человека обретают большую пользу: «они при таком зрелище вдруг делаются любомудрыми». И таким образом «по несчастиям других заключают о собственной изменяемости» [615].

Через все это христианин составляет не только истинное и здравое, но и мужественное суждение. Надежда на Будущую Жизнь воодушевляет его. И он, таким образом, «самую смерть не будет считать смертию». Созерцая покойного, христианин далек от заблуждений, присущих многим. Он представляет «венцы, награды, неизреченныя блага, ихже око не виде и ухо не слыша (1 Кор. 2, 9), тамошнюю жизнь, ликование с Ангелами» [616].

Следовательно, верующий человек здраво относится к смерти. Он очень хорошо знает, что «сластолюбивое сердце бывает темницею и узами для души во время ее исхода, а трудолюбивое — есть отверстая дверь» [617]. Более того, верующий не предстоит перед таинством смерти в панике и страхе, так как реально и разумно оценивает свое положение, побеждая естественную тревогу, вызываемую смертью. Церковь Христова помогает своим членам видеть настоящее и будущее в свете Евангелия: смысл смерти в биологической жизни и смысл новой жизни — вечной и нетленной — в смерти. Верующий полнее и глубже понимает, что этот час совершенно отличен от всех остальных моментов нашей жизни. Он лучше осознает, что в час смерти помощь можно получить лишь от Бога. Лишь Он, наш Творец, знает глубину человеческой души, переселяющейся в вечность. И только Бог насытит и утешит душу верным обещанием новой жизни.

{стр. 254}

«Где преисполненный самодовольства человек?»

Христианин, размышляющий о таинстве смерти, более глубоко понимает и достоинство земной жизни. Он убежден, что настоящая жизнь, если прожить ее праведно, приведет к «наслаждению Вечной Жизнью» [618]. Он знает также, что Господь пришел на землю не для того, чтобы «умертвить нас и таким образом вывести из настоящей жизни», но для того, чтобы, оставив нас в этом мире, сделать достойными жизни небесной. Если бы земная жизнь была неким злом, то убийц следовало бы награждать, поскольку, губя нас, они делали бы нам добро, освобождая от зла. «Несчастный, ты говоришь, — восклицает святой Златоуст, — что «лукава настоящая жизнь, в которой мы познали Бога, в которой любомудрствуем о будущем», в течение которой «соделались из людей ангелами и составляем один сонм с Горними Силами» [619].

Тот, кто глубоко задумывается над таинством смерти, лучше осознает и слабость человеческой природы. Он смотрит на умершего, чье тело уже тронуто тлением, и видением научается [620]. Так вспоминает он истину, о которой столь легко забывает в своем самодовольстве! Это истина, которую псалмопевец Ветхого Завета выразил богодухновенными словами: «Убо образом ходит человек, обаче всуе мятется» (Пс. 38, 7). Действительно, человек ходит в этом видимом мире подобно призраку, который через некоторое время исчезает. К сожалению, вместо того, чтобы вразумиться суетностью и краткостью жизни, он обуреваем и поглощен никчемными и мучительными заботами, утруждая и изнуряя себя напрасно. Святой Златоуст пишет: «Человек «мятется — {стр. 255} и погибает вконец; мятется — и сокрушается прежде, чем восстать; возгорается, как огонь, и погасает, как тростник; поднимается, как буря, и улегается, как пыль; воспламеняется, как пламя, и рассеивается, как дым; расцветает, как цветок, и высыхает, как сено […]; его — печали, а наслаждения — другим; его — заботы, а веселие — другим; ему — проклятие, а другим услуги […]. О, какое печальное зрелище нашей слабости, о, какой праздник человеческого ничтожества!» И лишь видя гроб умершего, осознаем, что есть человек на самом деле. Согласно Иоанну Златоусту, человек есть «краткосрочный заем жизни, долг смерти, не терпящий отлагательства», есть создание «искусное во зле […], готовое к любостяжанию, ненасытно–жадное […], высокомерная дерзость […], своенравное брение […]; пепел надменный, сегодня в богатстве, а завтра в гробу; сегодня в венце, а завтра под надгробным памятником» [621].

Вот почему святитель взывает златотрубно: «Цари, посмотрите со вниманием и размышлением на гроб умершего «и впредь не думайте о себе много; смотрите вы, правители, и впредь не гордитесь». Мирской правитель по причине своей власти представляется обычно сильным. Но вот и он «трепещет этой чаши, вот и он, подобно обыкновенному человеку, испытывает беспокойство, вот и он стал совершенно несчастным; тот, кто недавно возбуждал страх, мертв — предстоит в качестве виновного. Кто? Тот, перед кем «вчера трепетали виновные, вот он смущен, весь потрясен, вот пропали совершенно вся его мудрость и могущество, вот он поражен совершенно». Поэтому святой отец взывает к каждому человеку: «Взгляни со вниманием на гроб, посмотри на лежащих там, которые когда–то были царями, посмотри на тех, которые были когда–то начальниками, теперь же {стр. 256} во гробах; посмотри на страшное зрелище останков и скажи: какой там царь, какой начальник, какой воин, какой военачальник, какой богатый и какой бедный, какой юноша и какой старик?» [622]

И преподобный Иоанн Дамаскин, благозвучнейший орган Утешителя, воспевает в своих глубоко богословских тропарях чина Погребения, вызывающих сильное чувство умиления и духовной сосредоточенности: «Вся суета человеческая, елика не пребывают по смерти: не пребывает богатство, ни сшествует слава, пришедши бо смерти, сия вся потребишася» (Самогласны, глас 1).

И в другой стихире того же Последования он вопрошает: «Где есть мирское пристрастие? Где есть привременных мечтание? Где есть злато и сребро? Где есть рабов множество и молва? Вся персть, вся пепел, вся сень» [623].

Эти песнопения создают здоровое расположение христианской души. Ибо душа, полная пессимизма от не постоянства настоящей жизни, исполняется и насыщается уверенностью в грядущем вечном покое. Глубокомысленные стихи богодвижимого пера преподобного Дамаскина глубоко волнуют душу и создают в ней чувство переходное между разочарованием и утешением, то есть чувство исключительно плодотворное.

Не только вид умершего, но и выражение лиц и состояние людей, окружающих его и следующих за его телом, в свою очередь представляют собой действенный урок для верующего. Божественный Златоуст говорил: «И еще когда ты видишь такую картину: несут по улице мертвого, за ним идут осиротевшие дети, жена–вдова рыдает», слуги плачут, друзья печальны — соразмерь ничтожность, низость и никчемность существующего. Подумай, «что оно ничем не разнится от тени и сновидений». {стр. 257} Поразмышляй об этом и не удивляйся блестящей «внешности людей». Не дивись на «самодовольную голову» или «на платье, на коней и слуг. Подумай о том, чем все это кончится» [624]. Красота, которой мы восхищаемся, недолговечна; для тех из нас, кто одержим суетой мира сего, она исчезнет после смерти, не оставив и следа!

«Я представляю себе, — говорит тот же святой отец, — недавний образ умершего, который был рядом со мной, однако сегодня ничего от него не вижу. Куда девалась красота лица? Вот оно уже почернело, потемнело, утратило свежесть и прохладу. Где выразительные и красивые глаза? Вот они померкли навсегда. Где красота волос? Вот она уже пропала. Где высоко поднятая шея? Она уже сокрушена. Где полный жизни язык? Он уже умолк… Где благовонные Миро и ароматы? Сгнили и они. Где веселие юности? Вот миновало и оно. И вообще, где преисполненный гордости человек? Вот он снова обратился в прах» [625].

Чем более человек размышляет по–христиански о смерти, тем больше обретает пользы и испытывает чувства сладостной надежды и горячей веры в благость человеколюбивого Бога.

«Посмотри и рыдай»

Если верующий размышляет о смерти по–христиански, то ему не грозит опасность оказаться в плену мирских заблуждений. Чем глубже проникает он в это таинство, тем более разумеет, что вещи мира сего — «вся персть, вся пепел, вся сень». Он познает также, кто из людей в самом деле богат, а кто беден. Все то, что мы ежедневно видим вокруг себя, легко вводит нас в обман и искушение, отсюда наши ошибочные взгляды, которые влекут за собой ложные суждения и выводы.

{стр. 258}

Святитель Григорий Богослов в надгробном слове, произнесенном над братом Кесарием, дает нам точную меру, которою следует измерять человеческие дела и события настоящей жизни. Уста Богослова говорили: «Такова временная жизнь наша, братия! Таково забавное наше появление на земле — возникнуть из ничего и, возникнув, разрушиться! Мы … призрак, следа не имеющий, полет птицы, корабль на море, прах, дуновение, весенняя роса». И чтобы уверить нас, что он нисколько не преувеличивает, святитель приводит слова Давида: «Человек, яко трава дние его, яко цвет сельный, тако оцветет» (Пс. 102, 16); «Господи, умаление дний моих возвести ми» (Пс. 101, 24), «се, пяди положил еси дни моя» (Пс. 38, 6)… «Видел я все дела, какие делаются под солнцем», — говорит Екклесиаст. И что же во всем этом? «Всё — суета и томление духа» (Еккл. 1, 2, 14) [626].

Благословенный Златоуст развивает ту же важную истину: если нас прельщает мирская суета, то мы обязательно придем к ошибочным оценкам и ложным выводам. Для того, чтобы помочь нам, он углубляется, просвещаясь Духом Святым, в смысл знаменитой притчи о богаче и Лазаре (Лк. 16, 19–31). До дня смерти из них двоих счастливым представлялся богач, несчастным же — бедный Лазарь. Но «пришла смерть и все это истребила». Все изменилось у богача и Лазаря, и все узнали, кто был богач, а кто — нищий. Оказалось, «что Лазарь был богаче всех, а тот — беднее всех». Известно, говорит божественный отец, что когда кончается театральное представление, актеры снимают маски и становятся такими, каковы они на самом деле. То же случается, когда приходит смерть и кончается спектакль земной жизни. Тогда, лишившись масок богатства и бедности, мы предстанем в нашем истинном виде. Мы {стр. 259} будем судимы по делам нашим, и станет ясно, кто богат, а кто беден, кто честен, а кто бесславен [627].

Вот мы видим вождя или любого сильного мира сего, готового разлучиться с земной жизнью. Этот критический момент жизни и последующая смерть снимают маску и представляют его таким, каков он есть на самом деле. Раньше ему присущи были гордость и самодовольство; он развлекался и проводил дни свои в неге и беззаботности. Сегодня что стало с его телом, изведавшим столь многие радости? «Не нужно много труда, чтобы убедить тебя, — говорит Златоуст. — Взгляни внимательным взглядом. Посмотри «на прах, на пепел, на червей, на отвратительный вид места» и мерзость. Посмотри со вниманием и рыдай горько» [628].

Но это благочестивое любомудрие, это эмоциональное потрясение души не должно вызвать лишь мимолетное и мелкое огорчение или обыкновенные слезы. Надо прийти к мужественному и твердому убеждению. Когда осознаешь, что скоро и тебя, брат мой, ожидает такой же конец, попытайся возбудить в глубине своей души святые чувства сокрушения и раскаяния. И постарайся, чтобы эти святые и спасительные чувства привели тебя к покаянию, стали постоянным образом жизни, воплотились в конкретных делах, угодных Богу. «Вразумись и убойся, видя смерть другого, отринь всякую беспечность». Еще рассмотри все свои дела, «исправь прегрешения, изменись к лучшему» [629].

«Если смерть близкого человеческого существа не в состоянии нас вразумить, — говорил святой Златоуст, — тогда какая сила может исправить нас? Если не образумимся и не смиримся при виде мертвеца, то когда же устыдимся и убоимся Бога за свои согрешения?» Вот серьезное наставление. «Вот мы смотрим, вот научаемся {стр. 260} на самом опыте» [630]. Весьма умилительное песнопение в субботу мясопустную прекрасно говорит всякому человеку: «Что прельщается человек, хваляся? Что всуе смущается? Брение и сам вмале? Что не помышляет персть, яко прах, смешение и гноя и тления отложение? Аще убо брение есмы человецы, что прилепихомся земли? И аще Христу есмы сродни, что не притекаем к Нему? И вси отвергаю привременную и текущую жизнь, жизни нетленней последующе, яже есть Христос, просвещение душ наших» [631].

Все это происходит с нами, как только мы видим нашего друга в последние мгновения его жизни, и тогда не остается спокойной ни одна душа. Божественный Златоуст, будучи глубоким психологом, просвещенным учителем и мудрым воспитателем, говорит: «Умирающий брат наш «трепещет, а ты смеешься?.. Он трепещет», а ты не приготовляешься молитвой, покаянием, святостью жизни и благими делами к своему исходу? «Он цепенеет от изумления, весь в тревоге», уже видя все, «чего он никогда не видал», уже слыша то, «чего никогда не слыхал». Поэтому он обливается потом, подобно жнецам, «прощается со всеми нами и шлет всем последние приветствия», пока язык не потеряет способность говорить. Он взывает к нам: «Прощайте, братие, прощайте и молитесь за меня», ведь я отправляюсь в путь, по которому не ходил никогда. Я отправляюсь «в мир душ, откуда никто не возвращался. Иду «в те страшные обители, где со мною нет спутника, в то ужасное судилище», где не знаю, что со мной случится». Я встречу «неизвестную мне область», о которой мне никто никогда не рассказывал. «Вот я ищу защитника себе — и никого не находится, кто бы защитил меня» [632]. И восклицают {стр. 261} «златые уста»: «Опомнись, человече!» Приди, человек, открой глаза своей души, пробудись от греховного сна и отрекись от суеты сует настоящего мира.

Воистину, сколь полезный плод может вынести христианин в Боге, любомудрствуя о смерти!

Примем как плод «благодушие и постоянную радость»

Возможно, кто–нибудь возразит, сказав, что христианская философия вселяет в душу пессимизм. Но он будет неправ, ибо когда мы поглубже вдумаемся в то, о чем говорили и о чем пойдет речь далее, то душа наша исполнится в высшей степени разумным оптимизмом. И вот почему.

Христианин, постигший безвестная и тайная премудрости Божией (Пс. 50, 8), знает, что смерть — не погибель и не нирвана [633]. Он извещен Духом Божиим, что когда придет конец настоящей жизни, он вступит в другую, «гораздо лучшую и блистательнейшую», в жизнь, не имеющую конца [634].

Божественный Златоуст говорит скорбящему: «Помысли, к Кому отошел» твой возлюбленный, и утешься. Он отошел туда, где Апостол Павел, где Апостол Петр. Туда, где пребывает весь «сонм святых». Подумай и о том, в какой славе и сиянии он восстанет. Из всего этого верующий получает большую пользу и как плод принимает «величайшее благодушие и постоянную радость» [635]. Ибо он осознает, что смерть есть тихое пристанище. Он понимает, каким злом наполнена настоящая жизнь. {стр. 262} «Подумай, — говорит Златоустый отец, — сколько раз ты сам проклинал настоящую жизнь. Ведь от начала творения ты получил в наказание за нарушение Божественной заповеди обещания Божии: в болезни будешь рождать детей и в поте лица твоего будешь есть хлеб (Быт. 3, 16, 19). Ты услышал из уст Богочеловека, что в мире скорбни будете (Ин. 16, 33). Но о загробной жизни сказано совершенно обратное. Сказано, что той жизни отбеже болезнь, и печаль, и воздыхание (Ис. 35, 10). О посмертной жизни сказано, что многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном (Мф. 8, 11). Сказано также, что она «Чертог духовный», что там «светлые светильники» [636], что Тот, Кто призывает к ней, есть Царь царствующих и Господь господствующих, Владыка Ангелов. Господь дарует блага, которые невозможно представить человеческим умом или описать человеческим языком. Потому что Небесный Жених — Христос — не зовет нас от этой земли к другой, но от земли на Небо, призывает от смертного естества к бессмертной и невыразимой славе.

Все это известно христианам, ибо открыто нам Богом. Но мирской человек возражает: «Во все это я готов был бы поверить, если бы оттуда кто–нибудь возвратился и описал мне загробную жизнь». Однако ответить на возражение неверующего несложно. Святые отцы, яркие звезды духовного неба, предлагают нам ответ. «Не требуй, — говорят они, — узнать от мертвецов то, чему ежедневно яснее всего учит нас Богодухновенное Писание». Если бы Бог считал, что от воскрешенных мертвых проистекла бы польза живущим, то не упустил бы возможности такого благодеяния, ибо Он всегда действует к нашей духовной пользе. «Кроме того, — предостерегает святитель Афанасий Великий, — в жизни человека возникло бы много обмана и путаницы. Многие лукавые {стр. 263} бесы приняли бы вид и образ человека умершего и явились будто бы восставшими из мертвых, посеяв тем самым ложные представления и учения о загробной жизни, и таким образом ввели бы нас в прелесть и вечную погибель» [637].

И далее, — продолжают богопросвещенные святые отцы, — если бы мертвые постоянно воскресали и извещали нас о загробной жизни, то и это с течением времени оказалось бы в пренебрежении, поскольку мы бы привыкли к этому. Кроме того, как считает святитель Иоанн Златоуст, враг души нашей, диавол, использовал бы это и нашел бы путь, как с большой легкостью ввести нечестивые учения. Например, он показывал бы призраки или склонил бы некоторых представляться умершими и погребенными, а затем восставшими из мертвых и таким образом уверил бы души обольщаемых во всем, что было бы ему угодно. Если и теперь многие обольщаются призраками, то сколькие были бы обольщены, если представить, что восставали бы мертвые. Если бы это произошло, то «нечистый демон строил бы бесчисленные козни и вводил бы в жизнь великое обольщение». Поэтому, как объясняют богодухновенные отцы, «Бог заключил двери вечности» и не попускает никому из мертвых возвращаться и возвещать нам о загробной жизни, чтобы человеконенавистник диавол не воспользовался этим и не посеял бы свои лукавства в нашу жизнь. Разве не видим мы этого в истории? Отец лжи в эпоху пророков воздвигал лжепророков. В эпоху Апостолов воздвигал псевдоапостолов. Когда пришел в этот мир Христос, диавол воздвигал лжехристов. Когда проповедовалось истинное учение, он воздвиг еретиков и рассеивал чрез них плевелы в Церкви. То же сделал бы он и в этом случае. Поэтому Бог, предвидя по Своей мудрости козни и происки диавола, все устроил с лю{стр. 264}бовью, преградил человеконенавистнику диаволу «путь к таким козням» и сделал бесполезным ею оружие — лукавство [638].

Итак, вместо досужих споров и сомнений в христианских истинах, давайте спокойно размышлять по–христиански, как учит нас Богодухновенное Писание. Поступая так, мы обретем великую духовную пользу и взойдем уверенно в нетленное блаженство Царствия Небесного.

{стр. 265}

ПАМЯТЬ СМЕРТНАЯ

Вспомним о смерти

Христианская душа, живущая с твердой надеждой на загробную жизнь и в сладком предчувствии многожеланного рая, старается хранить живую память о смерти. Премудрость Сирахова гласит: «Во всех словесех твоих поминай последняя твоя» (Сир. 7, 39), то есть во всех своих действиях и делах помни конец жизни своей, последняя твоя, смерть. Христианин знает, что он будет жить после смерти, и постоянно осознает свою нынешнюю смертность, имея перед очами свой исход из мира сего, Второе Пришествие, грядущий Суд и вступление в бесконечную вечность. Потому–то святитель Григорий Богослов часто повторяет слова Платона о том, что настоящая жизнь должна быть «помышлением смерти». Своему другу Филагрию он советует жить «вместо настоящего будущим, обращая здешнюю жизнь в помышление о смерти» [639]. К священнику Фотию он писал: «Теперь у меня об одном забота — об отшествии, к которому собираюсь и приготовляюсь» [640]. Святой, носящий имя бессмертия, в сочинении «О девстве» также {стр. 266} советует: «Каждый час помни о своем исходе и каждый день поминай смерть, к которой должен приготовляться» [641]. И преподобный Иоанн, игумен Синайский, учит: «Память смерти да засыпает и да восстает с тобою» [642].

Возможно, кто–либо возразит, что если постоянно памятовать исход из временной жизни, то не приведет ли это к болезни? Не остановит ли эта память нашу деятельность? Не означает ли такая установка презрения к настоящей жизни, которая есть дар Божий? Конечно, люди, далекие от Христа, не верующие в загробную жизнь, обычно страшатся, помышляя о смерти. Поэтому они избегают разговоров о ней. Самого слова «смерть» достаточно, чтобы вывести их из душевного равновесия. Они предаются развлечениям, пирам и кутежам по слову: будем есть и пить, ибо завтра умрем (Ис. 22, 13). Этим способом они стараются забыть о том, что существует смерть!.. Все эти речи, которые часто можно слышать, о продлении жизни, о скорой победе над смертью, все усилия многих обезопасить себя являются мучительными попытками спастись от ощущения беззащитности. Ибо преизобилие греха приводит современных людей к состоянию неуверенности, и они упрямо отказываются вступить в диалог со смертью. Поэтому, «когда неудержные мысли или внешние события доносят до них дыхание смерти», их бросает в дрожь [643].

Однако для Божия человека, который видит и исследует все сквозь призму вечности, память смерти является существенным условием истинной духовной жизни. Она постоянно побуждает к борьбе с грехом. Эта память помогает меньше грешить, давать правильную и четкую оценку делам настоящим, признать истинную ценность «Века Будущаго», к которому всеми силами стремится {стр. 267} душа. Преподобный Максим Исповедник научает, что память смертная, сопрягаясь с памятованием о Боге, весьма помогает верующему в его жизни во Христе: «Нет ничего страшнее, чем мысль о смерти, и изумительнее, чем память о Боге». Ибо, поясняет святой, память смерти «рождает в душе спасительную скорбь», память же Бога рождает «благодатную радость». Об этом же говорит и пророк: «Помянух Бога и возвеселихся» (Пс. 76, 4). И ветхозаветный мудрец советует: «Помни о конце твоем, и вовек не согрешишь» (Сир. 7, 39). Ведь невозможно уберечься от греха даже очень стойкому человеку, если он не изведал спасительной «горечи» памяти смерти [644].

Но излишне искать слова святых мужей, если Сам Господь неоднократно напоминает нам о памяти смертной. Важно обратить внимание на то, что тон Его слов об этой истине был повелительным: «Бодрствуйте и молитесь …потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет» (Мф. 26, 41; 24, 42). Священномученик нашей Церкви поясняет эти слова Спасителя таким образом, что через них Богочеловек предвозвещает всем памятование смерти, чтобы в День Суда мы были готовы «к доброму ответу, который бывает следствием дел и внимания» [645].

Порой в этом вопросе допускают крайности. Некоторые все внимание сосредоточивают на памяти смерти, недопонимая святую цель и исключительную ценность земной жизни, которая есть поистине дар Божий. Это, однако, не умаляет спасительной истины — истины, которая касается отнюдь не только монахов, как некоторые полагают, но каждого христианина. Ведь слова Господа обращены ко всем Его ученикам, всех возрастов и сословий. Велика побудительная сила памяти смертной. {стр. 268} «Духовные силы естественно пробуждаются перед ужасным образом смерти, активны и готовы создать крепкую оборону против главного виновника смерти — греха […]. Ожидание внезапного конца на вершине нашей деятельности очищает ее от отрицательных элементов» [646]. Вот почему преподобный Ефрем Сирин советует ежедневно ожидать нашего исхода и готовиться к нему, «ибо страшное повеление ты получишь в час, когда не будешь ожидать, и горе тому, кто обрящется неготовым» [647]. Это напоминание преподобного становится еще действеннее, когда он пишет: «Приблизилась уже жатва, и век сей окончился, Ангелы держат серпы и ждут повеления Господа. Убоимся, возлюбленные, ибо уже одиннадцатый час. Восстанем и будем бдительны, подобно бодрствующим». И еще он наставляет нас: «Смотрите, дни, месяцы и годы проходят, как сон, как послеполуденная тень, и страшное и великое Пришествие Христово скоро грядет» [648].

Тот, кто внемлет совету Господа оставаться бодренными и бдительными, храня памятование смерти, избавлен от вечной смерти и совершенно не боится смерти телесной.

Больше не греши

Память смерти поистине благотворна, ибо предотвращает грех, удерживая нас от него. В конце концов самой важной причиной, по которой Адам нарушил Божию заповедь, гласящую, что в день, в который ты вкусишь от запретного плода, смертью умрешь (Быт. 2, 17), было именно его нерадение к исполнению заповеди: он поистине не позаботился сохранить в памяти угрозу смерти для своей души. Это становится очевидным и из коварной попытки диавола подавить всякую мысль праро{стр. 269}дителей об этой угрозе и отвлечь их ум от самого явления смерти. Потому он сказал Еве: «Нет, не умрете» (Быт. 3, 4). Так он подавил всякое сопротивление и открыл дорогу к непослушанию и греху.

Богодухновенное Бытие дает нам и другой пример, подтверждающий сугубую важность памятования о смерти в нашей жизни. Как известно, Бог часто беседовал с Авраамом. Но когда патриарх купил и приготовил себе пещеру для погребения в Хевроне (Быт. 23), Бог больше не беседовал с ним. Почему? Потому, как размышляют богоносные отцы, что такое же особое воздействие, какое имеет для каждого беседа с Богом, имеет и память смертная! Размышляющий о смерти воздерживается от всякого греха, презирает все лукавые дела. Потому и великий Феодосий Киновиарх, приготовив себе гробницу, часто приходил лицезреть ее и тепло плакал всякий раз.

Великий отец нашей Церкви святитель Василий в послании некоей вдове отмечал, что имеющий постоянно в уме день и час всеобщего Суда (и, следовательно, смерти) и ответ, который он будет давать перед страшным престолом Судии, «тот или вовсе не согрешит, или согрешит весьма мало». Память смерти и «ожидание угрожающего не дает времени» для греха [649]. Великий подвижник пустыни преподобный Аммон, ученик и последователь Антония Великого, наставляет нас: «Живущий в ожидании близкой смерти много не согрешит» [650]. Несомненно, преподобный сам мог слышать наставление от Антония Великого: «Смерть да станет скорее у тебя перед глазами, и никогда ничего плохого или суетного не помыслишь» [651]. Так память смертная поистине сдерживает и подавляет нашу склонность ко греху.

{стр. 270}

Другой святой нашей Церкви, преподобный Иоанн Лествичник, таинник памяти смертной, анализирует в двадцати шести собранных вместе главах этот великий и важный вопрос на точных и выразительных примерах. Он рассказывает о достоверном факте, свидетелем которого был сам.

«Это случай с монахом Исихием Хоривитом, который жил весьма беспечно и совершенно не заботился о своей душе… Но вот он очень сильно занемог и в течение часа казался уже умершим. Однако он очнулся и тут же попросил всех нас уйти. Затем Исихий затворил дверь своей келлии и оставался в ней в течение двенадцати лет, ни с кем более не говоря, живя все это время затворенным и не вкушая ничего, кроме хлеба и воды. В затворе он ужасался и сетовал, помышляя о страшном и удивительном, увиденном им во время восхищения. Он был настолько погружен в свои мысли, что никогда не менял своего выражения. Пребывая как бы вне себя, он тихо проливал теплые непрестанные слезы. Когда же приблизился час его смерти, мы, отбив дверь его келлии, прошли внутрь и просили его сказать нам душеспасительное слово в наставление и утешение. Но он лишь промолвил: «Простите… Кто стяжал память смерти, тот никогда не может согрешить». Мы, — продолжает преподобный Иоанн, — изумились, видя, что в том, который был прежде столько нерадив, внезапно произошло такое блаженное изменение и преображение» [652]. Так память смерти поистине может вести к смерти греха, а в душе бдительной и бодренной может сделать грех бессильным совершенно.

Преподобный Пахомий Великий, основоположник общежительного монашества, писал в своем Катехизисе: «Братия, давайте бороться всем сердцем, чтобы держать в уме на всякий час смерть и страшный ад. Через памя{стр. 271}тование смерти разум бодрствует и делается сознательным, отступают самолюбивые помыслы и гордость, созидается же в душе дух смирения без всякого тщеславия». Когда человек памятует час смерти и судилище беспристрастного Судии, то он ограждается от множества прегрешений и становится «на деле истинным храмом Божиим», и тогда «какое диавольское коварство сможет нас обмануть?» [653]

Преподобный Исаия Отшельник, современник преподобного Макария Великого, советует: «Размышляющий ежедневно и говорящий себе, что именно сегодня я оставлю мир, никогда не согрешит Богу» [654]. И авва Евагрий, рукоположенный во диакона святым Григорием Нисским и бывший архидиаконом святителя Григория Богослова, наставляет нас: «Не забывай о своем исходе, и не будет в твоей душе греха» [655]. Память смертная, говорит преподобный Исаак Сирин, — это наилучшие узы членам тела: она удерживает их от греха. С подвижнической мудростью он советует: «Когда приближаешься к своей постели, чтобы лечь спать, скажи ей: «В эту ночь, может быть, ты станешь мне гробом, постель; не знаю, не сойдет ли на меня в эту ночь вместо сна временного вечный сон». Поэтому, пока есть у тебя ноги, иди вслед доброго делания, прежде нежели ты будешь связан узами, которых уже невозможно будет разрешить. Пока есть у тебя персты, распни себя в молитве, прежде нежели придет смерть. Пока есть глаза, наполняй их слезами, прежде нежели покроются они прахом… Положи, человек, на сердце своем, что предстоит тебе отшествие, и непрестанно говори себе: «Вот пришел уже к дверям посланник, который пойдет сзади меня. {стр. 272} Что же я медлю? Переселение мое вечно, возврата уже не будет».

И в другом месте тот же отец Церкви говорит: «Первая мысль, которая по Божию человеколюбию западает в сердце человека и руководствует душу к жизни, есть помышление о смерти… И если человек не угасит эту мысль житейскими связями и суесловием, но будет возращать ее в безмолвии и пребудет в ней созерцанием, то она поведет его к глубокому созерцанию, которого никто не в состоянии изобразить словом. Сатана весьма ненавидит сей помысел и всеми своими силами нападает, чтобы истребить его в человеке, и если бы можно было, отдал бы ему царство целого мира только для того, чтобы изгнать из ума человека это помышление о смерти […]. Ибо знает льстец сатана, что если помышление о смерти останется в человеке, то ум его стоит уже не на этой земле обольщения, и ни хитрости, ни козни и лукавства его не приближаются к человеку» [656]. Божественный Златоуст также не забыл отметить эту спасительную истину. Он говорил: «Смерть предстоящая и ожидаемая приносит нам большую пользу. Не только встреча, но самая память и ожидание ее располагают нас быть умеренными и воздержанными, жить целомудренно, думать о грехе и вообще удаляться ото всякого зла» [657]. В другом случае он толкует слово Господа: «И кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня» (Мф. 10, 38) — и наставляет, просвещенный Духом Святым: «Господь сказал так не для того, чтобы мы носили древо на плечах, но для того, чтобы всегда имели смерть пред своими глазами», так как и божественный Павел «умирал каждодневно (1 Кор. 15, 31), смеялся над смертию и презирал настоящую жизнь» [658].

{стр. 273}

Сила укрепляющая

Память смертная — не только сила, предотвращающая грех, но и сила, укрепляющая нас в борьбе с искушениями и грехом. Разумеется, это «полезное испытание» — умирать каждый день, как делал это Апостол Павел, помнить о смерти, чувствуя себя каждое мгновение готовым к ней. Но это «испытание» является источником мужества.

Преподобный Иоанн Синайский [Лествичник] убеждает: «Память смерти есть повседневная смерть, и память исхода из сей жизни есть повсечасное стенание». Иными словами, память смерти — не нечто статичное, но плодотворная работа, заставляющая жизнедеятельного и благоразумного человека помышлять ежедневно о том, что он более мертвец, чем живущий. Преподобный Иоанн поистине удивлен, что и языческие философы (Платон) определяли философию как «помышление о смерти» [659].

Преподобный Ефрем Сирин также советует: «Брате, ожидай всякий раз своего исхода. И готовься к этому путешествию, ибо страшное повеление ты получишь в час, когда не будешь ожидать; и горе тому, кто обрящется неготовым». В другом месте он дополняет эти слова и наставляет: «Помни, возлюбленный, страшный престол (Судии) всегда. Память эта будет тебе большой опорой и сильным побуждением к войне добродетельной, чтобы успешно бороться с посягающими на твою душу».

«Незабвенная память о смерти», то есть правильное и здравое мнение о нашем исходе из настоящего мира есть «добрый педагог и телу, и душе». Эта память делает ум бодрствующим, помогает внимательной молитве и отвращает нас от греха. Она приносит столько пользы христианину, что можно сказать: «всякая добродетель, {стр. 274} живая и деятельная, из нее проистекает» [660]. Следовательно, когда человек памятует смерть, он думает не только о настоящей, временной, тленной жизни и ее выгодах. Ведомый и наставляемый смертью, он становится человеколюбивым, братолюбивым, боголюбивым и собирает сокровища на небесах.

В собрании духовных подвигов безымянных воинов пустыни приводится случай с одной преподобной душой, которой удалось памятью смерти победить минуты трусости, малодушия и уныния. Человек этот говорил: «Во время работы, крутя и опуская веретено, я каждый раз, прежде чем снова поднять его, представляю перед глазами своими смерть». Так, имея «перед очами смерть на всякий час», он победил малодушие.

Преподобный Феодор Студит, мужественная душа, славная святой жизнью и заслугами в защите православной веры, установил в своем монастыре следующее правило. В течение святой Четыредесятницы, то есть во время духовной борьбы, к которой нас призывает Церковь, один из пожилых братьев начинал с девяти часов утра обходить места работы монахов. Придя на место послушания, он делал земной поклон и говорил: «Братья и отцы, будем бдительны, ибо мы смертны, мы смертны, мы смертны; будем памятовать и Царство Небесное». Несомненно, что память смерти и Царствия Небесного помогала достославным монахам–студитам умертвить любое греховное поползновение сердца, оставаться бдительными и сильными духом. Ибо память смерти — самое действенное оружие против искушения мирскими наслаждениями и вообще в борьбе против «пагубных помышлений» [661]. Об этом авва Аммон говорил: «Собирай свой ум и памятуй день смертный». И «о суде грешников {стр. 275} стенай, плачь, скорби», страшась того, что и ты можешь оказаться в таком страшном положении. «О благах», уготованных праведникам, «радуйся, веселись, и ликуй», и заботься о том, чтобы и тебе их получить. Так через памятование смерти «отгонишь пагубные помышления» и сохранишь бодрствующий и борющийся разум [662]. Преподобный советует памятью смертной предварять всякое дело «на всякий день», чтобы христианин шествовал в духовной жизни без нерадения.

Какую помощь оказывает это оружие в духовной борьбе верующего, ясно и из того, что его используют не только начинающие в вере, но и мужи искушенные, восшедшие на духовные вершины добродетели. Из жития преподобного Пахомия мы узнаем, что этот ангел во плоти, «человек, любивший ближних до крайности и сам любимый Богом», как говорит о нем историк Созомен, всегда держал в своем уме «страх Божий, память Страшного Суда и мук вечного огня». Потому сердце его бдело и было неуязвимо для коварных наветов диавола, как «дверь медная, нерушимая разбойниками». Тем временем злобный и коварный диавол делал все для победы над преподобным мужем. Тот же, уповая на Господа, презирал и осмеивал диавола и орудия его, как бесполезные и негодные для войны.

Память смерти совмещает в себе многие добродетели

Память смертная чрезвычайно благотворна также потому, что ведет нас к покаянию и исправлению жизни. Василий Великий, обращаясь в письме к монахине, нарушившей монашеские обеты, призывал ее к покаянию: «Вспомни о смерти, ибо не будешь жить вечно. Займись размышлением о последнем дне своей жизни. Представь {стр. 276} себе предсмертное смятение, последнее дыхание души, час смертный, приближающийся Божий приговор, быстрых Ангелов, душу в страшном при этом смущении, немилосердно мучимую грешной совестью, обращающую жалостные взоры на дела временной жизни. Представь «неотвратимую необходимость дальнего переселения» из этого мира. «Напиши в мысли своей» день, в который придет Сын Человеческий судить мир. Ибо Он придет в большой славе и не премолчит (Пс. 49, 3). Приведи себе на ум, что Он придет судить живых и мертвых «и воздать каждому по делам его». Приведи себе на ум, что по звуку великой и страшной трубы пробудятся мертвые, и праведники воскреснут, чтобы наследовать Жизнь Вечную, грешники же воскреснут в суд и вечное осуждение» [663]. То же имел в виду и великий преподобный Иоанн Синайский, советовавший: «Как невозможно, чтобы голодный не вспоминал о хлебе, так невозможно и тому спастись, кто не вспоминает о смерти и о Последнем Суде» [664].

Память смертная помогает встретить последний час земной жизни с верой и надеждой на Бога, без страха и тревоги. Святой Златоуст говорит, что имеющий память смертную, поскольку правильно «размышляет» об этом великом таинстве, не испытает того, что многие претерпевают (в час смерти). При встрече со смертью он боится, но не трепещет и не возмущается [665]. Для тех, кто помнит смерть, последняя не есть нечто страшное, она становится желанной. «Мудрым вожделенна смерть», — замечает цвет пустыни преподобный Исаак Сирин. Мудрый в Боге памятует о смерти и остается бдительным, подвизаясь в настоящей жизни, — в противополож{стр. 277}ность глупцу и безрассудному, проводящему дни своей земной жизни в равнодушии и беспечности, ибо «малый близкий покой предпочитает отдаленному царству» [666].

Замечательный свод благодеяний, которые получает душа, размышляя о смерти, дает нам игумен славной Синайской обители преподобный Филофей. Заключая одно из своих прекрасных слов, он пишет: «Много поистине добродетелей совмещает в себе углубленная память о смерти». И это действительно так, поскольку она «руководительница» сильная к тому, чтобы человек был воздержан во всем. Она напоминает нам о «геенне», страшном осуждении грешников, и подвигает нас к тому, чтобы не оставить теплой молитвы. Она становится крепким стражем нашего сердца от нападения греха, рождает в душе спасительный страх Божий, прогоняет из сердца страстные помыслы и очищает его. Память о смерти объемлет заповеди Господа нашего Иисуса Христа [667].

Таким образом, можно сказать, что память смерти является превосходным наставником и душе, и телу.

К сожалению, однако, житейские заботы и ежедневные хлопоты, полные волнений и тревог вокруг тщетных дел настоящего мира, также как грех и его неизменные соблазны, не позволяют нам запечатлеть неизгладимо в нашем сердце эту спасительную истину. Великие святые все–таки преуспели в этом и потому просияли уже в настоящей жизни. Сияют они и там, в вечности, как, например, святитель Иоанн Милостивый, Патриарх Александрийский, о котором известно следующее. Для того, чтобы запечатлеть память смерти в своем уме и не забывать о ней в обязанностях и постоянных заботах многообразной пастырской деятельности, он распорядился строить для него гробницу, но не завершать строе{стр. 278}ния, а оставить недостроенным. Выполнявшим же эту работу он приказал, чтобы те в дни больших праздников, когда он наденет сияющие архиерейские облачения и будет окружен славой, так что через это возникнет для него опасность забыть о смерти и сделать что–либо богопротивное, представали перед ним и открыто при всех говорили ему: «Владыко, могила твоя пока не готова. Позволь же нам завершить ее, ведь неизвестен час, когда придет смерть» [668].

Так помышляли и так поступали, брат мой, великие святые, чтобы не возгордиться от временной тщетной славы мира, но, памятуя смерть и смиряясь, непременно достичь Вечного Царства. Нерадивые и безрассудные находятся, как и все мы, под угрозой смерти, и хотя каждый может умереть не сегодня–завтра, они не каются в своих грехах. Обольщенные человеконенавистником диаволом, эти несчастные проматывают дни своей жизни так, будто они бессмертны. О душевная слепота и неразумие, ведущие их прямо в вечную погибель!…

{стр. 279}

ЧЕМУ НАУЧАЮТ НАС ГРОБНИЦЫ?

«Пойдем ко гробам»

Верующий размышляет о смерти по–христиански — следовательно, плодотворно и уверенно. Святая Церковь и богоносные отцы призывают нас размышлять о смерти, посещая кладбища. Конечно, мирской человек трепещет и ужасается, стоя над могилой и глядя на могильную плиту, политую слезами, под которой «цветы нашей юности — сила, стремления, мечты, планы, амбиции, волнения, бури — распались на прах и червей» [669]. Он считает могильный камень последним утесом, о который разбилась наша жизнь. Могила для него — западня, тупик, ведущий в ничто. Христианин же взирает на могилу, как на таинственную дверь, ведущую нас в новый мир, мир небесный. Он смотрит на нее, как на сладкие уста (несмотря на ее отпугивающий вид), чрез которые «земля обменивается с небесами поцелуем любви» [670].

Святой Иоанн Златоуст, касаясь пользы, которую может получить верующий от созерцания могилы, говорит: «Созерцание гробов немало содействует нам в деле любомудрия. От этого созерцания душа, если она беспечна, скоро сосредоточивается, а если ревностна и {стр. 280} бодрственна, делается более ревностной; и тот, кто оплакивает свою бедность, от этого зрелища тотчас получает утешение, и тот, кто превозносится богатством, смиряется и сокрушается. Взгляд на гробницы заставляет каждого из взирающих и невольно любомудрствовать о собственной кончине, и убеждает не считать надежным ничего настоящего — ни скорбного, ни приятного» [671].

В другом месте тот же святой отец говорил: «Польза от гробниц велика, «поэтому есть могилы пред городами, могилы пред полями, и повсюду предлагается научение нашему смирению, чтобы мы постоянно помнили» о слабости человеческой природы. «Как кто–либо, спеша войти в царственный город», богатый и сильный, «прежде чем он увидит то, что он воображает, видит сначала» то, чем становится по смерти, «так и мы через памятование научаемся сначала тому, во что мы обратимся, и потом проникаем во внутренний город, чтобы увидеть все, что представляли и ожидали встретить» [672].

Но это не единственная польза. Зрелище гробниц помогает нам осознать тщету настоящего. Божественный Златоуст, призывая верующих к покаянию, говорит: «Взойдем во гроб, пока еще находимся в живых, посмотрим, чем станем мы спустя короткое время, — и не будем заблуждаться; посмотрим, какому подвергнемся мы разрушению, — и исправимся; посмотрим, во что мы, наконец, обратимся, — и позаботимся о кончине» [673].

Это лишь одна сторона дела. Есть и другая. Поэтому просвещенный Духом Божиим иерарх немедленно добавляет: «Однако не останавливайся мыслию своею только на гробе, но перейди затем и к Воскресению; пойми и верь», что умерший, с которым ты недавно {стр. 281} обнимался, но до которого теперь не хочешь дотронуться, «снова воскреснет, и умолкнувшие ныне уста снова получат способность говорить», когда Господь воцарится и преклонят пред Ним колена Ангелы и человеки, когда и сами бесы, трепеща, преклонятся пред Его славным Престолом и пред Его неописуемым величием (Фил. 2, 10). И свершит Он Суд и Свое праведное воздаяние» [674].

Заметьте также, что, когда христианин созерцает темную и тихую могилу, ум его, полный надежды, устремляется к Небу. Он воспаряет к многожеланному раю, где радость ангельская и где раздается непрестанная хвала Владыке Господу.

Христианская философия извлекает из созерцания могил еще один важный урок для нас: смерть уравнивает всех людей! Богатые умирают так же, как бедные, и господа — так же, как слуги. Смерть упраздняет, или, вернее, не принимает в расчет, социальные и все прочие различия и всех подводит к единому смыслу жизни! Могила возвещает нам, что смерть учреждает всеобщее единство, уникальное сообщество, не знающее правителей и подчиненных. Она соединяет тех, кого разлучила жизнь из–за человеческих слабостей, эгоизма, гордости или же знатного происхождения. Златоустый отец в одном из прекраснейших своих слов говорил: «Почто гордится земля и пепел?» (Сир. 10, 9). Что надмеваешься, человек? Что слишком хвалишься? […]. Пойдем, прошу тебя, ко гробам и увидим совершающиеся там таинства, увидим разрушившееся естество […]. Если ты мудр, поразмысли и, если разумен, скажи мне, кто тут царь и кто простолюдин, кто благородный и кто раб, кто мудрый и кто неразумный?» [675]

{стр. 282

Ту же истину подчеркивает и Василий Великий, призывая верующего задуматься, глядя на могилы. Он говорит: «Где ты, кто имел гражданскую власть? […]. Где военачальники, сатрапы, властители? Не малое ли число костей осталось памятником их жизни? Загляни в гробы: возможешь ли различить, кто слуга и кто господин, кто бедный и кто богатый? Отличи, ежели есть у тебя возможность, узника от царя, крепкого от немощного, благообразного от безобразного. Поэтому, помня свою природу, никогда не превознесешься» [676].

Эти святоотеческие слова преподобный Иоанн Дамаскин — кифара Духа Святого — изумительно переложил в трогательные песнопения Последования погребения, где говорится: «И паки разсмотрих во гробех, и видех кости обнажены, и рех: убо кто есть царь, или воин, или богат, или убог, или праведник, или грешник?..» [677] Другая стихира этого весьма поучительного Последования, побуждающая к спасительному образу жизни, призывает нас: «Приидите убо, узрим на гробех ясно, где доброта телесная? где юность? где суть очеса и зрак плотский: вея увядоша, яко трава» [678].

И еще одна стихира того же Последования склоняет нас взирать на гробницу «мысленно», то есть с большим вниманием и рассудительностью. Тогда убедимся, что «всякая юность тамо растлися; всяк возраст тамо увяде: тамо прах, и пепел, и червие, тамо всякое молчание, и никтоже глаголяй: Аллилуиа» [679].

Разве не то же говорил нам ветхозаветный мудрец? Когда же человек умрет, то наследием его становятся пресмыкающиеся, звери и черви (Сир. 10, 13). Смерть {стр. 283} стирает всякое человеческое величие. И когда умирает человек, то непогребенный становится добычей пресмыкающихся и хищных зверей, погребенный же — пищей червей.

Гробницы мучеников

Если посещение могил во всяком случае приносит великую пользу, то тем более и особенно полезно посещать гробницы мучеников, то есть могилы наших братьев, принесших себя в жертву ради Христа, чье невыразимое мужество явило лучшее доказательство веры перед сильными мира сего.

«Более всех других люблю место, — говорит Златоуст, — где находятся могилы мучеников. И не только при собрании верующих, но часто и в другое время прихожу на это место. Прихожу один и всегда размышляю с пользой о том, что «настоящая жизнь есть путь и нет в ней ничего постоянного, но мы проходим мимо скорбей ее и радостей». И пока я так размышляю, глаза мои тихо, в совершенном безмолвии взирают на гробницы и переносят душу к отошедшим и тамошнему их состоянию» [680].

В другой раз, восхваляя блаженного мученика Вавилу, епископа Антиохийского (240–250 гг.), он говорил, что человеколюбивый Бог дал нам многие возможности ко спасению. И наряду с другими путями открыл нам и этот, вполне способный привести нас к добродетели. Благой Бог промыслительно сохранил для нас с давних времен многие мощи святых, ибо после силы проповедания слова Божия «второе место занимают гробы святых». Они воспламеняют души тех, кто их посещает, такой же ревностью, какую имели святые мученики. Вид гробниц мучеников «поражает душу и возбуждает». Христианин, взволнованный этим благотворным чувст{стр. 284}вом, «исполняется великой ревности и уходит отсюда, сделавшись иным человеком» [681].

Тот же святой отец в Похвале святой великомученице Дросиде [682] подчеркивает пользу, получаемую верующим от посещения гробниц мучеников, и замечает, что когда мы приходим к гробницам, где лежат честные мощи мучеников, «то наш ум делается возвышеннее, душа деятельнее, усердие сильнее, вера жарче». Более того, когда мы воскрешаем в памяти труды, подвиги, награды, блистающие венцы святых мучеников, то обретаем еще большее побуждение к смиренномудрию. Ибо что есть наши подвиги, как бы важны они ни были, по сравнению с их подвигами? И тот, кому не удалось совершить великих дел добродетелей, видя гробницы мучеников, утешится «от их мужества», дабы не отчаяться в своем спасении. Он рассудит, что человеколюбие Божие, возможно, удостоит и его совершить духовные подвиги и сразу взойти на Небо, сподобиться величайшего дерзновения перед Престолом подвигоположника Христа [683].

«Молись часто при гробах»

До глубины души потрясает нас посещение могил. Оно вызывает «перемену к лучшему» не только у верующих, но и у нечестивых и жестокосердых. «Не видел ли ты, — говорит божественный Златоуст, — как «мужи смелые и гордые» устрашаются и вразумляются перед лицом мертвецов и могил? Слышат они, что кто–то стал добычей червей, и сердце их сжимается от страха. «У {стр. 285} могил мы философствуем о том, что с нами будет». Когда нам представится случай побыть возле гробницы, мы говорим друг другу: «О горе! О жалкая жизнь наша! Что будет с нами?» И каждый рассуждает так, будто намерен покончить с пороком навсегда. Но, к сожалению, человеческая природа переменчива, немощна и непоследовательна по причине греха, соблазняющего ее, и человек забывает спасительные рассуждения. А это приводит к тому прискорбному явлению, что человек «рассуждает только в своих внутренних размышлениях, внешними же делами он противится Богу». С одной стороны, мы снедаемы и сокрушаемы вопросом, что будет с нами, а с другой — продолжаем грабить, злопамятствовать» [684].

Так полагал и преподобный Иоанн, игумен Синайский, советуя по этому поводу: «Брате, молись часто при гробах и неизгладимо напечатлевай в сердце своем их образы» [685]. Эта молитва поможет тебе, и спасительные чувства, которые испытывает душа, сохранятся навсегда и воплотятся в покаяние и жизнь, украшенную святыми христовыми добродетелями.

Весьма важно и то, что добавляет к этому святой отец богохранимой Синайской горы. Великую пользу получает тот, кто по–христиански размышляет у гробов и могил, но должно знать, что польза эта есть «дар Божий, ибо часто, находясь и у самых гробов, мы пребываем без слез и в ожесточении, а в другое время, и не имея такого печального зрелища перед глазами, приходим в умиление» [686]. Поэтому, хотя и возникнут у нас умилительные мысли и решимость покаяться, вполне возможно, что по жестокосердию нашему мы забудем эти святые и благие порывы, как только отойдем от могил. Если же любящий Бог милостиво дарует нам Свою благодать, то мы не уйдем без пользы!..

{стр. 286}

Завершим избранные высказывания богоносных отцов по этому важному вопросу святым советом святого Иоанна Златоуста, столь полезным в любых обстоятельствах. «Чтобы не пленили нас житейские попечения и чтобы не увлек нас грех, «воззрим на небо, посмотрим на гробницы и могилы отшедших людей. И нас ожидает тот же конец… Станем же готовиться к этому отшествию. Нам нужно многое запасти на этот путь, потому что там великий жар, сильный зной, совершенная пустыня. Там нельзя будет остановиться в гостинице, нельзя ничего купить, но все надобно взять с собою от сюда». Об этом и говорят в притче пять мудрых дев в назидание пяти неразумным: «Пойдите лучше к продающим и купите себе» (Мф. 25, 9). Когда же те пошли покупать, то в это самое время пришел жених, затворились двери, и неразумные остались вне брачного пира (Мф. 25, 9–12). Послушай, что говорит Авраам богачу в известной притче о богаче и бедном Лазаре: «Между нами и вами утверждена великая пропасть», и эта пропасть мешает нам помочь тебе (Лк. 16, 26). Послушай, что говорит богодухновенный пророк Иезекииль о том дне: «Ной, Даниил и Иов… праведностью своею спасли бы только свои души» (Иез. 14, 14) — праведный Ной, благочестивый Иов и «муж — духа благоухание» Даниил не смогут спасти своих детей и их потомков, если те не будут иметь на Страшном Суде дел добродетели и святости. И добавляет божественный отец: «Но не дай Бог нам услышать эти слова! Дай Бог, напротив, чтобы мы запаслись здесь всем нужным для Вечной Жизни и с дерзновением узрели Господа нашего Иисуса Христа» [687].

{стр. 287}

СМЕРТЬ МУЧЕНИКОВ

И смерть бывает лучше жизни

Если христианские размышления над гробами мучеников представляют для верующего источник огромной и многогранной пользы, то в гораздо большей степени таковым является сама смерть мучеников. Господь укрепил учеников Своих, уверив их в том, что если люди будут преследовать их и даже убьют, то душам их никогда повредить не смогут (Мф. 10, 28). Вера древней Церкви в эти слова Господа была очень сильна. Апостол любви Иоанн Богослов доносит до нас, что видел под святым принебесным жертвенником души убиенных за слово Господне. Они живы и, вопия громкими голосами, призывают Господа сотворить суд и покарать гонителей верующих. Они вопрошают: «Доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» (Откр. 6, 9–10). Все это помогало христианам мужественно встречать мучения. Эти непобедимые воины веры утверждали, что не чувствовали отчаяния перед смертью. Напротив, они встречали ее спокойно, с невыразимой внутренней радостью и надеждой. Живя во имя Христа и излучая непоколебимую веру в нетленность и вечность, они всею душою желали принять смерть за Христа.

{стр. 288}

Так, например, с полной решимостью стремился к мученичеству святой Игнатий Богоносец, епископ Антиохийский. В его «Послании к Римлянам», этом поразительном осмыслении мученичества перед муками, живет могучее желание не спасти свое телесное существование, но пожертвовать собою ради Христа. Игнатий Богоносец подробно описывает все, что он готов перенести, с удивительной безмятежностью и несказанной радостью. Он подчеркивает: «Живой пишу вам, горя желанием умереть. Моя любовь (Христос. — Н. В.) распялась, и нет во мне огня, любящего вещество, но вода живая (Ин. 4, 10; 7, 38), говорящая во мне, взывает мне изнутри: «Иди к Отцу»… Оставьте меня быть пищею зверей и посредством их достигнуть Бога. Я пшеница Божия; пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я сделался чистым хлебом Христовым. Лучше приласкайте этих зверей, чтоб они сделались гробом моим и ничего не оставили от моего тела, дабы по смерти не быть мне кому–либо в тягость. Тогда я буду поистине учеником Христа, когда даже тела моего мир не будет видеть… [ибо] лучше мне умереть за Иисуса Христа, нежели царствовать над всею землею» [688].

Святой Поликарп, епископ Смирнский, перед тем как принять мученичество, помолился и возблагодарил Бога за то, что Он удостоил его чести быть причисленным к мученикам, а затем тотчас смиренно позволил предать себя огню.

Эти и подобные примеры мученической смерти имел в виду божественный Златоуст, говоря: «Даже и смерть бывает лучше жизни… Если же ты не веришь словам моим, послушай тех, которые видели лица мучеников во время их подвигов, как они, будучи бичуемы и строгаемы, радовались и веселились, радовались даже лежа на {стр. 289} сковородах и веселились более, чем возлежащие на ложах, убранных цветами. Вот почему и Павел, пред тем, как надлежало ему отойти отсюда и кончить жизнь насильственной смертью, говорил: «радуюсь и сорадуюсь всем вам [о пользе, происходящей от этой жертвы моей. — Н. В.]; о сем самом и вы радуйтесь и сорадуйтесь мне» (Флп. 2, 17–18). И святитель Иоанн Златоуст, обращаясь к верующему, спрашивает: «Видишь ли, с каким преизбытком веселия призывает [Апостол] всю вселенную в общение своей радости? Вот каким великим благом почитал он отшествие отсюда! Вот как вожделенною, любезною и благоутешною почитал он и самую страшную смерть» [689].

Здесь, однако, можно предвидеть возражение: не означает ли такой взгляд пренебрежения к жизни? Если кто–то ищет смерти и с таким рвением стремится к ней, то не значит ли это, что он не признает ценности настоящей жизни? Отвечаем: «Нет!» Ибо, как было сказано ранее, христианин более чем любой другой человек считает жизнь великим даром Творца. И за этот дар он исполнен благодарности Богу. Для христианина земная жизнь является прологом, преддверием Вечной Жизни, предвестием небесного блаженства. Верующий знает, что лишь живя ради Христа он станет наследником Царства Божия. Святой Златоуст, объясняя слова движимого Богом Апостола Павла: «И мы в себе стенаем, ожидая усыновления искупления тела нашего» (Рим. 8, 23), — говорит: «Мы воздыхаем из глубины сердец наших, ожидая освобождения от скверны, не потому, что осуждаем настоящее, но потому, что желаем большего» [690]. Наши воздыхания означают не презрение к настоящим благам, но сильнейшее стремление к благам будущим.

{стр. 290}

Если мы станем читать надгробные надписи древних христианских усыпальниц, то часто встретим фразу: «Веровал во Иисуса Христа, жил во имя Отца, Сына и Святого Духа». Эти слова раскрывают замечательное сочетание святой земной жизни и горячей веры в неизменные будущие блага Божиего Царства. Верх похвалы в надгробных надписях христианской литературы — эпитет «блаженный». Усопшего не называют возлюбленным, незабвенным, обожаемым или горько оплакиваемым, как принято обращаться к отошедшим в мир иной. Его называют «блаженный» — по первому слову первого псалма, тем словом, которое применил Господь в Блаженствах к избранникам Своим. Усопший блажен, то есть счастлив и радостен. Он жил в святости, умер в святости и теперь живет в окружении святых, с Пресвятою Троицей, Которая ведет Своих избранников на живые источники вод; и отрет Бог всякую слезу с очей их (Откр. 7, 17), как утверждает евангелист Иоанн, таинник Троичного Бога.

«Корень, источник и матерь всех благ»

Посещая могилы мучеников и воскрешая в памяти их страдания, верующий человек может многое уяснить с большой пользой для себя. Изобилие этих духовных плодов отобразил святитель Иоанн Златоуст в Похвальном слове великомученице Дросиде. Он пишет: «Смерть мучеников есть поощрение верных, дерзновение Церкви, утверждение христианства, разрушение смерти, доказательство Воскресения, осмеяние бесов, осуждение диавола, учение любомудрия, внушение презрения к благам настоящим и путь стремления к [благам] будущим, утешение в постигающих нас бедствиях, побуждение к терпению, руководство к мужеству, корень, и источник, и матерь всех благ». В самом деле, когда размышляешь о том, каким образом эти блаженные приняли смерть за Христа, то сам исполняешься мужества. И когда христи{стр. 291}анину приходилось отстаивать свою веру перед язычниками и еретиками, он обращал их внимание на смерть мучеников, говоря: «Кто убедил их презирать настоящую жизнь? Если Христос умер и не воскрес, то кто совершил эти сверхъестественные дела?» А эти чудесные подвиги значат, «что в душах мучеников и живет, и действует Христос». Однако противники веры могут сказать, что «мученики были обмануты и обольщены», то есть жертва их была напрасной. Но «если они были обольщены, — продолжает Иоанн Златоуст, — то почему бесы боятся праха их? Почему убегают и от гробниц? Конечно, бесы не потому поступают так, будто они боятся мертвых. Вот тысячи мертвых по всей земле, и однако, бесы бывают близ них, и многих бесноватых можно видеть живущими в пустынях и гробницах, а где погребены кости мучеников, оттуда они бегут, как от какого–нибудь огня и невыносимого мучения, возвещая громкими голосами бичующую их внутреннюю силу» [691].

Велики подвиги веры святых мучеников. Они остались непоколебимы во имя любви Христовой и небесного блаженства. Когда друзья окружили блаженного мученика Гордия, «стремящегося к жизни, приобретаемой смертию», и молили его не принимать мученической смерти, он был «непреклонен, несокрушим и неуязвим при всех приближениях искушений», сохранив в себе твердую веру во Христа. «Как же, — говорил он, — отрекусь от Бога моего, Которому поклонялся с детства? Не ужаснется ли небо, не омрачатся ли звезды надо мною? Удержит ли меня даже земля?… Смертны люди все, а мучеников из нас немного. Не будем ждать, чтобы стать мертвыми, но перейдем от жизни в жизнь. Что ждать такой смерти, которая приходит сама собою? Она бесплодна, бесполезна, общее достояние скотов и людей. Кто чрез рождение вступил в жизнь, того или {стр. 292} изнуряет время, или сокрушает болезнь, или расстраивают насильственные и мучительные положения на время припадков. Поэтому, несомненно, когда должно умереть, приобретаем себе смертию жизнь. Вынужденное сделайте добровольным, не щадите жизни, утрата которой необходима» [692].

И когда сорок мучеников получили от своего темничного стража–язычника приказ раздеться и выйти нагими на лед замерзшего озера, они выполнили его с удивительной радостью, ободряя друг друга, как если бы им предстояло брать военную добычу, и с благодарностью воззвали к Богу: «Благодарим Тебя, Господи, что с этою одеждою свергаем с себя грех; чрез змия мы облеклись, чрез Христа совлечемся. Не будем держаться одежды ради рая, который потеряли. И с Господа нашего совлечены были одежды… Жестока зима, но сладок рай; мучительно замерзнуть, но приятно успокоение. Недолго потерпим, и нас согреет патриархово лоно. За одну ночь выменяем себе целый век. Пусть опаляется нога, только бы непрестанно ликовать с Ангелами, пусть отпадает рука, только бы иметь дерзновение воздевать ее ко Владыке! …Поскольку непременно должно умереть, то умрем, чтобы жить» [693] (то есть мы все равно умрем, ибо тленны, так умрем же теперь мученической смертью, чтобы жить вечно). Всем этим святые убеждали, что уходят из мира «исполненными сокровищ благого исповедания» [694].

Итак, поскольку души мучеников «живы пред Богом и суть его копьеносцы и приближенные» [695], припадем же со {стр. 293} святым вожделением к священным их останкам. Ибо «и гробницы мучеников имеют великую силу, равно как и кости мучеников имеют великую силу… Они имеют великое дерзновение не только при жизни, но и по смерти… потому что ныне они носят язвы Христовы, и, показывая эти язвы, они могут о всем умолить Царя» [696].

Свт. Иоанн Златоуст. О свв. мученицах Вернике и Просдоке девах и матери их Домнине // ПСТ. Т. 2. Кн. 2. Ст. 7. С. 686–687.

{стр. 294}

КАК УТЕШАЮТ НАС СВЯТЫЕ ОТЦЫ

Смерть наших близких

Смерть, событие исключительное по своему воздействию, с давних пор вызывала в людях скорбь и страдание. Вера же Христова, которая окружает человека особой любовью, всегда чтила эти чувства. Еще со времен Ветхого Завета идет к нам обычай утешать скорбящих. В притчах советуется давать немного вина огорченному душею, чтобы таким образом смягчить и облегчить его страдания (Притч. 31, 6). Тот же Ветхий Завет призывает посещать скорбящих и утешать их, что необходимо по многим причинам и во всех случаях является большим благом, нежели ходить в дом пира (Еккл. 7, 2).

Божественный Павел учит нас, что следует плакать (т. е. сострадать и соболезновать) с плачущими и страждущими (Рим. 12, 15). Василий Великий подчеркивает: «Надобно трогаться происшествиями и молча печалиться со скорбящими, но неприлично вместе со скорбящими вдаваться в излишества, как–то: вопить или плакать вместе со страждущими или в чем другом подражать и соревновать омраченному страстью» [697].

{стр. 295}

И если всякая смерть вызывает боль и страдание, то в гораздо большей степени мы страдаем от смерти близкого нам человека. Скорбь от утраты любимого супруга, родителя, сына часто выражается в плаче, надгробных рыданиях, слезах и душевных муках.

И опять же вера Христова не предлагает человеку оставаться бесчувственным или равнодушным к смерти близких. Сам Господь прослезился, узнав о смерти Своего друга Лазаря. И когда шел Он ко гробу, чтобы Лазаря воскресить, так сильно было Его волнение, что лишь большим внутренним усилием удалось Иисусу одолеть его (Ин. 11, 35, 38).

Потеря близких, разлука с ними «несносна» для нас, то есть непереносима из–за «навыка», как говорит светоч Кесарийский [698]. Он замечает также, что такое случается и с бессловесными животными, заключая: «Видал я иногда, что вол плачет над яслями по смерти другого вола, с которым он пасся и ходил в одном ярме» [699].

Разумный же, а в особенности верующий человек должен владеть собой и не поддаваться чрезмерно скорби, ибо от чрезмерного страдания нет пользы ни почившему, ни тому, кто скорбит по нем, последний же рискует нанести себе этим непоправимый вред (Сир. 38, 18–21): То же самое советует божественный Златоуст, когда говорит, что неестественно для человека не скорбеть о смерти родственников [700].

Разумеется, люди, полностью посвятившие себя Богу, то есть монахи, «провожают отшедших с гимнами, называя это сопутствием, а не выносом. Как скоро становится известно, что кто–нибудь скончался, сейчас начнется великая радость, великое удовольствие» [701]. Ибо, как пи{стр. 296}шет святитель Григорий Богослов в письме к монашеской братии, в которой скончался один из братьев, такое событие есть повод к радости и ликованию для всех, кто стремится жить по евангельской истине. Он убеждал собратьев усопшего помнить о примере его святой жизни, а не горевать и не печалиться [702].

Иначе бывает, когда умирает не монах, а мирянин, у которого есть семья, дети, родственники. И если даже у бессловесных животных, как у того вола, о котором писал Василий Великий, можно увидеть слезы жалости и сострадания к своему напарнику, то гораздо более естественно для разумного творения Божия плакать по умершим родственникам, ибо они не просто свыклись, но оказались тесно связанными узами мужа или жены, родителей или детей. Однако именно в силу того, что человек — существо разумное, он может и должен преодолеть это горе, не дать ему овладеть собою, то есть поступить точно так, как поступил Богочеловек в случае с Лазарем. Вот что советуют «Златые уста», напоминая нам об этом случае: «Будем плакать так, как оплакивал Лазаря Христос, — Он и заплакал для того, чтобы показать тебе меру и предел. Зачем, в самом деле, было Ему плакать о том, кого Он спустя немного хотел воскресить? Он и сделал это для того, чтобы ты узнал, в какой мере нужно предаваться плачу, чтобы ты обнаружил и свойственное природе нашей сострадание и не позволил себе подражания неверным» [703].

Люди далекие от Бога не упускают повода, чтобы погоревать и поплакать. Для христиан же не может быть никакого оправдания такому поведению. Ибо у них, кроме надежды на Вечную Жизнь, которая является огромным утешением, есть много других оснований ра{стр. 297}доваться. Вот что говорит об этом божественный Златоуст: «Мы плачем и скорбим потому, что уходящий от нас был дурным человеком? Но ведь именно за то следует возблагодарить Бога, что смерть оборвала продвижение этого человека по пути зла. Или потому, что он был добрым и терпеливым человеком? Но и об этом опять должно возрадоваться, ибо он скоро призван Господом, пока злоба не изменила разума его или коварство не прельстило души его (Прем. 4, 11). Теперь он перешел туда, где нет для него опасности измениться душою. «Может, ты плачешь, — спрашивает святой отец, — потому, что он был молод? И за это прославь Взявшего, что скоро призвал его к лучшей жизни. Или потому, что был стар? И за это опять благодари и прославь Взявшего» [704].

Если бы мы навсегда оставались жить на земле, то у нас были бы все основания горевать и плакать по умершим. Но коль скоро всем нам предстоит отправиться туда, не будем же рыдать о тех, кто уходит раньше нас. «Или ты не видишь, — спрашивает Златоуст, — что совершаем мы по отношению к прежде отшедшим? Мы выносим их с пением псалмов и гимнов, знаменуя чрез то благодарность Господу, и надеваем на себя новые одежды, предзнаменуя новую одежду нашего нетления. Возливаем Миро и елей, веруя, что Миро крещения сопутствует им, оказывая помощь в пути, провожаем их с фимиамом и восковыми свечами, показывая тем, что они, освободившись от настоящей мрачной жизни, направились к истинному свету, обращаем гроб к востоку, предзнаменуя таковым положением его воскресение тому, кто находится в нем» [705].

Отцы Церкви и святые — это души наиболее восприимчивые и сочувствующие горю, души, любящие чело{стр. 298}века и сострадающие ему как никто другой. Замечательно, что они отвечают на все, о чем спрашивают отец или мать, жена, муж или дети, скорбящие в трауре о своих близких. Последуем же дальше за нашими учителями, ибо здесь у нас есть возможность обрести великое утешение и душевный мир.

О скорби по мужу или жене

Теперь посмотрим, как утешают нас просвещенные Духом Утешителем святые отцы в скорби по мужу или жене. Ведь потерю спутника жизни глубоко переживает тот, кто остался. Смерть одного из супругов вызывает у другого душевную рану.

Многие из тех, кто скорбит о своих близких, говорят и повторяют: «Мы свыклись с ним. Как теперь жить без его присутствия, наполнявшего дом, без его поддержки, благодаря которой наши беды находили отклик и становились терпимыми?» И действительно, именно в силу привычки разлука становится чем–то, что трудно перенести. «Но плакать о разлуке по той причине, что долгое время были вы вместе, совершенно неразумно», — пишет Василий Великий и советует далее: «Не требуй, чтобы распоряжения Божии о душах клонились к твоему удовольствию. Напротив того, о вступивших между собою в союз во время жизни и потом разлученных смертью рассуждай, будто они подобны путникам, которые идут одною дорогою и от непрерывного пребывания друг с другом стали соединены привычкою. Такие путники, прошедши общий путь, когда видят, что далее дорога делится, не оставляют в пренебрежении предлежащего пути, удерживаясь привычкою друг к другу, но, вспомнив о причине, которая побудила их к путешествию, отправляются каждый к собственной своей цели. Как у них цель пути была различна и сближение между ними произошло от привычки, так и соединенным между собою супружеством или иной связью, без сомнения, {стр. 299} каждому предлежал свой предел жизни, и предназначенный конец жизни по необходимости разделил и разлучил вступивших в союз друг с другом» [706].

«А ты по привычке при этом скорбишь и плачешь?» — спрашивает божественный Златоуст. И отвечает, имея в виду, разумеется, того, кто умирает с верой в Бога и в Воскресение мертвых: «Но не странно ли, когда ты отдашь дочь в замужество и муж отправится с нею в далекую страну и там будет жить счастливо, — не считать это бедствием, то есть скорбь разлуки облегчается слухом о их благополучии, а здесь, когда не человек, не подобный тебе раб, но сам Владыка берет к Себе твоего ближнего, — печалиться и сетовать?» [707] «Знаю, что привычное обращение с ним вожделенно и приятно. Но если ты умеришь страсти свои рассудком и размышлением о том, Кто взял его и что ты, перенесши твердо, принесешь свою волю в жертву Богу, то будешь в состоянии избежать и этой волны» (т. е. боли, которую возбуждает в тебе разлука) [708].

«Он был мой защитник», — скажут другие. «Если же ты (жена) нуждаешься в защитнике, — замечает Златоуст, — и потому плачешь о муже, то прибеги к общему для всех Защитнику, Спасителю и Благодетелю — Богу, к этой необоримой помощи, готовому подкреплению, надежному покрову, вездесущему и отвсюду нас ограждающему» [709]. Мы лишились поддержки нашего ближнего, но у нас есть прочный союз с всемилостивым и всемогущим Богом.

«Скорблю и рыдаю, — скажут третьи, — потому, что на ушедшего возлагала я надежды свои. Муж мой, сын {стр. 300} мой подавал добрые надежды, и я ожидала, что он будет иметь обо мне попечение. Вот почему я сожалею о муже, вот почему о сыне, вот почему терзаюсь и рыдаю — не потому чтобы я не веровала в Воскресение, но потому, что стала беспомощной и лишилась покровителя, сожителя, сообщника во всем, утешителя». «Но тогда, — отвечают «Златые уста», — если скорбишь обо всем этом, тогда должно было бы тебе носить траур всю свою жизнь. Но поскольку траур твой длится всего один год, значит, ты свыкаешься с этим и уж не скорбишь ни об ушедшем, ни об утерянном покровительстве. Говоришь, что не можешь перенести разлуку с мужем или со своим сыном? Но разве это не доказательство маловерия? Ведь ты думаешь, что защищают тебя твой муж или твой сын, но не Бог. И именно это маловерие оскорбляет Бога. Поэтому он часто забирает от тебя этих твоих защитников, чтобы ты не связывала себя с ними так крепко, чтобы не возлагала на них надежды свои. Ибо мы принижаемся и забываем Бога, и поэтому милосердный Бог, независимо от наших желаний, привлекает нас в лоно любви Своей. «Не люби мужа больше, чем Бога, и никогда не испытаешь вдовства, а хотя бы оно и постигло тебя, не ощутишь его. Потому, что Покровителем ты имеешь Бессмертного, более любящего тебя (чем муж или твой сын)» [710].

Для человека Божия, как мы выяснили, настоящей смертью является грех. Именно эту истину подчеркивают святые отцы, утешая скорбящих о смерти своих близких. На ней заостряет внимание и Григорий Богослов, когда ему приходится утешать благочестивую свою мать Нонну по смерти отца: «Что же бывает с нашим естеством? Оно течет, сотлевает… Одна для нас жизнь — стремиться к жизни и одна смерть — грех, потому что он губит душу. Все же прочее, о чем иные {стр. 301} думают много, есть сонное видение, играющее действительностью, и обманчивая мечта души. Если же так будем рассуждать, матерь моя, то не будем и о жизни высоко, и смертию огорчаться чрезмерно. Что ужасного в том, что переселимся мы отселе в жизнь истинную, избавившись от превратностей?» [711]

«Ты проводил жену, мать детей? — спрашивает божественный Златоуст. — Зачем противишься Непобедимому, зачем предаешься безмерно скорби… Воспой хвалу, будь тверд, чтобы не оскорблять Бога и чтобы не умереть самому [712]… За все благодари Бога, если бы ты лишился и жены доброй и домовитой, может быть, Бог хочет привести тебя к воздержанию; призывает к большим подвигам, хочет освободить тебя от уз. Любомудрствуя таким образом, мы и здесь приобретем душевное равновесие, достигнем и будущих венцов» [713].

Умер муж, и одинокой осталась жена? «Я спрашиваю, — обращается ко вдове святой отец, — если бы ты имела мужа, во всем поступающего по твоему желанию, почтенного, ради которого и тебя всюду уважали и почитали бы, уважаемого всеми, умного и рассудительного, любящего тебя, если бы ты была с ним счастлива и прижила бы с ним дитя, которое потом, достигши зрелого возраста, умерло бы, — то неужели ты бы стала сокрушаться от скорби? Нет — потому что потерю восполнил бы более тобою любимый (муж). Так и в настоящем случае, если ты больше любишь Бога, чем мужа, то Он, конечно, нескоро возьмет его, а если бы и взял, то ты не стала бы горько скорбеть. Муж или сын был бы тебе защитою? А Бог разве не печется о тебе?.. Что ты получила от мужа? Если он и оказал тебе какое–либо {стр. 302} благодеяние, то сделал это, наперед будучи облагодетельствован тобою. О Боге никто такого сказать не может. Бог не потому благотворит нам, чтобы воздать за наши прежде Ему оказанные благодеяния, но, не имея ни в чем нужды, по одной Своей благости благотворит роду человеческому. Он обещал тебе Царство, даровал Жизнь Вечную, славу, братство, усыновление, сделал сонаследником Единородного (Сына Своего), и ты после стольких благ вспоминаешь еще о муже… Что такое он даровал тебе? Болезни, чадородия, труды, оскорбления, частые укоризны, выговоры и огорчения. Но, с другой стороны, говоришь, он наряжал тебя в дорогие одежды, возлагал на лицо твое золотые украшения, заставлял всех уважать тебя? Но если ты захочешь, Бог украсит тебя украшением гораздо лучшим, нежели умерший. Честность более украшает женщину, нежели золотые уборы. Есть у этого Царя одежды, но не такие, а гораздо лучшие… Видишь ли, что причина плача не во вдовстве, а в неверии? Но ты скажешь, что после смерти отца дети становятся не столь знаменитыми? Сколько укажу тебе воспитанных вдовами и приобретших известность! Сколько, напротив, таких, которые воспитывались при отцах и между тем погибли… Если будем судить правильно, то ничего не найдем такого, что могло бы нас огорчать, — завершает свой совет святой отец, — ты разлучена с мужем, но соединена с Богом, не имеешь собеседника, равного тебе раба, но имеешь Господа» [714].

«Рассечением на части» называет разлуку мужа с женой в результате смерти Василий Великий. Опечалился и возопил святой отец, как сам он пишет супруге Врисона, когда узнал о его смерти. В этом письме святой отец выказал полное понимание горя вдовы умершего, именуя случившееся «тяжелым и неудобовыносимым» для души женщины «по природе доброй и по мягкости нрава {стр. 303} склонной к состраданию». Он утешает вдову напоминанием о том, что «по законоположениям Бога нашего вступившему в бытие надобно в определенное время расстаться с жизнью. Потому, если таков был порядок для человечества от Адама и до нас, не будем негодовать на общие законы естества, а примем это о нас распоряжение от Бога». Напоминая вдове о том, что муж ушел во цвете лет, не обезобразив тела своего болезнью, святой отец советует утешаться тем, что ей была оказана честь прожить с таким мужем, потеря которого станет ощутимой для всей Римской империи. Пусть же его жена преисполнится добродетели своего мужа, и это послужит ей утешением. «И дети твои, как живые изображения, да утешают тебя в отсутствие возлюбленного. Посему занятия их воспитанием пусть развлекают душу твою в печали. А также прилагай попечение о том, как остальное время жизни своей провести благоугодно Господу… чтобы мы могли представлять тебя в пример и сама бы ты служила хорошим образцом добродетельной жизни» [715].

Иоанн Златоуст также открывает сердце для великой любви своей, чтобы утешить молодую вдову из знакомой ему семьи. С безграничным пониманием святой отец утешает вдову доброго и замечательного своими доблестями в эпоху Фирасия человека, говоря ей: «…тебя смущает не название вдовы, а потеря такого мужа», который был любезным, смиренным, кротким, искренним и благочестивым. «Но если бы он совершенно разрушился и превратился в ничто, тогда следовало бы скорбеть и сокрушаться. Если же он приплыл в тихую гавань и переселился к своему Истинному Царю, то об этом должно не плакать, а радоваться… Но ты, может быть, хочешь слышать слова мужа и наслаждаться дружбою с ним, желаешь по–прежнему обращаться с {стр. 304} ним и пользоваться бывшею при нем славою, блеском, почетом и спокойствием, а потеря всего этого смущает и омрачает тебя? Любовь к нему ты можешь сохранять, как прежде… Если же ты желаешь и видеть его лицом к лицу, то соблюди ложе его недоступным для другого мужа, постарайся сравняться с ним по жизни, и ты, конечно, отойдешь отсюда в один и тот же с ним лик и будешь жить с ним не пять лет, как здесь, не двадцать или сто, даже не тысячу и не две… но беспредельные и бесконечные веки»… Но ты скажешь, что он мог достичь еще большей славы и тогда ты имела бы защиту? Однако сколько «из царствовавших в наш век… окончили жизнь обыкновенною смертью?» Обычно на них обрушивается насильственная смерть, погружая их жен в глубокую скорбь… Может быть, ты хочешь, чтобы осталось в сохранности то имущество, которое он тебе оставил? Но разве не можешь ты отослать его на Небеса к мужу своему? Тогда ты и здесь будешь под защитой, и там после смерти найдешь свои сокровища… Посему, — завершает святой Златоуст, — оставив слезы и рыдания, старайся жить так, как он жил, или еще лучше его, чтобы, сравнившись с ним по добродетели, тебе поселиться в одной с ним обители… на бесконечные веки, и не этим союзом брака, но другим, гораздо превосходнейшим, ибо этот (брак) есть только союз тел, а тогда будет соединение души с душою, гораздо теснейшее, приятнейшее и превосходнейшее» [716].

«Неужели мне не оплакивать моего сына?»

Но где боль скорбящего человека особенно тяжела и где плач не утихает — так это в семье, где умер ребенок. А если этот ребенок единственный, тогда горе безутешно, муки безмерны, боль глубока. Но и в этом случае {стр. 305} богоносные отцы предстают прежде всего как любящие и понимающие утешители родителей.

Давайте послушаем, как божественный Златоуст утешает отца, который потерял сына и восклицает, преисполненный горем: «Был у меня единственный сын, красивый и благородный. Он был продолжением рода моего, наследником состояния моего, опорой старости моей, он был отпрыском рода моего, весь приятный на вид, кроткий, обходительный, ласковый, желанный для своих и чужих… И вот он–то, будучи таковым, внезапно вырван у меня из рук. Неужели мне не оплакивать этого сына? Неужели не скорбеть о нем? Неужели мне не беречь его как зеницу ока? Я совершенно не в состоянии сделать это, и хотя ты представил мне бесчисленное множество доказательств, — продолжает безутешный отец, — привел бесчисленное множество доводов для убеждения меня в том, что родителям не следует оплакивать своих детей, ты не убедишь меня». Велико, тяжело и понятно горе отцов и матерей, вызванное утратой их единственного сына. «Но я совсем не говорю тебе этого, — отвечает святой Златоуст, — я знаю рыдания отцов, стоны матерей, одолевающую их беспредельную печаль, знаю их любовь к детям и силу воображения, как они живо рисуют пред собою отсутствующего сына, как будто был он тут пред ними, со слезами представляют себе его образ, свойственные ему слова, жесты и все поступки» [717].

За этим проявлением понимания и сочувствия боли скорбящих родителей следуют утешение и укрепляющие слова, опирающиеся на истину Божественного Слова. Василий Великий в письме к отцу по поводу смерти его сына, юноши, обучавшегося в училище, так обращается к скорбящему родителю: «Ты скорбишь… но не плачь об усопшем, ибо не земля скрыла от нас возлюбленного, но прияло его Небо. Бог, Который распоряжа{стр. 306}ется нашею судьбой, узаконяет для каждого пределы времен, вводит нас в жизнь сию, — Сей Самый Бог и преселил его отсель. У нас есть урок в самом избытке бедствий, это пресловутое изречение великого Иова: «Господь дал, Господь и взял; [как угодно было Господу, так и сделалось;] да будет имя Господне благословенно!» (Иов 1, 21) [718].

А вот что добавляет к утешительным словам Василия Великого святитель Иоанн Златоуст: «Не человек взял сына твоего, но Бог, Который сотворил его, Который более тебя печется о нем и знает, что ему полезно, а не враг какой–нибудь или человек недоброжелательный. Вспомни, что многие дети, оставшиеся в живых, делают родителям жизнь не в жизнь. Но, скажешь, доброде тельных не видишь! Вижу и их. Но состояние сына твоего надежнее, нежели их. Они теперь заслуживают похвалу, но конец их неизвестен, а за него тебе уж не надо бояться и трепетать, чтобы с ним чего–нибудь не случилось» [719].

Что особенно строго осуждается святыми отцами, так это сетования на Господа, ропот недовольства и возмущения, который можно слышать от некоторых родителей в час рыданий о смерти их детей. «Ропот — это неблагодарность, — говорит Златоустый отец. — Ропщущий неблагодарен Богу, а неблагодарный Богу подлинно есть и хульник. Но подумай о Иове, — напоминает святой Златоуст, — все его дети были засыпаны. Этот праведник терпел и при этом не согрешил даже и устами своими… А ведь все это произошло во времена Ветхого Завета, когда люди еще не знали о Воскресении. А мы, — продолжает святой отец, — слыша и пророков, и апостолов, и евангелистов, видя бесчисленные примеры {стр. 307} и узнавши об учении Воскресения, еще негодуем, хотя никто не может сказать, что его постигли столь многие бедствия» [720].

Поскольку пример праведного многодетного Иова, совершившего множество подвигов, показателен и поучителен, богоносные отцы обращаются к нему очень часто.

Так, Иоанн Златоуст, пытаясь утешить потерявших сына родителей, снова прибегает к долготерпению Иова и силой своего разума, просвещенного Духом Утешителем, святой души своей и непревзойденного ораторского таланта рисует боль и неописуемые страдания праведного Иова от обрушившегося на него нового бедствия, смерти любимых детей, и подчеркивает его горячую и твердую веру. Последуем за ним и мы, в особенности же вы, скорбящие родители, чтобы принять великое утешение. И точно так же, вместо сетований, вознесем благодарение и славословие благости Господа.

Иову сообщили о том, что семь его сыновей и три дочери, которые пили и ели в доме их старшего брата, оказались погребены под домом, разрушенным от налетевшего урагана (Иов 1, 18–19). И так дом в одно мгновение сделался могилой, стол — ямой несчастия. Что же тогда доблестный Иов? Он не был смущен, не пал духом. «Родители, — замечает божественный Златоуст, — когда дитя их находится при смерти, сидят около него, ловят его последние слова и звуки. Когда же оно умрет, с рыданиями складывают ему руки, закрывают глаза, поправляют ему голову, затем омывают и одевают, приготовляя к похоронам. С Иовом, однако, произошло совершенно иное. Он пошел в дом, который сразу в одно мгновение оказался и домом и гробом, он раскапывал и отыскивал члены детей и находил вино и кровь, хлеб и руку, глаз и прах. И он брал то руку, то ногу, то голову, вытаскивая вместе с землей. Сидел этот великий борец, {стр. 308} видя пред собой разбросанные члены детей, и, пытаясь собрать их, прикладывал член к члену, руку к руке, приставляя голову к груди, колени к бедрам. И так сидел он, этот в полном смысле слова несокрушимый адамант, перебирая члены своих детей, чтобы как–нибудь женских членов не смешать с мужскими… и в эти трагические минуты не издал Иов ни одного горького возгласа, наоборот, за все это, вместо жертвы, принес Богу полную благодарность в таких словах: «Да будет имя Господне благословенно (во веки)» (Иов 1, 21–22)» [721].

Тех, кто склонен безмерно скорбеть и лить слезы, порицает и Василий Великий. Порицает как женщин, так и мужчин [722], приводя в пример страждущим родителям праведного Иова: «Не адамантовое ли сердце было у Иова? Не из камня ли была сделана внутренность его? В короткое мгновение времени умирают у него десять детей, сокрушенные одним ударом в дому веселия, во время наслаждения, потому что диавол обрушил на них дом. Видит он трапезу, смешанную с кровью, видит детей, рожденных в разные времена, но постигнутых общим концом жизни. Он не плачет, не рвет на себе волосы, не издает какого–нибудь немужественного гласа, но произносит это славное и всеми воспеваемое благодарение: «Господь дал, Господь и взял; [как угодно было Господу, так и сделалось;] да будет имя Господне благословенно!» (Иов 1, 21)… А ты плачешь, — продолжает Василий Великий, — напевая какие–то песни, сложенные для грусти, и унылыми напевами стараешься томить себе душу» [723].

{стр. 309}

В качестве примера приводит великого Иова и брат Василия святитель Григорий. Он пишет: «А что великий Иов, когда было возвещено ему о таком несчастии? Сделал ли что низкое и малодушное, высказал ли то словом или выразил телодвижением, рвал ли волосы на голове, посыпал ли себя пеплом, бил ли в грудь руками, повергался ли на землю? Ничего такого нет. Он тотчас же начал любомудрствовать о существе вещей, возвещая, откуда что происходит, и от кого приводится в бытие, и кто по праву распоряжается сущим: Господь дал, Господь и взял. От Господа — бытие людям и к Нему возвращено. Тот, Кто дает, имеет право и взять: как угодно было Господу, так и сделалось; да будет имя Господне благословенно… Видишь, — заключает святой отец, — какова высота великодушия сего борца. Время тяжкого страдания превратил он в любомудрое размышление о сущем» [724].

Приводят богоносные отцы и другие примеры из Священного Писания.

Пророк Давид, когда заболел его сын и был близок к смерти, усердно постился, носил траурные одежды и постоянно молился, закрывшись в своих покоях. Когда же сын его умер, он тотчас поднялся с земли, умылся, помазал себя миром, оделся в праздничные одежды, вошел в Дом Божий и поклонился ему. Возвратившись, он попросил есть, а когда рабы, удивленные таким поведением, спросили его: «Что это ты делаешь? Когда был еще жив твой сын, ты плакал, постился, молился, не смыкал глаз, погруженный в горькую скорбь; теперь же, когда он умер, встаешь, омываешься, мажешь себя миром, ешь и пьешь». Давид, верный раб Божий, ответил: «Доколе дитя было живо, я постился и плакал, ибо думал: кто знает, не помилует ли меня Господь, и дитя останется живо? А теперь оно умерло; зачем же мне {стр. 310} поститься? Разве я могу возвратить его? Я пойду к нему, а оно не возвратится ко мне» (2 Цар. 12, 15–23).

А вот пример патриарха Авраама.

Родил праведный патриарх одного сына, да и то уже в преклонном возрасте. Но получает он повеление Божие заколоть его своими руками и принести в жертву. «Представляете ли вы, — говорит святитель Григорий Нисский, — родители, имеющие детей и наученные от природы любить их, каково было Аврааму принять это повеление Божие, если бы он возлагал надежды только на эту жизнь, если бы был он «раб природы» и считал бы сладостной именно эту жизнь. Он же выказал послушание, ибо верил и с верою взирал на то, что для нас сокровенно. Он знал, что «конец жизни во плоти для преставившихся служит началом более божественной жизни. Почивший оставляет тени, воспринимает истину, покидает заблуждения, обольщения и смятения и находит блага, которые превышают все то, что доступно взору, слуху и пониманию. Посему охотно отдает Богу сына» [725].

Об Аврааме, этой твердыне веры, пишет и Иоанн Златоуст: «Авраам… не видел Исаака умершим, но, что гораздо тяжелее и мучительнее, получил приказание самому принести его в жертву. Однако он не противился приказанию, не рыдал и не восклицал чего–нибудь вроде того: «Разве для того сделал Ты меня отцом, чтобы стать мне убийцей сына? Лучше было бы совсем не давать его, чем, давши, взять его так обратно. Для чего приказываешь мне убить его, мне осквернить собственную мою десницу? Не чрез этого ли сына Ты обещал мне наполнить потомством вселенную? Как Ты дашь плоды, обрывая корень? Кто видел, кто слышал подобное?..» Ничего подобного он не говорил, не противился Повелевшему… Теперь подумай, каково ему было разговаривать с сыном {стр. 311} наедине, когда никого другого не было, и оттого сердце разгоралось все сильнее и любовь делалась все пламеннее». Но Авраам все же не ослушался повеления и не возводил хулы на Господа. Потому, — завершает святой отец, обращаясь к родителям, — прошу тебя, если ты потерял сына или дочь, не плачь так непристойно и не терзай себя, но подумай, что Авраам заколол собственного сына и не плакал, не сказал горького слова» [726].

Как далеко верующие эпохи Нового Завета отстоят от этих блаженных мужей Ветхого Завета! Как бы приняли они смерть своих детей, если бы услышали и увидели столько, сколько видели и слышали мы о Воскресении и о Вечной Жизни?

«Ты потерял сына? Принеси благодарение Богу»

Святые отцы не только стремятся утешить родителей, скорбящих о своих умерших детях, они идут дальше, советуя превозмочь скорбь утраты и восславить за нее Господа! Это кажется парадоксальным, и однако именно на этом настаивают сии святые люди. Последуем же за ними в этом столь важном вопросе, в особенности же вы, страждущие от боли, убитые горем родители.

«Ты плачешь, — спрашивает святой Златоуст отца, — что у тебя нет наследника? Тебе некому отказать свое имение? Но чего бы ты хотел лучше: того ли, чтобы сын твой был наследником твоего имения или наследником благ небесных? Чего бы ты хотел более: того ли, чтобы он получил в наследство сокровища тленные, которые он вскоре должен будет оставить, или того, чтоб стяжал он блага вечные и нетленные? Тебе нельзя иметь его наследником… Он не имеет участия в наследии своих братьев, но он стал сонаследником Христу… Но ты желаешь видеть его? Живи, подобно ему, — и ты вскоре {стр. 312} достигнешь священного того видения. Кроме того, ты должен помыслить еще и о том… что и Сам Сын Божий умер и притом для тебя, тогда как ты умираешь за себя самого. Он, хотя и сказал: «Если возможно, да минует Меня чаша сия» (Мф. 26, 39), хотя скорбел и ужасался, однако не хотел избегнуть смерти, но подъял ее со многим страданием и подвигом. Он не просто только претерпел смерть, но претерпел поноснейшую смерть, да еще прежде смерти подвергся бичеванию и прежде бичевания — поношению, поруганию и злословию, научая тебя все переносить мужественно… Помышляй не о том, что сын твой больше никогда не вернется домой, но что и ты сам вскоре переселишься к нему. Если ты любишь умершего, то тебе надлежит радоваться и веселиться, что он освободился настоящих зол (ему удалось избежать житейских бурь). Скорбящая мать, помысли о том, что ты его родила не бессмертным и что если бы он не теперь умер, то подвергся бы этой участи несколько позже. Но ты еще не успела насладиться им? Насладишься вполне в Будущей Жизни. Впрочем, что касается до явлений настоящей жизни, то теперь сын твой освобожден от всякой перемены, а пребывая здесь, он, может быть, был бы добр, а может быть — и нет. Не видишь ли, сколько людей отрекаются от детей своих? Сколь многие принуждены бывают держать у себя в доме таких детей, которые хуже самых отверженных? Итак, представляя все это в уме своем, будем любомудрствовать; поступая таким образом, мы и умершему благоугодим, и от людей заслужим многие похвалы» [727].

Однако родители, потеряв детей, сетуют на то, что умерли они в очень юном возрасте. «Пожил бы хоть несколько лет, порадовался бы жизни», — порой говорят они. «Но что же изменится оттого, что мы разделим нашу жизнь на большее или меньшее количество дней, — спрашивает своего брата, патриция Тарасия, {стр. 313} Великий Фотий, — что изменится оттого, что кто–то уйдет отсюда в иную жизнь раньше или позже… когда и большее и меньшее (количество дней) в действительности приводит нас к тем же вратам смерти», то есть к тому же концу? [728]

А вот что говорит потерявшему сына отцу святой Златоуст: «Смертен был сын твой, и поэтому Бог при звал его к Себе. Человек рожден и смертен; итак, что же ты скорбишь о свершившемся сообразно с природой? Ведь ты не скорбишь, что питаешься, принимая пищу? Не стремишься жить без питания? Так и относительно смерти: не ищи бессмертия, родившись смертным. Это однажды определено и узаконено. Но когда Бог призывает и хочет нечто взять от нас, не станешь, как неблагодарный раб, покидать Владычного. Если бы Он взял деньги, честь, славу, тело, самую даже душу, Он взял бы Свое. Если бы Он взял твоего сына — не сына твоего, а раба Своего Он взял бы. Если мы сами не принадлежим себе, как может быть нашим то, что есть Его?.. Хоть сына и нет, ты не думай, что потерял его. Он есть не дитя, лежащее перед тобой, но тот, который разлучился и вознесся к небу. И когда ты видишь глаза закрытые, уста сомкнутые и тело недвижное, ты думай не о том, что уста эти не издают звука, глаза не видят, ноги не ходят, а думай о том, что уста эти будут говорить лучше, глаза увидят больше, ноги будут вознесены на облаках и что тленное это тело облечется в бессмертие, и ты получишь превосходнейшего сына… И не говори, будто не знаешь, куда он делся. Ибо если мы верим в то, что Господь приведет с Собою для Вечной Жизни всех, кто умер с верою в Него (1 Фес. 4, 14), то, следовательно, ища сына, ищи его там, где находится Царь, где воинство Ангелов» [729].

{стр. 314}

Святитель Григорий Нисский, утешая родителей, скорбящих о смерти своего сына, напоминает им слова Господа, обращенные к ученикам: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» (Мф. 19, 14). Далее святой отец говорит: «…Хотя и отошло от тебя дитя, но к Владыке отошло; закрыло для тебя очи, но открыло для света вечного; оставило твою трапезу, но приступило к ангельской; исторгнуто растете отсюда, но посажено в раю; перемещено из царских чертогов, покинуло блеск порфиры, но облеклось в одежды Горнего Царства… Печалит тебя, что исчезла уже красота тела? Потому что не видишь истинной красоты — души, которая ликует в сонме небожителей. Как прекрасен оный глаз, созерцающий Бога, сладостны уста, украшаемые божественными песнопениями… Может, тебя огорчает то, что не достиг он преклонных лет? Чего же хорошего усматриваешь ты в старости? Болящие глаза, сморщенные ланиты, выпадения зубов и начинающееся расслабление языка, трясение в руках, склонение к земле, неразумие в мысли, обмолвка в речи и прочие недуги, которые необходимо сопровождают сей возраст. И тем ли огорчаешься, что не успело оно (твое дитя) испытать этого? Напротив, радоваться надо о тех, которые не испытали горестей жизни… Перечислю тебе и блага жизни: печали и удовольствия, раздражения и опасения, надежды и желания; это и подобное сему — вот из чего складывается настоящая жизнь. Что же хуже претерпел он, избавившись от стольких тиранов?» [730]

И завершим слова богоносных отцов прекрасными словами божественного Златоуста, обращенными к скорбящему отцу: «Ты потерял сына? Принеси благодарение, воспой хвалу, склонись в благоговении пред Тем, Кто взял обратно то, что Он дал тебе. Прославь Того, Кто {стр. 315} избрал Им же созданного и принял нерастленным плод чрева твоего; прославь Того, Кто избрал сына утробы твоей; воздай, подобно Иову, поклонение Всещедрому, воздай благодарение за то, что ты сподобился принести Господу беспорочную жертву, жертву святую, дар чистый, нового Исаака, подобно тому, как сделал некогда Авраам». Христос взял, не будем противиться и оскорблять Бога [731].

Блаженна смерть младенцев

Навсегда останется в душах родителей скорбь о детях, срезанных серпом смерти в младенческом возрасте. Почему человеколюбец Бог так рано призывает к Себе эти Свои создания? Как нам должно воспринимать утрату наших любимых детей? Действительно, боль и страдания родителей по смерти маленьких детей чрезвычайно велики. Вид незрелого, невинного младенца, взятого от материнской груди, повергает семью в скорбь, ранит души отца и матери. Важно заметить, что у Святой нашей Церкви, которая, как нежная мать, снисходит до горя каждого, есть особые песнопения для отпевания младенцев, тех, которых успели окрестить [732]. Этот ряд песнопений называется «Чин погребения младенческого». В двух икосах после 6–й песни канона написано: «Ничтоже есть матере сострадательншее, ничтоже есть отца умиленшее: утробы бо их смущаются, егда младен{стр. 316}цы отсюду предсылают велию жалость, юже имут сердца их, отрочат ради, наипаче егда суть благоглаголивая, поминающе словеса их с песнию: аллилуия». И затем в следующем икосе говорится: «Многажды бо пред гробом сосцы биют и глаголют: О сыне мой и чадо сладчайшее! Не слышиши ли матере твоея, что вещает; се и чрево, носившее тя; чесо ради не глаголеши, яко глаголал еси нам, но тако молчиши глаголати с нами: аллилуия» [733].

В других тропарях того же последования родители обращаются к умершему ребенку, говоря: «О, кто не восплачет, чадо мое, о еже от жития сего плачевное твое преставление». «Младенец незрелый», покинув материнские объятия, как птенчик, «отлетел еси и к Создателю всех избегл еси. О чадо, кто не восплачет, зря твое ясное лице увядаемо, еже прежде яко крин красный!» [734] И столь велика любовь Церкви Христа, сказавшего: «Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им» (Мк. 10, 14), что и она соболезнует сердцам отцов и матерей и, обращаясь к усопшему, вместе с родителями повторяет: «О, кто не восстенет, чадо мое, и с плачем не возопиет многое твое благолепие и красоту жительства твоего! Якоже бо корабль, следа не имый, сице зашел еси от очию скоро. Приидите, друзи мои, сродницы и ближнии, вкупе со мною сего целуем, ко гробу посылающе» [735].

Смерть младенцев вызывает у нас справедливое недоумение. Почему это разумное творение уходит из жизни в столь нежном возрасте? Но душа, которая верует, не видит в этом событии ничего, что вызывало бы недоумение. Она знает, что все наши желания направляются всеблагим Промыслом Божиим. «Почему, — спрашивает святитель Григорий Нисский, — жизнь одних столь продолжительна, что они достигают глубокой старости, {стр. 317} другие же живут совсем мало и, едва родившись и начав дышать, тотчас заканчивают жизнь?» И сам же отвечает: «Если ничто в мире не происходит без Божественного участия и все зависит от воли Божией, а все божественное — мудро и промыслительно, значит, и для этого события обязательно есть какая–то причина — причина, дающая нам подтверждение мудрости Бога и его заботы о нас. Ибо то, что происходит напрасно и беспричинно, не может быть от Бога и, как говорится в Священном Писании, особое свидетельство о Боге — в том, что все устроено мудро» [736].

Душа христианина, однако, не идет дальше, твердо веря в то, как пишет Василий Великий, «что хотя и сокрыты от нас причины Божиих распоряжений, однако же все, что бывает по распоряжению премудрого и любящего нас Бога, как оно ни трудно, непременно должно быть нам приятно. Ибо знает Он, как уделить каждому, что ему полезно, и почему нужно положить нам неодинаковые пределы жизни; и есть непостижимая для людей причина, по которой одни преставляются отсюда скорее, а другие оставляются далее бедствовать в много болезненной этой жизни [737]».

Нам кажется безвременной смерть младенца. Но это неверно. Вот что говорит об этом святой отец: «Что же странного в том, что смертный умер? Но нас огорчает безвременность! Неизвестно, не благовременно ли это, потому что не знаешь, как избрать, что полезно душе, и как определить срок человеческой жизни» [738]. «Размысли, — продолжает он, — что устроивший и одушевивший нас Бог каждой душе дал особенный путь в этой жизни и для каждого положил свои пределы исшествия. По неизреченным законам Своей премудрости одному {стр. 318} предуставил более пребывать в сотовариществе плоти, а другому повелел скорее разрешиться от телесных уз» [739].

Великий Фотий в утешительном письме к своему брату, патрицию Тарасию, дочь которого умерла в юном возрасте, так пишет о безвременной смерти: «Безвременно! Но разве, когда родилась она, говорил ты, что рождение было безвременным? Ты говорил, что это случилось по воле Божией и в положенный час. Когда же приходит срок нам отходить ко Творцу, тут мы стремимся определить границы нашей жизни. Коль скоро Создатель приводит нас в жизнь в назначенный час, разве может Он звать нас к Себе несвоевременно? И если своевременно происходит зачатие, рождение и возрастание, как же может быть несвоевременным наше призвание в Вечную Жизнь?» Настолько решительно выступает божественный Фотий против представлений о смерти как о событии якобы безвременном, что называет того, кто утверждает так, богохульником и безумцем, поддавшимся недобрым мыслям. Вместо того, чтобы скорбеть о младенце, чья душа покинула тленное тело, должно скорбеть о том, кто дошел до духовной смерти, то есть о человеке, который не может разумно мыслить, а лишь богохульствует [740].

Богоносные отцы не считают смерть младенца лишением. «Мы не потеряли младенца, — пишет Василий Великий благочестивому другу своему Нектарию, — мы возвратили его Богу, Который дал нам его. Не скрыла его земля, но прияло его небо» [741].

Премудрый Соломон, просвещенный Духом Утешителем, учит, что Бог призывает к себе детей в столь юном и безмятежном возрасте потому, что хочет уберечь их от греха, чтобы злоба не изменила разума его или ковар{стр. 319}ство не прельстило души его (Прем. 4, 11). Поэтому и Святая наша Церковь воспевает: «Пославый с высоты, Всецарю, и приимый блаженнаго младенца, яко чистую, Владыко, птицу в гнезда небесныя, спасл еси сего дух от сетей многовидных, и с праведными духи совокупи, услаждая Царствия Твоего» [742].

Афанасий Великий, отвечая на вопрос, почему одни умирают во младенчестве, тогда как другим удается достичь глубокой старости, пишет: «Причина, по которой так происходит, глубока и не постижима для человеческого разума. Однако из всего, чему нас учат тексты Священного Писания, мы заключаем, что младенцы умирают не вследствие грехов, но часто для вразумления их родителей. Таким образом Бог совершает два благих дела. Во–первых, дети уходят непорочными отсюда, обретая вечное спасение. Может быть, Бог призвал их к Себе раньше, чтобы уберечь от будущей грешной жизни. Во–вторых, смерть детей вразумляет родителей. Может быть, деньги, приготовленные детям по завещанию, они теперь отдадут беднякам (ведь у них теперь нет детей). Или же, — заключает он, — в соответствии с каким–нибудь иным расчетом или решением Бога, которое Он нам не открывает и не объясняет» [743].

В любом случае смерть незапятнанного грехом младенца поистине блаженна. Иоанн Златоуст пишет: «Вот ты в течение пятидесяти или ста лет предаешься веселой жизни, обогащаешься, рождаешь детей, выдаешь замуж дочерей, начальствуешь и царствуешь над племенами и народами — и после всего этого наступает смерть, после смерти осуждение, которому нет конца и после которого нет уже покаяния… Потому–то мы считаем особенно блаженными умирающих детей, потому–то {стр. 320} все мы говорим: «О, если бы мы умерли, будучи детьми». Итак, не будем предаваться печали, когда увидим, что наших детей постигла та участь, которой мы желали бы и для себя. Ведь это только для нас чаша смерти исполнена опасности, для детей же она спасительна; и то, что во всех возбуждает ужас, — желание для них; что для нас является началом имеющего постигнуть нас там наказания, становится для них источником спасения. За что, в самом деле, потребовали бы отчет у тех, которые совершенно не испытали Греха? За что подверглись бы наказанию те, которые не имели познания ни добра, ни зла? О блаженная смерть счастливых детей! О смерть невинных! Ты поистине начало Вечной Жизни, начало бесконечной радости!» [744]

Именно эту благословенную невинность и это блаженное успение младенцев выдвигают святые отцы в качестве важнейшего момента в утешительных словах к родителям, представляя как бы обращенные к ним слова детей: «Не плачьте совершенно бесполезно о нас, отцы! Ведь вы хотели бы, чтобы мы проводили вместе с вами эту суетную жизнь, где нет ничего усладительного и все преисполнено скорби, где все обманчиво и непрочно, где нет ничего верного и неизменного. Господь же Бог наш, возлюбивши нас, исторг нас из этой суетной жизни, как бы из пасти льва, удалил нас от грехов века сего, подобно тому, как розу из терний, подобно доброму пастырю, отделил нас, как возлюбленнейших агнцев, от вас, как будто из мрака к свету. И мы проводим жизнь свою в стране живых, где все спокойно и безмятежно… Мы воспеваем хвалу вместе с Ангелами, торжествуем вместе со святыми и даже ходатайствуем за вас, пребывающих в грехах. Поэтому не тревожьтесь за нас, а, скорее, плачьте о вашей собственной праведной кончине» [745].

{стр. 321}

Великий Фотий, утешая патриция Тарасия, представляет как бы явившуюся пред ним его умершую дочь, которая с радостным лицом берет его за руку и говорит ему: «Отец мой! Зачем ты плачешь, как будто я ушла в некое недоброе место? Ведь я в раю. Все, что я здесь вижу, так сладостно, и еще сладостней мне чувствовать его. Приобретенный здесь мною опыт превосходит всякие ожидания. В этом раю нет хитрого и коварного змея — диавола, который обольщает нас лицемерным шепотом. Здесь все мы становимся мудрыми, постигая небесную божественную мудрость. Вся наша жизнь здесь — бесконечный праздник и торжество. Когда–нибудь придешь сюда и ты, отец, вместе с любимой моей матерью» [746].

В «Житии иже во святых святого отца нашего Андроника и его супруги Афанасии» обращает на себя внимание следующее. Афанасия, потеряв в один день двух своих детей, погрузилась в безутешную скорбь, тогда как муж ее выказал доблести, достойные Иова. Однажды вечером явился убитой горем Афанасии мученик Юлиан и сказал ей: «Не плачь о детях! Ведь как человеческая природа требует пищи и никто не может противиться этому, точно так же и младенцы требуют от Бога в День Великого Суда «будущих благ» и говорят: «О Праведный Судия! Лишив нас благ земных, не лишай же нас благ небесных». И как только услышала святая эти слова мученика, тотчас встала и, сменив горе на радость, сказала: «Если дети мои теперь продолжают жить на Небесах, то зачем мне плакать?» [747] Итак, уверенность в том, что младенцы живут и, разумеется, по праву и со дерзновением просят от Бога в Судный День будущих благ, должна несомненно принести огромное утешение родителям.

{стр. 322}

Соответствующие песнопения нашей Церкви облекают эту истину в умилительную и скорбную мелодию: «О мне не рыдайте, плача бо ничтоже начинах достойное, паче же самих себе согрешающих плачите всегда, сродницы и друзи, умерший зовет младенец, яко да искуса не возъимете мучения… Небесных Чертогов и светлаго покоя, и священнейшаго лика святых, Господи, причастника сотвори чистейшаго младенца, егоже, яко благоволил еси, Спасе, преставил еси… Не младенцы плачем, но сами себе наипаче возрыдаим, согрешающий всегда, яко да геенны избавимся» [748].

Но если блаженно дитя, которое, будучи невинным и чистым, отлетает на нашу вечную родину, в равной степени блаженны и родители этого младенца. Поэтому и пишет святой Златоуст: «Ты отдал младенца? Воздай благодарение Ему, так как некогда ради тебя Он был младенцем и возлежал в яслях» [749]. К тому же, не будем забывать и о том, что невинные и радостные души младенцев являются самыми сильными заступниками своих родителей перед престолом Всецаря Христа.

{стр. 323}

КАКАЯ СМЕРТЬ ХОРОША, А КАКАЯ ПЛОХА

Плоха ли жестокая и несправедливая смерть

Душа наша испытывает великую радость от мысли, что человеколюбивый Бог безграничной мудростью Своей так устроил все в мире, что и смерть в конце концов оказывается благодеянием для людей. Мы уже пришли к тому, что верующему не следует бояться смерти, но должно встречать ее мужественно, с уверенностью в том, что через смерть мы переносимся в иную жизнь, несравненно лучшую, чем настоящая, вечную и блаженную.

Однако некоторые говорят: «Боюсь не смерти как таковой, но смерти жестокой и мучительной, боюсь, например, быть обезглавленным». Другие скажут: «Боимся не насильственной смерти, но боимся умереть безвинно, не сделав ничего такого, в чем нас подозревают, быть наказанными наравне с уличенными в преступлении» [750].

Однако какой бы жестокой и несправедливой ни была смерть, страх здесь не находит оправдания. Даже такая смерть не должна считаться чем–то плохим. Ибо есть у нас много примеров святых: одни из них погибли тяже{стр. 324}лой мученической смертью, другие — несправедливой. «Так неужели, — спрашивает божественный Златоуст, — Иоанн (Предтеча) умер худо, потому что был обезглавлен? И первомученик Стефан также худо умер, потому что побит камнями?.. (И Апостол Павел — потому что обезглавлен, и Апостол Петр — потому что распят?) И мученики все, по–вашему, умерли жалкою смертью, потому что одни огнем, а другие железом лишены жизни, одни брошены в море, другие со стремнин, а иные в челюсти зверей и таким образом скончались?» [751]

Что же касается несправедливой смерти, то тут святой отец замечает: «Что говоришь? — скажи мне. Боишься умереть безвинно, умереть по делам хочешь? И кто же будет так жалок и несчастен, что, когда бы предстояла ему незаслуженная смерть, захотел бы лучше умереть по делам? Если должно бояться смерти, то бояться той, которая постигает нас по делам, потому что умерший незаслуженно чрез это самое входит в общение со всеми святыми. Большая часть благоугодивших Богу и прославившихся умерла незаслуженной смертью, и первый из них — Авель. Убит он не за то, что погрешил в чем–либо против брата или оскорбил Каина, но за то, что почитал Бога. А Бог попустил это, любя ли его или ненавидя? Очевидно, что любя и желая за столь неправедную смерть дать ему блистательнейший венец» [752].

Все это убеждает нас в том, что ни жестокая, ни болезненная или несправедливая смерть не есть что–то плохое, чего следует бояться. Напротив, мученическая и несправедливая смерть готовит нам более блистательный венец, более почетные награды в Царстве Божием. Именно поэтому и мученики с такой неописуемой радостью шли на смерть, позволяя во имя Христа подвергать себя тяжелым мучениям и страдая несправедливо, но {стр. 325} будучи твердо убеждены, что это прежде всего будет благоугодно справедливому Судье — Богу.

Итак, смерть вообще — вещь безразличная, как учит святой Златоуст. Но она действительно тяжела и плоха, когда человек умирает во грехах. «Не смерть — зло, но зло — после смерти мучиться. Равно смерть и не добро, но добро — после смерти быть со Христом; что бывает по смерти, то добро или зло? Итак, мы должны скорбеть не просто об умирающих и радоваться не просто о живущих. Мы должны плакать о грешниках не умирающих только, но и живущих, а радоваться о праведниках не только живущих, но и скончавшихся. Первые и при жизни умерли, а последние и по смерти живут; первые и в этой жизни жалки для всех, так как оскорбляют Бога, а последние, и туда переселясь, блаженны, так как отошли ко Христу. Грешники, где бы они ни были, далеки от Царя, потому достойны слез, а праведники, здесь ли, там ли, вместе с Царем, и там они гораздо ближе к Нему, не созерцанием, не верою, но, как сказано, лицем к лицу (1 Кор. 13, 12)» [753].

Так происходит в жизни всех праведников, что явственно следует из случая с Авелем и Каином. Авель, будучи убит, умер незаслуженно. Каин же жил, стеня и трясыйся (Быт. 4, 12). Кто же из них блаженнее? Разумеется, Авель, почивший в добродетели, а не братоубийца Каин, продолжавший жить под тяжестью несправедливого преступления и в постоянном страхе за собственную жизнь. Блажен тот, кто умер незаслуженно, а не тот, кто живет, наказуемый Господом по делам своим.

Смерть грешников

То, что единственной плохой смертью является смерть во грехах, с необыкновенной ясностью выражает боговдохновенный Псалмопевец, говоря что смерть {стр. 326} грешников люта (Пс. 33, 22). Смерть грешников тяжела, мучительна, исполнена страстей, ужаса, стыда и позора. В данном случае умереть лютой смертью значит умереть без раскаяния, в страшных муках и угрызениях совести. Так что следует плакать не о тех, кто просто умер, но о тех, кто умер без покаяния. Такие достойны сожаления, рыданий и слез, ибо теперь они помещены туда, где уже не могут освободиться от грехов. Пока жили, была у них возможность исповедаться, раскаяться, изменить образ жизни. Если же они отойдут в ад, там уже не смогут ничего снискать себе, ибо, как сказано, во аде же кто исповестся Тебе? (Пс. 6, 6). Как же о них не плакать? И божественный Златоуст призывает: «Будем оплакивать умерших во грехах… но без нарушения благопристойности, то есть пусть скорбь и горькие слезы по ним будут нам еще одним поводом осознать, какое страшное зло грех, и вести себя осмотрительно, чтобы самим вместе с ними не впасть в прегрешения». И продолжает с болью в душе: «Плачь о неверных, плачь о тех, кто нисколько не отличается от них, которые умирают без Крещения и Миропомазания, подлинно такие и достойны слез и сетования, они вне Царского Чертога, с обвиненными и осужденными: истинно говорю тебе, если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие (Ин. 3, 5). Плачь о тех, которые умерли в богатстве и из своего богатства не придумали сделать ничего к утешению душ своих, которые имели возможность очистить грехи свои и не хотели. О них будем плакать все и порознь, только с благопристойностью, не теряя степенности, чтобы не выставить себя на позорище. Будем плакать о них не один и не два дня, но всю нашу жизнь… Будем оплакивать их, будем помогать им по силам… Как и каким образом? Сами молясь и других убеждая молиться за них, всегда подавая за них бедным. Это доставит некоторое облегчение» [754].

{стр. 327}

И в панихидах, в молитвах за Божественной литургией мы постоянно произносим слова сожаления и молимся об усопших.

Смерть грешников — событие поистине достойное скорби, например, смерть Саула или смерть предателя Иуды, такова и смерть царя Ирода Агриппы, изъеденного червями (Деян. 12, 23). Страшна смерть грешников. «Или не знаете, как возмущают душу грехи в день кончины, как волнуют сердце? В эти–то минуты воспоминание о добрых делах, подобно вёдру [755] во время бури, успокаивает смущенную душу. Если будем бодрствовать, то страх этот неразлучен будет с нами еще и в жизни, когда же останемся бесчувственными, то он, без сомнения, предстанет тогда, когда будем разлучаться с этой жизнью… Вот почему много ходит рассказов об ужасах при последнем конце и страшных явлениях, которых самый вид нестерпим для умирающих, так что лежащие на одре с великою силой потрясают его и страшно взирают на предстоящих, тогда как душа силится удержаться в теле и не хочет разлучиться с ним, ужасаясь видения приближающихся Ангелов» [756].

Такое случалось не только во времена Ветхого Завета или святителя Иоанна Златоуста. Так было всегда, случается и сейчас, ведь смерть грешников всегда люта. Разве не так умерли губители народов Гитлер и Муссолини? Характерна и смерть еще одного современного нам вероотступника, безбожника, закоренелого преступника и жестокого гонителя Святой Церкви Христовой Иосифа Сталина. Агонию и ужас его последних минут передает в своих воспоминаниях его дочь Светлана: «Отец умирал страшно и трудно. И это была первая — и единственная пока что — смерть, которую я видела. Бог дает легкую смерть праведникам… Кровоиз{стр. 328}лияние в мозг распространяется постепенно на все центры, и при здоровом и сильном сердце оно медленно захватывает центры дыхания, и человек постепенно умирает от удушья. Дыхание все учащалось и учащалось. Последние двенадцать часов уже было ясно, что кислородное голодание увеличивалось. Лицо потемнело и изменилось, постепенно его черты становились не узнаваемыми, губы почернели. Последние час или два человек просто медленно задыхался. Агония была страшной. Она душила его у всех на глазах. В какой–то момент — не знаю, так ли на самом деле, но так казалось — очевидно, в последнюю уже минуту, он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью и перед незнакомыми лицами врачей, склонившихся над ним. Взгляд этот обошел всех в какую–то долю минуты. И тут, — это было непонятно и страшно, я до сих пор не понимаю, но не могу забыть, — тут он поднял вдруг кверху левую руку (которая двигалась) и не то указал ею куда–то вверх, не то погрозил всем нам. Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно, к кому и к чему он относился… В следующий момент душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела» [757].

Воистину смерть грешников люта (Пс. 33, 22).

Смерть праведников

Насколько страшна и ужасна смерть грешников, настолько спокойна, славна и честна смерть праведников. Псалмопевец утверждает, что не только жизнь, но и смерть святых людей достойна многих венцов и бесчисленных почестей: честна пред Господем смерть преподобных Его (Пс. 115, 6). Действительно, их смерть обычно не только естественна, но и происходит в соот{стр. 329}ветствии с Божиим Промыслом. Так, например, Моисей не просто умер, но исполнил волю Божию. Иоанн Предтеча также умер в согласии с Божественной волей. Креститель был обезглавлен по желанию порочной женщины, «но смерть его потому и была честна. В том–то и дело, что смерть его была честна, хотя он умер таким образом». Предтеча был обезглавлен потому, что «отстаивал истину», а сама смерть его была столь славна и угодна Господу, что Ирод, который назначил казнь, сам боялся его; вот почему, услышав об Иисусе и чудесах Его, он сказал: «Это Иоанн Креститель воскрес из мертвых, и снова послан Богом, и потому чудеса делаются им» (Мк. 6, 14).

«Посмотри, как честна была и смерть Авеля. Где Авель, брат твой? — сказал Господь, — голос крови брата твоего вопиет ко Мне (Быт. 4, 9–10). Посмотри и на Лазаря, как он после смерти отнесен был Ангелами на лоно Авраамово (Лк. 16, 22). И великий отец Фессалоникийский святитель Григорий Палама замечает, что «бедный Лазарь увенчан сверхприродной славой, подобно атлету в венце победителя». «Посмотри, как и ко гробам мучеников стекаются целые города и народы, пламенеющие любовью… Бог имеет великое попечение, великое промышление и о смерти праведников. Они умирают не просто и не случайно, а тогда, когда Он попускает по Своему устроению» [758].

Почему Бог позволяет Своим святым умирать тяжкой и болезненной смертью? На этот вопрос мы уже ответили в предыдущей главе. Здесь же мы приведем тот ответ, который дал в свое время святитель Григорий Двоеслов: «Какой бы смертью ни умер праведник, он не только не станет от этого менее добродетельным, но будет увенчан в Царстве Небесном. В конце концов, возможно, что иногда в жизни праведников случались какие–либо не{стр. 330}большие прегрешения, прощение которым как раз и обретается через мучительную смерть. Именно на этом основании праведники и попадают при жизни во власть врагов и гибнут от их рук. А вслед за такой несправедливой и жестокой смертью наказуется и бесчеловечность их палачей. Доказательства тому мы можем почерпнуть из Священного Писания, рассказывающего нам о ветхозаветном Божием человеке, который, будучи поначалу верным Господу, позже, сам того не желая, не выполнил Божие повеление. По причине такого неповиновения Бог попустил, чтобы человек сей был умерщвлен львом. При этом дикий зверь не съел тела и не изломал осла этого человека, но оставался подле них, не причиняя никому вреда, и сделался стражем животного и мертвого человека!» (3 Цар. 13). Из этого примечательного случая Григорий Двоеслов заключает, что Божий человек, умерший насильственной смертью, был подобающим образом наказан за неповиновение устам Господа. Затем же был оправдан. Вот почему и лев, хоть сначала умертвил его, тотчас затем сделался стражем и хранителем его тела [759].

Афанасий Великий на вопрос о том, как объяснить внезапную или трагическую смерть праведников, отвечает так. «В том, что эти случаи неизвестны нам, известны же только Богу, не следует сомневаться. Господь, будучи спрошен об убитых в храме галилеянах, кровь которых Пилат смешал с жертвами их, ответил: «…думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их, виновнее были всех живущих в Иерусалиме? Нет, говорю вам…» (Лк. 13, 1–5). Из этого ответа Господа, как заключает Афанасий Великий, мы узнаем, что не только нечестивые и грешники умирают «худой» смертью. Ведь и дети {стр. 331} Иова, хотя были праведными, понесли трагическую и прискорбную смерть. Исходя из этого, — продолжает святитель Афанасий, — следует нам подумать о двух вещах: во–первых, о том, что и благочестивые, умершие худой смертью, имеют, видимо, некое малое прегрешение, от которого освобождаются через этот свой жестокий конец, чтобы сделаться достойным больших почестей. Во–вторых, их жестокая смерть и нас делает благоразумнее, ибо, как говорит Апостол Петр, если праведник едва спасается, то нечестивый и грешный где явится? (1 Пет. 4, 18)» [760].

У Афанасия Великого находим и еще один ответ на подобный вопрос. Как получается, что некоторые праведники тяжко страдают на смертном одре, а иные грешники отходят мирно и спокойно? Вот что отвечает святой отец: «Нам недоступны суждения и решения Бога. Потому не должно пытаться с любопытством исследовать их. Но подумаем о том, что и благочестивые мучаются перед смертью и во время нее и что это происходит для того, чтобы мы становились благоразумнее, видя их испытания. Может быть, люди святые, имея какое–нибудь малое прегрешение, именно через страдание в час смерти совершенно очищаются, чтобы отойти безупречными» [761].

Все вышесказанное доказывает нам, что не следует сокрушаться по поводу смерти при трагических обстоятельствах. Достоин жалости лишь тот, кто умирает во грехе, без раскаяния, даже если кончина его наступает во дворце в объятиях родственников и друзей. Уходящий из настоящей жизни ни в чем не несет ущерба, какой бы смертью он ни умер, коль скоро он был одет в светлые одежды добродетели. Ведь даже и могил большинства праведников мы не знаем. Но поскольку они {стр. 332} пострадали во имя веры, их смерть славна перед Богом. Даже если праведник пал жертвой разбойников или стал добычей диких зверей, то раз он имеет достоянием добродетель, смерть его благоугодна Господу неба и земли.

«Соображая все это, — делает вывод святой Златоуст, — поживших в добродетели и так преставившихся будем ублажать, а умирающих во грехах признавать несчастными. Как добродетельный преставляется в лучшую жизнь, получая возмездие за свои труды, так не имеющий добродетели, умирая, уже испытывает начатки мучений и, отдавая отчет в делах своих, подвергается невыносимым страданиям… Нужно поэтому заботиться о добродетели и в настоящей жизни, как на ристалище, подвизаться так, чтобы по окончании зрелища украситься светлым венцом и напрасно не раскаиваться» [762].

{стр. 333}

ПОПЕЧЕНИЕ О ПОКОЙНИКЕ ПОСЛЕ КОНЧИНЫ

Приготовление, поставление и вынос покойника

Наша Святая Церковь заботится не только о том, чтобы предусмотреть все необходимое в этом тленном мире на нашем пути ко Христу. Ее любовь сияет нам в час нашего отшествия и продолжается после нашего ухода из мира. Все это выражается в глубоко волнующем Последовании погребения, панихидах и вообще в молитвах об упокоении души усопшего. Но прежде чем говорить об этом, скажем кратко и о последних заботах, отдаваемых нашим умершим братьям и сестрам перед погребением. Эти труды сострадания сопряжены с душевными потребностями человека и отражают древнюю церковную традицию. Они означают уважение к освященности тела, даже если оно мертво. В этом духе выдержано письмо Василия Великого правителю Севастии [763]. В Севастии скончался некий воин, и его родственникам сообщено было об этом в Александрию с тем, чтобы они приехали и перевезли его туда для погребения. Святитель одобряет предстоящее верующим далекое и опасное путешествие, полагая эти действия правильными и необходимыми. Поэтому он ходатайствует перед правителем, чтобы перене{стр. 334}сение тела для погребения в Александрии было осуществлено за счет «общественного иждивения»!

Святитель Григорий Богослов, этот боговдохновенный иерарх с чуткою душою, любящий уединение, «кормящий старость Божией милостью и упованием на Небо» [764], говоря о последних о себе заботах, которых он желал бы после смерти, вопрошает: «Кто положит перст на мои померкшие очи?» [765] Вопрос этот напоминает нам слова нашей народной молитвы: «Да удостоит меня Бог, чтобы друг закрыл очи мои». Желание Григория Богослова не чуждо духу Церкви Христовой. Сам Бог, убеждая в Вирсавии (у колодца клятвы) старого Иакова идти в Египет встретить Иосифа, говорил ему среди прочего: «Иосиф, любимый сын твой от возлюбленной твоей Рахили, закроет глаза твои» (Быт. 46, 4). Таково было Божие благословение Патриарху. Во времена Григория Богослова этот обычай выполнялся неукоснительно и благоговейно. Заслуживает внимания свидетельство о последнем часе святой Макрины, сестры Василия Великого, окончившей свою жизнь в монастыре и завещавшей, чтобы глаза ей закрыл брат ее, епископ Григорий Нисский. Святой «приложил ослабевшую от печали руку к святому лику для того только, чтобы не показать, что пренебрегает завещанием ее, потому что глаза ее не нуждались в совершении сего дела, они благолепно были закрыты веками, как бывает во сне, уста прилично сомкнуты, руки благообразно сложены на груди, да и само тело, благовидно лежащее, не имело никакой нужды в руке поправляющего». Известно при этом, что святая незадолго перед тем как испустить дух, почти совершенно истощила себя горячей молитвою [766]. Свя{стр. 335}титель Иоанн Златоуст, восхваляя самопожертвование епископа Антиохии Флавиана, который отправился в Константинополь, чтобы заступиться за жителей своего города перед императором, и оставил находящуюся при смерти сестру, о которой некому было позаботиться, писал: «Она каждодневно молила нас и закрыть ей глаза, и сложить и сомкнуть уста, и позаботиться обо всем прочем, что нужно к погребению…» Но Флавиан не поддался слабости, «предпочтя страх Божий всякому родству» [767].

Последние заботы о покойных с самого начала считались у христиан столь святым делом, что они стремились печься даже об умерших от заразных болезней. Вот что пишет историк Евсевий: «Они (т. е. христиане) принимали тела святых на распростертые руки и прижимали их к груди, отерев глаза и закрыв рот, несли на своих плечах и не могли от них оторваться, обнимая; омыв, заворачивали в красивые покровы, а вскоре им уделяли те же заботы: оставшиеся в живых всегда следовали за теми, кто скончался до них». Напротив, язычники, узнав, что человек поражен заразной болезнью, тотчас оставляли его, причем покидали даже своих близких [768]. Из Жития святого Маркиана Константинопольского (V в.; память 10 января.) мы узнаем, что блаженный бродил ночами по площадям и улицам города, отыскивая непогребенных по бедности покойников. Если удавалось найти такого, он радовался ему, словно бесценному сокровищу. Он принимал на себя попечение о покойном, обращаясь к нему, как к живому: «Встань, брат, поцелуемся!» И вслед за этим призывом святого Бог, вознаграждая любовь раба Своего, позволял умершему на мгновение воскреснуть и приветствовать {стр. 336} «усердного угодника Божия». Тотчас после этого он «снова опочивал» [769].

Приготовление тела покойного к погребению означало придание ему благообразного вида. Святые, чья кончина была тихой, мирной и спокойной, совершали эти последние приготовления сами. Святая Макрина перед смертью сама закрыла глаза, сомкнула уста и благоговейно скрестила на груди руки, а тело ее само естественным образом приняло подобающее положение, так что не треб